Л. Л. Стишковская

Вечные странники

ББК 28.0 С 80

Автор — профессиональный литератор, пишет о поведении животных. Ее первая научно-популярная книга «О чем говорят животные», в которой рассказывалось, как животные общаются друг с другом с помощью звуков, была издана в 1980 году. Книга переведена на шесть языков. На ту же тему написана научно-художественная книга для детей «И сказала золотая рыбка» («Детгиз», 1988 г.).

Рецензенты: М. Н. Лозан — доктор биологических наук, профессор; Б. Д. Васильев — кандидат биологических наук, доцент.

Фото автора.

Стишковская Л. Л.С 80 Вечные странники. (Жизнь амфибий, как она есть).—М.: Знание, 1988.— 192 с. + 8 с. вкл,-50 к. 100000 экз.

Лягушки, жабы, тритоны и другие амфибии - животные необыкновенные во многих отношениях. В этом вы убедитесь, прочитав книгу. Когда появились амфибии на Земле? Как относились к ним люди в разные времена? Чем отличаются амфибии от других животных? Сложно ли их поведение? Почему амфибии заслужили самое бережное отношение к себе? Это только часть вопросов, затронутых автором в книге. Рассчитана на массового читателя.

С 1901000000—025073(02) —88 25—88 ББК 28.0

ISBN 5—07—000027—6 © Издательство «Знание», 1988 г.

Амфибии не избалованы вниманием популяризаторов, хотя жизнь этих животных, уникальных во многих отношениях, не менее интересна, чем жизнь зверей, птиц и насекомых. Мало того, благодаря амфибиям сделаны сотни самых разных открытий. И сейчас продолжается их интенсивное изучение. Эти исследования должны помочь овладеть секретами регенерации, несовместимости тканей, создать новые лекарства. Амфибии приносят немалую пользу сельскому хозяйству. Огромна и их роль в биогеоценозах лесов, лесостепей, лугов, озер, прудов и рек. Они поддерживают в природе равновесие, которое сложилось за миллионы лет существования биосферы.Природа, как известно, сложная система. Все, что входит в нее, тесно связано друг с другом. А человек, хотя и венец ее творения, — не царь, а всего лишь один из членов громадного сообщества, обитающего на Земле. Однако в последнее время воздействие человека на природу становится все сильнее: вырубаются леса, осушаются, загрязняются бытовыми, промышленными сточными водами, пестицидами водоемы. А создание новых водохранилищ приводит к затоплению пойм крупных рек. Амфибии очень чувствительны к изменению среды обитания, и численность их в измененных человеком ландшафтах сокращается. Некоторые виды уже занесены в «Красную книгу» СССР и «Красные книги» других стран. Такое положение сложилось еще и потому, что происходит прямое истребление амфибий людьми, не знающими их биологии, по традиции испытывающими к ним негативные чувства.В современных условиях защищать природу трудно, но делать это необходимо. «Вечные странники» — не только призыв к защите незаслуженно гонимых амфибий, но и протест против бездумного отношения к природе, против губительных для амфибий поверий, обычаев, привычек.Книга широко освещает все стороны естественной истории амфибий. Людмила Леонидовна Стишковская рассказывает о происхождении, анатомии, физиологии, поведении, научном и хозяйственном значении современных амфибий. Но этот мощный заряд информации мог бы пройти мимо читателя, если бы не страстная авторская позиция. Л. Л. Стишковская на протяжении всей книги убеждает своего читателя, что именно на нем лежит ответственность за судьбу амфибий нашей страны, нашей планеты, что амфибии — удивительные животные, надо лишь научиться видеть это, и долг каждого — сохранить их для будущих поколений.В книге немало страниц отведено анатомии и физиологии амфибий — теме, сложной для популярного изложения. Но они не нарушают увлекательного рассказа о жизни амфибий. Он доступен и школьникам.Людмила Леонидовна Стишковская не герпетолог и даже не зоолог, а в книге ее приведено множество новейших сведений, скрытых в узкоспециальных изданиях. Однако, чтобы получилась такая книга, как эта, мало знакомства с зоологической литературой и дара популяризатора. Нужно еще изучать жизнь описываемых животных. Л. Л. Стишковская вела наблюдения за многими из тех, о ком рассказывает. Книга написана литератором, профессионально знающим амфибий. Поэтому ее автору и удалось сделать те фотографии, которые вы увидите.Я уверен, что, выполняя просветительскую и воспитательную функции, книга «Вечные странники» сыграет важную роль в пропаганде научных знаний, бережного отношения к природе.

В. Е. СОКОЛОВ,академик

Каждую весну я жду этого дня. И вот он настает. Я быстро укладываю в сумку все, что нужно, еду — и через час передо мной пруд. Достаю фотоаппарат, вхожу в воду, останавливаюсь. Стою, стараясь не делать руками резких движений, и вскоре начинаю подозревать, что меня принимают за обыкновенный пень. Пенек, правда, несколько высоковат, поэтому льщу себя надеждой, что лягушки, несмотря на мою несуразность, все же приняли меня в свою компанию.Пытаюсь разобраться в положении дел. Рядом со мной счастливчики: они не выпускают невест из лап. Остальные, судя по всему, не теряют надежды. Сидят, смотрят во все глаза, прислушиваются к каждому всплеску. Головы некоторых торчат из икры. Нет, это не чадолюбивые отцы. Это самые настоящие хитрецы. В икре теплее, чем в воде.Время летит быстро. Наступает лето, я снова еду на пруд. Но теперь он интересует не только меня. До пруда еще далеко, а в одно мое ухо влетает репортаж спортивного радиокомментатора, в другое — голос задыхающейся от сверхритма гитары. Вскоре все заглушают магнитофонные крики.На берегу — бездыханные тела лягушек, их полувысохшая икра, охапки водных растений — их былые убежища. Невдалеке замечаю «охотника». Он еще не закончил работу: в руках камень и рогатина. В очередной раз меня душит стыд за своих собратьев. В очередной раз чувствую полное бессилие. «Что сказать? Слова не помогут. Как быть? Что предпринять?» — мечутся вопросы, пока приближаюсь я к «охотнику». А подойдя к нему, вдруг неожиданно для себя выпаливаю: «Брось сейчас же камень и палку. Еще раз увижу за этим занятием — отлуплю!». Но тут же, вспомнив про свою тщедушность, внутренне сникаю. «Как бы не получилось наоборот»,— мелькает мысль. А детина, видимо, удивленный, что у лягушек могут быть защитники, лепечет: «Это не я, я их не трогал». «И что они тебе сделали?» — спрашиваю, не зная зачем. Парень, забыв о своей невиновности, отвечает: «А они вредные, ядовитые».Прошло лето, наступила зима. Еду в метро и везу домой маленькую красивую квакшу. Она сидит у меня за пазухой, под шубой, в банке без крышки, и я прикрываю выход из банки рукой, а сама тем временем читаю. Но, зачитавшись, я забыла про квакшу, вынула руку. А квакша выбралась из банки, взяла да и прыгнула на шубу. Раздался крик ужаса. Кричала девушка, сидевшая напротив. Я смотрела на девушку, на лица ее соседей, которые стали непроницаемыми, думала и, наконец, поняла, что если бы вместо лягушки скакнула мне на шубу белка, в вагоне стояла бы тишина, а на всех лицах были бы улыбки.Вряд ли еще какие-нибудь животные на Земле вызывают у людей столько негативных чувств, как амфибии. Рядом с ними, пожалуй, можно поставить лишь змей. Было высказано предположение: страх перед змеями люди испытывают инстинктивно, стремление избегать змей унаследовано от праотцов. Однако в отношении амфибий никто такого предположения не высказывал. С амфибиями все обстоит иначе. Будет человек любить или бояться их — это почти полностью зависит от родителей, от бабушек и дедушек.Для ребенка лягушка или жаба ничем не хуже золотой рыбки или хомячка. Я не раз была свидетелем, как дети на Птичьем рынке, который давно уже не только птичий, просили своих родителей купить им лягушку. В ответ дети слышали:— Не проси, они вредные.— От них бывают бородавки.— Вот еще этой гадости нам не хватало.У меня есть знакомая, ветеринар, прекрасный хирург. Сколько животных она вытащила с того света — не сосчитать. Когда она впервые пришла ко мне домой и увидела лягушек, то выскочила из комнаты, как ошпаренная. Я спросила ее, стала бы она лечить лягушку? И она призналась, что не смогла бы. В детстве ей рассказывали страшные истории про лягушек, и до сих пор она не может побороть панического страха перед ними.Это городские жители. А вот деревенские.Прошлым летом я жила в деревне. И как-то вечером пошла искать свою соседку. Нашла я ее на огороде за непонятным занятием. Грузная семидесятилетняя Анастасия Михайловна на этот раз резво бегала среди грядок с клубникой, время от времени взмахивая палкой. Оказалось, она хотела убить травяную лягушку. «Зачем?» - спросила я. «Да вон сколько клубники попортила, сколько повыедала ягод.» Мое сообщение, что на самом деле ест лягушка, кто на самом деле портит клубнику, Анастасия Михайловна выслушала вежливо, но по всему было видно: не поверила. Расстроенная, я рассказала об увиденном другой соседке, которая годится Анастасии Михайловне во внучки, и услышала: «А у меня на огороде ляги тоже едят клубнику.»Мне повезло. Никто ничего не успел мне внушить, и я отношусь к лягушкам, к жабам и ко всем их родственникам точно так же, как к белкам, слонам или попугаям. А если говорить правду, даже лучше. Мне жалко амфибий. Их, обделенных человеческой любовью, их, о чьей жизни даже в наш просвещенный век можно услышать невообразимое, их, совершенно не способных защитить себя от злой человеческой воли. Я долго думала, чем могу помочь амфибиям, и решила написать эту книгу.

Тем, кто не любит лягушек

Ветер неутомим. Гонит впереди себя сухой снег то в одну сторону, то в другую, и получаются у него узкие, вытянутые в длину гребни. Куда ни глянь — не за что зацепиться взглядом: сплошная белая пустыня, испещренная такими же белыми гребнями, а основанием этой пустыне служит не земля, а лед. Срослись два купола-великана и образовали гигантский ледяной щит. Толщина у него такая, что не видно даже горных вершин. Но с некоторыми лед справиться не смог: возвышаются по его краям острые пики.Ледяной щит, который прикрыл тысячи километров суши, кажется совершенно неподвижным. А на самом деле лед сначала еле-еле, а потом быстрее продвигается все дальше от центра щита. Дойдя до долины, похожей на огромное корыто, ледник ползет по ней, добирается до океана и соскальзывает в него. Рождается айсберг. А в это время в соседнем фьорде идет единоборство между жемчужно-голубой и розовой льдинами: одна напирает на другую, пытаясь столкнуть в воду. Слышен грохот и скрежет.В белой пустыне стужа царствует и зимой и летом. В начале октября температура падает за отметку пятьдесят градусов, позже она достигает семидесяти, в июле и то бывают двадцативосьмиградусные морозы. Воздух, холодный и тяжелый, спускается по щиту вниз. Скопившись в какой-нибудь котловине, переливается он через край задерживавшего его гребня и устремляется к берегу со скоростью триста километров в час.Почти без передышки дует ветер в глубоких и длинных фьордах. Днем — с моря на сушу, ночью — из фьорда в море. Лишь в местах, защищенных от ветра, температура летом поднимается до двадцати градусов.Природа вроде бы сделала все, чтобы люди не жили на этом куске суши. Тем не менее еще пять тысяч лет назад они здесь жили. Это были эскимосы. Они умели делать наконечники и резцы из кремня и серого сланца, охотились на тюленей и овцебыков. Однако когда Эрик Торвальдссен, известный больше как Эрик Рыжий, приплыл в 982 году на этот остров, он был безлюден.Эрика Рыжего привело на остров не любопытство. Замешанный в нескольких убийствах, он лишился права жить в Норвегии и поселился в Исландии. Но и тут Эрик — человек с тяжелым характером, вспыльчивый — не остепенился. Он убил во время драки своего соседа и двух его сыновей. Надо было бежать из Исландии. А куда? Эрик слышал, что к западу от Исландии есть какая-то земля. И он отправился в путь. Фортуна улыбнулась ему, он благополучно пересек Атлантический океан, добрался до желанной суши.Эрик Рыжий досконально изучил юг острова и, прожив в одиночестве три года, вернулся в Исландию. Вернулся и рассказал о Гренландии, о Зеленой земле — так он назвал остров. Но почему почти сплошь покрытый льдом остров стал вдруг Зеленой землей? Скорее всего, Эрик выдал желаемое за действительное. Кто захочет ехать в полярную пустыню? А именно в этом и был заинтересован Эрик.В 986 году от берегов Исландии отошли ладьи, двадцать пять судов. Семьсот человек решили обосноваться на Зеленом острове и везли с собой скот, запасы зерна. До острова добрались лишь четырнадцать судов.Норманны основали два главных поселения: вблизи нынешнего Какортока и у Готхоба — самой маленькой столицы самого большого острова мира. Скандинавская колония просуществовала несколько веков. Но когда в 1474 году у берегов Гренландии бросили якоря корабли датской эскадры, моряков встретили одни эскимосы.Руины церквей и монастырей, выстроенных норманнами, высились еще в начале девятнадцатого века. Альфред Вегенер, двадцатипятилетний немец, не увидел их. Он приехал в Гренландию в 1906 году, да и датская экспедиция, в которую он был приглашен в качестве метеоролога, проводила исследования в противоположной части острова.Гренландия покорила Вегенера. Но, вернувшись из экспедиции, молодой ученый по-прежнему был всецело сосредоточен на проблемах метеорологии. Однако внезапно в его работу вторглись самые кардинальные проблемы геологии.В один из дней, разглядывая карту мира, Вегенер был поражен удивительным сходством очертаний окраин Африки и Южной Америки — материков, разделенных Атлантическим океаном. И в голову ему пришла мысль: континенты передвигаются. Но разве такое может быть? Это невероятно. А осенью 1911 года Вегенер случайно узнает, что у палеонтологов есть основания думать: между Бразилией и Африкой существовала сухопутная связь. Вегенер начинает просматривать геологическую и палеонтологическую литературу и сразу же находит столь важные подтверждения собственной мысли, что окончательно убеждается в правильности своих предположений.Но работу приходится отложить: мечта Вегенера осуществилась. Он снова может поехать в Гренландию. Вместе с полярным исследователем И. Кохом Вегенер поднимается на ледяной щит и зимует там, а летом пересекает его в самом широком месте острова. Больше тысячи километров было пройдено на лыжах за два с лишним месяца. День за днем с того момента, как Вегенер и Кох прибыли на остров, они вели метеорологические, гляциологические и геодезические наблюдения.Свою концепцию Вегенер излагает лишь в 1915 году. Выходит книга «Происхождение материков и океанов». Книга эта сделала для развития науки о Земле ничуть не меньше, чем сочинение Коперника «Об обращениях небесных сфер» для астрономии. В шестнадцатом веке Николай Коперник развеял миф о неподвижности Земли как небесного тела, Альфред Вегенер в двадцатом веке доказал, что земная твердь не стоит на месте, материки все время перемещаются. Их движение началось миллионы лет назад и не прекращается. В последнем издании своей книги Вегенер приводит результаты наблюдений, сделанных во время работы второй экспедиции в Гренландии. Они показывали, что остров передвигается.Однако Гренландия не переставала манить Вегенера. И 1 апреля 1930 года он, руководитель германскойэкспедиции, отплывает из Копенгагена. На острове должны были работать три станции, программу предстояло выполнить обширную, а сам Вегенер хотел еще определить точные долготы некоторых точек острова, которые бы послужили доказательством раздвижения материков в Северной Атлантике. Но в апреле 1931 года стало ясно, что руководитель экспедиции, возвращаясь в ноябре со станции, основанной в центре ледникового щита, погиб.И в том же 1931 году другая экспедиция, датско-шведская, работавшая в Восточной Гренландии, нашла в толщах древнего красноцветного песчаника остатки диковинных животных — ихтиостег, родственниц лягушек, жаб, тритонов.Эта находка не была первой. В 1726 году швейцарский естествоиспытатель Андриас Шойхцер обнаружил остатки существа с большой головой, позвоночником и конечностями, похожими на руки. Вдобавок существо это по длине было как человек очень маленького роста, и Шойхцер решил, что перед ним скелет человека, погибшего во время потопа. Рассмотрев все анатомические особенности найденного человека, Шойхцер закончил сугубо научное описание лирическим двустишием:

Печальный скелет старого грешника,растрогай камни и сердца теперешних злых людей.

Существо, которому Шойхцер дал название «хомо дилюви тэстис» («человек — свидетель потопа»), считалось человеком до 1825 года. Лишь Жорж Кювье, знаменитый французский палеонтолог и систематик, раскрыл всем глаза. «Свидетель потопа» оказался гигантской саламандрой. Однако саламандра Шойхцера здравствовала двадцать пять миллионов лет назад, а ихтиостеги — примерно триста шестьдесят миллионов лет назад. Значит, и Гренландия была когда-то Зеленой землей, находилась же она совсем не там, где сейчас, да и островом она вовсе не была,— в этом Альфред Вегенер не сомневался.Гипотеза дрейфа континентов прожила трудную жизнь. Врагов у нее было достаточно, есть они у нее и сейчас. Но Альфред Вегенер был великим провидцем. В мышлении геологов, геофизиков, географов произошел переворот. Космическое землевидение и глубоководное бурение позволили охватить Землю единым взглядом, забраться под дно океана. За прошедшие пятнадцать — двадцать лет получены новые факты, все они свидетельствуют: на поверхности нашей планеты перемещаются плиты литосферы — хрупкой (конечно, по геологическим понятиям) оболочки Земли. Материки дрейфуют не сами по себе, а вместе со всей литосферной плитой. Рядом с материком может быть часть океана, есть плиты, полностью состоящие из океанической литосферы.Вращаются плиты, меняется облик планеты. За последний миллион лет Гренландия ушла от Европы на двадцать километров, Африка и Антарктида отодвинулись друг от друга на шестнадцать километров, а Австралия удалилась к северу от Антарктиды на семьдесят — семьдесят пять километров. Но что такое шестнадцать или даже семьдесят пять километров? Попробуй угляди их. Тогда прибавим к этому миллиону лет еще триста восемьдесят миллионов. Вернемся в средний девон: один из периодов в истории Земли.В то далекое время Южный полюс находился в Аргентине, а в Южном полушарии раскинулся огромный континент Гондвана. Давным-давно Южная Америка, Африка, Аравия, Индостан, Австралия и Антарктида объединились, образовалась одна плита. Северная Америка с примыкающей к ней вплотную Гренландией упорно стремилась к Восточной Европе. Теперь они столкнулись. Возник Еврамериканский материк. Он был расположен вдоль экватора, но северная часть его заходила в Северное полушарие. Ближе всего к Северному полюсу пододвинулся Сибирский материк, ниже и справа от него обосновался Китай, а между ними — Казахстан. Еврамерика и остальные континенты были отделены друг от друга океаническими бассейнами.Там, где древние моря шелестели своими волнами триста восемьдесят один миллион лет назад, мы сейчас ходим, а тогда в них плавали рыбы рипидистии. О рипидистиях мало кто слышал, а вот их родичи — целаканты — стали знамениты. Их считали вымершими семьдесят пять миллионов лет назад. Но 22 декабря 1938 года в музее города Ист-Лондона, расположенного в Южно-Африканской Республике, на берегу Индийского океана, раздался звонок. Звонили из рыбопромысловой компании «Ирвин и Джонсон», чтобы сообщить, что траулер привез для мисс М. Куртенэ-Латимер рыбу. В этом звонке не было ничего необычного. Мисс Латимер, хранительница музея, собирала экспонаты, рассказывающие о жизни окружающей местности, а капитаны рыбопромысловой компании ей помогали.Мисс Латимер взяла такси и поехала на пристань. На палубе лежала груда акул, самых обыкновенных. И вдруг под ними хранительница музея увидела большую синюю рыбу с мощной чешуей и необычными плавниками. Рыбу вытащили. Рассматривая ее, мисс Латимер спросила старика тралмейстера, видел ли он когда-нибудь такую рыбу, и услышала отрицательный ответ.Забрав необычную рыбу, мисс Латимер зарисовала ее, как могла, измерила и на следующее утро, вложив в конверт рисунок, отправила письмо профессору Дж. Б. Л. Смиту, знатоку африканских рыб.Стояла жара. Хранить полутораметровую рыбу было негде. И когда профессор приехал в Ист-Лондон, рыбу уже выпотрошили. Но едва он посмотрел на нее, сразу понял: перед ним был целакант. Смит назвал рыбу «латимерия», в честь мисс Латимер. Открытие это стало сенсацией века.Четырнадцать лет чудо-рыба была единственным экземпляром в мире. Поиски ее соплеменников ни к чему не приводили. И лишь в 1952 году попалась на крючок вторая латимерия, но попалась она у Анжуана, одного из Коморских островов, между Танзанией и Мадагаскаром. Как раз там водятся эти рыбы, а первый пойманный целакант случайно забрел к берегам Южной Африки.Коморцы не ловят целакантов специально. Мясо их оставляет желать лучшего. Но если уж попадется целакант, чешуей его дорожат: шершавая, она великолепно зачищает велосипедные камеры перед заклейкой, прекрасно заменяет наждак.Чешуя у латимерии действительно удивительная. Крупная, с множеством бугорков, с космином — особым костным веществом, она надежно защищает тело рыбы.Однако еще более удивительны у латимерии плавники, которые прикрепляются к мясистым лопастям, покрытым обыкновенной чешуей. Внутри плавников есть кости. И эти кости все вместе поразительно напоминают скелет лапы с пятью пальцами, скелет лапы животных, живущих на земле.Сейчас о латимериях знают больше, чем о некоторых вполне обычных рыбах. Современные целаканты во много раз крупнее тех, что плавали вместе с рипидистиями. Есть у них и другие отличия. Однако и у латимерии, и у их предков, и у рипидистий чешуя и плавники устроены сходно, а череп их состоит из двух отделов, которые соединяет хорда.В геологической летописи нет ни слова о каких-нибудь необыкновенных превращениях целакантов. Как были они рыбами, так и остались ими. Зато в той же самой летописи немало страниц отведено жизни рипидистий, метаморфозам, происходившим с ними. А итог их: на Земле появились первые четвероногие со спинным хребтом.Все когда-либо жившие рипидистии были хищниками. Стоит заглянуть в их рот — любые сомнения исчезнут. Зубы не очень крупные, зубы, достигающие внушительных размеров и имеющие специальное предназначение — хватать добычу, выдают рипидистий с головой. Но хищник хищнику рознь.Турзиусы, обитавшие в среднедевонских водоемах, заполненных солоноватой водой, предпочитали, как и некоторые акулы да и как морские рипидистий, заполучать добычу свою — других рыб — преследуя ее. Надо отдать должное: турзиусы плавали очень быстро. Эти стройные мелкие рыбы (максимальная длина — тридцать сантиметров) были похожи на торпеду, а значит, преодолевали они сопротивление воды наилучшим образом. Развить большую скорость помогало им вот еще что. Чешуи у турзиусов лежали плотно, они окольцовывали туловище вертикальными рядами и делали его жестким. Первый спинной плавник располагался не слишком далеко от головы, второй был сдвинут к сильному хвосту. А закругленные, с короткими лопастями грудные плавники служили турзиусам стабилизаторами.Однако в то время, как хорошие пловцы продолжали совершенствоваться в своем искусстве, появились рипидистий, которых не привлекали открытые водные пространства.История рода гироптихиус словно на ладони. Семь видов рипидистий из этого рода плавали в водоемах Гренландии, Канады и Европы. Более древние представители жили вместе с турзиусами. Но вот гироптихиусы решили обосноваться у дна. Пришлось менять им и способ охоты: едва добыча приближалась на нужное расстояние, они нападали на нее из засады. При подобном способе охоты быстроходность ни к чему, зато надо уметь хорошо маневрировать, надо уметь выгибать тело. И гироптихиусы потеряли сходство с турзиусами. Туловище их вытянулось. Первый спинной плавник уменьшился, пододвинулся ко второму, и оба они переместились ближе к хвосту. Точно такие приспособления имеют современные тихоходные акулы.Однако гироптихиусам не сиделось на месте. Появилась возможность — и переселились они в лагуны и дельты. И вот на территории теперешней Эстонии стали плавать рипидистий гироптихиус эльгэ: рыб так назвали в честь палеонтолога Эльги Курик, нашедшей их остатки. Обосновавшись в дельтах и лагунах, эстонские гироптихиусы держались, как и их предки, у дна, но на мелководье. И это не могло не отразиться на их внешности. Глаза у них были по-прежнему маленькими, однако помещались они на голове сверху. Сами рыбы основательно подросли, они могли достигать в длину метра. Еще больше изменилась их голова. У древних гироптихиусов она была узкая, у гироптихиус эльгэ — широкая и довольно плоская. Эти рыбы уже похожи на древнейших амфибий.Гироптихиусы были необыкновенными рыбами: столь разительные перемены произошли за считанные миллионы лет.Однако на мелководье в лагунах и дельтах жили и охотились не только гироптихиусы, там плавали и их близкие родственники. А совсем не на мелководье, но тоже у дна сидели в засаде более далекие родственники.Подстерегать добычу, как известно, надо уметь. И главное — нельзя допустить, чтобы она заранее узнала о готовящемся нападении. Отсюда первое правило: охотник должен быть предельно незаметным. Но разве можно не выдать себя, если нужно дышать? Открывает, закрывает рипидистия рот, колеблется вода. Рыбы, проплывающие даже вдалеке, легко улавливают эти колебания, настораживаются и спешат подальше от опасного места. Голодным никому не хочется быть, пришлось рипидистиям учиться поджидать добычу, затаив дыхание. Они преуспели в этом. Они стали лишь чуть приоткрывать рот, и в него медленно поступала вода. Всего одна мышца — подчерепная — сокращалась ритмично, массивная упругая хорда, которая соединяла блоки черепа, сжималась, расширялась, перемещала блоки. И боковые стенки рта то раздвигались, то сдвигались. Рыба потихоньку дышала.Рипидистий не остановились на этом достижении. Как принято у рыб, на голове у них располагались ноздри. В одни вода входила, в другие — выходила. Чем ближе от края рта были ноздри, тем лучше чуяли рипидистии, дыша потаенно: вода быстрее проходила через орган, улавливающий запахи. Но еще большую скорость могла развить она, если бы удалось переместить две ноздри из четырех внутрь рта. Так и произошло. Возникли хоаны — внутренние ноздри, появился настоящий нос. Вода шла теперь через хоаны, и рот совсем не надо было приоткрывать. Рыбам, на которых охотились рипидистии, узнать, что их поджидает враг, стало труднее. А сами рипидистии быстрее обнаруживали добычу по запаху.У рипидистии было столько общего с древними и даже с современными амфибиями, что академик Иван Иванович Шмальгаузен признал: «Грани между ними, казалось бы, совершенно стираются. Это тем более поразительно, что они обитали в разных средах».Рипидистии приспосабливались к своей среде обитания, они вовсе не собирались выходить на сушу и не готовились к этому событию. Но так получилось, что закономерно или случайно все жизненно важные органы и системы рыбы оказались пригодными для работы на суше. Свой нос рипидистии использовали только в воде, но им можно было дышать и на суше. Нос для рипидистии значил много, и устроен он был гораздо сложнее, чем у других рыб.Почти у всех современных амфибий есть так называемый якобсонов орган — самостоятельный отдел, часть обонятельного мешка. Рипидистиям этот орган помогал лучше улавливать запахи. Якобсонов орган или его рудименты найдены и у рептилий, и у птиц, и у млекопитающих. Выходит, это очень важный орган, который мог исчезнуть за ненадобностью позже. Зачем же он был нужен древним амфибиям — предкам рептилий, птиц, млекопитающих?Сухая слизистая носа не воспринимает запахи. Но у вышедших на сушу животных была именно такая слизистая: железы, которые увлажняют ее, еще не появились. Вот тут и пригодился первым четвероногим добавочный мешок, который отходил от дна носа и располагался под ним. Когда почти весь нос был заполнен воздухом и фактически бездействовал, якобсонов орган, в котором задерживалась и сохранялась вода, работал в полную силу.Трудно в это поверить, но у рипидистии было нечто, из чего мог развиться настоящий язык, а еще у далеких их предков были и легкие. В воде, богатой кислородом, легкие не очень нужны. Другое дело — мелководье. Здесь и заполучить глоток воздуха проще. Ведь до поверхности воды добраться можно быстро, а это чрезвычайно важно: меньше времени приходилось демонстрировать себя и врагам, и потенциальной добыче. Существовала еще одна причина, заставившая рипидистии использовать свои легкие максимально.Задолго до того, как появились турзиусы, гироптихиусы и их соплеменники и современники, произошло знаменательное событие: Земля перестала быть безжизненной пустыней.И сейчас, едва отхлынет морская волна, остаются на отмели водоросли. Лежат они, а настанет час прилива — набираются сил. Совсем немного отделяет поселенцев литоральной полосы от суши, куда не доходит вода, но долетают брызги волн прибоя. Зеленые водоросли, выбравшись сюда первыми, решили продвигаться дальше, но прежде вступили они в союз с грибами. Корней у древнейших растений не было, поэтому обосновались грибы в тканях их подземных органов. Возможность высохнуть уменьшилась, а приток минеральных веществ, особенно фосфатов, из бедной питательными соками почвы увеличился.Четыреста пятнадцать миллионов лет назад на Земле уже росли куксонии. Они напоминали кустики с совершенно голыми стеблями, которые, когда раздваивались, походили на крошечные вилы. Болотистые места, где влаги предостаточно, заняли родственники куксонии — райнии и хорнеофиты. Самые высокорослые — райнии большие — поднимались вверх на полметра. А потом разрослись псилофиты. Райнии большие по сравнению с ними были маленькими. Стебли псилофитов, покрытые многочисленными шипами, стояли прямо. От стеблей отходили боковые ветви. Рядом с райниями и хорнеофитами появились астероксилоны, как и современные плауны, с чешуей из мелких листьев. Наконец, взметнулись в небо древнейшие деревья: анефровиты германские, достигавшие в высоту пятнадцати метров, и знаменитые сорокаметровые археоптерисы. Возникли первобытные леса.В среднем девоне на материках почти везде царствовал тропический климат. На Аляске, на севере Канады и Гренландии было не только жарко, но и влажно. А на остальной части Северной Америки и Гренландии, в Испании, в Англии и в других теперешних западноевропейских странах, расположенных прямо напротив нее, и государствах, примыкающих к Балтийскому морю, — сухо. Однако на побережьях климат был морской, очень влажный, с довольно ровными температурами. И заросли, напоминающие мангры, — совсем не были редкостью.Растения, оккупировавшие берега водоемов, время от времени погибали. Попав в воду, они начинали разлагаться. Высокая температура ускоряла разложение, и кислорода в воде становилось очень мало. Особенно тяжело было жить в мелких водоемах. И рипидистиям, плававшим в них, волей-неволей приходилось совершенствовать свои легкие, дышать воздухом.Любые рыбы прекрасно приспособлены к жизни в тех водоемах, в которых они обитают. Однако наступил момент, и рипидистии гироптихиус эльгэ, которые умели передвигаться по дну водоемов, опираясь на плавники, начали выползать на берег. Но что заставляло рыб это делать? Ответы разные. Иван Иванович Шмальгаузен считал, что у рыб не было иного выхода. Они должны были выбрать: или задохнуться в воде, почти лишенной кислорода, или высовывать наружу хоть часть тела, а потом и совсем вылезать на берег. Точка зрения американского ученого Р. Ингера, поддержанная академиком Леонидом Петровичем Татариновым, такова: всему виной перенаселенность, именно она привела к конкуренции из-за пищи и вынудила предков амфибий искать себе другое пристанище.Потребовалось немало времени, но ползанье по суше дало результат: плавники превратились в лапы. Тело поднялось над землей, и, медленно ступая, первые четвероногие пошли по суше. Как выглядели они, не известно. Геологическая летопись об этом умалчивает. Единственные по сей день найденные древнейшие четвероногие с настоящим рыбьим хвостом — ихтиостеги. Они появились на Земле позже и внешне напоминали крокодилов. У ихтиостег была продолговатая голова, огромная пасть, мощные зубы, кожа, покрытая мелкой костной чешуей, а под кожей — массивные ребра.Дышала ихтиостега еще ртом. Задние лапы у нее были слабые, а передние — мощные, но, когда шла она, работали только суставы плеча и запястья, локти не сгибались и не разгибались. Не имея даже жалкого подобия шеи, ихтиостега нацеливалась на добычу по-рыбьи: всей передней частью туловища, а не головой, как это делают действительно живущие на суше.Чем питалась она? Единого мнения по этому поводу нет. Одни считают, что ихтиостеге больше всего нравилась рыба, по мнению других, она ловила собратьев, более мелких и более неуклюжих, чем она сама.Ихтиостега лишь попыталась обосноваться на суше. Потомков, лишенных недостатков, присущих ей, она не оставила. Это тупиковая ветвь рипидистии.Но кончился девон, наступил карбон. Он стал отсчитывать свое время триста пятьдесят миллионов лет назад. На Земле по-прежнему было неспокойно. Сближались и сближались материки, и вот Гондвана столкнулась с Еврамерикой, вдоль экватора протянулись на семь тысяч километров Аппалачи. Сибирский континент соединился с Казахстанским, Еврамериканский — с Сибирским. Поднялись Уральские горы. А в конце концов образовался единый огромный материк — Пангея, Вся земля, впервые реконструированная Альфредом Вегенером.После похолодания, наступившего триста сорок пять миллионов лет назад, ледники во многих районах Южного полушария стали больше.Из Африки, точнее из Намибии, лед стекал к западу и проник в Уругвай и в Бразилию. Началось оледенение в Индии, в горах острова Тасмания и в Юго-Восточной Австралии.Однако для древних амфибий карбон — рай. В местах, где они жили, господствовал влажный теплый и притом ровный климат. А пейзаж! Густые заросли растений, полным-полно болот, непросыхающих постоянных водоемов. И амфибии продолжали осваиваться на суше, расселялись по Земле. Конкурентов у них не было. Но пока они еще тесно связаны с водой, с реками, озерами, болотами, хотя одни ловят рыбу, а другие — червей, ракообразных, личинок насекомых.Амфибии тех времен выглядели по-разному: были и крупные, похожие на крокодилов с такой же вытянутой вперед мордой, были и мелкие, с более короткой головой, были и совсем крошечные. У малыша эугириноса, полностью покрытого чешуей, голова вырастала максимум до двух сантиметров. Охотился он уже на насекомых. Еще меньше был амфибамус. Он, как и эугиринос, напоминал саламандру с большой головой. У амфибамуса чешуя прикрывала только живот. Это крошечное существо чувствовало себя на суше уверенней, чем эугиринос. Достаточно легкая голова, огромные глаза, длинные лапки, довольно короткое тело и в довершение всего очень короткий хвост. Амфибамус и хорошо видел, и хорошо слышал.Древние амфибии сумели по-настоящему приспособиться к жизни на суше лишь в середине карбона, триста пятнадцать миллионов лет назад, а к концу эпохи их расплодилось множество: прыгали, ползали, ходили представители двадцати семейств. Однако середина карбона — это и дата рождения рептилий. Амфибии дали им жизнь на свою погибель. Рептилии и обитали там же, и ели то же, что и амфибии.Конкуренция с рептилиями, которые охотились на насекомых, привела к тому, что амфибии вынуждены были подкармливаться в воде. Но появились хищные рептилии. В их «меню» входили и собратья, что поменьше, и амфибии. Поймать их, нерасторопных, не составляло труда. Уберечь себя могли лишь мелкие амфибии, которые вели скрытный образ жизни: прятались под камнями, зарывались в лесную подстилку или в рыхлую почву. А на берегу удавалось спастись тем, которых не подводили уши и глаза. Обнаружив хищника, они заблаговременно соскакивали в воду и исчезали в водорослях или закапывались в ил. Более крупным и тяжеловесным везло не всегда. Помытарившись на суше, они нашли выход: вернулись в воду, начали, как и их предки, рипидистии, подстерегать добычу. Но добычей им служили не рыбы, а свои собственные соплеменники. Преследуемые рептилиями, они прыгали в воду и попадали в живые капканы, в пасти этих хищников.Амфибий, живущих на берегу, вытесняли отовсюду, их истребляли и в воде, и на суше. Положение стало критическим. И повторилось то же, что произошло четыреста с лишним миллионов лет назад. Тогда в аналогичную ситуацию попали рыбы. Им не было житья от огромных двухметровых ракоскорпионов, вооруженных мощными клешнями. Ища спасения от них, рыбы начали подниматься по рекам вверх по течению: путь туда ракоскорпионам был заказан. Теперь отправились странствовать амфибии. Как и у рыб, у них был один-единственный путь для отступления: реки. Амфибии продвигались по берегам рек выше и выше и обосновывались в верховьях этих рек, в горных местностях. Хищные грузные амфибии вслед за ними идти не могли. А от хищных рептилий можно было спрятаться и в воде, и на суше: под камнями или во мху.Миллионы лет прожили здесь амфибии. Наконец век рептилий закатился. Амфибии вернулись на равнины.Сейчас на Земле живут представители трех отрядов амфибий: безногие, бесхвостые и хвостатые. Родословная их темна и запутанна. Кто от каких рипидистии и от каких древних амфибий произошел — не известно. Еще недавно от одних рипидистии выстраивали ряд, ведущий к безногим и хвостатым, а от других — к бесхвостым амфибиям. Однако уникальные находки рипидистии на территории нашей страны заставили пересмотреть прежние взгляды. Ихтиостеге, которая красовалась в научных книгах и учебниках и так долго стояла у основания родословного древа амфибий, пришлось отойти в сторону.

В сказках невозможного нет: любые желания исполняются, тем более если это желания царских дочерей.В финской сказке одна царевна сказала: «Чтобы такое вышло из меня, к чему прислушиваются все люди». А вторая захотела: «Чтобы такое вышло из меня за чем гоняются все люди». Когда подошла очередь третьей, она промолвила: «Что бы такое вышло из меня, на что дивились бы все люди». И стала старшая дочь кукушкой, средняя – белкой, а младшая превратилась в лягушку.Хоть царская дочь вовсе не прародительница лягушек, выглядят они действительно необычно. А разгадка этой необычности, которая с незапамятных времен привлекала к ним внимание людей, проста. Греческое слово «амфибиос» означает: ведущий двойной образ жизни. Лягушки, жабы и прочее — настоящие вечные странники. Миллионы лет из года в год меняют они место своего жительства: то приходят в воду, то уходят на сушу. И это сделало их необычными не только внешне.Если бы лягушка простудилась и заболела, и ее, как принято у людей, заставили пойти в рентгеновский кабинет, можно было бы потом долго рассматривать снимок, однако даже намека на грудную клетку найти бы не удалось. Да и откуда ей взяться, если у лягушек нет ребер? А коли нет ребер — значит, не существует и диафрагмы, и мышц, которые оттягивают ребра вверх и вперед, помогая сделать вдох.В 1667 году англичанин Роберт Гук поставил эксперимент. Гук рассек ребра и диафрагму собаки. Грудная клетка ее перестала двигаться, воздух уже не поступал в легкие. Собака должна была погибнуть, но ей стали вдувать в легкие воздух с помощью кузнечных мехов.Собаки, как и большинство живущих на суше, получают кислород одним способом. Расширяют мышцы грудную полость, давление в ней падает — воздух устремляется в легкие: снаружи давление больше. Сократится грудная полость, давление в ней станет выше атмосферного, воздух выходит из легких. Увеличивается, уменьшается ритмично грудная полость, словно подключен к ней механический всасывающий насос. Однако у лягушек нет грудной клетки, воспользоваться таким насосом они не могут. Как же они дышат?Вот сидит травяная лягушка. Целый час следи за ней — она не стронется с места. А от ощущения, что лягушка секунду назад закончила кросс на дальнюю дистанцию, отделаться не удается. Так быстро колеблется у нее горло. До ста сорока раз в минуту.Сидит, не двигаясь, лягушка, гортань у нее закрыта, ноздри открыты. Воздух входит в рот, выходит. Лягушка гоняет его вперед-назад, и содержащийся в нем кислород поступает в кровь во рту, в слизистой которого много капилляров: мелких сосудов с тонкими стенками.Но пора подать воздух и в легкие. Лягушка приводит в действие свой собственный насос: нагнетательный. Насосом ей служит полость рта.Итак вдох. Действие первое. Ноздри открыты. Дно рта опускается вниз. Воздух проникает внутрь. Чем объемистей полость рта, тем больше воздуха может вместиться в нее. Вот почему приплюснутая голова у лягушки такая широкая.Действие второе. Дно рта продолжает опускаться. Открывается щель в гортани. Давит тело, сокращаются мышцы груди, и воздух из легких выходит в рот.Действие третье. Дно рта начинает подниматься. Часть воздуха выталкивается наружу. Ноздри закрываются.Действие четвертое. Последнее. Дно рта ближе и ближе к нёбу. Воздух в легких!Имея нагнетательный насос, лягушка может обеспечить себя кислородом и иначе. Она набирает воздух ртом и ноздрями, закрывает и то и другое. Дно рта поднимается вверх, воздух оказывается в легких, а гортань сразу закрывается. И опять то же самое. Лягушка отправляет в легкие все новые и новые порции воздуха, не позволяя ему выходить, и поправляется прямо на глазах. Пройдет немного времени, нырнет она в воду, а при ней — резервуар с кислородом. Сидит лягушка на дне и перекачивает воздух из легких в рот, изо рта в легкие, пока не останется в нем ни капли кислорода.До последнего времени все были убеждены, что нагнетательный насос в почете только у амфибий. И вдруг сообщение: таким же насосом пользуются игуаны. Эти ящерицы пустынь юго-запада Северной Америки прячутся в трещинах скал. Индейцы, для которых игуаны — одно из обычных блюд, достать их оттуда живыми не могут. Раздув легкие, ящерица закрепляется в трещине очень прочно. Остается лишь проколоть ее заостренной палочкой.Но недавно выяснилось и другое: некоторые амфибии, в свою очередь, используют не нагнетательный насос, а всасывающий.Однако как бы ни поступал воздух в легкие, орган этот у амфибий далек от совершенства. У лягушек и их бесхвостых сестер он представляет собой два мешка, внутри которых — камеры, отделенные друг от друга перегородками. Ячеек немного. Поэтому, хотя они и увеличивают поверхность, пригодную для газообмена, увеличение невелико. У кубического сантиметра ткани легких человека общая поверхность для обмена газами в пятнадцать раз больше, чем у лягушки.От такого сравнения кто угодно пришел бы в отчаяние. А амфибии? При их двойном образе жизни первоклассные легкие совсем ни к чему. Смерть же от недостатка кислорода или избытка углекислоты им не грозит.В 1785 году итальянец Ладзаро Спалланцани, прославивший свое имя многими открытиями в биологии удалил у лягушки легкие. К удивлению Спалланцани лягушка, оправившись после операции, вела себя так, словно абсолютно все ее органы были на месте. Спалланцани подверг испытанию еще нескольких лягушек. Но и они не задыхались. И Спалланцани сделал сенсационный вывод: «У лягушек поглощение кислорода происходит через кожу!»Спустя десять лет эксперимент Спалланцани был повторен. Лягушку без легких посадили в ящик. Жаловаться на плохие условия ей не приходилось. Воздух в ящике был влажный, температура не поднималась выше двенадцати градусов. И день за днем лягушка жила. День за днем она поглощала кислород и удаляла углекислый газ через свою кожу.В наше время амфибии не попадают на операционный стол, их просто заставляют сидеть под водой, не высовывая оттуда головы. И вот какой образуется ряд. Обыкновенная квакша, вынужденная не пользоваться легкими, живет несколько часов, серая жаба — восемь дней, прудовая лягушка — три недели, травяная — месяц. Видимо, это для нее не предел, опыт был прерван: она могла умереть от истощения. И все же рекорд поставили не травяные лягушки, а обыкновенные тритоны. Они просидели в воде семь месяцев. Жили бы там тритоны и дольше, если бы не подвела техника. Они погибли из-за неисправности системы подачи кислорода.Эти эксперименты подтверждают вполне закономерное предположение: чем больше времени проводит амфибия на суше, тем важнее для нее легкие. Однако так бывает не всегда.Гладкой шпорцевой лягушке из Южной Африки отказать в своеобразии нельзя. У нее маленькие передние лапы с тонкими, никак между собой не связанными пальцами, а на массивных задних лапах пальцы соединяет широкая перепонка, и на каждой лапе на трех пальцах по черному когтю. Эти лягушки живут в теплых стоячих водоемах. В них мало кислорода, и приходится им дышать в основном легкими.В болотах или в канавах на рисовых плантациях юго-восточных районов США можно встретить удивительное существо. Длинное-предлинное туловище с хвостом занимает целый метр, внизу — крошечные лапки, совершенно не пригодные для ходьбы, вверху — глаза, которые просвечивают через кожу. Это амфиума. По той же причине, что и шпорцевая лягушка, она полагается на свои легкие.Наша чесночница — полная противоположность и амфиуме, и шпорцевой лягушке, всего-навсего несколько дней в году проводит эта бесхвостая амфибия в воде. Но и на поверхности земли ее редко увидишь. А если произойдет такое, чесночнице, прекрасному землекопу, хватит трех минут, чтобы уйти от опасности. Пока не стемнеет, прячется чесночница в своем убежище. Сидеть в земле и вентилировать легкие — задача не из простых. Поэтому дышит чесночница больше кожей.Амфибии — не единственные на Земле, кто дышит кожей. Из уст в уста передается история об итальянских детях. Эти дети должны были участвовать в религиозной процессии, и их покрасили золотой краской. Конец был трагический: дети умерли от удушья. Легенда есть легенда Люди действительно дышат кожей, однако количество кислорода, которое поглощает она, ничтожно. С углекислым газом дело обстоит несколько иначе, но и тут цифра мизерная: один процент от того, что выводят легкие.Летучие мыши в более выигрышном положении. Перепонки крыльев некоторых из них широкие, тонкие, лишены волос, пронизаны сосудами. И когда жарко, через кожу крыльев летучей мыши уходит почти двенадцать процентов углекислого газа, но кислорода все равно поглощается мало.Ни летучие мыши, ни какие-либо другие животные Земли не могут соперничать с амфибиями. Их кожа пропускает через себя газы просто великолепно. У травяных лягушек через кожу поступает больше половины кислорода, а углекислоты выводит она свыше семидесяти процентов.Когтистый тритон, тритон с когтями на всех четырех лапках, вообще обходится без легких. В горных ручьях— прозрачных, холодных и быстротекущих — кислорода много, и кожа тритона поглощает его.Олимпийская амбистома похожа на ящерицу, но одежда у нее, как у лягушки, а живет она в таких же ручьях, что и тритон. И амбистоме не нужны легкие.Лишено столь, казалось бы, важного органа целое семейство саламандр, самое представительное семейство хвостатых амфибий: почти сто восемьдесят видов. С весьма несовершенным с нашей точки зрения дыхательным аппаратом живут они и на суше, и в воде, Правда, у них, как и у других хвостатых амфибий, обмен газами производит не одна кожа. Безлегочные саламандры занимают первое место среди абсолютно всех своих самых разных соплеменников: четверть необходимого им кислорода поступает в кровь в полости рта.Хвостатые амфибии — существа на редкость изобретательные. Любой их орган, который соприкасается с внешней средой, извлекает из нее кислород и отдает ей углекислый газ. У безлегочных и настоящих саламандр свою лепту в общее дело вносит даже пищевод.В подземельях Югославии, куда никогда не проникает свет, в ручьях и озерах пещер живет протей. Зоологи называют его обыкновенным, но в фантазии людской он стал драконом ольмом, чудовищем, которое выползает из недр земли и приносит несчастья. Эта безобидная тридцатисантиметровая амфибия действительно могла дать повод для выдумки. Протей весь розовый, лапы у него маленькие и слабые, глаз на голове не видно, зато по бокам ее — ярко-красные перистые жабры. Ими протей дышит.Дышит жабрами и второе «привидение»: полупрозрачная слепая саламандра, жительница глубоких пещер Техаса. Но если у протея есть легкие, слепая саламандра не имеет и их.Жабрами дышат головастики, а оказывают поддержку жабрам кожа и легкие. Как раз на них и падает основная нагрузка. Взрослые лягушки, жабы и другие бесхвостые амфибии пользуются тоже тремя аппаратами для дыхания. У большинства они разумно распределяют обязанности: не дублируют работу друг друга. Специализация кожи — углекислый газ. Почти весь она его удаляет. Специализация легких — кислород. Заберется лягушка на зимовку в воду — за двоих работает кожа. А летом чем выше ползет столбик ртути термометра, тем сильнее нагрузка на легкие. Пусть немного, но легким и коже помогает слизистая оболочка рта.Ничем не прикрытая, всегда влажная кожа лягушек — извечный повод для неприязни к ним. Но в свое время лягушки не позаботились о том, какое впечатление будут производить. И разделись до неприличия. На то, правда, у них были причины. Кожа с чешуей — никудышный аппарат для дыхания. Вдобавок дышать кожей можно, лишь когда она влажная. И обзавелись амфибии железами, которые вырабатывают слизь. А в результате стали они теми, кто нарушил закон: у живущих на суше кожа должна быть сухой.Непочтение к законам, как известно, чревато последствиями. Ждала кара и амфибий. Они попали в заколдованный круг. Их влажная кожа словно открытая водная поверхность. За час с квадратного сантиметра тела лягушки испаряется триста микрограммов воды, саламандра теряет шестьсот микрограммов. По сравнению с ползущей садовой улиткой вроде не очень много. С каждого квадратного сантиметра у нее улетучивается восемьсот семьдесят микрограммов воды. Но если затаится улитка в своем домике, потери сократятся до тридцати девяти микрограммов. Неплохой результат. У человека с той же площади, что и у остальных, испаряется сорок восемь микрограммов воды.Уходит в никуда вода да к тому же уносит с собой тепло. Всегда мокрые амфибии теряют тепла в сотни раз больше, чем вырабатывают его. И как ни стараются они удержать в своем бедном теле его крохи, им ничего не удается сделать. Они холоднее воздуха. Уменьшится относительная влажность воздуха со ста процентов до семи, температура тела у черепахи и у крокодила аллигатора снизится на один градус, а у лягушки и саламандры — на целых восемь. Вот и еще повод считать амфибий неприятными существами.По мнению физиологов, самое большое преимущество жизни на суше — доступность кислорода, а самая большая угроза для живущих на суше — опасность высохнуть. Амфибии, теряющие драгоценную влагу через кожу и в то же время вынужденные сохранять эту кожу во влажном состоянии, живут в пограничной зоне: на грани двух сред, воды и суши. Они держатся у водоемов, в сырых местах — там испарение невелико.Однако вода уходит из тела амфибий не только через кожу. Ее парами насыщен и воздух, который покидает легкие. Поверхность кожи амфибий лишь на треть превышает легочную. Прыгает лягушка по земле, работают оба дыхательных аппарата, она час за часом становится легче. А если отключить легкие, потери веса от испарения сократятся сразу на две пятых.Как ни странно, легкие помогают лягушкам в постоянной борьбе за сохранение водного равновесия. У лягушки, которая не по своей воле долго сидит в глубокой луже, испарение с поверхности легких сильно увеличивается. Легкие стараются вывести лишнюю воду. А на суше чем больше высыхает лягушка, тем медленнее исчезает вода с выдыхаемым воздухом.Кожа, так осложняющая жизнь амфибий, имеет и огромное достоинство: пополняет запасы воды она мастерски. Амфибиям нет нужды пить воду ртом. Те, что живут в ручьях, болотах, озерах, впитывают влагу всей кожей. А у сухопутных доставкой воды занимаются определенные участки кожи. У многих бесхвостых амфибий на конце брюшка кожа тонкая, сосудов же в ней больше, чем в остальных местах. В дополнение к этому у некоторых вырастают особые плоские бородавки. Жабы обходятся без бородавок, но по их животам разбросаны специальные железы. Ни жабам, ни другим бесхвостым искать пруд не надо. Припадут они брюшком к влажной земле или прогуляются по траве, мокрой от росы,— и наберут воды.В тканях любого живого существа воды строго определенное количество: не слишком много и не слишком мало. Сильное обезвоживание приводит к катастрофе, однако и при неограниченном доступе к воде можно умереть. Лягушки, помещенные в дистиллированную воду, рано или поздно погибают. В дистиллированной воде нет того, что в крайне малых количествах есть в пресной: минеральных солей. А кожа амфибий, взявшая на себя и эту работу, извлекает из воды соли, без которых жить невозможно, соли, которые входят в состав многих тканей.Пропускает кожа через себя ионы натрия, калия, кальция, хлора, а изнутри выходят наружу ионы тех же солей.И заодно кожа помогает почкам — выводит из организма ненужные вещества.При всем том кожа выполняет свое главное предназначение: быть одеждой, прикрывать тело, защищать его от грубого внешнего мира.Кожа — единственная одежда амфибий. В ней они зарываются в землю, залезают в дупла, под камни. И как ни берегут амфибии свои платья, они становятся старыми, снашиваются. Русская сказка «Царевна-лягушка», в которой лягушка сбрасывает кожух,— не вымысел, а если и вымысел, то очень правдивый. Не сказочные, обычные лягушки меняют одежду не меньше четырех раз в году.Меняет одежду и краснобрюхая жерлянка. Она переодевается в воде. Все происходит очень быстро. Мне просто повезло. Окажись я возле жерлянки чуть позже, не увидела бы я, как снимает она свое старое платье.О том, что последует дальше, в первый момент догадаться невозможно. Полное впечатление: в глаза жерлянке попали соринки. Она словно протирает передними лапками глаза: левый, потом правый. И вдруг оставляет это занятие, начинает извиваться, а задними лапками чешет бока. Мгновение — и все становится ясно. Вокруг жерлянки появляется облачко. Платье плавает в воде. Жерлянка сдергивает передними лапками тоненькое платьице, которое еще прикреплено к задним лапкам, и все оно моментально исчезает во рту.Жерлянки, жабы, лягушки не поступают, как царевна-лягушка, беспечно оставлявшая свой кожух: они съедают собственный старый наряд.И вот сидит лягушка в новом блестящем платье. Оно по-прежнему, хоть и облегает тело, прикрепляется плотно лишь кое-где на голове и спине, а в остальных местах его можно легко приподнять.На этом чудеса не кончаются. Глядя на лягушку, вряд ли кто может предположить, что в ее субтильном теле бьется целых пять сердец. А они бьются. Четыре перегоняют лимфу, одно, как и у всех, — кровь. По величине это сердце немного уступает сердцам млекопитающих: чуть меньше полпроцента от веса тела. Но кому сколько надо кислорода, определяется не величиной сердца, а частотой его сокращений. У порхающей над цветами птички-бабочки колибри сердце стучит тысячу двести раз в минуту. У самого крошечного зверька — трехграммовой землеройки — больше шестисот раз. У лошади сердце делает сорок ударов в минуту, у слона — двадцать пять, а у человека шестьдесят восемь — семьдесят два удара в минуту. Частота пульса лягушки сорок — пятьдесят ударов. Кровь обегает ее тело за семь — одиннадцать секунд.Сердце лягушки и похоже, и не похоже на наше. В нем два предсердия, а желудочек один. Он не разделен перегородкой, но два потока крови почти не смешиваются. И богатая кислородом кровь направляется в большой круг кровообращения, а кровь, бедная кислородом, течет в легочный круг.Разделить два потока крови с энергетической точки зрения выгодно. Но амфибии не сделали этого, они остановились на полдороге. У безлегочных саламандр все органы получают совершенно одинаковую смешанную кровь. Тем не менее саламандры от этого не страдают. Даже лягушки с аномалиями в сердце, у которых два потока крови соединяются, чувствуют себя нормально. Но если бы эти потоки полностью разделились — началось бы невообразимое. Когда у тритона и других хвостатых работали бы легкие, в кожу поступала бы кровь, насыщенная не углекислым газом, а кислородом. А при неработающих легких кожа и все тело снабжались бы одинаковой кровью, но путь ее увеличился бы на длину легочного круга. У лягушек с жабами и у их соплеменников без хвостов легкие окисляли бы кровь, уже частично обогащенную кислородом в коже. В воде же, где на легкие рассчитывать не приходится, кровь, поступившая в правый желудочек, вместо того чтобы перейти в левый, должна была бы обежать легочный круг.С перегородкой в желудочке жить на грани двух сред и извлекать выгоду из двух аппаратов для дыхания: из легких и кожи — нельзя. Отказавшись от нее, амфибии выиграли. При неработающих легких путь крови сокращается, и ее можно беспрепятственно перераспределять между кругами кровообращения, используя предсердия как резервуары.

Этот лес поначалу кажется мрачным и нереальным. Опираясь на изогнутые корни-подпорки, взметываются вверх гигантские деревья и образуют в небе крышу из листьев. Прорывается сквозь нее свет, и все окружающее становится призрачным, зеленым.Каждый день здесь повторяется одно и то же. Нет солнца — благодать, прохлада. Но добираются лучи до листьев. Открывают глаза птицы, стряхивают с себя сон обезьяны. И кричат уже обезьяны, крепнет птичий хор. А солнце торопится: поднимается и поднимается над горизонтом. Все жарче и жарче, все меньше певцов в хоре. И вот духота совеем тягостная. В лесу воцаряется тишина, а небо заслоняют темные огромные облака. И обрушивается на землю ливень, рокочет гром. Кончилась гроза. Снова веет свежестью. Однако это лишь маленькая передышка. Очень быстро опять наступает тягостная жара. Держится она до самого вечера. Наконец солнце исчезает, и обитатели африканского экваториального леса приходят в себя. Стрекочут сверчки, поют цикады, извещают о своем существовании лягушки и жабы.Пока природа изо дня в день с утра до вечера разыгрывает ей самой, наверное, поднадоевший спектакль, нектофринэ афра сидит на темно-зеленом жестком листе с носиком. Сидит, поджав под себя лапки, безучастная ко всему. Не заметить нектофринэ — проще простого, она — крошка: рост даже очень и очень солидных ее соплеменников не бывает больше двух с половиной сантиметров.Но прославилась нектофринэ не этим. Нектофринэ — жаба, а живет на деревьях. И едва наступает ночь, покидает она свой лист, начинает перебираться с ветки на ветку.Соседи нектофринэ — веслоногие лягушки — занимаются тем же. Сверху зеленые, снизу и ярко-желтые, и кораллово-красные, ходят и прыгают они по деревьям.Сотни видов амфибий избрали местом своего жительства деревья. Одни обязательно спускаются на землю, другие этого никогда не делают. И к ним название «амфибии» подходит постольку-поскольку: они не меняют среду обитания. Однако, как бы там ни было, сновать среди веток и листьев — это не прыгать по тропинке среди травы. А древесные амфибии чувствуют себя на высоте не хуже, чем их собратья на земле.У южноамериканских безлегочных саламандр из рода болитоглёсса пальцы на лапках соединены перепонкой, на самих лапках, точнее, на их подошвах, много желез, которые выделяют слизь, а поверхность верхнего слоя кожи на редкость гладкая. Дотронется саламандра до листа лапкой — лапка прилипнет к нему.Пальцы нектофринэ и пальцы древесных лягушек устроены не так, как у саламандр. Они заканчиваются круглыми подушечками. И эти диски, словно присоски у мыльницы, которая прикрепляется к стене. В них множество желез, выделяющих клейкий секрет. Но насколько прочно прикрепится жаба или лягушка к ветке, листу или стволу — зависит не от размера и не от числа клеток подушечек, а от площади, соприкасающейся с той или иной поверхностью. Вдобавок у некоторых амфибий липкую жидкость выделяют железы не только лапок, но и брюшка.Брюшко и лапки у всех хороши, но у кого лапки лучше? Если выпустить амфибий на стену, кто продержится там дольше? Стены были разными: шероховатые — из сосновой доски, и гладкие — из стекла и пластика. А в соревнованиях участвовали квакши, веслоногие лягушки, древолазы... Двадцать один вид амфибий. Чемпионами стали зеленая квакша и еще два вида квакш. Две с лишним минуты расхаживали они по любым стенам. Но амфибии даже одного вида показывают неодинаковые результаты. Со стекла и пластика никто не срывается, а на сосновой доске более крупной амфибии, весовая категория которой выше, удержаться труднее.У квакш филломедуз из Центральной и Южной Америки подушечки на пальцах не ахти какие. Тем не менее они не покидают крон деревьев.Филломедуза, собравшись перебраться куда-нибудь, ведет себя, как хамелеон. Она, как и хамелеон, медлительна и осторожна. Филломедуза щупает и щупает лапкой воздух: надеется обнаружить ветку. Нащупав наконец ветку, она хватается за нее и подтягивает заднюю лапку, теперь тянется вперед вторая передняя лапка. Когда филломедуза возьмется за ветку, оторвать ее от ветки, не повредив ничего, не удастся. Лапки у филломедузы без перепонок, а первый палец противопоставлен, как и на руке человека, остальным. Такими лапками очень удобно крепко обхватывать тоненькие веточки.У африканских лягушек из рода хиромантис лапки еще хитрее. У этих лягушек отходит в сторону не один, а два пальца, и получаются клешни.Яванские веслоногие лягушки используют лапки и вовсе в немыслимых целях. Если нужно очутиться на ветке другого дерева, лягушка раздувается, становится плоской и распускает свои собственные парашюты: растопыривает все лапки. Перепонки между длинными пальцами широко раздвигаются — и летит лягушка вниз. Она невелика, а четыре ее парашюта — это больше восьмидесяти квадратных сантиметров. Планируя, яванская летающая лягушка оставляет позади себя двадцать метров.От Явы до Новой Гвинеи не рукой подать, но не так уж и далеко. Чуть больше десяти лет назад в восточной части Новой Гвинеи, в Папуа, и на близлежащих островах были обнаружены лягушки микрохилиды, о существовании которых никто не подозревал. Всех их нашли по крикам. Доносились они не с деревьев и не с водоемов, а из-под земли. Вид у этих микрохилид был престранный. У первой пойманной лягушки кончик носа оказался белым, а сам нос — длинный, сильно выступавший вперед, производил впечатление чуть вздернутого. Кожа на носу лягушки была в шесть раз толще, чем на остальной части головы. «Копиула фистуланс» — так назвали лягушку, своим носом, вернее кончиком его, роет землю. Остальные найденные микрохилиды использовали носы с аналогичной целью и жили в норах.Когда лягушка закапывается в почву головой, ее поджидают две неприятности: она может повредить глаза, а в нос ее может попасть земля. Поэтому у микрохилид Папуа глаза очень маленькие, а ноздри расположены за выступами.Червяги, которые вообще не испытывают желания выползать на свет божий, пошли еще дальше.Человек, никогда не видевший червяг и вдруг увидевший их, даже не подумает, что перед ним амфибия. Он будет уверен, что это змея или не совсем обычный дождевой червь: крупный, ярко раскрашенный. У червяг нет ног, туловище их перепоясывают кольца, а глаза скрыты под кожей или даже под костями. Как и у змей, левое легкое у них вытянулось и превратилось в длинный мешок, а правое стало коротким.Червяги — единственные амфибии, которые не расстались с чешуями. Вещества, из которых состоят эти чешуи, роднят их с чешуями костистых рыб. В чешуях червяг откладывается кальций, есть кремний, цинк, и, скорее всего, они, как и чешуи рыб, участвуют в минеральном обмене. Чешуи оберегают тело червяг от повреждений, от высыхания.Став подземными жителями, червяги лишились лап, ослепли, но научились изгибать тело по-змеиному, а голова их сделалась невероятно прочной. Ею и буравит почву червяга. Продвигается она вперед легко. Железы кожи выделяют слизь, чешуи облегчают ей выход, выдавливают ее, и эта смазка снижает сопротивление.Червяги прокладывают свои туннели во влажной почве. Водятся они в теплых странах, в тропиках. В теплых странах, в вечнозеленых лесах обосновалось неимоверное количество видов амфибий, хотя леса эти на карте мира занимают немного места. Сосредоточены они в основном в Южной Америке — бассейн реки Амазонки, в Африке — бассейн реки Конго и побережье Гвинейского залива, в Азии — часть Индии, Индокитайского полуострова, полуостров Малакка, Большие и Малые Зондские острова, Филиппины и остров Новая Гвинея.В дождевых тропических лесах температура весь год колеблется не больше чем на шесть градусов, а в самом холодном месяце она в среднем не бывает ниже плюс восемнадцати градусов. Воздух насыщен водяными парами, если же опустить термометр в землю, он покажет двадцать два, а то и двадцать девять градусов. Условия просто идеальные. Вот почему в Индии живет сто двадцать один вид амфибий, чуть меньше их — сто видов — на острове Калимантан. А там, где климат оставляет желать лучшего? На территории Советского Союза, шестой части суши, обитает всего-навсего тридцать три вида амфибий.Ничем не защищенная от холода кожа, неспособность поддерживать постоянную температуру тела — с такими данными, казалось бы, надо ограничить свое стремление расширить жизненное пространство. А амфибии проникли даже на Крайний Север, обосновались за самим Полярным кругом.Вокруг Воркуты и в восточной части Ненецкого национального округа по берегам мелких озер, поросших осокой, в долинах рек и ручьев около стариц остромордые лягушки не редкость. На Полярном Урале обычны травяные лягушки, а в Мурманской области плавают головастики серых жаб.Однако самые отважные среди всех амфибий мира — сибирские углозубы. Невзрачные, буроватые с мелкими пятнышками четырехпалые тритоны ухитряются жить возле якутского поселка Саскылах. Поселок этот находится на семьдесят втором градусе северной широты. Так далеко от тепла не осмеливаются уходить не только никакие амфибии, но и вообще никакие холоднокровные животные, имеющие позвоночник.Сибирские углозубы — существа, загадочные во многих отношениях.Геологи, работающие на Колыме и в других районах вечной мерзлоты, не раз находили там живых углозубов. Одного обнаружили в глинистых отложениях не менее пятитысячелетней давности. Очевидец описал это так: «Ящерка, твердая, как сосулька, оттаяла и ожила, жадно пила воду и прожила три недели». По возрасту окружающих пород устанавливали геологи возраст и остальных углозубов, и самому древнему, по их мнению, было десять тысяч лет.Зоологи не очень верили геологам. Правда, одни высказывались осторожно, однако других сомнения не мучили. Они были уверены, что геологи находили современных углозубов, случайно попавших в слой ископаемого льда по трещинам. Трещины омывались водой с глиной, спаивались, и углозубы оказывались замурованными в них.Профессор Андрей Григорьевич Банников считал маловероятным, чтобы углозубы просуществовали в вечной мерзлоте даже двадцать — тридцать лет.Но вот в июле 1972 года в пойме реки Большой Кэм-пэрлейм на одиннадцатиметровой глубине экскаватор разрушил линзу льда, в одном куске которого геологи заметили «включение». Кусок льда отложили в сторону, он растаял — и «включение» ожило. Геолог Д. Б. Коломейцев привез углозуба в Киев. Углозуб вел себя так, словно это не он был в куске льда. Не подозревая о случившемся с ним злоключении, тритон ел мух, тараканов, ловил рыбок гуппи. А вскоре самым современным методом, радиокарбоновым, определили его возраст. Углозубу было девяносто плюс — минус пятнадцать лет. Однако возраст его все же несколько занижен. С момента, когда углозуб оттаял, прошло почти полгода, и он набрал определенное количество радиоактивной углекислоты с пищей и воздухом.Углозуб из поймы реки Большой Кэмпэрлейм не оказался современником мамонта, но пробыть сто пять, девяносто или даже семьдесят пять лет замороженным, а потом ходить, плавать, заниматься охотой — кому удавалось такое?Соплеменники ледяного углозуба во время экспериментов ведут себя стоически: не умирают даже при шестиградусном морозе. При нуле тритоны переставляют лапы по земле, как ни в чем не бывало. Заполярные лягушки менее морозоустойчивы: для них не опасна температура минус один градус.Амфибиям Крайнего Севера отказать в оригинальности трудно. Тамошние лягушки не считают нужным придерживаться определенного распорядка дня. Их можно встретить в любой час суток. Под стать им серые жабы. Когда тепло, они охотятся в светлые полярные ночи, а когда холодно — днем. Лишь сибирские углозубы остаются верными традиции: выходят на охоту всегда ночью.Но где кому охотиться? Тут тоже существуют определенные традиции. Травяные и остромордые лягушки средней полосы России ловят добычу на суше. А в «меню» их родственников, обитающих за Полярным кругом, входят водные моллюски, водные клещи, личинки жуков-плавунцов, ручейников, стрекоз. В воде охотиться выгоднее. В воде температура выше.На севере нельзя быть расточительным и жить сегодняшним днем. Эту истину амфибии усвоили не хуже птиц и зверей Субарктики. Предусмотрительные лягушки запасают впрок очень важный «продукт» — гликоген. Из него, когда надо, образуется глюкоза. Главный склад гликогена у лягушек — печень. Размеры ее поразительны: примерно в два раза превосходят обычные, а запасы гликогена в ней почти максимальны для животных. Вдобавок накапливается этот углевод необыкновенно быстро. За три недели печень лягушки увеличивается больше чем в полтора раза.На Южном Ямале и Полярном Урале только в середине июня тает снег, только в середине июня освобождаются ото льда водоемы. А в конце августа уже заморозки, снова появляется снег. Всего шестьдесят пять дней в году отпущено амфибиям на личную жизнь и на решение других своих проблем. У лесных лягушек, обитающих на Аляске, и то времени больше: около трех месяцев. Резкие похолодания летом, длинную полярную зиму можно вынести, лишь имея солидный резерв питательных веществ. А чтобы не страдать от авитаминоза, лягушки извлекают аскорбинку из хвои ели и лиственницы, которую они едят.Разыскивая лягушек за Полярным кругом, придется исходить вдоль и поперек многие районы. Но остромордые лягушки будут попадаться всегда на равнине. Эти амфибии на севере никогда не поселяются в горах, они не проникают даже в долины горных рек в низовьях. А вот травяные лягушки предпочитают, наоборот, горы.Травяные лягушки, живущие не в Заполярье, а в Центральном Алтае, поднимаются на высоту три тысячи сорок восемь метров. Здесь по соседству с ними, правда, на километр ниже, обитают и остромордые лягушки. До трех тысяч метров над уровнем моря, до альпийского пояса, добирается малоазиатская лягушка. Она обосновывается на берегах водоемов в горных широколиственных и хвойных лесах. Но самые умелые альпинисты нашей страны — закавказские лягушки и зеленые жабы.Закавказские лягушки, как нетрудно догадаться по их названию, освоили одни горы. А зеленые жабы проникли и в Гималаи, где живут на высоте четыре тысячи шестьсот семьдесят метров, и в Альпы, и на Памир, и на Тянь-Шань. На территории нашей страны среди зеленых жаб гор первенствуют жабы Тянь-Шаня. Они дошли до отметки три тысячи пятьсот метров.В высокогорьях Внутреннего Тянь-Шаня погода не балует. Как и за Полярным кругом, среднегодовая температура воздуха отрицательная. Даже летом почти каждую ночь заморозки до минус десяти градусов и постоянно до позднего вечера дует сильный ветер.Заболоченную пойму реки Нарын можно обследовать очень внимательно километр за километром, а жаб увидеть не удастся. Но встретится среди кочек колония узкочерепных полевок — тут и жабы.Жабы — умелые землекопы, но, оказывается, одного умения мало. Устроить самим себе норы в пойме реки они не могут: осока закрепляется в грунте основательно, а если осока не растет, то глина очень вязкая. Поэтому, выбрав какой-нибудь выход из жилища полевки, жаба поселяется в нем. Полевки, обнаружив в своих подземных домах жаб, не хотят с ними знаться и не появляются больше в занятом помещении. А в убежище жабы — славно: свой микроклимат, температура никогда не колеблется так резко, как снаружи.Зеленые жабы не в высокогорьях покидают норы в сумерки. Но на Тянь-Шане жабы выходят из нор всегда утром. Выбравшись из подземелья на свет, жаба первым делом направляется к кочке. Залезает на нее и, расположив спину перпендикулярно к солнечным лучам, начинает впитывать тепло. Одежда у жабы довольно темная. Ни оливкового фона, ни зеленых пятен на нем, которые обязательны для платьев равнинных жаб, у нее нет. Жаба прибегает к той же хитрости, что и альпийские галки с клушицами, правда, эти птицы стали совсем черными. Имея такие наряды, без всяких затрат энергии можно очень быстро согреться.Всего за полчаса приходит жаба в норму, и вот уже прыгает она по тропинкам, проложенным полевками. Тропинки эти идут под кочками с той стороны, куда пронизывающему ветру путь закрыт. Углядев какую-нибудь нору, жаба заползает в нее и устраивается у входа. Здесь как раз и собирается добыча жабы. Поохотившись, жаба впрыгивает в мелкое озерко: пополнить запас воды. А к вечеру она опять сидит в нем. Теперь — чтобы отогреться.Громадное глубокое озеро Титикака раскинулось в Андах на высоте три тысячи восемьсот двенадцать метров. Однако здесь живут жабы тельматобиус калеус. Забравшись в горы, они не стали искать чьи-либо жилища, но капризы погоды их интересуют мало. Все свое время жабы проводят в воде, холодной, десятиградусной. Жабы привыкли к такой воде и чувствуют себя в ней прекрасно. Никто никогда не замечал, чтобы они хоть на минуту выходили на берег озера подышать. Да и зачем им это надо?У тельматобиус легкие — очень длинные мешки, а некоторые их участки особенно сильно пронизаны сосудами. Платье у жабы тоже особенное: с большими складками. Они увеличивают общую поверхность кожи. По-своему устроена у нее слизистая нёба и кожа на животе, в наружном слое которой капилляры образуют множество петель.Если жабе не разрешать подниматься на поверхность, заставить плавать ее в воде, где кислорода немного, она возьмется подпрыгивать: будет перемешивать воду. А появится у нее возможность всплыть вверх, она подключит легкие.У тельматобиус калеус самый низкий обмен веществ среди всех бесхвостых амфибий. У нее самые маленькие эритроциты, и в кубическом миллиметре крови их больше, чем у остальных амфибий. Благодаря этим и другим особенностям кровь жабы легко насыщается кислородом, много набирает его и доставляет по назначению.Вода озера Титикака богата кислородом, и жабы, виртуозно добывающие его, спасли себя от опасности, которая поджидает в горах каждого. С высотой давление падает, поэтому любое живое существо начинает ощущать недостаток кислорода. Признаки кислородного голодания у обезьян наступают на высоте шесть с половиной километров, для кошек предел — семь с половиной километров, а для кроликов — более девяти километров.Пока не известна ни одна амфибия, которая бы поднялась в горы выше пяти с половиной километров, однако лягушки выдерживают давление сто десять миллиметров ртутного столба. Такое давление бывает на десятикилометровой высоте. Максимальная высота, которую смог преодолеть человек без использования специальной аппаратуры,— восемь тысяч пятьсот сорок метров.Для амфибий холод в горах — и зло, и благо. Когда У закоченевшей кошки температура тела снизится до Двадцати градусов, кислорода в ее мозге станет на сорок процентов меньше. А у лягушки все наоборот. Чем сильнее она замерзает, тем лучше ее мозг снабжается кислородом, количество его может увеличиться в два с лишним раза.Амфибии спокойно переносят не только низкое, но и достаточно высокое давление. Лишь при четырнадцати атмосферах — давлении, которое фиксируют в воде на глубине ста сорока метров, у лягушек наступает паралич центральной нервной системы, перестает биться сердце, но лимфатические сердца еще работают. А мышцы лягушки сокращаются и при ста атмосферах. Недвижимыми становятся они при четырехстах атмосферах.В реальной жизни амфибии не попадают ни в зоны сверхвысокого, ни в зоны сверхнизкого давления. А те колебания давления, которые происходят, для них не помеха. Однако запас прочности у амфибий вообще велик.Сибирские углозубы живут на севере не один век, заполярные лягушки и жабы-альпинисты изобретали способы защиты от холода не одно десятилетие. Но вот гладкие шпорцевые лягушки. Они любят теплую воду выше двадцати градусов. А произошло так, что некоторым из них пришлось сменить место жительства. Шпорцевых лягушек из Южной Африки привезли в Европу и выпустили в водоемы. Тут-то и выяснилось: они могут зимовать подо льдом в мелких открытых водоемах.Когда мне подарили шпорцевых лягушек, я пересмотрела о них все, что смогла найти, и везде читала: постоянно живут в воде. Я поверила этому. Но одна из моих лягушек устроила эксперимент. Оставленная на ночь на террасе подмосковного дома, она удрала из обогреваемого аквариума, нашла в полу щель и исчезла. Обнаружив пропажу, я ползала под террасой два выходных дня, приподнимала каждый камень, освещала фонарем каждое укромное место, но тщетно. Лягушка словно сквозь землю провалилась. С испорченным настроением, виня себя во всем, я уехала. А через три недели раздался телефонный звонок. Лягушку нашли недалеко от террасы в углублении под старым мотором от трактора. Живую, правда, не невредимую. О том, что она совершила путешествие, свидетельствовали задние лапы: кожа на подошвах была содрана.В Восточной и Западной Африке есть еще три вида шпорцевых лягушек. Водоемы, в которых они живут, часто пересыхают, и лягушки ночью отправляются на поиск новых.На севере Аргентины водится лягушка лепидобатрахус пляненсис. Когда от ее водоема не остается фактически ничего, она не утруждает себя разыскиванием другого пристанища. Лепидобатрахус остается на месте и начинает отгораживаться от внешнего мира. Каждый день лягушка непременно линяет и оставляет очередное старое платье на себе. Вскоре все вместе они образуют кокон. Даже когда стенки его совсем тоненькие, лягушка теряет влаги раз в десять меньше, чем прежде, а нужда в кислороде у нее постепенно становится минимальной.Для амфибии нашей страны сильная засуха — неприятность крупная. В семидесятые годы стояла такая жара, что пересыхали болота и озера. Лягушкам негде было откладывать икру, а уже отложенная икра и головастики, которые успели вывестись, погибали. Взрослые прятались днем в пересохшей подстилке. Она почти не увлажнялась и ночью: роса часто совсем не выпадала.У каждого вида амфибий свое отношение к воде. Если выстроить их по порядку, как для переклички, первой будет стоять, точнее сидеть, озерная лягушка. Она больше всех привязана к воде. А дальше пойдут остальные, и получится такая цепочка: прудовая лягушка — краснобрюхая жерлянка — травяная лягушка — остромордая лягушка — серая жаба — чесночница — зеленая жаба. Однако и самая равнодушная к влажности зеленая жаба не истратит капли воды понапрасну. В средней полосе России она отдыхает всегда в убежище, сооруженном собственными лапами. Все другие амфибии не преминут воспользоваться ходами корней, трещинами в почве, норами зверьков. Очень престижны туннели, сооружаемые кротами: летом в них забираются обыкновенный и гребенчатый тритоны, чесночницы, остромордая и травяная лягушки, серая жаба.Среди амбистом, жительниц Северной и Центральной Америки, приживалок мало. Тигровые амбистомы нору себе делают сами. У кротовидных амбистом обзаводится лично ей принадлежащим убежищем каждая вторая амфибия. А мраморные амбистомы, присмотрев щель в почве, головой и туловищем расширяют ее. У изменчивых квакш и иных квакш Северной Америки спальни должны быть наверху. И разыскивают квакши в лесу дупла деревьев.При всем том живут на свете и такие квакши, лягушки, жабы, которые сумели справиться с проблемой, совершенно неразрешимой для многих их собратьев.Чарлз Дарвин, путешествуя на корабле «Бигль», прежде чем отправиться сушей в Буэнос-Айрес, провел конец августа и начало сентября 1833 года в окрестностях гавани Баия-Бланка. Из «бесхвостых гадов» («гадами» прежде называли и всех рептилий и всех амфибий) он нашел здесь лишь одну маленькую жабу. «Чтобы получить правильное представление о ее внешнем виде,— пишет Дарвин,— вообразим себе, что сначала ее окунули в самые черные чернила, а затем, когда она высохла, пустили ползать по доске, только что выкрашенной самой яркой красной киноварью, так что окрасились ее лапки снизу и отдельные места брюшка. Если бы вид этот еще не имел названия, его следовало бы назвать Diabolicus («дьявольский» — Л. С.), ибо такой жабе было бы под стать искушать Еву. В отличие от прочих жаб, у которых нравы ночных животных и которые живут в сырых и темных укромных местах, она ползает средь бела дня, в жару, по сухим песчаным буграм и безводным равнинам, где не найти и капли воды. В Мальдонадо я нашел такую жабу в месте почти столь же сухом, как в Баия-Бланке, и, предполагая доставить ей большое удовольствие, отнес в лужу; но это маленькое животное не только не умело плавать, но, я думаю, без моей помощи тотчас же утонуло бы».Родственница этой жабы — древесная лягушка хиперолиус насутус из Южной Африки может просидеть на солнце шесть часов кряду. Кожа лягушки в засуху пропускает гораздо меньше воды, чем в период дождей. А квакша филломедуза Сауваги чувствует себя в полупустынных местностях Южной Америки не хуже любой лягушки, притаившейся на берегу пруда. Особые железы в ее коже выделяют секрет, похожий на воск. Он делает кожу водонепроницаемой: капельки воды не растекаются по ней, а скатываются с нее.Не отстают от филломедузы два вида южноафриканских древесных лягушек из рода хиромантис. Эти лягушки не обзавелись железами, которые вырабатывают воск, но кожа у них такая, что вода испаряется крайне медленно, как и у хамелеонов. За шесть дней при двадцатипятиградусной жаре и сухом воздухе лягушки худеют всего на несколько граммов. Жаба при такой же погоде погибает через два дня, обыкновенная лягушка — через день, шпорцевая — меньше чем через десять часов.Южноафриканские древесные лягушки и южноамериканские квакши — уникальные амфибии. Их объединяют с рептилиями не только мизерные потери воды через кожу. Амфибии, от мала до велика, заполучив с пищей белки, в конце концов превращают их в мочевину, а филломедуза Сауваги и два вида лягушек из рода хиромантис, как ящерицы и змеи, выделяют мочевую кислоту. Это открытие произвело необычайно сильное впечатление на всех.Но что дает квакшам и древесным лягушкам их оригинальность? Мочевая кислота практически не растворима в воде, а выводится она из организма в виде полутвердой массы. И это позволяет экономить воду. У филломедузы мочевая кислота образуется и когда засуха кончается. Но если бы квакша в критическое для нее время выделяла мочевину, в день ей бы потребовалось воды в шестнадцать раз больше.Полупустыня — нелегкое испытание для амфибий. Что же сказать о пустыне?С Дальнего Востока в пруды Каракумов чернопятнистых лягушек завезли случайно: они попали туда вместе с рыбой. Лягушки освоились в пустыне, но привязаны они к воде еще больше, чем их соседи — озерные лягушки. Только во второй половине лета выходят чернопятнистые лягушки на сушу, и все равно держатся у кромки водоема, не удаляясь от нее даже ночью.Зеленые жабы Кызылкумов пережидают жару, зарывшись в песок. Однако, несмотря на это, теряют они за день четверть своего веса. И когда наконец приходит вечером прохлада — спешат жабы к Амударье. Забравшись по шейку в воду, сидят в ней, восполняют потери.Пруды и реки в пустыне — роскошь.В мексиканском штате Чиуауа, недалеко от города Алдаме, дождей не бывает по полтора года. Но вот начинается ливень. День за днем гремит гром, сверкают молнии. А уже на вторую ночь можно увидеть тысячи жаб, так называемых жаб-уродцев. Они давно ждали своего часа: сидели под землей в укрытиях, которые разрушились, соприкоснувшись с влагой.Среди гигантских валунов, колючих кактусов и страшной пыли процветают лопатоноги Куше — близкие родственники наших чесночниц. На каждой задней лапе лопатонога — «лопата», твердая, как ноготь. Она нужна для рытья убежищ. Подойдет пора — лопатоног закопается в песок и проведет там десять месяцев.А в пустынях Центральной Австралии ухитряется жить сразу несколько видов амфибий. Прежде чем впасть в спячку, все они запасают огромное количество воды. Флягой амфибиям служит мочевой пузырь, вес его достигает половины веса тела. Стенки этой фляги проницаемы, и жидкость, содержащуюся в ней, можно при необходимости использовать. Знаменитая пустынная австралийская жаба набирает так много воды, что становится похожа на шишковатый теннисный мяч. С незапамятных времен аборигены Австралии, очутившись в пустыне, разыскивают этих жаб, чтобы утолить жажду. Пока песок еще не спекся, зарывается в него и другая пустынная амфибия — лягушка-водонос. Она прячет под себя лапы, закрывает глаза и затихает в своей норе: ее светлый живот разбух от жидкости, такого же цвета подбородок обвис и касается песка, коричнево-бежевая кожа головы и спины блестит,— она покрылась пленкой. Нору и поверхность земли разделяет метр. И какая бы жара ни была наверху, температура в убежище лягушки-водоноса колеблется не больше, чем на семь градусов. Заснув, лягушка обходится третьей частью того кислорода, который необходим ей, когда она бодрствует. День за днем убывают подкожный жир и углеводы. Однако тех запасов, что имеются у лягушки, ей хватает на огромный срок. Она может провести в затворничестве целых пять лет.Жабы в Сахаре. Жабы в Гоби. Амфибии умудряются жить во всех крупных пустынях мира. Но вот что уж точно должно стать для них неодолимой преградой, так это соленая вода. А в действительности? Хотя большинство амфибий от воды с солью отказывается, некоторые не столь консервативны.У безлегочных стройных саламандр длинное вытянутое тело, длинный хвост, а лапы с трудом рассмотришь: они меньше сантиметра. Да лапы и не очень-то нужны им. Отправившись в путь, саламандры ползут по земле, извиваясь как змеи. На Тихоокеанском побережье Северной Америки саламандры поселяются в разных местах: одни — рядом с морем, другие — далеко от него. И оказалось, те, что к морю ближе, легче переносят ситуации, при которых солей в воде становится больше. Зеленые лягушки с Балеарских островов не избегают воды, в которой солей в двадцать раз больше, чем в обычной пресной воде. А наши желтобрюхие жерлянки плавают в озерах, еще сильнее насыщенных солями: восемь с лишним граммов на литр. В литре морской воды растворено тридцать пять граммов солей.Чтобы увидеть озерную лягушку на побережье Каспийского моря, много ходить не надо. В зарослях тростника, в опресненной воде распевает она громкие песни. Достаточно безразличны к солям зеленые и камышовые жабы. А самую известную жабу Южной и Центральной Америки — агу — за индифферентное отношение к солям даже называют «морской». Однако это название надо было дать совсем другой амфибии — крабоядной лягушке. Ага живет на побережье и островах, в эстуариях рек, а крабоядная лягушка, маленькая лягушка, которая выглядит совершенно обычно,— в настоящей неразбавленной морской воде. В мангровых зарослях Юго-Восточной Азии она охотится на мелких крабов и пробыть в морской воде может сколько угодно. Но как ей это удается?Амфибий, которые не боятся солоноватой воды, спасают почки. Попадет амфибия в такую воду — в клубочках ее почек кровь фильтруется уже не с прежней интенсивностью, а в канальцах, наоборот, усиливается всасывание воды и снижается задержка ионов натрия. И жидкости из организма уходит меньше, а концентрация солей в ней повышена. Но большое количество солей почки лягушек вывести не в состоянии.У черепах, у чаек, у иных птиц, которые пьют морскую воду, почки тоже не очень эффективны. Однако рептилии и птицы нашли выход. Они обзавелись железами, задача которых — удалять соли. Накопятся они, у чаек начинается «насморк», а черепахи «плачут».Треска и другие костистые рыбы со всех сторон окружены водой, а им постоянно грозит опасность иссушения: утечка воды из собственного тела в более концентрированную морскую воду. Значит, нужно возмещать неизбежные потери, и костистые рыбы, как чайки и черепахи, пьют морскую воду. От излишка солей их освобождают особые клетки в жабрах и почки.Акулы, скаты и латимерии разрешили проблему, прибегнув к собственному способу, неизбитому. Они добавляют к жидкостям своего тела органические вещества, главное из которых — мочевина. Добившись почти Равновесия с внешней средой, высохнуть эти рыбы не могут, и необходимость пить соленую воду отпадает.У крабоядной лягушки нет ни желез, ни жабр, ни клеток, которые бы избавляли ее от лишних солей. Как же ей быть? Что ей делать? Последовать примеру латимерий, акул и скатов.Заманчиво подумать: крабоядная лягушка осталась верна заветам предков. Но это далеко от реальности. Головастики крабоядной лягушки не используют способ латимерий, акул и скатов. Головастики ее, как и костистые рыбы, глотают морскую воду и так же, как и костистые рыбы, освобождают себя от солей.Крабоядная лягушка сама изобрела заслон от морской воды, и это открыло перед ней широкие возможности. Она стала единовластной хозяйкой прибрежной полосы, которая богата живностью и недоступна всем остальным амфибиям тропиков.

Ромео

Ну что ж, поговорим с тобой, мой ангел: День не настал, есть время впереди.

Джульетта

Настал, настал! Нет, милый, уходи! То жаворонок так поет фальшиво, Внося несозвучье и разлад... Слыхала я, что жаворонок с жабой Глазами обменялся: ах, когда бы И голосом он с нею обменялся!

О Шекспире написано много больше, чем написал он сам. Но кого заинтересовала тема, пусть под таким тривиальным названием: «Шекспир — натуралист»? Я не собираюсь углубляться в нее. Это в мою задачу не входит, но и совсем промолчать не могу.Во времена Шекспира сведения об амфибиях были скудны. Знаменитый швейцарец Конрад Геснер в своей пятитомной «Истории животных» говорит о пяти породах лягушек, к которым он причисляет и жаб, и квакш, и жерлянок. Однако Геснер уже описывает, как превращается в лягушку ее «хвостатый зародыш». Геснеру уже известно, где зимуют «водяные лягушки».Во времена Шекспира публикуются кое-какие данные об анатомии лягушки, был впервые нарисован ее полный скелет. И это в основном все. Меж тем из одного-единственного ответа Джульетты ясно: Шекспир был не только знатоком характеров и страстей. Он имел четкое представление, говоря языком современных зоологов, о суточной активности амфибий и птиц. Шекспир знал, что жабы поют всегда вечером. Вот почему Джульетта хотела бы услышать голос жабы, а не жаворонка. Знал Шекспир и легенды о животных. Одной из них он воспользовался: люди давно обратили внимание на то, что у жаб большие красивые глаза, и нашли этому объяснение. Жаворонок вручил жабе свои прекрасные глаза в обмен на ее маленькие тусклые глазки.Однако ни Шекспир, ни другие поэты не отдали должного глазам амфибий и не воспели их, а герои и героини прозаиков обычно ограничиваются предложением, далеко не ласкающим слух: «Что ты выпучил (а) глаза, как лягушка?» Глаза лягушки широко открыты, почти всегда неподвижны, смотрят на мир бесстрастно. Это правда. Но правда и то, что они лучистые, золотисто-желтые. А глаза обыкновенных квакш и филломедуз просто привораживают. Они грустны, таинственны.У филломедуз глаза огромны, у лягушек и жаб они поменьше, но все же достаточно велики. Вес глаза у них в одну и семь десятых и даже в два и три десятых раза больше веса мозга: жизнь лягушек и жаб сильно зависит от информации, поставляемой органом зрения. А чтобы он всегда был в рабочем состоянии и не дай бог не подсох, существуют два века. Но этим никого не удивишь. А третьим веком? Третье веко, или мигательная перепонка, при необходимости закрывает глаза. Однако откроет их лягушка — и тут выясняется, что занимают они самую выгодную позицию: голова и тело в наименьшей степени заслоняют поле зрения. Прудовая и травяная лягушки не видят только небольшую часть поверхности земли перед собой и около своего тела. У серой жабы «слепой сектор» сдвинут назад.Если внимательно посмотреть на какой-нибудь глаз лягушки, а потом получить возможность заглянуть внутрь его, уже трудно отделаться от ощущения, что ее глаз, как и глаз человека, поразительно схож с фотоаппаратом. У глаза есть затвор — веки, диафрагма — радужная оболочка, линза объектива — хрусталик, фотопленка — сетчатка. Мало света — диафрагма расширяет отверстие: зрачок. Много света — зрачок сужен.Сужаются и расширяются самые разные зрачки. У настоящих лягушек зрачок вытянут по горизонтали, у жаб он скорее вертикальный, а у жерлянок и квакш — трех- и даже четырехугольный. Нестандартный у лягушек и хрусталик: он пропускает лучи света, не видимого для человека — ультрафиолетового. Лягушки видят этот свет. А когда ультрафиолетовые лучи доходят до глаз американского тритона из рода тариха, хрусталики у него начинают светиться.Будь то лягушка, кошка или человек, изображение объектов внешнего мира у всех них фокусируется на сетчатке. Сетчатка, как и фотопленка, состоит из зерен, но вместо кристалликов бромистого серебра, заключенных в желатину, зерно в сетчатке образуют фоторецепторы, нервные клетки, которые похожи на палочки и колбочки. Палочки — зерна черно-белой пленки, колбочки — зерна цветной фотопленки.В сетчатке находятся не одни палочки с колбочками. Сетчатка— это аванпост мозга. Поэтому свет, попав в глаз, должен пройти еще через два слоя нервных клеток — прозрачных. Никак не действуя на них, он возбуждает палочки с колбочками. Они сразу посылают сигналы обратно, к другим нервным клеткам. От самых последних из них, которые называют ганглиозными, информация по зрительному нерву идет в мозг.Но что фотографирует лягушачий глаз? Какая «картина» передается по зрительному нерву и насколько сходна она с изображением на сетчатке? Или иначе: «Что сообщает глаз лягушки мозгу лягушки»? Этот вопрос и стал заголовком статьи сотрудников лаборатории электроники и отдела биологии Массачусетского технологического института Дж. Леттвина, Г. Maтураны, У. Мак-Каллока и У. Питтса. Статья появилась в 1959 году. Чтобы ответить на вопрос, вынесенный в заголовок, пришлось вживить в зрительный нерв леопардовой лягушки электроды и установить перед ее глазом полушарие, посеребренное внутри. Перемещая большой магнит по его наружной стороне, исследователи заставляли передвигаться тускло-черные диски, полоски, квадраты с прикрепленными к ним маленькими магнитами по внутренней стороне. И эти предметы попадали в поле зрения лягушки.Опыты закончились открытием. Ганглиозные клетки сетчатки лягушки оказались детекторами, в переводе с латинского — обнаруживающими. Они узнавали предметы по очень простым признакам. Каждая клетка занималась своим конкретным делом, никогда не вмешивалась в дела других, а всего этих дел у клеток было четыре. Клетки распределялись по сетчатке равномерно, на любом ее участке можно было найти каждый из четырех детекторов. Но на чем сосредоточивались они? Что за дела были у них?Детекторы длительно сохраняющегося контраста интересовались более светлыми или более темными, чем фон, краями предметов, которые, войдя в поле зрения, останавливались в нем.Детекторы выпуклого края реагировали всегда на мелкие, ни в коем случае не стоящие на месте предметы с выпуклым краем.Для детекторов движущегося края важен был любой различимый край перемещающегося предмета. Увеличивалась его скорость — сильнее возбуждались они.Задача детекторов затемнения поля — не упустить внезапное уменьшение освещенности, и реакция их максимальна, когда интенсивность света снижается.Другими словами, сетчатка лягушки, вместо того чтобы передавать в мозг информацию о поточечном распределении света и тени в рассматриваемом образе, анализирует этот образ в каждой точке в поисках четырех различных признаков, и в мозг поступает основательно переработанная информация.Однажды леопардовой лягушке показали большую цветную фотографию того места, где она прежде жила. Куда бы ни перемещали фотографию, детекторы выпуклого края ее сетчатки были индифферентны к этому. Но вот на фоне картинки появился маленький предмет, размером с муху, вдобавок предмет двигался. Детекторы мгновенно сообщили об этом мозгу. Эти детекторы получили второе название — «детекторы мух». Но эксперимент экспериментом, а жизнь есть жизнь. Как же ведут себя лягушки, оснащенные столь совершенной «техникой»? Исследования показали: ловля добычи самым непосредственным образом зависит от сигналов, посылаемых детекторами мух. Что касается остальных детекторов, то связь между ними и поведением, вероятнее всего, такая. Скрыться от врага лягушке помогают детекторы движущегося края, найти убежище — детекторы затемнения поля, обойти препятствия — детекторы длительно сохраняющегося контраста.И приговор был окончательно подписан. Лягушка действует, как живая катапульта. Лягушка — зрительный автомат. Это убеждение укоренилось в умах.Первым поколебал его американский ученый Д. Ингл. А вскоре последовали работы сотрудников Института эволюционной морфологии и экологии животных — Елены Игоревны Киселевой, Юрия Борисовича Мантейфеля, Владимира Анатольевича Бастакова. Все они приходят к заключению: да, с сетчатки лягушки в ее мозг поступает качественная информация. Однако лягушка, разбираясь кто перед ней: добыча или враг, ведет себя не так, как полагалось бы. Она определяет размеры врага и добычи по «линейке», причем учитывает расстояние до них. А это не по силам никаким детекторам. Детекторы меряют объекты по углам, которые они образуют.Серия экспериментов, проведенных Владимиром Анатольевичем Бастаковым позже, дала и вовсе неожиданный результат. Лягушка никогда не делает ошибок, если видит добычу и врага там, где живет. Кусты, трава, кочки, другие выступы на земле составляют все вместе неподвижный фон. Такой фон позволяет лягушке, как и человеку, как и самым разным зверям, правильно оценить глубину пространства и узнать истинные размеры добычи или врага независимо от расстояния до них. А определяя размеры, она полагается на те же критерии, что и млекопитающие.Лягушку надо было реабилитировать. Она воспринимает мир, окружающий ее, гораздо сложнее, чем это казалось раньше. Поведение ее — итог работы не одних детекторов. А у серой жабы вообще не существует детекторов мух в сетчатке. Важна для жабы информация или нет — решается в двух разных отделах мозга. Бегство от хищника контролируется одним из них, а захват добычи — другим, как раз в нем и были обнаружены нервные клетки, которые реагируют на «червей». Нервные клетки этих двух отделов мозга ответственны за анализ очертаний добычи и хищника.Чем точнее информация, чем больше сведений получает животное, тем выигрышнее его положение. Кошачий глаз делает снимки всегда на черно-белой фотопленке. Такой же пленкой пользуются коровы, быки, немало разных животных, и они нисколько от этого не страдают. Однако цветовое зрение дает шанс увеличить приток сведений. И этим шансом воспользовались многие. Жерлянка ни в чем не уступает настоящим лягушкам: прудовой и леопардовой, она видит все основные цвета. Дискоязычная лягушка не воспринимает желтый цвет, японская веслоногая лягушка и глазчатый свистун — оранжевый, желтый и желто-зеленый. Американская рогатка хорошо видит только красный и синий цвета. А саламандре и в сумерки не составляет труда узреть полоски всех цветов, но для обыкновенного тритона это недостижимый результат. Ему доступны лишь красные, сине-зеленые и синие полоски.Когда света становится все меньше и меньше, хвостатые и бесхвостые амфибии реагируют на это одинаково. Они перестают видеть разные цвета постепенно. Сначала не отличают от серого цвета желтый и зеленый, потом — красный и сине-зеленый и в последнюю очередь — синий цвет.Для бесхвостых амфибий синий цвет — самый любимый. Из ста двадцати семи видов, участвовавших в эксперименте, сто семь неизменно выбирали синий. Любовь эта зиждется на голом расчете. Из камеры, в которую сажали амфибий, лучше всего выпрыгивать в синее окошко: там вода, в которой отражается небо, а если не вода, тогда охотничий участок на открытом пространстве. Такое существует предположение.Серая жаба, сидящая не в камере, не менее расчетлива. Начнут показывать ей сбоку цветные модели добычи, она особенно часто поворачивается, увидев желтую модель. Старательно хватает жаба и красную бумажку — «дождевого червя». Различают приманки по цвету саламандры, гребенчатые тритоны, травяные лягушки.Два прекрасно видящих глаза — хорошо, но четыре — еще лучше. Именно так получается у амфибий.Оба их вторых глаза не предназначены для всеобщего обозрения. Однако если захотеть, то на лбу лягушки или жабы, между верхними веками, можно углядеть светлое пятно: оно без пигмента. Это и есть третий глаз, спрятанный в коже. Четвертый глаз расположился недалеко от третьего, но глубже, над мозгом. Официальное его название — «эпифиз», «шишковидная железа». От третьего глаза идет к нему нерв, а сам он устанавливает связь с мозгом. В центре и четвертого и третьего глаза — просвет. Похож он на пузырек, и в нем возвышаются фоторецепторы, которые устроены почти так же, как обычные колбочки и палочки. Не обделены эти глаза и ганглиозными клетками.Однако что видят они? И свет. И цвет. Третий глаз травяной лягушки видит от ультрафиолета до красного цвета. Четвертому глазу амфибий приходится работать в более сложных условиях. Через кожу и кости черепа света до него доходит всего три десятых процента. Но его фоторецепторы реагируют на свет, который в тысячи раз менее яркий, чем рассеянный солнечный свет.И вот результат. Зеленоватые тритоны, лишившись обычных глаз, но имея четвертый глаз, по-прежнему соблюдают положенный распорядок дня, который зависит от чередования света и темноты. А исчезнет у тритона четвертый глаз — тогда и ночь, и день станут для него одинаковыми.Очень нужен четвертый глаз крошечным головастикам шпорцевой лягушки. Как только над малышами нависнет тень, они моментально покидают опасное место. Настоящие глаза у головастиков еще не развиты, и что надо делать, им подсказывает четвертый глаз.Засекреченные глаза амфибий странны, но все же это глаза. Однако амфибии могут видеть, вообще не используя никакие глаза. Аллеганский скрытожаберник из Северной Америки полностью доверяет своей коже, коже хвоста, который занимает целую треть его полного роста: больше двадцати сантиметров. Любитель быстро текущих рек, скрытожаберник держится на мелководье. Забравшись под камень, лежит он под камнем весь день. А попадет луч света ему на хвост, быстро уплывет. У американского протея хвост не хуже: и он видит свет.Американский протей — близкий родственник европейского протея. Но живет он не в подземных пещерах, живет он в озерах с чистой водой. Глянув на того и другого протея, можно сразу заметить разницу: маленькие глазки американского протея ничем не прикрыты. Однако проку от них его хозяину нет: он ночной житель. И отсюда сходство. Оба протея не рассчитывают на свои глаза. А самую обширную информацию они получают из собственных химических лабораторий. Отправившись куда-нибудь по делам, американский протей никогда не забывает ставить метки. Хоть аналогия и очень далекая, ведет себя он вроде собаки на прогулке, которая, дойдя до важного для нее места, непременно поднимет заднюю ногу. Оставляет пахучие метки и европейский протей. Но не зря ли трудятся они?Американских и европейских протеев поселили в разные аквариумы, и к американским протеям опустили два бруска: один — чистый, а второй уже успел побывать в жилище других американских протеев. Когда в аквариуме вода была теплой, предпочтение оказывалось второму бруску. В холодной воде, в которой протеи как раз живут, они уплывали от него. У европейских протеев брусок, вынутый из дома американских протеев, не вызвал никаких эмоций. А американские протеи не решались приблизиться к бруску своих европейских родственников. Но вода, которая имела запах протеев собственного вида, и тем и другим нравилась больше.Без химической лаборатории трудно представить себе жизнь червяги. Размещается она на голове червяги, там в специальной ямке есть маленькое щупальце. Ползет червяга и без конца высовывает из ямки щупальце, как ящерица — язык. Щупальце выполняет сразу две работы: улавливает запахи и все ощупывает.Тритон своим носом только нюхает. Донесется до него запах съестного — замрет он, наклонит круто голову вниз и примется втягивать воду через ноздри. Передвинется потом немного тритон — опять принюхивается, покусывает глину. Дно его рта колеблется чаще и чаще, и воды через нос проходит больше. Вот тритон у добычи, однако не кидается на нее. Сначала надо как следует рассмотреть ее: что-то великовата она.Тритон вряд ли может быть не доволен собственным носом. На суше он обнаруживает запах масляной кислоты, когда в миллилитре воздуха соберется четыре миллиарда ее молекул. Человеку, чтобы распознать масляную кислоту, нужно семь миллиардов молекул, однако собаке — всего-навсего девять тысяч.Нет оснований для недовольства у лягушек. Они различают двадцать восемь пахучих веществ. Лягушки не путают мускус с камфорой, масляную кислоту с валериановой, кумарин с нитробензолом. Но это в воздухе А могут они улавливать запахи в воде?Аминокислоты хорошо растворяются в воде, они входят в состав белков всех живых существ. Их нашли в слизи, покрывающей рыб, даже в жидкости, которой омывали кожу человека. Предположение, что амфибии улавливают запах аминокислот, существовало. Тритоны проглатывают кусочки ваты, пропитанные мясным соком. Аксолотли хватают мешочки с мясом и не трогают такие же мешочки с песком. Однако точных доказательств, что химические лаборатории амфибий работают именно с аминокислотами, до экспериментов Николая Борисовича Кружалова — сотрудника Института эволюционной морфологии и экологии животных — не было. Николай Борисович предложил дегустаторам широкий ассортимент «продуктов». И оказалось: озерные лягушки воспринимают запах шестнадцати аминокислот, всех аминокислот, которые были в их распоряжении. Дегустационные способности лягушек, проводящих много времени в воде и, наоборот, живущих в основном на суше, приблизительно одинаковы, а особенно хорошо чуют они те аминокислоты, которые встречаются в природе часто.Какие бы запахи ни доносились до лягушки, пахучие молекулы, попав в нос, действуют на клетки со жгутиками. Жгутики отличаются друг от друга и длиной, и толщиной, но все они непрестанно двигаются. У травяной лягушки самые длинные жгутики то уменьшаются, то увеличиваются. Осенью и зимой лягушка живет в воде, носу ее приходится определять вещества, растворенные в ней, и жгутики становятся вдвое короче.У любого тритона — и у обыкновенного, и у гребенчатого — стоит выйти ему из воды на сушу, нос сразу перестает поставлять информацию. Он бездействует пять дней. Это как раз тот срок, который требуется жгутикам, чтобы вырасти. И тогда они уже смогут воспринимать запахи в воздухе. Вернется тритон в водоем, жгутики постепенно укоротятся, но нос у него начинает работать с самого первого дня.Однако кто как чует? От чего это зависит? От количества клеток, разместившихся в носу. У немецкой овчарки их около двухсот двадцати пяти миллионов, у кро-лика — сто миллионов, у человека — десять миллионов. В носу краснобрюхой жерлянки насчитали четыреста семьдесят тысяч клеток. У серой жабы их два миллиона четыреста тысяч, а у озерной лягушки — два миллиона шестьсот пятьдесят тысяч.У химических лабораторий амфибий, да и у химических лабораторий других животных при всех их достоинствах есть недостатки. Чтобы получить с их помощью детальную информацию, нужно потратить немало времени, а тот, кто заинтересован в ней, не должен сидеть на месте. Обоих этих недостатков полностью лишен орган слуха. Не выдавая себя ничем, можно очень быстро узнать все необходимое.Абсолютно всех амфибий объединяет одно: никто из них не имеет ушей, нет у них и наружного слухового прохода. Нашлась лишь единственная оригиналка: борнеосская лягушка. У нее барабанная перепонка спрятана немного внутри головы, и получилось нечто, напоминающее уши. А у остальных лягушек барабанная перепонка вынесена совсем наружу, на бока головы. Кружки позади глаз у них — это и есть барабанные перепонки.Барабанную перепонку у большинства бесхвостых амфибий соединяет со слуховым столбиком, аналогом стремечка — очень маленькой косточки среднего уха млекопитающих — массивный хрящ. Противоположный конец слухового столбика упирается в овальное окно, которое контактирует с внутренним ухом: с цистерной, заполненной особой водянистой тканью.Достигнут звуковые волны барабанной перепонки начнет она колебаться. Столбик будет передавать колебания дальше, и дойдут они до двух крошечных приемников. Один из них называют амфибиальной папиллой, другой, который имеет вид короткой трубочки, — базилярной папиллой. И в той и в другой папилле есть особые клетки, похожие на волоски. Однако количество их всегда неодинаково. У лягушки-быка в базилярной папилле около шестидесяти клеток, а в амфибиальной их в десять раз больше.К существам, имеющим столь несложные слуховые аппараты, вроде бы нельзя предъявлять высокие требования. А лягушка-бык слышит такие же тихие звуки как и человек.Сохранить до наших дней амфибиальную папиллу сумели лишь амфибии. Но не все. Хвостатые амфибии, проводящие время на суше, сделать это не смогли, да и останавливать ее исчезновение не было нужды. Такой приемник, как базилярная папилла, лучше приспособлен к улавливанию звуков в воздухе. Зато у хвостатых амфибий, обитающих в воде, можно найти лишь остатки базилярной папиллы. А у протеев и амфиум тщетно искать и ее остатки.Когда налицо барабанная перепонка, среднее и внутреннее ухо, сомнений, что амфибия не глуха, возникнуть не может. Но как слышат амфибии, в слуховом аппарате которых отсутствуют детали первой необходимости?Червяги, неустанно роющие туннели, должны улавливать звуки, которые распространяются в земле. Слух у них «сейсмический», весьма своеобразен у них и слуховой аппарат: без барабанной перепонки и среднего уха. Как же слышат они?Слуховые столбики у червяг окостеневшие, массивные и вплотную подходят к квадратным костям на скулах. Они, в свою очередь, прочно соединяются с теми костями, которые расположены в передней части черепа, а также с нижней челюстью, соприкасающейся с грунтом. Во внутреннее ухо червяги звук с земли идет в обратном порядкеСотрясения почвы умеют улавливать и лягушки. А чтобы узнать, наделены ли «сейсмическим» слухом пепельные саламандры, их поместили на специальную вибрирующую платформу. Слабые звуки саламандры особенно хорошо слышат на частотах 200 — 250 герц.Саламандры и их многочисленные хвостатые родственники, как и червяги, обходятся без барабанной перепонки, но средним ухом они пользуются. У хвостатых амфибий, живущих в воде и бродящих по дну водоема, колебания с грунта, как и у червяг, передаются через нижнюю челюсть, через квадратные и чеиуйчатые кости и дальше через слуховые столбики на овальное окно Сухопутные амфибии слышат звуки иначе. Дойдя до передних лап, колебания распространяются по пальцам, по предплечьям и плечам, по лопаткам, и от них по мышцам, которые идут к крышечкам, закрывающим овальные окна, добираются до самих крышечек. Однако эффект от работы обоих звукопроводов хвостатых амфибий мал: потери звуковой энергии огромны.Иван Иванович Шмальгаузен сравнил аппараты звукопередачи, которые могли поставить себе на службу древние амфибии, и аппараты, которые теперь в чести у рыб амфибий и змей. Он пришел к однозначному выводу: самый выгодный путь для звуков — вены. Начинается этот путь с вен, расположенных под кожей головы, а продолжением его служит боковая вена, которая тесно связана с овальным окном. Потери звуковой энергии происходят только в коже.По кровеносным сосудам добираются до внутреннего уха звуки у головастиков, у взрослых хвостатых амфибий и даже у бесхвостых: жерлянки и чесночницы не имеют ни барабанной перепонки, ни среднего уха.Краснобрюхие жерлянки таким, казалось бы, дефектным слуховым аппаратом, слышат звуки довольно широкого диапазона частот: от двухсот до трех тысяч пятисот герц. Мало того, среди звуков, которые донося тся до них, они еще выбирают особо важные. Это неплохо делают и другие амфибии, хотя слышат они более высокие звуки. Верхний предел для морской жабы – четыре тысячи четыреста герц, для золотистой квакши — шесть тысяч шестьсот герц. Леопардовые и крикливые лягушки слышат звуки от тридцати герц до пятнадцати тысяч (человек — от двадцати герц до двадцати тысяч)Как будет работать слуховой аппарат амфибий зависит от многого, и среди всех причин температура, — не последняя. Будет повышаться она — жаба-повитуха обыкновенная квакша, озерная лягушка станут реагировать на низкие звуки быстрее. Однако доползет ртуть до отметки двадцать восемь, начнут слышать они хуже. У травяной лягушки уши особенно хорошо работают при пятнадцати градусах тепла. Краснобрюхая жерлянка, когда температура ее тела будет равна двадцати одному градусу, перестанет распознавать звуки, частота которых выше трех тысяч герц. А у желтобрюхой жерлянки при пяти градусах аппарат практически выключаетсяНо вот погода установилась. Жерлянка, голова которой только что торчала над водой, нырнула и поплыла. Плывет она и смотрит, что впереди. А шпорцевая лягушка может приближаться к цели с закрытыми глазами. Даже в мутной воде она не налетает на корягу: от невидимых препятствий отводит ее боковая линия, как говорили в старину — орган шестого чувства.Плывет шпорцевая лягушка, бегут перед ней в воде волны. Добегут они до коряги, поворачивают обратно и возвращаются к лягушке. Клетки боковой линии улавливают колебания.Клетки эти не самостоятельны. Три, двадцать, иногда и сорок их объединяются вместе, возникают крошечные органы — нейромасты. Но и нейромасты не терпят одиночества, и они кооперируются в группы, а группы образуют ряды.Хотя орган шестого чувства и называется «боковая линия», у хвостатых амфибий, исключая мелкие вариации, на каждом боку целых три параллельные линии да вдобавок несколько на голове. Две начинаются за каждым глазом, обрываются они на конце мордочки, а одна окантовывает нижнюю челюсть. У гребенчатого тритона почти четыреста нейромастов. Сосредоточены они совсем не на боках. Плохо-бедно больше двух третей их на небольшой его головке.Все нейромасты амфибий размещаются в коже У шпорцевых лягушек верхушки их вытянуты и выступают над поверхностью кожи. В каналах, как у рыб, нейромастов у амфибий не бывает. Правда, есть исключение — индийская тигровая лягушка, точнее, ее головастики. Пока головастики очень маленькие, они ничем не отличаются от других. Но вот у них появляются передние лапки, и нейромасты на голове погружаются в каналы. Между ними и поверхностью кожи устанавливается связь. А превратятся головастики в лягушат, органы боковой линии исчезнут. Исчезают они у всех бесхвостых амфибий, не живущих всегда в воде Пропадают они и у сухопутных саламандр: огненных и альпийских. Но сирены, которые никогда не покидают водоемы, не расстаются в детстве с органами боковой линии. Эти органы у них на редкость хороши, и чем старше сирен, тем их становится больше. Однако самые внушительные нейромасты у хвостатых обитателей пещер. Обыкновенные и гребенчатые тритоны задают работу своей боковой линии каждый год Покинут тритоны озеро или пруд, нейромасты уйдут глубоко в кожу, а канал, который образуется над ними, заполнится слизью. Вернутся тритоны в пруд, — нейромасты займут старое место: поднимутся к поверхности кожи.Однако загодя обнаруживать препятствия в воде — лишь небольшая часть дела, возложенного на боковую линию. Боковая линия — это еще одни, дополнительные уши амфибий Они улавливают и звуки, которые возни кают при движении добычи Шпорцевая лягушка, плавая в самой мутной воде, найдет еду в десяти сантиметрах от себя.Упадет в воду сверчок, очутится невдалеке гуппи — слепая шпорцевая лягушка повернется к ним носом с точностью до десяти градусов. Та же лягушка неплохо ориентируется, когда работает лишь небольшая часть нейромастов. Но та же лягушка совсем не беспомощна, если выведена из строя почти вся боковая линия. Столь неожиданный результат поставил в тупик немецкого ученого А. Элепфандта. Что помогает лягушке находить добычу?Животные не раз озадачивали ученых. Древние греки знали: у берегов Средиземного моря обитает необыкновенный скат. Аристотель считал, что эта рыба «заставляет цепенеть животных, которых она хочет поймать, пересиливая их силой удара, живущего у нее в теле». Тайна ската, испускающего «страшные удары», перестала быть тайной в восемнадцатом веке. В 1751 году француз М. Адансон обнаружил, что «удары» ската действуют на человека и животных, как и разряды лейденской банки. А спустя два века были открыты новые, неизвестные науке органы чувств, которые воспринимают электрический ток.Электрические органы размещаются все в той же боковой линии. У разных рыб они не похожи друг на друга, и называются они по-разному: «пузырьки Сави», «ампулярные органы», «маленькие ямковые органы», «бугорчатые органы». Однако самые чувствительные среди них — ампулярные органы. Они улавливают малейшие изменения электрического поля.Рыбы, которые обзавелись столь необычными органами, получили возможность видеть мир не глазами. Они различают предметы по форме, не путают предметы одной формы, но сделанные из неодинакового матери ала- у них электропроводность разная. Они определяют, далеко или близко находятся предметы. Рыбы проводят электрохимическую дегустацию воды, узнают, насколько она соленая. Рыбы улавливают электрические разряды, испускаемые добычей, а свои собственные Разряды используют для общения друг с другом.Владимир Рустамович Протасов в книге «Введение в электроэкологию», вышедшей в 1982 году, пишет: «Многие виды рыб оказались единственными животными, обладающими способностью воспринимать и анализировать окружающий мир с помощью электрических токовых полей». Единственными ли?Еще в конце прошлого века стало известно, что у безногих амфибий есть ампулярные органы. В 1979 году американские ученые, которых заинтересовало, как устроена боковая линия у трех видов личинок рыбозмей, тоже нашли у этих безногих амфибий необычные ампулярные органы. Почти все они располагались на головах личинок и напоминали ампулярные органы рыб. A вскоре последовало второе сообщение: тритоны, саламандры и аксолотли — обладатели ямковидных органов И последнее сообщение: у протея, обитающего в Югославии, обнаружены ампулярные органы.Все эти ученые, подводя итог своим исследованиям ограничились предположением: амфибии, по-видимому, обзавелись «гальванометрами». Но вот в 1983 году немецкие ученые проводят эксперимент. В центр аквариума опускают платиновые электроды и поддерживают постоянное электрическое поле. У аксолотля, сидевшего в этом аквариуме, лишь пушистые жабры задвигались быстрее. Тогда ему и шести его товарищам в других аквариумах дали модели добычи. Аксолотли в обычных аквариумах из семидесяти «червей» попытались схватить лишь двух. А в аквариумах с электрическим полем, чем больше увеличивали напряжение на электродах, тем чаще аксолотли нападали на «добычу». Под конец они ловили почти каждого второго «червя». Так было доказано, что «гальванометры» у амфибий есть.

На всякий случай поднимаю голенища охотничьих сапог до конца и начинаю пробираться по оврагу, который не может больше впитывать воду. Солнце прогревает спину не хуже печки. Как странно устроен человек. Через каких-нибудь полтора месяца здесь вырастет трава по пояс, и я буду ходить, не замечая ее, а сейчас в душе творится невообразимое, когда смотрю на хилые красноватые листочки, на чуть вылезшие из земли рядом с островком слежавшегося снега зеленые стебли. «И почему мы удивляемся одному и тому же каждый год?» — задаю я себе совсем не оригинальный вопрос, обходя очередную глубокую лужу и высчитывая, сколько еще осталось идти.У моих попутчиков — травяных лягушек — в голове другое, но цель аналогичная: побыстрее добраться до пруда. Я останавливаюсь. Сапоги перестают чавкать и хлюпать. И слышно теперь только: «шлеп-шлеп-шлеп», «шлеп-шлеп». Берусь пересчитывать лягушек и бросаю это занятие: слишком их много, да и не останавливаются они, как я. Прыгают по размытой тропинке по мелководью, по старой траве. У каждой голубоватое горло. Значит, самцы. Некоторые уже успели обзавестись подругами. Хотела написать: и едут самцы на пруд верхом. Однако это далеко от действительности. Самка и самец ухитряются отталкиваться от земли задними лапами одновременно и продвигаются вперед ничуть не медленнее остальных. А когда они очередной раз прыгают, раздается тихий приятный звук: «тр-р-р-р».Амфибий относят к одиночным животным. И правда, никто из них не объединяется в группы, которые существуют постоянно и члены которых знают друг друга. Ни лягушка, ни жаба не испытывает потребности жить бок о бок с себе подобными, она полагается лишь на себя, сама всегда заботится о своем пропитании, сама хоронится от врагов. Но в чистом виде одиночных животных не бывает. Так или иначе даже заядлые индивидуалисты вынуждены время от времени общаться друг с другом. У амфибий большой повод для встреч — пора, когда надо дать жизнь потомству.Пора эта не настала, а подготовка к ней идет полным ходом, особенно стараются самцы. Травяные лягушки «прикрепляют» голубые манишки. Совершенно неотразимыми становятся остромордые лягушки. Конкурировать с ними бесполезно. В серебристо-голубых камзолах они — настоящие франты. Не узнать кавказских крестовок. Светлый косой крест на спине исчез, а вместо него в углублениях, которые напоминают кратеры,— красные пятна.Но нарядами дело не ограничивается. У травяных остромордых лягушек на задних лапах между пальцами вырастают большие перепонки: разрезать водную гладь — не прыгать по суше. А на передних лапах, хоть лягушки в это время не занимались ничем непривычным, появляются мозоли. У прудовой и остромордой лягушек по одной черной мозоли на первых пальцах, у травяной лягушки там же умещается по четыре мозоли: по две больших и по две крошечных. Однако никто из наших амфибий не позволяет себе того, что позволяет себе маленькая, со спичечный коробок крестовка. У нее черные шершавые мозоли и на предплечьях, и на плечах, и на груди, и на подбородке. Мозоли крестовок — мощный захватывательный аппарат. Они помогают крестовкам и всем другим амфибиям-самцам крепко держать самок.Тритонам мозоли не нужны, но они отращивают на пальцах задних лап оторочки. А наряды, которые надевают тритоны весной,— на зависть многим. У малоазиатского тритона на спине огромный гребень с зазубринами, а на боках красуется серебристая полоса, окаймленная сверху и снизу темными черточками. Завершает все шикарный хвост в разноцветных пятнах.Наряд обыкновенного тритона не столь эффектен, но тоже хорош. От затылка до конца хвоста идет, не прерываясь, гребень с фестонами. На хвосте — бирюзовая полоса, которая блестит, как перламутр, а под ней — оранжевая кайма.Если рядом окажутся два тритона, самка и самец, и человек и тритон не спутают их друг с другом. А самому владельцу гребня и большого хвоста эти новоприобретения позволяют стать более подвижным в воде. Одновременно служат они и дополнительным органом дыхания: кровеносные сосуды образуют в них сети. Обыкновенный тритон может пробыть весной в воде, ни разу не поднявшись на ее поверхность за воздухом, на пятнадцать часов больше, чем самка: у нее хвост обычный и гребня нет.Азиатская серая жаба, которая живет у нас на Дальнем Востоке, весной выглядит так же, как и осенью. Но вот жаба приходит к водоему, опускается в воду. Верхний слой кожи отходит, полости под ним заполняются жидкостью. Сама кожа становится дряблой и образует складки. Жаба переключается с легочного дыхания на кожное. Теперь большую часть своего времени она проводит в воде, лишь иногда выныривая за порцией воздуха. Кончится свадебный шум в водоеме, жаба впадет в спячку. Две недели потребуется ей, чтобы настроиться на жизнь на суше, начать набирать воздух в легкие.Лягушки Западной Африки — Камеруна, Габона и Конго — живут в реках и горных потоках. Вода в них чистая, насыщена кислородом. Однако это не означает, что лягушки всегда обеспечены им полностью.Если взяться разглядывать западноафриканскую лягушку, легко увидеть, что по коричневой с серо-зеленым оттенком спине у нее разбросаны черные пятна и через всю спину тянется черная полоска. У лягушки тупая мордочка, большие глаза, а передние лапы не в пример многим собратьям — мощные, сильные. На задних лапах, как и положено, перепонки, три пальца этих лап заканчиваются когтями-крючками: чтобы закрепляться на камнях. А в общем она производит впечатление крепко сбитой лягушки. Но вряд ли какая-либо деталь ее внешности может вызвать удивление. Однако когда в конце девятнадцатого века поймали первую такую лягушку, изумлению не было предела.Лягушка, найденная на реке Бенито, была волосатой: мягкие волосы покрывали и ее бока, и ее бедра. К великому разочарованию всех, волосы при ближайшем рассмотрении оказались всего-навсего выростами кожи. Эти волосы самец начинает отращивать, готовясь к своей весне. Они снабжены огромным количеством кровеносных сосудов и помогают лягушке в ответственный период ее жизни не испытывать нехватки кислорода.Волосатая лягушка-самец поджидает свою суженую в воде. В воде происходят встречи у многих амфибий. Но как проинформировать заинтересованных во встрече о своем существовании, о своих намерениях?Животные передают сообщения друг другу на самых разных языках. Они пользуются языком жестов, языком запахов, языком красочных пятен, они общаются, обмениваясь звуками. Хвостатые амфибии предпочитают всем остальным способам передачи информации язык запахов. Поставив пахучую метку, амфибия оповещает тех, кто набредет на эту метку, о самом важном: к какому виду принадлежит она, какого она пола, и даже уведомляет, что метка ее лично, а не соседки.Американский тритон, расшифровав химический сигнал, находит самку, плывя по ручью против течения. А оказавшись рядом с ней, он обнюхивает ее и начинает плавать кругами. Протеи-самки не станут тратить время понапрасну на любого встретившегося протея. Они точно определяют по запаху, готов он исполнить свой долг перед природой или нет.Самочка обыкновенного тритона, обнаружив метку тритона, меняется на глазах: начинает вертеть головой, резко поворачивается. А тритон, забравшийся в ту же канаву с водой, посматривает по сторонам. И вот появляется самочка, она в прежнем платье, только все цвета на нем стали гораздо ярче. Тритон приближается к ней, подплывает вплотную, дотрагивается до нее мордочкой: обнюхивает. Все правильно, ошибки не произошло. А самочка не уплывает. Выходит, можно показать, на что способен.На небе светит солнце, в воде видно все прекрасно. И тритон начинает свой танец. Он перемещается вперед и, очутившись перед мордочкой самочки, как заправский акробат, делает стойку. Целых десять секунд стоит тритон на дне вниз головой, подняв высоко туловище и опираясь лишь на передние лапы. Но следует рывок, голова остается почти там же, где была, а туловище опускается, хвост сильно изгибается и толкает воду прямо на самочку. Она не удерживается на месте, однако, передвинувшись немного, останавливается.Тритон устраивает перерыв, а потом, расположившись опять напротив самочки, загибает хвост, быстро бьет им по себе. И последний трюк: тритон стоит, а кончик хвоста его извивается.Самочка медленно идет вперед, тритон — за ней. И вот снова стойка. При всех стремительных движениях оторочки на пальцах помогают тритону сохранять устойчивость.Сибирские углозубы стараются не танцевать в одиночку. Те, что живут в Западной Сибири, собираются на «танцплощадку» в конце апреля. Располагается она неглубоко. Приплыв к ней, десять — четырнадцать углозубов рассаживаются на затопленных ветках кустарников, на стеблях осоки или болотного сабельника и принимаются танцевать.Если бы среди животных проводились конкурсы танцев, углозубы не заняли бы первого места, они были бы даже позади тритонов. Однако самих углозубов и их подруг вполне устраивают незатейливые «па». Во время их исполнения никакие новшества не допустимы, каждое движение «оговорено» тысячелетия назад.Итак, «рраз». Держась лапками за веточку, углозуб стоит на ней, опустив голову вниз, подогнув под себя хвост. Став похожим на месяц, он водит хвостом из стороны в сторону. Как и в современных наших танцах. он время от времени дергается всем телом, правда, ударяется при этом еще о веточку. Ничего предосудительного нет, если углозуб передвинет голову и тело с одной стороны веточки на другую или ляжет на нее плашмя. Можно и завалиться на бок, перевернуться вниз спиной. Это все равно считается частью танца. Можно опустить голову и вроде бы высматривать что-то. Можно зевнуть, показав рот, беловатый внутри. Можно многое, но при этом надо обязательно, не останавливаясь, плавно ритмично взмахивать хвостом.Углозубы танцуют невдалеке друг от друга, иногда их разделяет пять сантиметров и даже всего два сантиметра. А в особый азарт они входят ночью. Пусть углозубы неважные танцоры, зато упорные. Из двадцати четырех часов суток они проводят на танцплощадке семнадцать. Некоторые танцуют беспрерывно шесть с половиной часов. Самочки, приплывающие к углозубам, откладывают икру на те ветки и на те стебли травы, на которых исполнялся танец. «Танцплощадка» на самом деле — место, где должна появиться икра.У углозубов встречи и расставанья происходят в тишине. Существует подозрение: когда углозубы, танцуя, открывают рот, они издают звуки. Но пока это лишь подозрение. Что же касается других хвостатых, тут сомнений в том, что они не безголосы, нет. Амфиумы свистят, глухо свистят и огненные саламандры, а калифорнийские амбистомы лают. Звуки их негромкие, разносятся не дальше чем на метр-два, и каково их предназначение — точно не известно. Однако взрослые древесные безлегочные саламандры кричат, когда приходит пора обзавестись потомством. В это же время громко мычат исполинские саламандры.Способности хвостатых амфибий-певцов особенно невыигрышны на фоне бесхвостых. Вот, как заводная, повторяет: «уор-уорр-уорр-крууу» озерная лягушка и добавляет: «бре-ке-ке-ке». В ответ ей сразу оглушительное: «бре-ке-ке-ке», «бре-ке-ке-ке». В начале нашего века мальчишки Московской губернии довольно точно передразнивали лягушек:— Урррод, урррод, у-рррод!— А ты-то какова, а ты-то какова, какова, какова!А вот с пруда доносится меланхоличное, словно стон, «унк-унк-унк-унк...». Когда я впервые увидела наконец того, кто кричал,— не поверила своим глазам: откуда взялся в двадцати километрах от Москвы крошечный бегемот? И лишь осторожно подобравшись поближе, обнаружила, что, расставив лапки и время от времени подергивая ими, лежит на воде «ука», как звали ее русские, или «ункэ», как звали ее немцы, а по научной классификации — краснобрюхая жерлянка. Не узнать ее было не мудрено. Эта маленькая амфибия, если кричит и выглядит причудливо, и становится раза в четыре больше. У кавказской крестовки песенка позатейливей. «И-хруп-хруп, уррах-а» — выводит крестовка, не останавливаясь минимум минуту. И кажется, хрустят веточки или перемещаются в ручье камешки. А если раздается громкое резкое скрипучее «эррр-эррр-эррр» — значит, запела камышовая жаба.Однако мне больше всего нравится песенка зеленой жабы. Услышав трель, мелодичную, звонкую, и желая увидеть певца, можно отправиться на поиск птицы, а найти зеленую жабу. Однажды меня осенила идея: научиться петь, как зеленая жаба. Дождавшись, когда я осталась дома одна и была уверена, что никто не застанет меня за столь странным занятием, я взяла первую ноту. А на следующий день, найдя свою знакомую на старом месте, я попробовала спеть, как она. Зеленая жаба привстала, выпрямилась, насколько могла, и вежливо ждала, когда я закончу свою партию. А потом в тишине зазвучала ее трель. Настала моя очередь. И опять запела зеленая жаба.Успех не вскружил мне голову. Я понимала: трели мои далеки от совершенства. И замолчала. Зеленая жаба стала петь одна. Поблагодарив ее за участие в дуэте, за то, что она снизошла до непрофессионала, я пошла домой. И еще долго вслед мне неслась ее песенка.Но жабе не перепеть озерных лягушек. Вот уж у кого действительно зычные голоса. Возьмутся кричать они, а ты сидишь на берегу — так хоть уши затыкай. Издалека доносится кряканье маленькой обыкновенной квакши. А низкий хриплый крик лягушки-быка можно услышать за несколько километров. Американцы передают этот крик звуками «брвум» или словами «more rum» («больше рому»).Бесхвостые амфибии кричат где угодно: на земле, на деревьях, в воде, под водой и даже под землей.Копиула фистуланс из Папуа сидит в земле и пронзительно пищит. Ее крик — это шестьдесят звуков подряд, длятся они почти четверть минуты, и каждый звук резко обрывается. Копиула может повторить крик сразу же или через несколько минут. Слышен он в сотнях метров от нее. Крики других микрохилид, живущих под землей, имеют свои отличия, однако есть у них много общего.Существует правило: у крупных лягушек голоса грубее, чем у лягушек поменьше. Для лягушек Папуа, поющих на деревьях возле проточной и стоячей воды или вдали от нее, и для лягушек, поющих на земле,— это правило верно. А микрохилиды, поющие под землей, не подчиняются ему.Звуки, которые извлекают лягушки, беспрепятственно распространяются по воздуху. Крики микрохилид должны пройти сквозь почву. Микрохилиды отличаются по росту, но все они маленькие и должны были бы издавать высокие звуки. Однако для таких звуков почва — огромное препятствие: они будут поглощены, и не услышать их даже на близком расстоянии. Поэтому крики всех микрохилид, живущих под землей, низкие, причем одинаково низкие. А чтобы соплеменники могли поточнее определить, откуда доносится крик, состоит он из коротких, отрывистых, много раз повторяющихся звуков. Но как у микрохилид да и у других амфибий образуются звуки, и почему получаются они очень громкими? Аристотель в «Естественной истории животных» писал: «Лягушки производят свое кваканье таким образом, что кладут нижнюю челюсть на поверхность воды, раздувая кругом всю верхнюю челюсть. При этом щеки раздуваются и глаза искрятся, как светочи. Ибо чаще это происходит ночью».Великий ученый древности ошибся. Лягушки не раздувают «кругом всю верхнюю челюсть».Аппарат, ответственный за образование звуков у амфибий, состоит из гортани и голосовых связок плюс у многих еще голосовые мешки. Голосовые связки у чесночниц, квакш, настоящих лягушек по форме одинаковы, но отличаются по толщине и способу соединения с мышцами гортани. У жаб и форма голосовых связок другая. А в гортани зеленой жабы перед связками есть валики, позади же связок у нее складки. Валики со складками и делают песенку жабы пульсирующей. Однако ничто так не важно для амфибий, как голосовые вязки. Озерные и прудовые лягушки заставляют их колебаться, быстро перемещая воздух из легких в голосовые мешки — пузыри по бокам головы. Раздуваются только они, а не вся верхняя челюсть. Гоняет воздух лягушка туда-обратно и поет. Свои песни она исполняет, не открывая ни на секунду рта, Ноздри у нее закрыты. А звуки, которые образуются, усиливают пузыри — это резонаторы. У прудовой и озерной лягушек их два. У краснобрюхой жерлянки, зеленой жабы, обыкновенной квакши всего один усилитель звуков, расположен он на горле. А мелкая настоящая лягушка из Индии обзавелась даже четырьмя резонаторами. По бокам головы позади черных пузырей притаились еще два — почти круглые, бесцветные, покрытые тонкой кожей. Для стольких резонаторов воздуха надо гораздо больше, и легкие у этой лягушки внушительны.У австралийских свистунов вообще нет усилителей звуков, но свистунов к тихоням отнести нельзя. Резонатором им служит собственная нора. А громкость звуков предопределяется тем, где сидит свистун: у входа в свое жилище или в глубине его.Бесхвостые амфибии — отличные певцы. Они берут звуки и разной громкости, и частоты. Диапазон их голосов: от ста герц до пятнадцати тысяч герц. Но это предел не для всех.В аквариуме, где живут у меня шпорцевые лягушки, примерно в полтретьего ночи, а иногда и пораньше, время от времени дает концерты самая маленькая лягушка — самец. Он громко тарахтит минута за минутой. Замолкнет, раздастся всплеск, начнется возня. И снова тарахтение. Вот все, что слышу я, вот все, что может услышать любой человек, а остальное предназначено не для наших ушей. Гладкие шпорцевые лягушки издают ультразвуки до восьмидесяти тысяч герц, а рувензорские шпорцевые лягушки извлекают звуки, частота которых сто пятьдесят тысяч герц. Не каждая летучая мышь способна на такое.Однако какие бы разные рулады ни выводили амфибии, все они проявляют удивительное единодушие: они не любят петь в одиночку.Свистуны Чили распевают свои песни весной в заполненных водой ямках под камнями. Поют они всегда дуэтом или трио. Их близкие родственники, тоже свистуны, сидят неподалеку друг от друга под мхом сфагнумом у берегов медленно текущих рек, их больше устраивает хоровое пение. Хором поют прудовые, озерные и многие другие лягушки. Слушая их, можно подумать: каждый хорист исполняет собственную партию то там то здесь, а на самом деле акватория поделена между певцами, у каждого — свое владение, свой участок.Каким участком будет владеть дальневосточная квакша, зависит от того, много ли поблизости водоемов, пригодных для откладки икры. В заболоченных безлесных местах владение квакши — двадцать пять квадратных метров. А в местах, где водоемы на пересчет, приходится тесниться. Два квадратных метра, а то и двадцать квадратных сантиметров — вот на какую собственность может рассчитывать квакша.Минимальное расстояние, на котором сидят друг от друга квакши Шелковникова в Армении,— метр. Самые маленькие территории, принадлежащие свистунам Венесуэлы,— девять метров. Микрохилид Папуа разделяет не меньше ста метров.Донесутся с озера, пруда или речки крики лягушек — мы скажем: «Опять заквакали». Но для лягушки квак кваку рознь. Эти кваки меняют ее поведение, потому что несут они ей важную информацию. А если перевести эти кваки на наш язык, получатся целые предложения.Запас слов у бесхвостых амфибий не богат. Они не могут вести разговоры на вольные темы, как героиня сказки Всеволода Михайловича Гаршина, сумевшая рассказать соплеменникам о своем путешествии на утках, о необыкновенных южных болотах, где тьма-тьмущая мошкары. Однако тех звуков, которыми пользуются амфибии, им вполне хватает для того, чтобы сообщить друг другу необходимое.Придя в водоем и заняв участки, лягушки, квакши и их сородичи начинают петь. Это самцы, они чаще всего первыми прибывают на места размножения. А песни многих из них не что иное, как призыв, обращенный к самкам. Зеленая квакша, услышав серенаду, поворачивает голову из стороны в сторону и, определив, где сидит певец, отправляется на свидание. Но как амфибии узнают друг друга?Самец гладкой шпорцевой лягушки, самозабвенно исполняющий серенаду, обнаруживает приближающуюся к нему самку по движению воды, создаваемому ею. У самца серой азиатской жабы ориентиры другие.Собравшись обзавестись подругой по пути к водоему, самец ведет себя довольно странно: словно совершенно слепой. Коснется он случайно горлом и передними лапками какой-нибудь жабы и тут же хватает ее, сразу же прижимается к ней горлом. А кого он схватил? Самку или самца? Внешне жабы не отличаются, да самец и не обращает на это внимания. Однако у самки кожа шершавая, а не гладкая, как у него самого, вдобавок самка толще: живот ее набит икрой. Самец не успел разобраться в таких тонкостях. Едва он обхватил лапками другую жабу, она стала сопротивляться, отталкивать его от себя. В довершение всего звучит мелодичный крик, очень напоминающий попискивание цыплят, недавно появившихся на свет. Пищит жаба, дрожат ее бока. А вместе это означает: «Отпусти меня сейчас же. Я — самец!» Неудачливый жених так и поступает. Однако собственные крики подействовали на самца, получившего свободу. Теперь он пытается заключить в объятия неудачливого жениха. Приходит очередь протестовать ему. Жабы гоняются друг за другом и наконец расстаются.Первый самец снова прыгает вперед. И вот опять жаба. Опять самец старается на ощупь, кожей горла и передних лап определить, с кем имеет дело. Жаба не противится, замирает на месте, прижимается к земле. И уже вдвоем прыгают они к водоему.У второго самца все идет не так гладко. И он нашел самку, но она ухитрилась вырваться. Посмотрев, куда она прыгает, самец догоняет ее. А самка сгорбилась, высоко поднялась над землей: она решила столкнуть его задними лапами. Однако это ей не удается. Тогда она, очень медленно прыгая с самцом на спине, стала толкать его снизу, шумно выдыхая воздух. И вот оба падают. Однако самец не разжал лап. И снова его отталкивают, но на каждый толчок он отвечает криком. Этот крик похож на предыдущий, но звучит отрывистей и резче. «Не сопротивляйся!» — кричит самец. И в конце концов самка прекращает борьбу.Не азиатские, а просто серые жабы более настойчивы. Убедившись, что самец тщедушный, они действуют решительно: доставляют его туда, где много конкурентов. И там уже крупный соплеменник без труда разделывается с горе-претендентом.Когда приходит пора делать выбор травяным лягушкам-самцам, они глядят во все глаза. Существа, у которых спереди голубые пятна, им безразличны: это их же товарищи. Но самцы быстро приближаются к лягушкам в платьях с красноватым оттенком. Это самки. А лягушки колостетус коллярис, которые живут в ручьях венесуэльских Анд, полагаются и на глаза, и на уши. Колостетусы-самцы отличаются от самок по величине. К тому же у самцов спина темно-серая или черная, а позади горла черные полосы. Самки сверху коричневые, а за головой у них желтые поперечные полосы. Услышав призыв, самочка разыскивает исполнителя серенад, а он, разглядев невдалеке от себя самочку, продолжает завлекать ее песнями и предназначенными для такого случая необычными движениями.Амфибиям на пополнение своих рядов отпущены разные сроки. Свистуны на острове Барро-Колорадо в Панаме откладывают икру целый год. Травяные и остромордые лягушки приходят в водоемы на несколько дней. И пока не закончится свадебный сезон, они соблюдают пост: букашки даже не съедят. Поразительно быстро улаживают личные дела жабы буфо тифониус.Вечером, между девятью и десятью часами, начинает звучать хор. Жабы поют всю ночь напролет, в середине дня в воде — икра, а в конце дня уже нет ни одной жабы. В соседнем водоеме спевка состоится через месяц. Почти половина самцов в свадебный сезон успевает побывать в двух водоемах. Само собой разумеется, к ним приходят жабы их же вида.Межвидовые браки не поощряются у амфибий, и, чтобы предотвратить их, большинство откладывает икру в разное время, а крики каждого вида имеют свои особенности. Но больше всего разнятся призывы у близких родственников.В дождевых лесах Колумбии водится два вида листовых лягушек. Они очень похожи, но лягушки одного вида живут на деревьях и прыгают среди них днем, лягушек второго вида можно увидеть только на земле и в основном ночью. А распевают свои серенады они часто вместе, причем состоят эти серенады у обоих видов из коротких звуков. Однако крики лягушек, активных ночью, звучат дольше и повторяются медленнее.У изменчивых квакш и квакш хиля хризосцелис положение посложнее: они откладывают икру в одних и тех же водоемах и в одно и то же время. Но самки изменчивых квакш, услышав призыв, плывут к самцам своего вида: они за секунду издают звуков в два с половиной раза меньше, чем соседи.Свистуны с острова Барро-Колорадо поют по-разному. Они только воют или сначала воют, а потом кудахчут, словно куры. Самочки благосклоннее относятся к свистунам, которые исполняют сложные серенады. Раздастся вой — самочка определяет: певец принадлежит ее виду. Раздастся кудахтанье — самочка узнает, велик ли он: мелкий самец кудахчет более тонким голосом.Жаб Фаулера из Северной Америки не интересуют размеры самцов, хотя они внимательно слушают их крики. Разобравшись в ситуации, жаба направляется к тому певцу, у которого за минуту получается больше криков. Этот самец, по мнению жабы, лучше подготовлен для кратковременной совместной жизни.Но самую сложную информацию и в очень коротком сообщении передает своим соплеменникам пуэрториканская лягушка. «Ко-кви», «ко-кви»,— кричит она в тропическом лесу от заката солнца до полуночи. Ее так и называют «кокви». Кокви адресует свое сообщение сразу всем: и самцам, и самкам. «Кви» — это значит: «Я жду тебя». Будет поблизости самочка, придет к кокви. «Ко» — это уведомление, предназначенное для самцов: «Здесь владение занято. Не советую претендовать на него». Самцы, которые находятся на своих территориях, услышав «ко», в свою очередь, отвечают «ко».Очень разные амфибии, обосновавшись на кусочке суши или акватории, стараются оградить себя от непрошеных гостей. Появится самочка — никто не будет мешать наладить с ней отношения.Ателопы чирикиенские, которые живут в лесах Панамы по берегам рек, делают все возможное, чтобы держать в курсе соплеменников. Прыгает днем по земле ателоп, остановится — выдаст трель. Усядется он на лесную подстилку или на торчащий камень, опять время от времени кричит. Ателоп извещает: данный участок занят, владелец на месте. У ателопов чирнкиенских нет среднего уха, однако они прекрасно слышат звуки, которые распространяются по воздуху: другие ателопы, которые находятся на соседних участках, услышав крик, поворачиваются в ту сторону, откуда он раздался. Не увидят они соседа, начнут кричать сами.Травяные лягушки, когда поют хором, используют один крик, а два других, которые содержат сходную информацию, они адресуют соседям: «Не советую подплывать ближе, чем положено».Обыкновенные и все остальные европейские тритоны оповещают своих соплеменников на свой лад. Придя в водоем, тритоны первым делом устанавливают «пограничные столбы»: пахучие метки на камнях и ветках.Метит принадлежащий ему участок пепельная саламандра-самец. Наткнувшись на метки, самочка заходит во владение, самцы побыстрее удаляются от него. Так ведут себя многие амфибии независимо от того, получили они информации химическим путем или им было сделано устное предупреждение.Ну а если бездомная амфибия переступит черту? Тогда хозяева владений вынуждены перейти к угрозамПепельная саламандра, обнаружив, что на ее территорию вторгся непрошеный гость, поднимает туловище над землей и пристально смотрит на пришельца. Отведет взгляд в сторону пришелец, прижмется к земле — инцидент исчерпан.Ателоп чирикиенский, увидев чужака, выжидает. А сократится расстояние между хозяином и претендентом до двух метров, противники, каждый крича, сближаются. Но претендент вдруг замолчал. Он решил ретироваться. И хозяин, крича, преследует убегающего ателопа до границы своего владения.Амфибии, как и все другие животные, прибегают к мерам физического воздействия в самом крайнем случае.Если ателоп не выкажет желания покинуть владение, хозяин прыгнет ему на спину и обхватит его передними лапками там, где полагается быть шее. Очутившись внизу, чужак пытается обрести свободу, но вдруг затихает, вытягивает лапки, лежит неподвижно. Он признает свое поражение. Звучит свист хозяина, свист победителя. Полежав полминуты, претендент удаляется.Однако когда претендент продолжает сопротивляться, вместо того чтобы замереть на месте, хозяин будет толкать его во все стороны. И вот он уже расставляет лапки, подпрыгивает, опрокидывается на спину и, свистя, держит над собой вверх брюшком противника. Противник не шевелится. В этом случае положено ему предоставить свободу. И он ее получает. Хозяин владения исполняет трель: победа! А побежденный взял и ответил ему. Схватка возобновляется.Поединок между ателопами может длиться полчаса. Однако при таком обороте удача не всегда сопутствует владельцу участка.Наши озерные лягушки тоже умеют драться. Затеяв драку, они пытаются «утопить» противника. И напоследок так поддают ему задними лапами, что он отлетает в сторону.Храбро защищают свои владения лягушки-быки. По вечерам самцы, раздув легкие, сидят на воде высоко. Заметит лягушка невдалеке от себе чужака, тоже «толстого», плывет ему навстречу, коротко квакнув. Перевод приблизительно такой: «Убирайся подобру-поздорову». К пришельцу, решившему пропустить мимо ушей предостережение, хозяин владения приближается с остановками. И вот оба противника бросаются вперед, стараясь обхватить друг друга за раздутую часть груди. Яростная борьба продолжается минут пять, пока один не опрокинет на спину второго. Побежденному ничего не остается, как нырнуть, выдохнуть воздух и уплыть.У изменчивых квакш самцу, потерпевшему поражение, разрешается остаться во владении победителя. Однако участь его незавидна. Права петь серенады он не имеет. Два-три помалкивающих приживальца есть и у жаб. Очень хочется их всех пожалеть, а стоит ли? Эти спутники владельцев территорий не чувствуют себя ущербными. Помалкивать-то они помалкивают, а сами следят за самками, которые приближаются, и прямо на глазах у резидента перехватывают их. Квакши же, дождавшись, когда к хозяину владения приплывет самка и он будет занят, получают возможность петь четыре-пять часов.Лягушки-быки, каждая из которых не хочет остаться в одиночестве, применяют самые разные тактические ходы. Взрослые крупные самцы охраняют собственные участки. Но настроены они враждебно только к соплеменникам, примерно равным им. Пользуясь этим, молодые лягушки держатся в их владениях. И если в ответ на призывную песню могущественного собрата поплывет самка, она не всегда добирается до певца: молодые самцы опережают его. Самцы, которые по размерам больше этих, но меньше тех, что владеют участками, ведут себя иначе. Они не связываются с конкурентом, явно превосходящим их по силе, а, заметив свободное владение, обосновываются в нем. Появится крупный соплеменник — они уплывут. Такая стратегия ослабляет конкуренцию. Есть у нее и еще одно преимущество.Амфибии приходят откладывать икру не в любой водоем.Амбистомы выбирают пруды, где много растений: к ним прикрепляется икра, а позже служат они убежищем для головастиков. Эти пруды всегда окружены кустарниками или деревьями, а вода в них достаточно холодная и непрозрачная.У лягушек, жаб, жерлянок — свои требования к водоемам, но даже и в выбранных ими не все равнозначно. В любом водоеме есть места, особенно благоприятные для откладки икры. Лягушки-быки учитывают температуру воды. Она не должна повышаться выше определенного уровня: иначе зародыши не будут развиваться как надо. В воде у головастиков не должно быть много врагов — пиявок. Для головастиков других лягушек враги — жуки-плавунцы. А третьим лягушкам, как и амбистомам, нужно, чтобы было много растений, участки, которые охраняют взрослые самцы, отвечают самым высоким требованиям. И именно сюда стремятся попасть самки.Крупные лягушки-быки лучше защищают свои владения: из ста шестидесяти восьми стычек, происшедших в одном водоеме, в ста двадцати пяти победил самец, который был выше ростом. К этим самцам как раз и приплывают почти все самки, тоже крупные. Они откладывают намного больше икринок, чем мелкие, шансы выжить у детей этих лягушек выше.Лягушки-быки уходят из водоемов в середине июня. Но один самец удерживает за собой место лишь две-три недели. Двенадцать дней охраняет свою территорию дальневосточная квакша. Зеленые лягушки, которые захватывают лучшие участки, могут продержаться в собственном владении максимум неделю. У них конкуренция велика. Однако некоторые с успехом отражают атаки соперников даже два месяца.

В лесах степной зоны немного мест, где для остромордых лягушек раздолье. И тут приходят они весной в водоемы первыми. Сгруппировавшись, но соблюдая определенную дистанцию, лягушки-самцы распределяются по мелководью, ждут самок. В эти дни да и позже ведут себя они, как и все остальные их соплеменники, живущие в других районах нашей страны.И вот икра отложена. Уходят самки. Самцам тоже полагается покинуть водоем, а они словно забыли об этом. Сидят в воде. Однако начинается передислокация. Лягушки уже не поют. Молча подплывают они к икре и затаиваются под водой, среди растений, наполовину вылезших наружу. Появится кто-нибудь неподалеку от икры или только пойдет по воде рябь — спешит самец к непрошеному гостю, нападает на него. Лягушки не покидают свои посты до тех пор, пока не выведутся головастики. Лишь тогда изголодавшиеся отцы выйдут на сушу и смогут наесться.Остромордые лягушки — единственные наши лягушки, которые заботятся о своем потомстве, всех других судьба детенышей не интересует.Детеныши рептилий, птиц, зверей — рождаются ли они, появляются ли на свет из яйца — похожи на своих родителей. У детенышей лягушек, жаб и прочих бесхвостых, откладывающих икру в воду, при всем желании сходства со взрослыми не найти. Доктор медицины, профессор Алексей Ловецкий в 1825 году в «Кратком начертании истории животных», дойдя до раздела, посвященного лягушкам, писал: «Самка кладет яйца в воду. Из каждого яичка образуется молодая лягушка в виде рыбки, состоящей из большой головки и хвостика и называемой головастиком».«Рыбки» разных видов амфибий отличаются друг от друга. У них не одинаковы форма тела, форма хвоста, длина тела и хвоста, цвет. Головастики остромордой лягушки — черные, у закавказской — они темнокоричневые, у головастиков краснобрюхой жерлянки на спине две светлые полоски. А головастики скрытных лягушек — центроленид, которые живут в Никарагуа и в Коста-Рике, бывают коричневыми, красными и белыми. У красных головастиков в коже нет клеток с пигментом, а гемоглобина в сосудах, подходящих к коже, много. Белые, наоборот, малокровные. У головастиков дальневосточной лягушки и сибирского углозуба, плавающих в заболоченном ручье на юге Сахалина, анализы крови без отклонений, но они целиком зеленые. А рядом, в ручьях, головастики окрашены, как и положено. Отчего же позеленели соседние головастики? На них вздумали поселиться эвгленовые водоросли.Хвосты головастикам даны, чтобы плавать, чтобы спасаться от врагов. Поэтому хвосты надо беречь. Но ручается всякое. Тогда возможны два варианта. Если лишится головастик хвоста перед тем, как стать лягушонком, он превратится в лягушонка в три раза быстрее. А если у головастика исчезнет хвост раньше — придется ему ждать, когда хвост отрастет. Останется он в живых или нет — сказать трудно.Разноцветные головастики центроленид не только выглядят причудливо. Они и хвосты свои используют, не как все. Эти головастики забираются куда угодно: и в ил, и под камни, и в промежутки между корнями растений, обосновавшихся около ручьев. Хвост и удлиненное туловище нужны им не для того, чтобы преодолевать быстрое течение ручьев, а для того, чтобы закапываться. Пристрастие к рытью повлекло за собой еще одно «отклонение»: глаза у головастиков развиты плохо.Роются на дне водоемов в иле головастики жаб, и тело у них приплюснутое, а голова вытянута вперед так, что получается хоботок. Глаза и ноздри у головастиков жаб сидят близко друг от друга и отодвинуты от конца хоботка подальше, плавник же на хвосте невелик.Головастики прудовых и озерных лягушек, жерлянок — непоседы и плавают в толще воды. Вот и обзавелись они широкими хвостами. У головастиков травяных и остромордых лягушек хвост гораздо уже, однако он их вполне устраивает: они держатся на мелководье и не любят путешествовать.Снуют головастики в воде. Снуют целыми компаниями. Но из кого состоят эти компании? Из братьев и сестер – из близнецов.Казалось бы, какой спрос с головастика? А он знает каждого своего брата, каждую свою сестру, и, плавая вместе, малыши не смешиваются с соседями. Головастики — упрямые создания. Появившись на свет в лаборатории и попав совсем маленькими в группу, которая объединяет детенышей разных родителей, они игнорируют незнакомых чужих головастиков. Но они подплывают к братьям и сестрам, с которыми раньше никогда не встречались, и проводят больше времени в стайках, состоящих из членов своих семей. Однако как близнецы узнают друг друга?Малышей выпустили в аквариум и предоставили им возможность выбрать братьев и сестер или других головастиков. Одни из малышей могли видеть их и улавливать их химические сигналы. Вторые могли полагаться только на зрение, третьи — только на обоняние и вкус. Во время эксперимента записывались и звуки, которые издавали головастики. Кого же встретил головастик: близнеца или неблизнеца? Он определяет это, анализируя химические сигналы.Американский ученый Брук Вальдман высказал предположение: амфибии, покинув водоемы, по-прежнему узнают друг друга — и когда они совсем маленькие, и когда становятся взрослыми. И это отражается на их поведении.Жить всем вместе выгодно для головастиков. Объединившись, они быстрее обнаруживают корм, быстрее получают информацию о появлении врага. Но жить с братьями и сестрами совсем непросто.Головастики сирийской чесночницы, серой жабы, дальневосточной жерлянки, оставшись в одиночестве, растут очень медленно. А головастики дальневосточной квакши вообще не могут жить по одному, они умирают. Еще в прошлом веке заметили: если содержать вместе больших прудовиков разной величины, то мелкие моллюски растут плохо. Спустя сто с небольшим лет подопытными стали головастики. С той поры в разных странах было проведено немало в общем сходных экспериментов, и все они дали сходный результат: головастики, которых помещали в воду, где уже побывали головастики того же вида, но более крупные или жившие в тесноте, росли хуже, чем головастики, плавающие в свежей воде. Продукты обмена веществ, содержащиеся в воде, подавляют их рост. А исследования школы академика Станислава Семеновича Шварца завершились выводом: головастики стимулируют рост друг друга, и их вещества особенно сильно действуют на членов собственной семьи.Живя вместе, головастики развиваются быстро. Однако если их вывелось много, рост всех замедляется. А вскоре наступает конец равноправию. Одни становятся больше других. Несмотря на это, маленькие головастики своими веществами помогают расти крупным братьям и сестрам, но крупные, наоборот, делают все, чтобы малыши оставались малышами.Настает момент — и крупные головастики превращаются в лягушат. Они начинают охотиться на суше. Их братьям и сестрам, плавающим в водоеме, достается больше еды, и никто теперь не мешает им расти. Приходит их черед выходить на сушу.Но может сложиться так, что головастиков в водоеме видимо-невидимо. Тогда они станут лягушатами в рекордно короткие сроки. Правда, лягушата эти будут очень маленькими. Выживут ли они? А почему бы и нет? В отличие от соплеменников, выросших в нормальных условиях, у них большая печень, а значит, и запас питательных веществ велик, у них длинный кишечник: они способны перерабатывать много корма. Малыши день за днем набирают вес, и поздней осенью эти лягушата уже не меньше остальных.Был головастиком, стал лягушонком. Если вдуматься, то трудно представить себе, как головастик, который плавает в воде и ест малокалорийную растительную пищу, ухитряется превратиться в прыгуна, в лягушонка-охотника. А он ухитряется.Все начинается с того, что головастик перестает есть. Появляются передние лапки. Головастик «худеет». Голова оказывается шире туловища: оно суживается. Рот у головастика становится большим, быстро растет язык. Исчезают жабры. Маленькие глазки увеличиваются, делаются круглыми и выпуклыми. Исчезает хвост.Головастики травяной и дальневосточной лягушек, которые собрались стать лягушатами, успевают проститься с прежней жизнью за три дня. Головастики остромордой, малоазиатской лягушки и квакши — на день позже. Самые медлительные — головастики чесночницы. Они готовятся к новой роли долго: от восьми до пятнадцати дней.Независимо от того, сколько времени малыши-амфибии потратили на экипировку, едва она завершится, всех их тут же словно ветром сдувает из прудов, озер, ручьев.Головастики жерлянок, которые вывелись у меня дома, не хотели оставаться в воде, когда у них были еще длинные хвосты. Я взяла двух просто так на палец. Первый почти сразу протер правой лапкой глаз; рост — один и три десятых сантиметра, хвост — один и две десятых сантиметра. Второй чуть меньше. Смотрю, сидят как ни в чем не бывало, свесив вниз свои хвосты. Я опустила палец в воду, думала — уплывут. Ничего подобного. и подниматься по пальцу вверх, на сухое место, Пришлось сооружать сушу и выпускать их туда. Пробыли на острове головастики два с половиной часа. А на следующий день появился первый лягушонок. Все остальные головастики рассредоточились: кто, выбравшись наполовину из воды, держится лапками за островок, кто пристроился на самом островке, кто на трубке, по которой в аквариум идет воздух из компрессора, а кто прилип к стенке аквариума.Превратившись в лягушат, они упорно собираются в кучки, сидят вплотную, некоторые образуют даже пирамиды: три друг на дружке. А по вечерам лягушата устраиваются на ком-нибудь из своих родителей, вышедших на сушу. Родители у них разные: краснобрюхие жерлянки (отец и мать), дальневосточная жерлянка — отец и краснобрюхая жерлянка — мать. Эти две лягушки в природе встретиться не могут: слишком большое расстояние их разделяет. Жерлянки — поразительно миролюбивые существа. Особенно невозмутим отец — дальневосточная жерлянка. По два-три лягушонка сидят на нем. А столкнешь малыша с родительской спины или с островка в воду — он мгновенно выбирется из нее.Вода — родная стихия для головастиков, но лягушатам она не нужна. Однажды я прокопалась с уборкой, и островка в аквариуме не было долго. Вдруг я увидела: один лягушонок лежит на дне вверх животом, и живот у него раздут. А второй падает на спину, открывает рот и весь дергается. Поняв, в чем дело, я вынула их из воды. Лягушонок по-прежнему открывал рот, сидеть не мог, валился на бок, передние лапки у него подгибались. Но вскоре он пришел в себя и, подзаправившись мотылем, упрыгал. Второй, «мертвый», ожил через полчаса, а пока он лежал, узкий хвостик, который у него был, совсем исчез. Если бы лягушата просидели в воде несколько часов, спасти бы их не удалось.Вода, которую всячески экономят и всячески запасают взрослые, для малышей смертельно опасна. Маленькие лягушата погибают от отеков. Их центральная нервная система не может регулировать поступление воды в организм. И накапливаясь, она действует прежде всего на мозг: лягушонок не двигается, не реагирует на прикосновение, на боль, мышцы его расслаблены, он перестает дышать. Пульс исчезает в последнюю очередь. Но когда лягушатам исполнится три-четыре недели, они умирают, если пробудут в воде больше: сутки – двое. А позже они одинаково хорошо чувствуют себя и в воде и на суше.Детеныши каждого вида амфибий должны провести в воде определенное время. Головастики тритонов и саламандр покидают водоемы на третьем месяце жизни, головастики травяной лягушки средней полосы России — примерно через два месяца, а их соплеменникам в Заполярье приходится торопиться: лето короткое. Они расстаются с водоемом в полтора раза быстрее. По той же причине спешат головастики зеленой жабы в высокогорьях Тянь-Шаня. Они живут в воде пятьдесят пять дней, на тридцать пять дней меньше, чем их собратья на равнинах.Однако самые быстрые — головастики Сенегала. Их родители — жабы, привыкшие к засухам, откладывают икру ровно через сутки после дождя. Через тридцать часов появляются головастики, а дней через десять повсюду прыгают жабята.Некоторые амфибии установили и прямо противоположные рекорды. Головастики горного ложного тритона остаются головастиками полтора — два с половиной года. Головастики семиреченского лягушкозуба, живущие в горах Джунгарского Алатау, и уссурийского когтистого тритона — два-три года. Не успевают вырасти за лето головастики озерной лягушки, обитающие под Якутском. На второй год после того, как появятся на свет, выходят из водоемов кавказские крестовки. Их родители начинают откладывать икру поздно: не раньше июля, а заканчивается свадебный сезон у них в августе. Но среди бесхвостых амфибий самые старые головастики у лягушек-быков. Эти лягушки занимают в Северной Америке большую площадь. На юге их головастикам, чтобы превратиться в лягушат, достаточно лета, а на севере плавают трехлетние головастики.Кое-где плавают и вообще невообразимые головастики. Они растут и растут, а потом, оставшись в обличье детеныша, сами начинают производить на свет Детенышей.В Северной Америке в семи горных озерах в штате Орегон живут тритоны, у которых жабры, как у малышей, раскрашены же они, как взрослые. Озера в штате Орегон раскинулись на высоте тысяча семьсот — тысяча восемьсот с лишним метров над уровнем моря. Зимой здесь часты снегопады и сильные морозы, лето сухое и теплое. Тритоны, которые имеют вид головастиков, но откладывают икру, не покидают озер. В воде они защищены от резких колебаний климата.Больше тысячи «головастиков» обыкновенных тритонов нашли недавно в горном местечке Югославии.Однако чаще всего «головастиками» остаются амбистомы.Малышам амбистомы, которая получила название «кротовидная» за страсть рыться в земле, полагается выходить на сушу не позже чем через год и три месяца. Однако если условия в водоеме подходящие, головастики становятся взрослыми и вообще не расстаются с водоемом.В водоемах, где уровень воды колеблется мало, плавают «головастики» тигровой амбистомы — самки. Они вчетверо плодовитее тех, что ходят по земле. В небольших пересыхающих водоемах малыши-амбистомы выбираются на сушу всегда.А амбистомы Дюмериля бывают только в виде взрослых головастиков. Треть всех «головастиков», которых держали в лаборатории, неожиданно стали превращаться в нормальных амбистом. Последствия были печальные. Ни одна амбистома не жила больше пяти месяцев, половина их погибла в первый же месяц.Аксолотль, или иначе «играющий в воде», житель наших аквариумов — не что иное, как «головастик» мексиканской амбистомы.Пройдет девять месяцев со дня рождения — и отложат аксолотли икру. Пройдет год — станут взрослыми жерлянки. Наступит третий год жизни — придут в водоемы травяные и остромордые лягушки. И они вымечут икру.Алексей Ловецкий был прав, когда писал, что из «яичка образуется молодая лягушка». Однако образуется она далеко не из каждого яичка. Как и у рыб, у лягушек и жаб икринки и молоки поступают прямо в воду, поэтому гарантии, что зародыши появятся во всех икринках, нет. Но и в тех из них, в которых жизнь затеплится, она в любой момент может оборваться. Слишком высокая или слишком низкая температура не желательна для зародышей. Вдобавок икрой не прочь полакомиться личинки стрекоз, ручейников, прочие хищники. Икра и головастики гибнут, если водоемы пересыхают, если в них сильно понижается уровень воды. Вот и используют амфибии стратегию, которая в чести у многих животных. Она стара как мир: брать «врага» количеством, оставлять сотни, тысячи яиц. Но когда амфибии стали прибегать к этой стратегии?Миллионы лет назад, обосновавшись на суше, амфибии получили возможность откладывать яйца не в воде.Воспользовались они этой возможностью или нет — теперь мы можем только гадать. Однако канадский ученый Джеймс Богарт считает, что вначале у них тяги к воде не было. Основания для подобного заключения есть. Многие самые разные амфибии: и примитивные, которых теперь меньшинство и которые испокон веков живут лишь в определенных местах земного шара, и их высокоразвитые, процветающие сейчас собратья — размножаются на суше.Ложные жабы Биброна из Австралии откладывают икринки кучками, по семьдесят, по девяносто штук, откладывают их на землю, в любые углубления в почве. Пройдет месяц-полтора — начнутся дожди, зальют углубления, поплывут головастики: у них вот-вот должны вырасти задние лапки. У ложной жабы в кладке погибает всего три или пять икринок.У головастиков четырехполосых саламандр вода рядом. Но прежде чем они увидят свет, их родители совершают путешествие: отправляются на болото, примыкающее к лесу. Найдя сушу среди воды, саламандры выметывают икру. У саламандр из каждой икринки пренепременно вылупится головастик.А на островах Фиджи живут лягушки, которых больше нигде в мире нет. Они из того же семейства, что остромордые, травяные и озерные, однако пристраивают свою икру в гнилой древесине. Яйца фиджийских лягушек крупные, с солидным запасом питательных веществ. Все происходит очень быстро. Уже через месяц из них выбираются маленькие лягушата.На островах Новой Зеландии можно увидеть не менее уникальных амфибий: лягушку Гамильтона и еще два вида лягушек из того же рода леиопельма. Как они сумели дожить до наших дней — представить себе сложно. Они самые древние бесхвостые амфибии. У этих лягушек через полтора — два с половиной месяца из яиц тоже появляются лягушата, правда, с хвостами.Отложат яйца лягушки Гамильтона — и свободны, европейских жаб-повитух так не получается.какой-нибудь майский, а может быть, и в апрельский день, сидя на суше, жаба-повитуха начинает выметывать икринки, которые образуют шнур. При сем событии присутствует самец. Он и есть повивальная бабка. Он-то и хватает двумя средними пальцами задней на лапы конец шнура, а схватив, наматывает его себе на бедра. Головастики выводятся когда как: когда через три, когда через семь недель. Это зависит от погоду День за днем бродит самец со своей ношей. Она не отягощает ему жизнь. А растущие зародыши надежно защищены от всяких неприятностей, которые вполне возможны во время странствий их отца, прочной оболочкой яиц.Наконец срок истекает. Подходит момент предоставить головастикам свободу. Отец направляется к водоему и, добравшись до него, плавает в нем. За несколько минут дети покидают его, остается лишь снять с лап пустые шнуры.Жители Южной Америки и юга Центральной Америки — дендробатиды: древолазы, листолазы, колостетусы — прячут икринки в лесную подстилку, в расселины под камнями, пристраивают их на листьях, которые низко висят в тени над землей. Самые мелкие дендробатиды откладывают одну – две икринки, но вообще их редко бывает больше тридцати-сорока. Икринки ни у кого из дендробатид не предоставлены самим себе, родители охраняют их постоянно или навещают время от времени. С обязанностями стражей и нянек прекрасно справляются и самки, и самцы.Придя к икринкам, нянька смачивает их водой, которую, судя по всему, она приносит в своем резонаторе. Не забывает она и перемешивать икринки задними лапками: так скорее головастики появляются на свет. А наступит час, народятся они — это поможет им забраться на родительскую спину.У крошечных древолазов на спине умещается один детеныш. У колостетусов, которые побольше, места хватает сорока головастикам. На спине у няньки малышам не хуже, чем в люльке. Брюшко у них плоское или слегка вогнутое, а прикрепляются детеныши к пятнам особой слизи. Головастики могут просто сидеть на спине, но есть няньки, у которых слизь клейкая, и малыши самым настоящим образом приклеиваются к родительской спине.Некоторые родители нянчат своих детей несколько часов, а некоторые носят их целых девять дней. За это время головастики успевают подрасти.Но вот приходит пора расставания. Нянька забирается в воду и довольно долго ждет, когда оковы размокнут и детеныши освободятся от них.Многие няньки приносят своих малышей к ручьям. А древолазы дендробатес ауратес выпускают головастиков в воду, скопившуюся в дуплах деревьев. Древолазы маленькие доставляют собственных детей в пазухи листьев бромелий: там собирается дождевая вода.Древолазы маленькие забирают головастиков с места рождения, с какого-нибудь сухого листа, по одному. Как только малыш устроится на спине, мать начинает искать подходящую пазуху. Ей ничего не стоит поднять свое дитя на двенадцатиметровую высоту. А найдя водоемчик, она внимательно его разглядывает: нет ли в нем жильца? Удостоверившись, что он свободен, лягушка выпускает малыша. А дальше начинаются чудеса, свидетелем которых удалось стать западногерманскому ученому Петеру Вейгольдту.В водоемчике, в котором оказывается головастик, набирать вес особенно не с чего. Однако малыш не голодает. Мать снабжает его икрой, из которой никто не может вывестись. Если у самочки четыре головастика, она приходит к ним по очереди. И в среднем каждый получает еду раз в четыре дня. Придя к детенышу, мать ныряет в воду и остается там минут пять. Покинет она жилище головастика, у него будет три, иногда и семь икринок на завтрак, обед и ужин.Пока мать обеспечивает едой потомство, отец не бездельничает. Он следит за неприкосновенностью границ владения и извещает криками, что оно занято.Древолазы маленькие любят купаться в пазухах листьев бромелий. Головастик, заподозрив, что его собственную ванну собираются занять, напрягает хвост. Он начинает дрожать — по поверхности воды идут круги. А вскоре и сам головастик дотрагивается до лапок взрослого древолаза. Этого достаточно, чтобы тот упрыгал.Древолазы маленькие находят для своих детей уже готовые дома, а австралийской лягушке аренофрине ротунда приходится сооружать дом самой.Пустыни и полупустыни — места слишком рискованные для того, чтобы оставлять икру на суше. Однако аренофрине ротунда, живущая в прибрежных дюнах Акульего залива, отваживается на это. Передними лапками она роет нору и, прокопав туннель длиной восемьдесят сантиметров, откладывает яйца во влажный песок. Из норки выбираются готовые лягушата.В песке, но не дальше чем в полуметре от воды, делает углубление темная саламандра. Стенки ее гнезда не бывают сухими, а температура в нем всегда постоянная: пятнадцать — пятнадцать с половиной градусов.Почти два месяца проводит в гнезде саламандра. Она обвивает своим телом кладку, а передняя его часть располагается на икринках сверху.Сооружают гнезда и другие безлегочные саламандры. Гнезда свои они хорошо знают. Когда им показали сразу три кладки, они выбрали собственную. Распознает ее саламандра по запаху.Свернется саламандра кольцом вокруг икры — говорят про нее: «Она насиживает кладку», — и добавляют «Насиживает в кавычках».Поправка действительно необходима. Нагревать яйца своим холодным телом безлегочные саламандры не могут. Но и от насиживания в кавычках польза немаленькая. В кладках четырехполосых саламандр и в кладках ее близких родственниц все потомство выживает потому, что секрет, который выделяет их кожа, предохраняет икру от порчи. Икра этих саламандр теряет и значительно меньше воды. Причина проста: сокращается площадь испарения. А приблизится враг к икре — саламандра толкает его мордочкой, кусает, преследует. Чем больше времени прошло со дня откладки яиц, тем агрессивнее настроена она. Однако возможности ее ограничены. Саламандра с успехом защищает икру от посягательств соплеменников, самцов и самок, от жуков, но она не может уберечь ее от крупных саламандр другого вида и змей.Обязанности мраморной амбистомы ограничиваются «насиживанием». Она даже не пытается напасть на врага. Тем не менее дети ее, развиваясь в гнезде, получают солидные преимущества. Они проводят в икринках немного времени. А как только место, где была кладка, затопит дождевая вода — головастики сразу начинают усиленно есть. И все, чем богат водоем, в их распоряжении. У головастиков мраморной амбистомы меньше конкурентов, им не так страшны враги. Ведь растут они быстрее, чем их близкие родственники — головастики других амбистом, родители которых оставляют икру в воде.В воде ли икра, на суше ли, однако что вынуждает головастиков выйти из нее? Это помогли узнать мраморные амбистомы. Считалось, что для головастиков амбистом стимулом служит вода: именно она заставляет их покинуть яйца. А на самом деле им просто уже нечем там дышать, им не хватает кислорода. По этой же причине выбираются из яиц и головастики других амфибий.Мраморные амбистомы — единственные амбистомы, которые сооружают неглубокие гнезда под листьями А филломедузам хипохондриалис для гнезд нужны сами листья: в них эти квакши заворачивают свою икруфилломедуза помещает в гнездо над водой около восьмидесяти икринок. Оказываются там и еще почти триста яиц — особых, без зародышей, почти триста яиц, наполненных жидкостью. Эта загадочная и весьма внушительная добавка заинтересовала американского ученого Уильяма Пибурна. И он разделил гнездо филломедузы на три части. В один лист Пибурн завернул икру с яйцами без зародышей, во второй лист положил только икру, а остальное содержимое гнезда опустил в воду из пруда. Головастики вывелись в первом листе: он ничем не отличался от гнезд самих филломедуз. Все другие икринки квакш погибли через девяносто девять часов.Лист спасает икру филломедузы от высыхания Для той же цели предназначены яйца с жидкостью Мало того, они источник воды для развивающихся зародышей, из икры в них поступают и ненужные веществаСреди всех незамысловатых гнезд амфибий гнезда австралийских свистунов вроде бы самые несерьезные Сооружают их свистуны из пузырьков воздуха, правда, добавляют к ним кое-что. Шесть видов австралийских свистунов строят дома для своих детей в воде. Действуют строители в общем одинаково.Отложив икру, самочка, на спине которой сидит самец, начинает шлепать по воде то правой, то левой передней лапкой. Каждый раз она вытягивает лапку перед головой, поднимает ее до поверхности воды и захватив крошечные пузырьки воздуха, опускает вниз и немного назад, описывает лапкой дугу В этот момент она очень похожа на плывущую собаку А крошечные воздушные пузырьки, смешавшись со слизью, окружающей икру, поднимаются вверх, но, ударившись о брюшко самочки, рассеиваются вокруг туловища самца и между его лапками. Образуется пена. Сделав несколько шлепков, самочка две-три секунды отдыхает и снова бьет лапками, и снова отдыхает. После очередной серии шлепков свистуны чуть-чуть смещаются вперед, и если бы самочка не делала перерывов, они могли бы далеко уплыть от икры, для которой и сооружается гнездо.Свистуны с острова Барро-Колорадо, те, что умеют выть и кудахтать, занимаются строительством гнезд сами. И сооружают они эти гнезда не передними, а задними лапками.Едва появится икра, свистун опускает свои задние лапки вниз и передвигает их из стороны в сторону на конце туловища самочки. Потом он быстро подтягивает лапки чуть выше и попеременно распрямляет и сгибает их. Сильные толчки следуют один за другим. Закончив эту часть работы, свистун переходит к следующей. Теперь сразу обе его лапки взбивают слизь с воздухом в пену, но не так энергично, как прежде.Пока свистун работает, самочка лежит в воде, вытянув задние лапки. Они служат якорем. Но вот самочка надвигала передними лапками, а голова ее поднялась над водой. Это сигнал к прекращению работы.Пятипалый свистун — великан по сравнению со своим соотечественником — свистуном, умеющим выть и кудахтать. Поэтому ему, чтобы соорудить гнездо, не нужно заставлять свои задние лапы работать полностью. И когда он строит гнездо, голени и бедра у него неподвижны. Лишь ступня и часть лапы над нею двигаются у свистуна, как «дворники» у автомобиля.Гнезда из пены популярны у амфибий разных стран. Их сооружают свистуны Венесуэлы, Бразилии, Аргентины и Уругвая, веслоногие лягушки Индии, Японии, Малайзии, Вьетнама.Веслоногие лягушки Вьетнама подвешивают гнезда над водой на ветках деревьев и кустов, кто выше, кто ниже, прикрепляют их к стеблям трав, приклеивают к берегу водоема или оставляют плавать на поверхности воды. Сверху пена затвердевает, а внутри она постепенно становится жидкой. Получается аквариум. Подойдет время, покинут головастики свой дом. Если гнездо на высоте, они спустятся в воду, как пауки: на тяжах, состоящих все из того же пенистого вещества. Но зачем лягушкам надо, чтобы у их детей был аквариум? Разобрались в этом советский исследователь Сергей Васильевич Смирнов и ученый из Вьетнама Хо Ту Кук. Головастики веслоногих лягушек на аппетит не жалуются. Они могут съесть икру и собственных, более мелких и слабых соплеменников. Но в аквариуме заниматься охотой не сподручно, да и все малыши одинакового роста.Этим достоинства аквариума не ограничиваются. Гнездо из пены, как выяснилось,— самый настоящий термостат Оно сильно сглаживает колебания температуры воздуха и создает такие условия для развития головастиков, лучше которых придумать нельзя. Растут малыши в аквариуме гораздо быстрее, чем в воде. Расти им помогает вещество, а может быть, и вещества, которые содержатся в пене.Материал, из которого сделан аквариум, воистину волшебный. Хочешь не хочешь, а поверишь в это. С. В. Смирнов и Хо Ту Кук провели эксперимент. В два сосуда они пустили головастиков двух видов веслоногих лягушек и положили в воду пенистое вещество, которое взяли из аквариума третьего вида лягушек. И головастики одного из видов через несколько дней погибли. Головастики другого вида, которые остались в живых, не конкуренты для жителей аквариума. А меню тех, что погибли, как и головастиков из аквариума, состоит из одинаковых «блюд». Те, что погибли, могут вдобавок нападать на самих головастиков.В маленьких водоемах, в которых живут дети веслоногих лягушек, конкуренция особенно велика, и почему бы не убрать потенциальных врагов, лишние рты? Головастики еще сидят в собственном доме, а жизненная арена для них уже расчищается.Южноамериканские квакши не менее заботливые родители. Квакши эти не строят гнезд, но у них, как у кенгуру, есть сумки. Правда, «носят» они свои сумки, похожие на мешок, на спине. У обыкновенной сумчатой квакши икринки в сумку помещает задними лапками самец. Пройдет месяца полтора — самочка расширит лапкой щель в сумке и выпустит головастиков на волюВ эквадорских Андах недавно нашли новую квакшу. Назвали ее «горный страж». В 1539 году ее предки, судя по всему, были очевидцами начала экспедиции испанских конкистадоров, открывших Амазонку. У горного стража из сумки выбираются лягушата. Двенадцать, иногда и тридцать лягушат.На собственной спине выращивает детей пипа Карвальё — обитательница мелких водоемов Северной Бразилии.В один из дней кожа спины пипы изменяется неузнаваемо. Самый верхний, роговой слой исчезает, а все другие слои под ним заменяются одним-единственным. Не остается следа от желез. Пипа готовится стать матерью.И вот самка с самцом всплывают, быстро переворачиваются: их головы оказываются внизу, а задние лапки вверху. Пипа откладывает пять икринок. В этот момент самец держит самку не очень крепко, и икринки падают в пространство между спиной пипы и брюшком самца Пипы быстро опускаются на дно. И самец, придвинувшись вплотную к самке, вдавливает икринки в набухшую кожу спины. Снова пипы плывут наверх. Час за часом располагает самец икринки на спине самкиИдет время, кожа разрастается, закрывает почти сто икринок сверху, остаются там лишь узкие отверстия Каждую ячейку с икринкой оплетают капилляры, которые забирают углекислый газ от головастиков и приносят им кислород Но питаются головастики за счет своих резервов.Через две-три недели ячейки на спине у пипы открываются. Мать выпускает головастиков в воду. А спустя месяц пипа носит на себе очередную партию икры. Ни эта, ни другая партия не выжили бы в бедных кислородом водах.Знаменитая суринамская пипа доводит дело до конца. Кармашки на ее спине закрыты до тех пор, пока в них не появятся крошечные подобия родителей. Малыши выбираются из ячеек, вообще не побывав в водной стихии.Среди всех способов выращивания детей самый сложный — это вынашивание их в собственной утробе. Но амфибии освоили и его.У огненной саламандры головастики выводятся в яйцеводах, и появляются на свет они в «рубашках» Жаба Танзании вынашивает своих детей целых два месяца. Рождаются у нее жабята, шестьдесят микроскопических жабятМалыши жабы и огненной саламандры, как и малыши пипы Карвальё, растут, используя питательные вещества яиц. А у червяг Южной Америки, живущих всегда в воде, когда от желтка не останется ничего и головастики достигнут трех сантиметров, они получают пишу из организма матери. У беременной червяги в слизистой яйцеводов вырастают длинные ворсины, которые покрыты слоем клеток Секрет их богат жиром и углеводами. Чтобы заставить работать эти клетки, головастики дотрагиваются до них зубамиМалышам червяги надо много пищи Они рождаются рослыми двадцать сантиметров Сама мать всего в два с половиной раза больше своих детей Тем не менее она может произвести на свет девять детенышей.Довольно странное существо — ринодерма Дарвина, конец мордочки которой похож на птичий клюв, живет в горах Чили. У этой маленькой, трехсантиметровой лягушки не менее странная манера выращивать детей, ринодерма-самец берет икринки в рот и отправляет их в свой резонатор — голосовой мешок, который расположен на горле. Кончится запас желтка у головастиков — в их обители начинается движение. Детеныши образуют два ряда: друг к другу они поворачиваются животами, а к стенкам голосового мешка — спинами.И вот плавник хвоста, а потом и спина срастаются со стенками голосового мешка. Теперь детеныши обеспечены едой. Превратятся они в лягушат — расстанутся с отцом. А отец, пока не вырастит детей, ничего не ест.Ничего не ест и другая лягушка с совершенно фантастической заботой о детенышах — реобатрахус силюс. Живет она в Австралии, в мелких реках и ручьях очень небольшого района Южного Квинсленда. Максимальный рост ее — пять с половиной сантиметров. Эта лягушка была открыта совсем недавно: в начале семидесятых годов. Тогда же выяснилось, что вынашивает она детенышей в собственном желудке. Но как все происходит?20 января 1979 года несколько лягушек поймали и привезли в Аделаидский университет. Две из них были сильно раздуты. Сотрудники зоологического факультета Михаэль Тайлер и Дэвид Картер посадили одну лягушку в небольшой аквариум, а другую сразу же отправили на рентген. Снимок показал: легкие у лягушки не работают, они полностью сжаты, дышать ей приходится только кожей. А бока лягушки и пространство между ними было все в темных пятнышках. Значит, лягушат много. Вторая самочка, которую пустили в аквариум, сидела в воде почти вертикально, выставив наружу лишь ноздри и кончик носа. И время от времени ее толкали в брюшко и бока детеныши. Стоило начать шевелиться одному, как тут же раздавались толчки остальных.Утром 31 января, когда Тайлер и Картер пришли на Работу, они увидели возле этой лягушки двух лягушат. Их отсадили. Следующие пять были обнаружены утром 1 февраля, а еще двое — на другое утро. Тогда самочку устроили на столе перед фотоаппаратом, но не успели навести объектив на резкость, как она, быстро изгибая спину и сокращая бока, пулей отрыгнула шестерых лягушат. Они отлетели в сторону больше чем на полметра.Решено было попытать счастья со второй лягушкой. Но эта не хотела открывать рот. Так прошло полчаса и вдруг самочка подняла голову, раздвинула челюсти, расширила пищевод, и два лягушонка выскочили из желудка в рот. Пищевод сузился, самочка сидела с открытым ртом, а лягушата пристроились на ее языке.Но вот один переполз через нижнюю челюсть и быстро ускакал. Мамаша закрыла рот и проглотила оставшегося лягушонка. Примерно через час она отрыгнула меньше чем за секунду еще четырех лягушат. Ее посадили в аквариум. Самочка поднялась к поверхности воды, немного вылезла на камни, потрясла энергично головой, открыла рот — и выскочили оттуда без всякой материнской помощи два лягушонка.Всего лягушка родила двадцать шесть лягушат, а вместе они весили почти семь и семь десятых грамма. Мать после родов весила около двадцати граммов.Фотографии этой лягушки с лягушатами во рту обошли весь мир. Она стала знаменитой.Но почему желудок лягушки не переваривает ни головастиков, ни лягушат?После того как реобатрахус проглотит икру, поверхностный слой клеток слизистой желудка становится плоским, а в клетках, вырабатывающих соляную кислоту, становится меньше выростов. Беспокоятся о собственной безопасности и сами головастики Они «изготавливают» специальное вещество, которое тормозит выделение соляной кислоты. Производят этого вещества головастики вполне достаточно для того, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь.Выпустив всех лягушат на свободу, мать начинает есть на четвертый день после родов, а еще через четыре дня ее желудок приходит в норму.

Ночь была прохладная. Лягушата выбрались на доску, которую кто-то бросил в пруд, и нежатся на солнце. А неподалеку, на плавающем крошечном островке из перепутавшихся растений, собралось сразу восемь озябших лягушат. Взрослые прудовые лягушки принимают солнечные ванны на возвышающихся над землей, хорошо освещенных кочках.Но вот лягушата согрелись: температура в траве уже двадцать градусов. Пора на охоту. Лягушата плывут к берегу. А в это время взрослые лягушки уже приступили к охоте. Каждая сидит в своем владении, в метре друг от друга, на наблюдательном пункте. Владения эти находятся на границе воды и берега, а наблюдательные пункты — кочка или просто открытое место, откуда все прекрасно видно, — расположены в их центре.Сидят лягушки, стараются не пропустить дичь. И вдруг появляются лягушата. Им пошел второй год. Лягушка-самец, увидев лягушонка в своем владении, направляется к нему. Его соседка уже наскакивает на другого лягушонка.Миновав негостеприимных соплеменников, лягушата, пропрыгав метров тридцать от пруда, начинают охотиться. Но некоторые отправляются дальше: искать незанятые места.Кочуют лягушата все лето, проходя за сутки чуть больше ста десяти метров.А лягушки, которые остались в пруду,— то одна, то вторая — прыгают со своих наблюдательных пунктов на все движущееся в их поле зрения: на жуков, на комаров, на стрекоз. Зайдет на территорию самца взрослый самец, услышит крик: «Владение занято!» Со своего участка выгоняют лягушек любого пола и возраста самки.Прудовые лягушки хорошо знают не только где проходят границы принадлежащих им охотничьих участков. Если поймать несколько лягушек, живущих на восточном берегу пруда, перенести их на западный и выпустить там, они доплывут до середины пруда, полежат две-три минуты на воде и устремятся к себе домой. Но теперь они все время будут начеку, поймать второй раз их сложнее.Колостетусы, как и прудовые лягушки, продолжают охранять свои территории после свадебного сезона. Наступит засуха, они защищают небольшие участки возле луж. Самцы держатся во владениях дольше, чем самки. Но к непрошеным гостям все одинаково нетерпимы. А прежде чем напасть на чужака, и самцы, и самки предупреждают его криками, что лучше ему уйти.Пепельная саламандра, оказавшись на новой территории, словно не видит, что перед ней полчища мух. Ее охотничий пыл сразу угасает. Правда, иногда саламандра ловит мух, но с большими перерывами. А в эти перерывы расставляет она «пограничные столбы». Очутится саламандра в чужом владении не по своей воле, замрет на месте и будет довольствоваться добычей, которая летает совсем рядом, боясь сделать шаг.Остромордые лягушки не в пример некоторым своим собратьям — существа добрые. В центре участка остромордой лягушки — дом: или старый пень, или упавшее дерево, или куча веток. Отсюда лягушка уходит на охоту, сюда возвращается после охоты. Часть владения одной лягушки может быть частью владения второй, но вражды друг к другу они не испытывают и даже могут вдвоем отдыхать в общем убежище. Охотничий участок у остромордых лягушек солидный. В дубраве в распоряжении каждой около шестисот квадратных метров.Свистуны Венесуэлы обходятся меньшим: от девяти до ста тридцати четырех квадратных метров. Длина участка серых жаб, обитающих в Англии, в Центральном Уэльсе,— от сорока до девяноста пяти метров.Сибирские лягушки не делят охотничьи угодья. Но никто у них и не остается без обеда. Покидают они свои убежища по очереди. Поохотится одна группа — уйдет к себе домой на шесть-семь часов. И пока эти лягушки отдыхают, ловит дичь следующая группа. За ней придет черед третьей.Сибирские лягушки в долине реки Зеи выходят на промысел днем. Японских жаб в больших количествах можно увидеть на поверхности земли ночью, да такой, когда непременно идет дождь. При другой погоде они не высовывают носа на улицу.Отправляться на охоту или сидеть дома? У европейских лягушек ответ на этот вопрос зависит прежде всего от температуры. Гораздо меньше важна для них влажность и еще меньше — освещенность. А некоторых неевропейских лягушек освещенность вообще мало интересует.В США и Канаде на небольшой территории живут лягушки, которые не вырастают больше пяти сантиметров. У этих лягушек между большими глазами с вертикальным зрачком желтая или зеленая полоска, мордочка у них может быть зеленоватой, может быть и рыжевато-коричневой. По бурому их телу раскиданы черные пятна, а заканчивается оно хвостом. Ни у каких других лягушек мира хвостов нет.Но хвост хвостом, а глаза у лягушек не менее удивительны. Хвостатые лягушки покидают свои убежища при освещенности в десять раз меньшей, чем тот свет, который дают звезды. Для человека наступает абсолютная темнота, когда освещенность в десятки раз больше. В таких условиях, пользуясь зрением, могут охотиться лишь еще совы. Однако и для их глаз это предел. На зрение полагается большинство бесхвостых амфибий-охотников, а кое-кому помощник и нос. Учуяв запах пищи, шпорцевые и травяные лягушки начинают искать ее с удвоенной энергией. Тигровой амбистоме обнаружить ползущую добычу помогают глаза, а итальянской безлегочной саламандре — нос. Тритон упорно идет по следу, который оставляет попавший под лопату дождевой червь, и в конце концов охотник приступает к трапезе.Расстояние, с которого амфибии замечают добычу, не беспредельно. Прудовая лягушка и желтобрюхая жерлянка не обращают внимания на дичь, если она находится от них дальше пяти — десяти метров. В серой жабе просыпается охотник, когда она увидит жука максимум в трех метрах от себя.Но вот добыча под носом. Лягушка не мешкая бросает вперед лассо: собственный мясистый язык. Прикреплен он у лягушки шиворот-навыворот: не в глубине рта, а недалеко от подбородка. На кончике его, посередине — глубокая выемка, а сам он покрыт клейкой слизью. Язык молниеносно выскакивает изо рта. Он может настичь добычу, сидящую в пяти сантиметрах от лягушки.Язык — лассо и для квакш. Будет брошено оно зря — зеленая квакша не станет пытаться заполучить добычу другим способом.Европейские пещерные саламандры стреляют языком, как хамелеоны. Язык у них длинный, стебельчатый, с хлопушкой на конце. Итальянская саламандра, приблизившись к добыче, выбрасывает язык всего за одну сотую секунды. У жабы-аги он покидает рот за три сотых секунды, у американской жабы — почти в два раза быстрее.Амфибии умеют скрывать свои чувства. На их физиономиях ни тени эмоций, а внутри бушует буря. Углядят они добычу — задышат чаще, ритм их сердца ускорится, быстрее сокращаются и лимфатические сердца. Прудовая лягушка перед прыжком нервно двигает задними лапами, а у молодых прудовых лягушек и обыкновенных квакш в этот момент дрожит нижняя челюсть. Дрожат или сгибаются пальцы задних лап у камышовой и серой жаб.Однако следует прыжок. Лягушки настигают добычу где угодно: перед собой, над собой и даже могут скакнуть вверх и лететь спиной вниз. Прудовая лягушка, заметив муху, перво-наперво выбрасывает язык. Прыгает она уже с открытом ртом. Язык оглушает муху, она приклеивается к нему, а поскольку рот открыт, не попасть в него мухе сложно.Лягушка-бык летит к добыче с закрытыми глазами, но язык у нее в полной готовности. Перед тем как схватить насекомое, лягушка открывает глаза и выдвигает вперед лапы. Прыжок длится три десятых секунды, и к концу его лягушка может скорректировать движение, поворачивая голову или выставляя в стороны лапы с расправленными плавательными перепонками.К тому мгновению, когда язык коснется добычи, закрывает глаза жаба Бломберга. Она бережет свои глаза, боится повредить их чем-нибудь. Закрывает глаза прудовая лягушка, если подплывает она к добыче, находящейся над поверхностью воды.Некоторые древесные лягушки прыгают лишь тогда, когда уверены, что смогут приземлиться на ветку или на листья. Обыкновенная квакша держит гусеницу во рту, преодолев тридцатисантиметровое расстояние. А жабы обходятся без прыжков. Они просто наклоняют все тело вперед, не отрывая лап от земли. Однако независимо от способа ловли дичи и жабы, и лягушки учитывают, что к концу их собственного движения добыча переместится, и делают на это поправку.Увидит прудовая лягушка муху — поймает ее. А если перед ней сразу две мухи? Она выберет ту, которую можно схватить быстрее: ту, что ближе, или ту, что летит перед ней, а не сбоку. А если мухи почти рядом? Она поймает ту, что больше.Но вот прудовой лягушке не повезло — рот пустой. Она прыгает снова. Промазав раз, другой, третий, прудовая лягушка входит в такой азарт, что аж отрывисто квакает. Зеленая жаба, промахнувшись, начинает действовать оперативнее: она и поворачивается быстрее, и язык ее развивает большую скорость.Попытавшись поймать несколько раз добычу, но так и не поймав ее, лягушка все равно вытирает передней лапой рот. Нужно же как-то разрядиться.Лассо пользуются не все амфибии. У шпорцевых лягушек и пип нет языка. Не приходится рассчитывать на язык жерлянкам. Он у них толстый, похожий на диск, за что и называют этих амфибий круглоязычными. Да и прудовые лягушки, когда попадется им крупный жук, шлепнут по нему пару раз языком и схватят челюстями, а заталкивать его в рот станут передними лапками. Добыча, оказавшаяся во рту, заглатывается в любом случае. Не имеет никакого значения — сопротивляется она или совсем не шевелится.Вроде бы нет ничего проще, чем глотать еду: только успевай ее подталкивать языком. Однако язык лягушки, который ловит насекомых, не может отправлять их по назначению. Кто же выполняет эту нужную работу? Глаза. Время от времени они исчезают с физиономии лягушки, втягиваются куда-то внутрь головы: пропихивают в пищевод очередную порцию еды. v Попадает добыча в желудок целиком, нетронутой. У лягушки около ста зубов да еще штук двадцать на небе. Не спешите завидовать. Эти сто зубов, все до единого, находятся на одной челюсти, на верхней. Они мелкие, направлены внутрь рта и погружены в слизистую оболочку, их легче нащупать, чем увидеть. Зубы помогают лягушке удержать добычу, и только. Но и это важно. А поскольку нужда в зубах есть, когда станет старым зуб, он выпадет, заменится новым. У пожилых лягушек во рту можно обнаружить второй, иногда и третий ряд зубов-заменителей. Они вдвигаются на освободившееся место.Однако существуют амфибии, у которых вырастают зубы на обеих челюстях. Это квакши. Название их — «амфигнатодон» — так и переводится с греческого: «на обеих челюстях зубы». А у жаб ни вверху, ни внизу зубов не найти. У жерлянок — краснобрюхих, желтобрюхих, дальневосточных — зубы расположены там же, где и у лягушек.Майский жук в желудке, чуть придавленный, но живой и, в сущности, невредимый, должен доставлять немало неприятных минут. А этого не происходит. Жука во рту обволакивает секрет желез, который сглаживает шипики на его лапках, острые края его головы, груди и крыльев.Но прежде чем жук или еще кто-нибудь попадет в желудок, прежде чем будут пущены в ход ловчие орудия, нужно добычу найти.У итании, как зовут ее бразильцы, или рогатки, на голове рожки, они не настоящие: это верхние веки, вытянутые и с высоким острием. Рогатка занимает в длину двадцать сантиметров. А голова у нее, на которой сидят рожки, непомерно большая и широкая. Рот по величине вполне соответствует ей. Закопавшись в землю и оставив снаружи одну голову, поджидает рогатка, когда какое-нибудь неосторожное существо попадет в ловушку, образуемую ее громадной пастью. И закроется с треском пасть в мгновение.У колумбийской рогатки тело почти как шар. Большую его часть также занимает голова с огромным ртом. В низинах джунглей рогатка оказывается в земле необычайно быстро. А едва животное, пригодное для еды, приблизится — она внезапно выпрыгивает из своей засады. Добычей рогатки частенько становятся лягушка которые решили попутешествовать.Летом сибирские углозубы не прочь поохотиться в водоемах. Ловят они дафний, личинок комаров. Что помельче — углозуб всасывает в рот вместе с водой, что побольше — хватает челюстями. А когда углозуб охотится на суше, он берет крупную добычу челюстями, а всякая мелочь приклеивается к его языку.Углозуб-охотник идет медленно, он часто останавливается, всматривается. Дождевого червя, который шевелится, он замечает за тридцать с лишним сантиметров. Подобравшись к червяку вплотную, углозуб не спешит действовать. Он изгибает шею, наклоняет голову. И хватает рывком червяка. Исчезнет его конец во рту. глаза у углозуба, как у лягушек и жаб, перемещаются внутрь головы, проталкивают добычу дальше.Догнать паука или жука углозуб не может: он слишком медлителен. Поэтому такую дичь углозуб поджидает в засаде. А поймав, встряхивает ее, водит головой не хуже прыткой ящерицы.Из засады ловят добычу многие амфибии. Травяная лягушка сидит, а в десяти сантиметрах от нее ползают жуки, многоножки, спускаются сверху пауки. Без всяких перемещений и затрат энергии на поиск добычи можно быть всегда сытой.Не утруждает себя особо исполинская японская саламандра. Она огромна: метр шестьдесят. Голова и туловище у этой великанши приплюснутые, по бокам ее бородавчатая мягкая кожа образует волнистые складки. На охоту саламандра выходит ночью и, притаившись, подкарауливает добычу. Вторая великанша — исполинская китайская саламандра — еще больше: метр восемьдесят. Вес ее — шестьдесят пять килограммов. Это самая крупная амфибия в мире. Живет она в горных чистых ручьях и реках на высоте двести — сто метров над уровнем моря. Весной саламандра иногда выходит на солнце, летом ее можно увидеть лишь ночью. Как и японская саламандра, она поджидает, когда появится лягушка или краб.Амфибий, использующих один-единственный охотничий прием, считать настоящими охотниками вроде нельзя. Однако те же травяные лягушки способны подбираться к жуку издалека.Желтобрюхие жерлянки и прудовые лягушки подкрадываются к добыче не спеша. Заметив ее, они ныряют и, проплыв немного под водой, останавливаются, выделяют глаза наружу. Проверив, не сбились ли с курса, плывут дальше. На последнем отрезке пути прудовая лягушка точно определяет расстояние до добычи. Лягушка появляется как раз под ней, а желтобрюхая жерлянка часто ошибается. Заплывет она слишком далеко — приходится ей возвращаться обратно.Узрев добычу на суше, лягушки и жабы поворачиваются к ней и начинают приближаться, делая время от времени остановки. Переместится жук — скорректирует свое движение амфибия.Обыкновенной квакше, которая задумала поймать гусеницу, вовсе не обязательно не спускать с нее глаз Квакша заходит за ветки и листья и даже может добираться до нее обходным путем.Остромордые лягушки отправляются на охоту при влажности воздуха выше семидесяти процентов. В широколиственных и хвойно-широколиственных лесах у земли редко становится сухо настолько, чтобы лягушкам понадобились более сырые места. Однако им не сидится. Они покидают осинник или ели и приходят к опушкам с дубами и липами. Ищут охотничьи угодья, богатые дичью. Остромордых лягушек, как и волков, кормят ноги. Они постоянно в движении, разыскивают добычу.Неутомимые охотники — зеленые жабы и обыкновенные квакши. Они много прыгают, и сердце у них крупное: в два с лишним раза больше, чем у прудовых лягушек, поджидающих добычу в воде.В начале девятнадцатого века жаб считали необыкновенно живучими, способными прожить под землей сотни лет без воздуха и пищи. Поводом к этому послужили находки жаб в полостях, со всех сторон окруженных камнями. Но в конце 1828 года был проведен эксперимент. В глыбе грубого пористого известняка сделали двенадцать камер, еще двенадцать камер выдолбили в глыбе плотного песчаника. В каждую камеру посадили по жабе и закопали в землю. Спустя год с небольшим пленницы, сидевшие в известняке, были живы. Но через полтора года все жабы погибли.Китайская саламандра может прожить, ни разу не пообедав, год, прудовая лягушка — полтора года. За это время лягушка станет легче почти на треть, вес ее печени уменьшится на семьдесят процентов, а вес сердца — на пятую часть.Ни жабы, ни китайские саламандры, ни прудовые лягушки, живя у себя дома, не голодают так долго. Другое дело — амфибии пустынь.Лопатоног Куше из всего съестного предпочитает термитов. Понять его можно: термиты — высококалорийная еда. К тому же покидают они свои жилища одновременно с лопатоногами: в первые летние дожди. И за один присест съедает лопатоног их больше половины собственного веса. Этой единственной кормежки ему хватает, чтобы прожить потом без пищи год с лишним.Пепельная саламандра, когда она может выбирать, ловит крупных мух, а не мелких. Саламандра составляет оптимально калорийный рацион. Но охотится она каждый день.У безлегочных саламандр, добывающих корм на суше, «меню» меняется по месяцам. На то, каким оно будет, влияет возраст саламандры. Чем старше саламандра, тем больше у нее голова и тем крупнее ее добыча. В результате крупные саламандры не объедают мелких.Бесхвостые амфибии, как и хвостатые, сильно отличаются по величине. Самые маленькие дендробатиды занимают на линейке всего сантиметр. А в тропиках Западной Африки живут самые крупные лягушки в мире: голиафы. Рост их — девяносто сантиметров (от кончика морды до кончика лап), весят они три с половиной килограмма. У столь разных лягушек и аппетиты, и добыча не могут быть одинаковыми. Почти у всех бесхвостых амфибий размеры добычи самым непосредственным образом зависят от ширины рта.Африканская лягушка-бык, красящий пиксицефал, вырастает до двадцати двух сантиметров, вес ее — почти килограмм. Проблемы с едой у пиксицефалов возникают редко. Взрослые без труда справляются с молодой крысой, полуметровой змеей — и безвредной, и ядовитой. Даже ничего не подозревающие птицы величиной с голубя могут стать жертвой прожорливого пиксицефала.Наши озерные лягушки достигают в длину семнадцати сантиметров. В их желудках оказываются обыкновенный тритон, чесночница, ужонок, прыткая ящерица, полевая мышь, землеройка, мелкие птицы и свои собственные соплеменники.Каннибалами озерные лягушки не рождаются. Они становятся ими, сами того не желая.Вот наступает лето, теплое и сухое, дождя не дождешься. Влажность воздуха и почвы уменьшается, испарение воды с поверхности кожи увеличивается. Лягушки ищут более сырые места. Владельцам охотничьих Участков приходится тесниться. Они вынуждены довольствоваться меньшей площадью. Но «населенные пункты» продолжают уплотняться. И в поле зрения владельцев территорий попадают соплеменники, мельче, чем они сами. Начинается охота на них.И все же большинство озерных лягушек ловит . ползающих, бегающих и летающих беспозвоночных. Именно на них охотятся и травяные, и остромордые лягушки. А съедают их эти лягушки один – два грамма каждые сутки. Ужин серой жабы — около восьми граммов пищи. Зеленая жаба, чтобы чувствовать Себя нормально должна ловить ежедневно по двадцать четыре экземпляра дичи. Все вместе они весят максимум два и три десятых грамма. Спустя десять часов при температуре воздуха от десяти градусов (ночью) до двадцати градусов (днем) пища еще находится в желудке жабы, а мелкие части задерживаются там больше суток. У лягушки-быка рыба переваривается двадцать семь часов, раки — пятьдесят восемь часов. Зеленые квакши, чтобы ускорить переработку пищи, перебираются из тени на солнце.У головастиков остромордых и травяных лягушек аппетит в десятки раз больше, чем у взрослых. Не зная устали, едят они круглосуточно. Но пока маленькие, головастики старательно набивают животы по утрам, а перед тем как превращаться в лягушат — по вечерам. Лягушата вначале придерживаются распорядка, принятого у головастиков, — плотно ужинают. Однако ночью они, как и взрослые, уже отдыхают — правда, больше, чем взрослые.Травяные лягушки, самцы и самки, с возрастом едят меньше, но очень крупные на аппетит не жалуются.Амфибии нашей страны не конкурируют друг с другом из-за пищи.Чесночница выходит на охоту по ночам: тогда, когда и остромордые, и травяные лягушки, и серые жабы. Но с травяными лягушками у нее встречи редки: они предпочитают хвойный лес, где много тени, а чесночница любит лес из сосен, лиственных деревьев, где гораздо светлее. Как раз в таких лесах живут остромордые лягушки, однако они ищут места повлажнев, для чесночницы же это неважно. Она зарывается на день в почву.Третий потенциальный конкурент чесночницы — серая жаба. Но и ей нужен лес, в котором влажность ниже. Вдобавок жаба добывает себе пропитание только на земле, а чесночница ловит добычу и с травы, прыгая довольно высоко.Жабы, в свою очередь, могли бы соперничать с остромордыми лягушками. Однако жабы и остромордые лягушки собирают корм в разных ярусах, и жабы практически не охотятся в светлое время суток.Не в накладе остается другая соседка серой жабы — травяная лягушка. Меню жабы состоит в основном из муравьев, жужелиц и долгоносиков, а травяная лягушка ест моллюсков, пауков, жуков щелкунов.Жерлянка, живущая в воде, должна бы конкурировать с молодыми прудовыми и озерными лягушками. Но она ловит насекомых на поверхности воды, на растениях, поднимающихся над водой, а молодые лягушки больше связаны с берегом. Прудовые лягушки держатся в мелких и заросших частях водоема, а озерные — на открытых берегах и в более глубоких местах.Обыкновенные тритоны весной охотятся в воде поодиночке. Но как они будут вести себя, если к «столу» пригласить их соплеменников?Ситуация первая. Два самца, две самки, одна из которых крупнее. Приступают к трапезе самцы. Ведут себя они невежливо: вырывают пищу друг у друга. За ними начинает есть более крупная самка.Ситуация вторая. Три тритона, у одного особенно высокий гребень. Он и господствует.Ситуация третья. Один самец и две самки, одна более светлая. Хозяином положения чувствует себя самец, он выхватывает корм у темной самки. Танцевать до обеда и после него предпочитает перед светлой самкой.Весной тритоны часто встречаются с сибирскими углозубами в водоемах. Но углозубы могут охотиться и на суше. Что будет, если им предложить пообедать вместе с тритонами? Тритоны оттеснят углозубов. А углозубы? Они связываться с тритонами не статут, а спокойно доедят остатки обеда.Альпийские тритоны не вредничают. Стоит одному найти пищу и приступить к трапезе, к нему подплывают соседи. Но как узнают они, что поблизости есть съестное? Дойдут колебания до боковой линии тритона — посмотрит он, заподозрит, что собрату повезло, развернется и поплывет к нему. Доберется до обедающего собрата тритон — ищет корм по запаху.Прудовая лягушка, заметив подвешенную на удочке модель добычи и считая ее настоящей, плывет к ней. Ее подруги устремляются следом. Приближаются к «добыче» они, как и положено, с остановками. А приблизившись, хотят завладеть ею. Это действует на ближайших к ним соседок. Они тоже пытаются схватить «корм» Распри между лягушками не возникают.Лягушки и жабы не гурманы, да и другие амфибии едят все, что могут поймать и проглотить. Однако такую дичь, как осы, пчелы, муравьи, клопы, жужелицы, которые способны ужалить, укусить, использовать химическую защиту, амфибии стараются не трогать. Пчелы и осы в добыче лягушек и жаб составляют пятнадцать сотых процента. Травяные лягушки не глотают жужелиц, прудовые не пытаются даже схватить клопов щитников. Лягушка-бык отказывается от водных скорпионов.Камышовые жабы, прежде чем отправить в рот добычу, снимают пробу. Червяка, покрытого ядовитой слизью, они есть не будут, но червяка, который пахнет червяком, берут.Какая бы добыча ни появилась в поле зрения, она заинтересует амфибию, когда летит, прыгает или ползет. Дж. Леттвин, Г. Матурана, У. Мак-Каллок и У. Питтс в своей статье «Что сообщает глаз лягушки мозгу лягушки» писали: «Она умрет от голода среди изобилия пищи, если эта пища не движется... Лягушка прыгнет, чтобы схватить предмет, имеющий размеры насекомого или червя, только при условии, если добыча движется, как насекомое или червь». А вот заключение Лоруса Дж. Милна и Маргарет Милн, других американских ученых: «Для обнаружения пищи амфибиям настолько необходимо движение, что до 1960 года любое такое животное в неволе предпочитало голодать, если ему не давали живых активных насекомых и червей или не кормили из рук кусочками мяса, медленно помахивая ими перед самыми глазами земноводного». В 1960 году американские ученые Вальтер и Фрэнсис Кейсе придумали, как решить проблему. Они сделали карусель для жаб. К маленькой платформе подходил электропривод, и она вращалась, а на край ее клали кусочки мяса. Жабам понравилась карусель, они хватали корм, забирались на саму платформу и, катаясь, продолжали есть.Однако хоть амфибиям и нужно, чтобы добыча передвигалась, не всем им грозит гибель «среди изобилия пищи».Сибирские углозубы видят и ползущего, и застывшего на месте жука. Пепельные саламандры находя? в полной темноте неподвижную добычу по запаху. По запаху отыскивает такую же добычу тигровая амбистома.Малыши жерлянок, жившие у меня, ели трубочника, которого я раскладывала перед ними крошечными кучками. А зеленая жаба, решившая поужинать раньше времени, не дожидалась, пока я принесу ей что положено, а доедала из своей тарелки совершенно неподвижных мучных червей, оставшихся с прошлого ужина.Камышовые жабы, привыкшие питаться мясом, обнаруживают его даже под слоем песка. Они выкапывают мясо и отправляют в свой рот. Пытаются схватить жабы и неподвижный корм, отделенный от них стеклом, если ощущают его запах.Жабы-аги находят остатки мясной пищи в собачьей миске. Находят они разбитые плоды авокадо, порченую морковь и все это едят.Недавно был проведен эксперимент. Он длился шестнадцать ночей. Восемь ночей в одном из мест, куда регулярно приходили аги, на землю выливали экстракт из сухого собачьего корма. И жабы, придя к «еде», выбрасывали вперед свои языки. В оставшиеся ночи никакого экстракта на земле не было, аги держали языки во рту.Разыскивая неподвижную, пахнущую добычу, аги полагаются на обоняние. И очень может быть, выбрасывают язык они за тем же, что ящерицы и змеи: хотят получить информацию о веществах, находящихся на земле.В другом эксперименте жабы, но уже серые, ловили модели неподвижной добычи, которые источали запах съестного.

Лягушки и птицы. Что между ними общего? Да ничего. А если взять определитель птиц и определитель амфибий и посмотреть как следует рисунки? Тут и возникнет замешательство. Абсолютно белые, желтые, золотые, оранжевые, кирпичные, бурые, каштановые, пурпуровые, розовато-белые, розовые, цвета морской воды, травянисто-зеленые, серые — вот какими могут быть только складчатые саванные лягушки из Камеруна. А крапинки, полоски, пятна, которыми украшают себя амфибии? Разве они не конкурентоспособные соперники птиц?Время от времени и птицы, и амфибии становятся другими. Птицы сбрасывают перья, на смену им вырастают новые. Для птиц такое мероприятие каждый раз — событие. Амфибиям сменить расцветку — будничное дело. В их коже есть специальные клетки с зернышками пигмента: черного, красного, желтого, белого, малинового. В зависимости от температуры, освещения, влажности, цвета листа, ствола дерева или еще какой-нибудь поверхности, на которой очутилась амфибия, наконец, в зависимости от эмоций клетки создают цветовые сочетания.Но как амфибия узнает, какой ей следует стать? Попадет на дно сетчатки глаз шпорцевой лягушки свет более яркий, чем на ее периферию,— и лягушка, оказавшаяся на черном дне, потемнеет. А если такой же свет достигнет периферии сетчатки — лягушка превратится в бледно-серую. В этот момент ее и окружало все белое.У травяной лягушки на метаморфозу может уйти всего полчаса. Происходит она под контролем центральной нервной системы, получившей информацию от глаз.На глаза полагается обыкновенный тритон. Ослепнув, он не знает, когда ему светлеть. Если с ним случится такое несчастье, он всегда почти черный. А вот квакша совсем не зависит от глаз. Усядется она, темная, на зеленый лист, дотронется до него брюшком и лапками — позеленеет. Не отличить квакшу от листа.У квакши, у травяной лягушки и у остальных их соплеменниц врагов предостаточно, а ни острых когтей, ни мощных клыков, ни игл у них нет. Но за миллионы лет жизни на Земле они в совершенстве освоили искусство маскировки.Квакша хиля феморалис из всех существующих в Северной Америке деревьев неизменно выбирает сосну. В местах, где не растут сосны, она не поселяется. Услышать голос квакши-самца легко, но увидеть певца — задача трудноразрешимая. Квакша, расположившаяся на стволе сосны, сливается с корой. Наряд ее похож на наряды многих ночных бабочек.А жаба буфо тифониус очень сильно напоминает лист. Заостренная мордочка — это его кончик. Сам лист воспроизвести сложнее, но жаба справилась и с этим. Спина у нее довольно плоская да и все туловище по форме таково, что кажется тонким. Вдобавок с каждой стороны от глаза берет начало складка кожи. Бедра задних лап отведены назад, и складки растянуты, они перекрывают пространство между боком туловища и коленками. И падает от складок сильная тень на нижнюю часть тела.Жаба не отличается от листьев, среди которых она отдыхает днем, по величине; она, как и лист, зеленая. По центру ее спины идет линия — средняя жилка листа, а для большей убедительности имеются две маленькие черные точки: дырочки в листе.Но лист есть лист, и это что-то реальное, а вот австралийские белые квакши «придумали» вообще из ряда вон выходящее.В тридцатые годы английский ученый Хью Котт, воспользовавшись технической новинкой: пластинами, чувствительными к инфракрасным лучам, стал фотографировать амфибий. Листья и трава отражают инфракрасные лучи, поэтому на снимках они получались снежно-белыми. Кожа амфибий поглощает инфракрасные лучи, и темные амфибии отчетливо выделялись на светлом фоне. Но когда был проявлен снимок с австралийской квакшей, она оказалась стеариново-белой. Кожа ее, как и листья, отражала инфракрасный свет.Десятилетия сохраняли за собой белые квакши приоритет. Однако еще два вида квакш филломедуз и два вида древесных лягушек центроленид, как стало недавно известно, тоже отражают инфракрасный свет. Но какую выгоду имеют от этого амфибии?Инфракрасный свет, если он поглощается кожей отдает часть энергии в виде тепла. Отражая его, амфибии спасают себя от перегревания. Второе преимущество: зеленые амфибии, сидящие на зеленых листьях, не отличимы от них и при обычном, и при необычном свете.Но кто видит этот необычный свет, иначе ведь нет смысла становиться невидимым? Человеку это не дано. А цыплята и поросята воспринимают более длинные световые волны, чем человек. Улавливает инфракрасные лучи неясыть. Есть, судя по всему, и другие птицы, которые видят инфракрасный свет. Вот они-то и разглядят в снежно-белой листве многих амфибий, однако квакши и центролениды, отражающие инфракрасные лучи, останутся незамеченными.По поводу птиц пока можно высказать лишь предположения, а способность змей воспринимать инфракрасное излучение — тепло, испускаемое телами мелких зверьков,— давно не вызывает ни у кого сомнений.Выйдя на промысел поздним вечером, змеи высматривают добычу не настоящими глазами, а двумя ямками между ноздрями и глазами. Для дневных змей, обладающих такой же способностью, амфибии, которые впитывают инфракрасные лучи, среди листьев, отражающих их,— прекрасные маяки. А квакши и центролениды опять будут в выигрыше.Но однотонная окраска хороша на однотонном фоне. А если амфибия сменила фон? Она станет так же бросаться в глаза, как и солдат в белом маскировочном халате, который ползет по земле без снега.Жирафы, кулики, ящерицы, множество зверей, птиц и рептилий, которые разыскивают пищу или своих соплеменников и постоянно передвигаются, заинтересованы в том, чтобы хищники их не обнаружили, или, на худой конец, чтобы обнаружили как можно позже. Именно поэтому для их одежды обязательны пятна и полосы, которые отвлекают внимание врагов от них самих. Замаскировались в меру своих сил и возможностей и амфибии. А если не скромничать, амфибии — первоклассные мастера камуфляжа.У восточноафриканской настоящей лягушки платье землисто-бурого цвета вперемешку с оливково-зеленым, а по его середине проходит яркая желтая полоска. Казалось бы, такая полоса — на погибель лягушке. А получается наоборот. Желтая линия действительно сразу бросается в глаза. Однако. эта линия сильно напоминает стебель травы. Больше того, яркая полоса рядом с полутонами очень контрастна и делает она их менее заметными. Полоса разделяет лягушку на две половинки, и вид их настолько отличается от вида целой лягушки, что, даже узрев обе половинки, хищник, скорее всего, сочтет их не заслуживающими внимания и переведет взор на что-нибудь другое.Хищнику, чтобы предпринять атаку, вовсе не нужно видеть целиком тех, на кого он охотится. Заметит он ногу своей добычи — опознает ее владелицу. Амфибии, на которых нападают хищники, учли это и предприняли контрмеры.В Восточной Африке живет веслоногая лягушка мегаликсанус Форнасини. Спину ее пересекает коричневая полоса. Ближе к голове эта полоса расширяется и уже на самой голове образует острый угол. Между коричневой полосой и сходно окрашенными полосами на боках — блестящие серебристо-белые полосы, по одной с каждой стороны. Они заканчиваются на конце мордочки. Серебристо-белые полоски проведены и по верхним частям передних лап, они занимают почти половину бедер задних лап. Очень заметная лягушка, очень заметные лапы.Но вот лягушка вернулась с охоты: передние лапы под подбородок, задние — вплотную к туловищу, а ступни под туловище. Серебристые полосы на лапах сливаются с такими же полосами на туловище, остальное теперь окрашено только в коричневый цвет. Коричневое и серебристое существует как бы само по себе и совершенно не похоже на лягушку. На серебристо-белые полосы с углом между ними хочешь не хочешь, а посмотришь. И они отвлекают внимание хищника от лягушки, от ее лап.Веслоногая лягушка, «нарисовав» полоски на своем маскхалате, разъединяет на части то, что в действительности представляет собой неразрывное целое. Травяная лягушка создает иллюзию прямо противоположным способом.Задние лапы травяной лягушки испещрены темными полосками. Эти полоски расположены на бедре, на голени, на кисти и стопе. Когда лягушка прыгает, они вполне самостоятельны. Но стоит ей сесть, как пятна, которые отличаются друг от друга по ширине и форме, соединяются между собой, образуя непрерывные ряды. Получается единое целое там, где на самом деле его нет.Этот способ камуфляжа используют амфибии из самых разных семейств: расписные дискоязычные лягушки Сардинии, чесночницы Новой Гвинеи, прибрежные жабы Северной Америки, сумчатые квакши Эквадора.Присев возле травяной лягушки и всмотревшись в нее, нельзя не заинтересоваться темно-коричневой полоской возле ее глаза. Эта полоска заходит далеко за барабанную перепонку. Зачем она? Почти все свое время лягушка проводит на суше. Платье помогает ей быть незаметной среди травы, старых листьев, палочек и сучков. Но глаза — большие, круглые, с черным зрачком — могли бы ее выдать. Слишком они выделялись бы. Чтобы полностью ввести врага в заблуждение, и идет от каждого глаза назад темная полоска. И глаз, и часть головы, где находится он, как будто промежуток между травинками. Эффект усиливает белая полоса над ртом. Прыткая, остромордая, сибирская, малоазиатская и дальневосточная лягушки прибегают к той же хитрости.И вот наступает вечер — травяная лягушка покидает свое убежище. Если ей не повезет, если состоится встреча с врагом, перво-наперво надо замереть на месте: тогда лишь маскхалат сослужит свою службу.Красноногая лягушка, увидев обыкновенную подвязочную змею или человека, всегда затаивается. Как будет вести себя она дальше — зависит от размера врага. Чем больше враг, тем дольше выжидает лягушка. Но расстояние уже сократилось почти до полуметра. Лягушка прыгает в воду.Обнаружив неподалеку от себя хищника, обыкновенная и изменчивая квакши не хуже других выполняют предписание и не шелохнутся. Только когда дистанция, разделяющая их с врагом, совсем мала, они начинают удирать от него. Даже в такой критической ситуации квакши не теряют головы, они не прыгают на авось, а выбирают определенную ветку.Амбистомы и двулинейные саламандры, оказавшись рядом с врагом, принимают решение в зависимости от обстоятельств. Если подвязочная змея прикасается к кому-то из них языком — они быстро убегают. Но если дотронется она до них головой или туловищем — замирают. Саламандры и амбистомы, которые точно придерживаются подобной стратегии, спасают свою жизнь успешнее.Прудовая лягушка не любит рисковать. Она считает, что человек, быстро идущий в тридцати шести метрах от нее,— причина, вполне серьезная для того, чтобы покинуть берег.Предельно осторожны остромордые лягушки, собравшиеся весной в водоем. При приближении людей они перестают исполнять свои серенады. Воцаряется тишина, и когда над ними пролетают хищные птицы. Но соберутся сесть на воду безобидные утки чирки — лягушки поют как ни в чем не бывало.Уходя от опасности в воде, остромордая лягушка плывет, резко меняя направление. Она может закопаться в ил, в залежи погибших растений, спрятаться под кочкой, заплыть через трещину под лед. А если лягушку преследуют на берегу, она пытается зарыться в снег, который еще не успел растаять. Летом, когда выхода другого нет, остается одно: бегство.Лягушки, живущие в нашей стране, прыгнув, обычно оставляют позади себя каждый раз сантиметров сорок. Вроде немного, но это превышает длину их тела больше чем в пять раз. У прыткой лягушки — стройной лягушки, которая водится у нас лишь в Закарпатье, необычайно длинные задние лапы, и она прекрасная прыгунья. Оттолкнувшись от земли, взлетает вверх на метр, а в длину порой берет три метра.До пятидесятых годов рекордным считался прыжок, установленный лягушкой в специальных условиях. Равнялся он четыремстам девяти сантиметрам. Но этот рекорд теперь побит.В штате Калифорния в местечке Анджелес-Кэмп, возле старого заброшенного рудника, где происходит Действие рассказа Марка Твена «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса», в честь великого юмориста ежегодно устраиваются лягушачьи соревнования по прыжкам в длину. Лягушек ставят в круг, очерченный на земле, и любой из них предоставляется право сделать три попытки. Засчитывают лучший результат, а материальные поощрения получают хозяева. Владельцу лягушки, имя которой Вилье, вручили триста долларов.Вилье умудрилась прыгнуть на шесть метров одиннадцать сантиметров и стала чемпионкой.Эксперименты, во время которых леопардовым лягушкам приходилось только прыгать, позволили сделать вывод: при более высоких температурах лягушки показывают более высокие результаты. Однако длина прыжка зависит в первую очередь от того, в каком состоянии в данный момент нервная система лягушки.Поскорее ускакать и затаиться — вот девиз амфибий. Но все ли они придерживаются его? Все ли панически боятся врага?Южноамериканская лягушка Баджита умещается в закрытой ладони, а храбрости ей не занимать. Ее не пугает даже такой противник, как человек. Раздувшись насколько может, она приподнимается на своих коротеньких ножках, широко раскрывает рот и извлекает из себя громкие звуки: словно дует в детскую дудку. Постояв немного, лягушка мелкими прыжками прямиком направляется к противнику. Толстые желтые губы ее то смыкаются, то размыкаются. Она продолжает рассылать угрозы, надеясь, что трубные звуки возымеют действие.Соотечественница лягушки Баджита — жаба-ага, когда раздражена, становится похожа на диск. Добившись этого, она ведет себя, как обороняющийся еж. Правда, еж попеременно сдвигает и выставляет вперед иголки, а жаба, стараясь произвести впечатление на врага и доказать ему, что она очень страшная, наклоняет свое голое тело под углом. Один бок она приподнимает, а второй прижимает к земле со стороны врага. Переместится враг, жаба наклонится в другую сторону. А украшенная лягушка из Юго-Восточной Азии наглотается воздуха — и почти шар. Этот шар прорезают две широкие охристо-желтые полосы. Успокоится лягушка — выходит из нее воздух шипя.Встретившись с врагом, поднимается вверх на лапках, громко гудит и сильно надувается наша чесночница.Прием, к которому прибегают амфибии, широко распространен в мире животных. Попугаи, совы и иные птицы поднимают вверх перья, звери взъерошивают шерсть. Все они неожиданно и быстро становятся больше, чем есть на самом деле. И немудрено, враг пугается, отказывается от своих первоначальных намерении.Но устрашение устрашением, а коли схватит хищник, не ровен час подавится. Раздувшуюся амфибию проглотить сложнее. Зная это, серые жабы, едва их со седом в террариуме стал уж, мгновенно поправились Серые жабы, чесночницы и камышовые жабы не столь решительны, как лягушка Баджита, но постоять за себя могут Если нет путей к отступлению, они встают в боевую стойку. Подняв высоко над землей свое тело, они раздуваются, наклоняют голову и поворачиваются к приближающемуся врагу. А дальше приступают к делу: толкают его головой. Отойдут назад и снова толкнут.Серые и камышовые жабы, чесночницы нападают на врага при одном условии: враг не должен быть намного больше их самих. При том же условии бывают настроены по-боевому зеленые жабы и прудовые лягушки.Красящему пиксицефалу из Африки все равно, какой величины враг.Человеку удержать в руках пиксицефала трудно – у этой амфибии очень сильные мышцы и большие крепкие челюсти. И человек, и животные недооценивают подвижность этого приземистого, кажущегося толстым существа. Если раздразнить пиксицефала, он не мешкая наскочит, разинув пасть, и сомкнет свои челюсти на чем угодно. Очутится перед его физиономией палец — вцепится мертвой хваткой в палец. Последствия малоприятные: боль, кровоточащая рана.По-разному относятся амфибии к врагам, по-разному складывается их жизнь, но уцелеть всем не удается. Вот лягушку схватил хищник — раздается громкий пронзительный крик. Оказавшись в безнадежном положении, кричат очень многие бесхвостые амфибии, самцы и самки, молодые и старые, кричат даже новозеландские гладконогие лягушки, которые помалкивают тогда, когда остальные поют серенады.Взрослая лягушка-бык, услышав крик молодой своей соплеменницы или леопардовой лягушки, торопится к месту происшествия. Сходно ведет себя она, если раздадутся звуки, более или менее напоминающие эти крики. Реагирует она и на подражание кошачьему мяуканью. Спеша на крик, лягушка преследует чисто гастрономическую цель: она охотится на собратьев. Но, сама о том не подозревая, лягушка становится их защитником. Быстро добравшись до места, откуда донесся крик, она бросается на водяного ужа, поймавшего молодую соплеменницу, и соплеменница получает шанс спастись от врага.Однако большинство лягушек, услышав крик, извещающий о беде, остаются безучастными. По их виду вряд ли кто скажет определенно, что они сделали хотя бы для себя соответствующие выводы. Тем не менее ритм их дыхания изменяется, они настораживаются. Насторожатся они и если перед прыжком с края болота в воду какая-нибудь из них вдруг отрывисто квакнет.Это уже специальное предупреждение для всех, чьих ушей достигнет звук.Обыкновенные тритоны оповещают своих соплеменников о появлении врага иначе. Схватит хищник тритона, и другие тритоны, не видя этого, узнают о случившемся. Сергей Эммануилович Марголис — сотрудник Института эволюционной морфологии и экологии животных обнаружил, что у тритонов, как и у рыб, существуют так называемые вещества испуга. Они содержатся в коже. Из поврежденной хищником кожи вещества попадают в воду, и химический телеграф разносит весть. Соплеменники тритона перестают разыскивать еду, оставляют все свои дела и затаиваются. В небольших мелких водоемах, в которых полно водорослей и не меньше укрытий, — это самое разумное. И сколько бы теперь ни плавал хищник, второй тритон ему не попадется.Головастики серой жабы реагируют на «вещество испуга» на редкость единодушно: все, кто находился поблизости от собрата, подвергшегося нападению, мгновенно устремляются на дно пруда или расплываются в разные стороны. Соберутся они на прежнем месте не раньше чем минут через двадцать. Как только головастик станет головастиком, он уже знает, что означает «вещество испуга».Химический телеграф в чести у тигровых амбистом. При любой стрессовой ситуации, в которую может попасть амбистома, в воде появляются особые вещества. Сородичи получают информацию: в водоеме не все благополучно.У амбистом, углозубов, настоящих и безлегочных саламандр арсенал средств защиты внушителен. Как и бесхвостые амфибии, они пользуются прекрасными маскхалатами. Они умеют кричать, кусаться. А некоторые из них придерживаются той же точки зрения, что и, ящерицы: лучше лишиться хвоста, чем расстаться с жизнью. Чтобы привлечь внимание хищника к наименее ценной части своего тела, саламандры приподнимают хвост и двигают им то в одну, то в другую сторону.В нашей стране к такому средству защиты прибегает только кавказская саламандра. Она может отбрасывать хвост частями до трех раз подряд. Кусочек ее хвоста взвивается целых полчаса. Если прижать его, он, в свою очередь, разделится.Но правда ли, что оставшийся на земле хвост задерживает хищника, и саламандра получает дополнительное время для спасения своей жизни? К самым обыкновенным цыплятам выпустили саламандр. Цыпленок, атаковав саламандру и увидев перед собой лишь хвост, сосредоточился именно на нем.Огненная саламандра водится у нас в горных и предгорных районах Карпат. Если дело зайдет далеко, она, обороняясь, выбрызгивает вверх почти на двадцать сантиметров жидкость, похожую на молоко. Жидкость эта ядовита, вылетает она из двух вздутий по бокам головы, двух специальных желез.Яд саламандр был впервые исследован в 1768 году. Однако о том, что саламандры ядовиты, люди знали давно. Первое упоминание можно найти у Плиния Старшего, а первое практическое применение этого яда было осуществлено в средневековье. Немка, имя и фамилия которой остались неизвестными, так хотела избавиться от своего мужа, что сварила ему суп с саламандрой. Муж не умер. То ли его успели предупредить, то ли он сам заподозрил неладное, то ли дозировка оказалась неподходящей: двенадцать миллиграммов жидкости — вот все, что содержится в железах саламандры, а смертельная доза для мыши — три и четыре десятых миллиграмма чистого яда на килограмм веса, для кролика — один миллиграмм. Муж пошел к судье, и женщину приговорили к смерти, но не за покушение на убийство, а за колдовство.Яд саламандр действует на центральную нервную систему, на мозг. Хищников, отведавших яда саламандры, мучают судороги, их разбивает паралич, смерть наступает от спазма дыхательных мышц и остановки дыхания. Иглистый, или ребристый, тритон — обычный обитать прудов, озер и канав Испании, Португалии и Марокко. Приходит время — покидает он водоем. Тритон не взял на вооружение метод воздействия на врага, применяемый огненной саламандрой. Но встретится он с ежом — еж надолго запомнит встречу.Потревоженный тритон опускает голову вниз, задние лапы ставит вперед, а передние его лапы, на которые падает вся тяжесть тела, начинают опираться на пальцы. Тритон приподнимает над землей туловище и изгибает его, хвосту опорой служит земля. Все это тритон проделывает в мгновение ока и становится похожим на арку. Хоть это и обман зрения, но тритон кажется гораздо больше своих двадцати сантиметров.После подобной демонстрации многие хищники, испугавшись, убегают, а еж не реагирует на выходку тритона. Он по-прежнему полон желания заполучить добычу и хватает тритона. Тритон извивается из стороны в сторону, и вдруг еж чувствует: в рот его впивается что-то острое. «Что-то острое» — это собственные ребра тритона, которыми он проткнул собственную кожуРебра у иглистого тритона очень длинные, а концы их заострены. Как и огненная саламандра, тритон ядовит, но железы, где образуется яд, распределены у него по телу равномерно. Изображая арку, тритон не только пугал врага. В этот момент кожа на середине его туловища растянулась, и мышцы, которые подходят к ребрам, сократились. Ребра вышли наружу, железы, расположенные рядом, смочили кончики ребер ядом. Колючки с ядом причиняют врагу гораздо больше страдания, чем просто колючки, к тому же они ускоряют поступление яда в организм.Получив свободу, тритон втянул ребра обратно. Теперь надо залечивать раны. Особых трудностей с этим тритон не испытывает. В местах, где образовались раны, ядовитых желез нет, зато много соединительной ткани. Дырки быстро зарастают.Ядовитые амфибии, которые имеют опасное оружие, никогда не действуют исподтишка. Они заранее предупреждают всех о возможных последствиях.На черном блестящем платье огненной саламандры желтые или оранжевые пятна. Такой наряд означает одно: «Не тронь меня, иначе будут неприятности». Гребенчатый тритон, чтобы ввести врага в курс дела, переворачивается на спину, изгибает тело и, показав ярко окрашенный живот, замирает секунд на десять.Безлегочные лесные саламандры Северной Америки относятся к одному виду, а живут изолированно друг от друга. Внешне эти саламандры сильно отличаются. у одних — красные щеки, у других — красные лапы, третьи — полностью черные. Но ловят ли их птицы?В охотники выбрали голубых соек, вороньих дроздов и пересмешников. Перед началом охоты красные щеки некоторых саламандр покрыли черной краской и для сравнения вместе с лесными саламандрами выпустили саламандр, которых птицы обычно едят Самой непривлекательной дичью для птиц были саламандры с красными лапами. Второе место заняли саламандры с красными щеками. Для охотников не имело никакого значения, закрашены у них щеки или нет. Птицы все равно их опознавали. Всех остальных саламандр сойки дрозды и пересмешники ловили. У совершенно черных саламандр есть ядовитые железы, но эти саламандры видимо, менее вредны для птиц.Бесхвостые амфибии, как и хвостатые, обязательно предупреждают, что они несъедобны. Украшенная лягушка, раздувшись, демонстрирует широкие охристо-желтые полосы, охристо-желтая и ее маленькая головка. У красивой узкоротой квакши из Юго-Восточного Китая спина красно-коричневая, вдоль нее идут темные треугольники и пятна, а бедра спереди — от желтого до оранжево-красного цвета. Краснобрюхая жерлянка сверху невзрачная, зато лапы ее снизу и живот — ярко-оранжевые с синевато-черными пятнами. У желтобрюхой жерлянки, как видно из названия, краски несколько иные.Жерлянки, чтобы сообщить о своей несъедобности, не переворачиваются на спину. При опасности они выгибают ее, прижимают лапки к туловищу и приподнимают так, что, лежа на земле на брюшке, напоминают качалку. В этом положении часть яркой окраски живота и лапы прекрасно видны.У серых и зеленых жаб нет наряда, который бы означал «не тронь меня». Однако они ядовиты. Для тихоходных жаб яд — единственная защита. И около ушей у них возвышаются крупные выпуклые железы. Эти железы не окружены мышцами и могут выделить свой секрет, лишь если их сдавят. Железы около ушей не бездействуют в очень важное для жаб время: когда наступает зимняя спячка.Но жабы не ограничили себя двумя большими железами. На спине каждой жабы размещается множество мелких желез. Вокруг них — мешки из мышц. При Необходимости они выталкивают секрет наружу Задача больших желез: отравить врага, задача маленьких: отпугнуть его. Как только хищник дотронется до жабы железы ее спины мгновенно выделят вещества с резким специфическим запахом, невыносимо горького тошнотворного вкуса. Часто этого вполне достаточно для прекращения «поединка».Камышовая жаба, преследуемая врагом, источает запах, напоминающий запах жженого пороха. А чесночницу нарекли чесночницей за то, что жидкость, которая появляется из ее желез на коже, имеет запах чеснока.Если посадить в мешочек несколько краснобрюхих жерлянок, потрясти его, а потом понюхать — никакого запаха оттуда не донесется. Но очень скоро человек, который держит мешочек, и все, кто будут рядом, начнут чихать, из глаз их польются слезы. Зоологи, которые изучают жерлянок и причиняют им боль, когда метят их, каждый раз испытывают все это на себе. Иногда «простуда» заканчивается ознобом, головными болями.Жерлянки — самые ядовитые амфибии нашей страны. Но опасны ли они для человека? Опасны ли для человека другие наши амфибии? Опасны, если этот человек возьмет в рот жерлянку, жабу или саламандру и прижмет их зубами. Для остальных людей они совершенно безвредны. Однако так сказать про всех амфибий нельзя.В 1823 — 1824 годах капитан Британского флота Чарлз Стюарт Кочрейн провел свой отпуск в Колумбии. Пересекая пешком Западные Анды, он обратил внимание на лягушек, «которых называли rana de veneno («ядовитая лягушка» — по-испански) — длиной около трех дюймов, с желтой спинкой и очень крупными черными глазами». Позже в своей книге Кочрейн писал: «Те, кто использует (их) яд, ловят лягушек на деревьях и сажают их в пустое ведро, и кормят, пока не понадобится яд. Тогда они берут одно из этих несчастных созданий и просовывают заостренную палку ему в глотку так, чтобы она вышла через одну из задних лап. Такая пытка заставляет бедную лягушку очень сильно потеть, особенно на спине, которая покрывается белой пеной — это и есть самый сильный яд, который она может дать; в него они окунают концы стрел, и стрелы будут ядовиты целый год. Под белой пеной затем появляется желтое масло, его тоже аккуратно соскребают. Это масло сохраняет свою смертоносную силу 4 или 6 месяцев в зависимости от того, насколько хорошей (так они говорят) была лягушка. Таким способом от одной лягушки получают столько яда, что им можно обработать примерно 50 стрел».Северные индейцы чоко, жившие вдоль реки Сан-Хуан, о которых пишет Кочрейн, пользовались духовыми ружьями и отравляли свои охотничьи иголки ядом двуцветного листолаза, которого они называли «неара», и листолаза «кокой». Чтобы добыть яд, индейцы применяли и другой способ: держали лягушек около огня.Спустя почти сто пятьдесят лет американские ученые Чарлз У. Майерс и Джон У. Дэли приехали в места, описанные Кочрейном. Много южнее, на реке Сайха, тоже жили индейцы. Здесь и остановились Майерс и Дэли. Здесь увидели они необычных лягушек. Меньше спичечного коробка, они были или полностью золотисто-оранжевые, или светлые с зеленоватым металлическим отливом. Они встречались в холмистой местности около ручьев и сидели на земле или в нескольких сантиметрах над ней, на корнях деревьев. Ни разу не удалось найти их на стеблях растений.Большинство листолазов чрезвычайно скрытны и быстро прячутся при малейшем шорохе. Эти были неимоверно храбры. Когда их ловили, они просто прыгали, не делая никаких попыток спрятаться. Еще бы, они владеют самым смертоносным оружием. Не змеям, а им принадлежит пальма первенства в создании необыкновенного по действию яда. Их яд сильнее знаменитого кураре, он раз в двадцать сильнее яда листолазов с реки Сан-Хуан. До этих лягушек опасно даже дотрагиваться: яд легко проникает через поры кожи. А если совсем немного его попадет на открытую рану, смерть наступит от остановки сердца. Положение усугубляется тем, что эффективного противоядия не существует. Майерс и Дэли назвали новый вид «листолаз ужасный»Индейцы, живущие на реке Сайха, тоже пользуются духовыми трубками. Но особой мороки с добыванием яда у них нет. Они просто обтирают свои охотничьи иголки о спины листолазов ужасных.Железы, которые вырабатывают яд, разбросаны по всему телу листолаза и на поверхности кожи открываются микроскопическими порами. Но что произойдет, если хищник повредит тонкую кожу лягушки? Убьет ее собственный яд? Ничего подобного. Листолазы надежно защищены иммунитетом, их мышцы и нервы не реагируют на собственный яд. Иммунитет листолазам приобретать не надо, они появляются на свет уже с ним.Неара, кокой и листолаз ужасный — близкие родственники, они из семейства дендробатид. В нем примерно сто тридцать видов. И всех их можно увидеть только днем. Больше пятидесяти видов древолазов и еще два вида листолазов носят яркие, бросающиеся в глаза платья. Они или ядовиты, или выделения их желез по меньшей мере неприятны. Хищник, все же схвативший лягушку, ощущает в пасти сильное жжение или онемение и бросает добычу. Безобидные лягушки, живущие рядом с ядовитыми, решили воспользоваться этим. Они копируют наряды своих опасных соплеменниц. Однако как ни удивительно, ядовитые лягушки не застрахованы полностью от смерти. На них успешно охотятся пауки и змеи. Нашлась змея, для которой даже мелкие листолазы ужасные — обычное блюдо.Сколько лет живут у себя дома листолазы — не известно. Не известно, и сколько лет живут они в неволе, если они там, конечно, живут. А вот другие амфибии, поселившиеся в террариумах и аквариумах, достигают весьма почтенного возраста. Чесночница живет одиннадцать лет, шпорцевая лягушка — пятнадцать, травяная — восемнадцать, иглистый тритон — двадцать, квакша — двадцать два, огненная саламандра — двадцать четыре, японский тритон — двадцать пять, гребенчатый тритон — двадцать восемь, жерлянка — двадцать девять, серая жаба — тридцать шесть, исполинская саламандра — пятьдесят два года.В естественных условиях жизнь амфибий намного короче. Дальневосточные квакши доживают до шести лет, остромордые лягушки-самцы — до семи, самки — до девяти лет, молоазиатские лягушки — до восьми, прудовые — почти до девяти лет. Возраст краснобрюхих жерлянок — без малого одиннадцать лет, дальневосточных жерлянок — двенадцать. Долгожителям жерлянкам, возможно, не уступают серые жабы. А пока они занимают в нашей стране второе место. Выходит, что яд — надежное средство защиты? Надежное. Однако среди бесхвостых амфибий дольше всех — четырнадцать лет — живут хвостатые лягушки.

Животные приходят в этот мир, зная многое. Птенцы сидят и «чистят перья», которые еще не выросли. А не дай бог прозвучит крик тревоги — они поступят, как того требует ситуация. Птенцы большой синицы, не видевшие со дня рождения ни родителей, ни других своих соплеменников, когда услышат резкий свист взрослой птицы, мгновенно затаиваются. Они знают — свист этот означает: приближается пернатый хищник. Птенцы ласточки, если даже будут жить в тесных клетках и не смогут ни разу взмахнуть крыльями, летают ничуть не хуже сверстников, которые провели детство в гнезде.На днях меня безмерно удивила собственная собака. Она заболела довольно своеобразной и довольно распространенной теперь в городах болезнью под названием «ложная щенность». Щенков у собаки раньше не было, однако ее словно подменили. Она нашла себе щенков, ими стали мои варежки. Утащив их потихоньку, собака ложилась так, чтобы варежки были поближе к соскам. Она осторожно переносила их во рту из своего кресла на мою кровать. Я попыталась забрать варежки. Она с лаем бросилась на меня. Собака уже не спала Дни напролет, а смотрела на всех горящими глазами: как бы кто не вздумал дотронуться до ее «детей».В первой половине девятнадцатого века Фредерик Кювье, брат знаменитого Жоржа Кювье, решил установить границу между инстинктом и умом. Фредерик Кювье заведовал зверинцем Ботанического сада в Париже и мог сколько угодно наблюдать за поведением животных. Но Кювье не остановился на этом. Он ставит различные опыты.Бобры исстари славились своими замечательными постройками: еще древних людей поражали их сооружения. Современники Кювье считали бобров умнейшими животными, «знатоками в математике и в инженерном искусстве, в архитектуре». Но так ли это?И вот слепые бобрята, вскормленные молоком женщины, подросли, перешли на растительную пищу. Им дают прутья ивы. Бобрята перегрызают их и, заострив на одном конце, складывают в кучку. А получив веток в избытке, бобрята принялись втыкать прутья в землю. К колышкам они притаскивали дополнительный стройматериал, трамбовали землю хвостом. В общем, сооружали плотинуМиф об уме бобров рухнул. Слепой инстинкт, и больше ничего - вот вывод, который делает Кювье, а окончательное его заключение: инстинкт отличается от ума тем, что все в нем шаблонно и неизменно.За историю своего существования каждый вид животных приобрел свои инстинкты — «видовую память», которая передается от поколения к поколению по наследству. Но как возникли инстинкты? На этот вопрос дал ответ Чарлз Дарвин: в ходе естественного отбора. Именно он закрепляет выгодные для данного вида изменения в поведении и упраздняет вредные.Однако все не так просто, как казалось долгое время и как может показаться на первый взгляд. Знания-то у животных есть, а умения нет. Цыплята, появившись на свет, не могут толком клевать, а голубята — пить, бельчонок, разгрызая орех, тратит впустую много энергии. И приходится детенышам тренироваться, совершенствовать врожденные знания.Легендарный законодатель древней Спарты Ликург положил начало экспериментам, которые проводятся и в наши дни. Ликург поместил двух щенков в яму, а двух других выращивал вместе с собаками. Повзрослели щенки. Тогда Ликург при большом стечении народа выпустил зайца. Щенок, живший на воле, побежал за зайцем и поймал его. Щенок, сидевший в яме, бросился от зайца наутек.Итог этого и великого множества других экспериментов: на знаниях, полученных по наследству, далеко не уедешь. Чем больше развит мозг, чем сложнее отношения между животными, тем важнее для них свой собственный, приобретенный опыт, тем необходимее для них уроки, которые дают им умудренные жизнью родители, другие взрослые. Однако чтобы учиться, надо быть способным запоминать и вспоминать.Характеризуя друга, знакомого, родственника, мы говорим: «У него потрясающая память»,— или наоборот, «У него нет никакой памяти». И ограничиваемся этим — нам и так все ясно. Но специалисты, изучающие память человека и животных, делят ее на несколько видов. Образная память. Самый простой пример. Кошки, собаки, куры, голуби запоминают образы внешнего мира: как выглядит пища, количество и качество ее, где она находится. А при воспоминании о пище, голодные, они идут к ней. Если следы образа удерживаются несколько минут, память называют кратковременной, а долгосрочная память хранит следы образа много дней и даже месяцев.Второй вид памяти можно обнаружить так: звенит колокольчик, и собака вдруг чувствует боль в лапе. Собака отдергивает лапу. Зазвенит колокольчик в следующий раз — собака, не дожидаясь удара, поднимает лапу. Это условнорефлекторная память. И наконец, эмоциональная память: воспоминания об испытанных прежде ощущениях, приятных или неприятных, изменяют поведение.Собаки, кошки, куры, голуби — это высшие животные. Все виды памяти, найденные у них, присущи многим другим птицам и зверям, и человеку. А низшим животным? Амфибиям?Беру книгу — М. М. Курепина «Мозг животных», Москва, 1981 год. Открываю главу «Класс амфибий», читаю: «Головной мозг амфибий низко организован», «образная и условнорефлекторная, а также эмоциональная память... отсутствуют». Беру следующую книгу— Д. Н. Кашкаров «Современные успехи зоопсихологии», Москва — Ленинград, 1928 год. Мнение Кашкарова: с памятью у лягушек дело обстоит плохо, роль личного опыта в их жизни ничтожна, быть может, его полностью нет. Еще одна книга — Л. Эдингер «Лекции о строении центральной нервной системы», Лейпциг, 1908 год. Эдингер сначала пишет о лягушках и жабах: «Эти животные совершенно не в состоянии образовывать какие-либо ассоциации или удерживать (в памяти) вновь наблюденное долгое время и применять это потом в своих действиях... Еще ниже стоят хвостатые амфибии, которые вообще кажутся лишь эмбриональными машинами, оживляющимися несколько лишь весною»Когда все началось, сказать трудно. Возможно в 1785 году. Во всяком случае, именно тогда появилась работа, в которой рассказывалось об эксперименте с лягушками. Резюме было таково: если добыча не неприятна и не может причинить вреда, лягушки не отстанут от нее. Целый день будут они пытаться схватить червя, ползающего за стеклом.Спустя девять лет новое сообщение: лягушки не способны сделать соответствующие выводы и в тяжелой для себя ситуации. Муху сажали под небольшое стекло и окружали его торчащими во все стороны иглами. Лягушка, стараясь поймать муху, исколола весь рот, но продолжала ее ловить.Не так давно в лаборатории профессора Леонида Викторовича Крушинского проводились исследования. Они преследовали цель: выяснить, существует ли у животных разум и насколько он развит. Испытуемым предлагали решать различные логические задачи. В одной из них, очень простой, надо было ответить на вопрос: где появится кормушка или зажим с кормом?Перед животными ставили ширму с щелью посередине. Увидев еду в щели и попробовав ее, они видели, что приманка начинает передвигаться. Через несколько секунд еда скрывалась из виду. Но с какой стороны ширмы она появится? Сообразит это животное, пойдет в нужную сторону, и еда будет в его распоряжении. Травяные лягушки и серые жабы отказались решать такую задачу. И был сделан вывод: зачатков разума у них нет.Но тоже в семидесятые годы в эксперименте американского ученого Д. Ингла леопардовые лягушки, перед которыми возникала стенка с небольшим отверстием, обходили ее и добирались до еды. Правда, они видели добычу в отверстии, добыча никуда не исчезала.Не в лаборатории, а возле пруда лягушка, углядев около куста ивы много летающих стрекоз, карабкается по нему. Подобравшись поближе к дичи, она хватает стрекозу и охотится таким образом, пока не наестся.Зеленые жабы под стать лягушкам. Английский ученый Томас Коллетт устроил им экзамен. Между жабой и дождевым червем Коллетт ставил заборчик высотой тридцать сантиметров. Жабы обходили заборчик, если он был сплошной, выбирая при этом путь до более близкого конца. А появлялась в заборчике щель, они пробирались к червю через нее Но щель может быть очень узкой. Жабы учитывали это. Они прыгали к отверстию, когда ширина его была не меньше трех сантиметров. Это как раз соответствует ширине головы самой жабы.Жабы и лягушки — не вороны и не волки, о сообразительности которых ходят легенды и которые демонстрируют свой ум в экспериментах. Поведение амфибий несложно, они во многом полагаются на знания, накопленные их предками. Однако тупицами их назвать нельзя, не обделила их природа и памятью.Травяная лягушка, повернувшаяся к жуку, поймает его через полминуты, несмотря на то, что он сразу же притворился мертвым. Ее не обманешь, она помнит, что жук еще недавно двигался. Прудовая лягушка хранит воспоминание о былом движении добычи три с половиной минуты.Другое доказательство кратковременной памяти. Лягушки, столкнувшись с врагом, затаиваются и сидят так пять, а то и десять минут.И совсем не кратковременная память.Напуганная травяная лягушка прыгает в лесу по хитрому маршруту. Если пойти за ней, можно диву даться. Она знает место, где живет, помнит, где находится ее убежище. И в конце концов скрывается именно в нем.Среди разных видов обучения, существующих у животных, наиболее простым считается так называемое привыкание. Еж, пойманный в лесу и принесенный домой, привыкает к присутствию людей. Вороны, боявшиеся вначале пугала в поле, перестают обращать на него внимание.Жабы достаточно быстро начинают не замечать несъедобный предмет, двигающийся на проволочке. А если они перестали реагировать на яркие цветные маленькие палочки, то не будут хватать и серые палочки. Пройдет несколько дней — и жабы ведут себя так, словно палочек разного цвета и яркости вообще нет. В первое время, увидев палочки, они вытирают передней лапкой глаза и рот, но позже совсем не двигаются.Однако какой прок от подобного привыкания? Жабы и лягушки запоминают: вот на это охотиться бесполезно, а вот такие движения замечать незачем – это дышат соплеменницы, колышится трава, колеблются ветки кустарника.В 1900 году молодому американскому психологу Смоллу пришла в голову идея. Решив, что надо вести Наблюдения за большим количеством животных в условиях, когда они чувствовали бы себя более или менее естественно, Смолл остановил свой выбор на белых крысах и построил лабиринт.Лабиринты для животных — такого еще никто не придумывал. Но для владельцев замков лабиринты уже были пройденным этапом. В восемнадцатом веке, когда лабиринты были особенно модными, их устраивали в парках из густой живой изгороди, и гости, ко всеобщему удовольствию, искали из них выход. Смолл взял за образец лабиринт в замке «Хэмптон Корт», который находился недалеко от Лондона. Вскоре лабиринты стали модными у ученых Наградой животному, нашедшему выход из лабиринта, служил корм, а электрический ток часто побуждал животное идти вперед и наказывал его за ошибки. И вознаграждение было не очень подходящим для лягушек: неподвижная добыча, и на опасность они реагируют иначе, чем звери. Тем не менее их помещали в лабиринты.В одном из экспериментов американского зоопсихолога Роберта Йеркса, который был проведен в 1903 году, лягушке нужно было добраться до воды. Если она избирала неправильный путь, то получала удар током. Попав в лабиринт в шестой раз, лягушка довольно быстро находила выход из него: она прыгала до первого тупика, расположенного справа, возвращалась почти на то же самое место, откуда отправилась в путь, добиралась до ближайшего угла и, развернувшись, шла вперед еще до двух углов, обогнув которые оказывалась на воле. Однако напрямую лягушки выходили из лабиринта, побывав в нем кто пятьдесят, а кто и сто двадцать раз. Помнили они дорогу месяц.Используют лабиринты и сейчас.Из двадцати головастиков тигровой амбистомы десять жили без всяких приключений, а десятерых заставили учиться. Очутившись в лабиринте, напоминающем по форме букву «Т», головастики заплывали в один из его отсеков и, испытав там совсем не лучшие ощущения, должны были найти выход. Экзамен им был устроен позже, когда вышли они на сушу. В это время у их товарищей только началась учеба. Закончились у товарищей уроки. Настала пора подвести черту. Вот результат: маленьким амбистомам учеба дается легче, а то, что они усвоили, будучи головастиками, не забывается.Первое, что обязан уметь головастик, — это плавать. Крошечным головастикам амбистомы не нужны никакие тренировки. Пробыв в самый ответственный период целую неделю под наркозом, они плавают совершенно нормально.Лягушки, как и амбистомы, начинают плавать, сидя в икринке, и постепенно, до и после выхода из нее, они отрабатывают движения. У головастиков леопардовой лягушки, которые не могли учиться плавать, координация движений нарушаетсяПокинут малыши амфибий воду — опять им бездельничать некогда. Лягушата и жабята сначала ни с того ни с сего открывают и закрывают рот, потом как бы пытаются схватить добычу и наконец действительно хватают ее. Однако не сразу.Детеныши жерлянки отправляют мотыля в рот после третьей или четвертой попытки завладеть им. Часто ошибаются, упускают добычу малыши зеленой жабы. В первые недели и месяцы жизни пополняют полученные от рождения знания малыши прудовой, травяной, шпорцевой, дискоязычной лягушек. Увидев добычу совсем неподходящих размеров, они, повернувшись, стремятся приблизиться к ней. Но со временем они так уже не поступают.Какой еде следует отдавать предпочтение? Это запоминают маленькие огненные саламандры. Одних малышей кормили только живыми сверчками, другим давали только мертвых. Через десять месяцев саламандрам устроили проверку. Всем на обед, который происходил днем, подали «блюда» с неподвижной добычей. У саламандр, привыкших к такой еде, аппетит был лучше. Прошло пять месяцев. Вторая проверка: те же «блюда», но на ужин. В темноте все были активнее. Однако лучший результат показали саламандры, которые с детства ели неподвижную добычу.Существует такое понятие: «образ искомого». Вот мне нужна книга. Я смотрю на стеллаж, книга стоит перед моими глазами, но я не вижу ее, потому что уверена она коричневая, а на самом деле она серая жаба, прожившая какое-то время на свете, тоже имеет «образ искомого». Если жабу раньше кормили дождевыми червями, проголодавшись основательно, она будет бросаться на все, что похоже на червяка, а жаба, питавшаяся пауками, — на муравьев и на кусочки мха.Поднакопив опыт, легко распознают добычу серые жабы. Ориентиром им служат пятнышки, полоски, углы.У огненных саламандр другой ориентир. Для них важно, как двигается добыча. Трем группам саламандр давали три вида корма, сверчков, мучных червей и кусочки печени, которые безостановочно перемещали. Саламандры каждой группы в первый же месяц стали делать правильный выбор.А западные жабы учатся узнавать насекомых, которых надо ловить, и отличать их от других шестиногих по запаху. Через неделю они приближаются к источнику запаха, опускают голову и выбрасывают вперед язык. Некоторых насекомых жабы запоминают, понюхав всего разПригодна или не пригодна пища? Разбираясь в этом, пепельные саламандры полагаются не на знания, которые они получили по наследству: они могут есть подходящую пищу, даже когда она для них не естественна. Постичь, насколько полезен тот или иной «продукт», саламандре помогает учеба. Без учебы саламандра не сумеет сбалансировать калорийность пищи, которая зависит от размера добычи и темпов ее переваривания сразу после заглатывания. А темпы эти, в свою очередь, зависят от прочности одежды насекомых, от содержания в ней хитина.Пригодна или непригодна пища? Прудовые лягушки довольно быстро соображают, что лучше не глотать жесткие, колючие или сухие мишени. Леопардовой лягушке хватает двух дней, чтобы перестать путать съедобную добычу и добычу, смоченную соляной кислотой.Только на практике знакомятся жабы с особенностями такой добычи, как пчелы. Это сумел доказать Хью Котт еще летом и осенью 1933 года. Котт сажал серых жаб, у которых целую неделю не было крошки во рту, на полочку перед летком улья. Пчелы входили в свой дом, выходили. Жабы могли, не утруждая себя, охотиться.И вот день первый. Жаба, семь с лишним сантиметров, с интересом рассматривает пчел. Никаких признаков страха. Она трижды прыгает на пчел, выползающих из улья, но промахивается. Наконец добыча во рту. Жаба ее проглатывает. И быстро хватает еще три пчелы подряд. Но последняя ужалила жабу. Она закрывает глаза, ее как бы рвет. Жаба отползает на край полочки, часто закрывает глаза и через семь минут спрыгивает вниз. Ее снова сажают на место. Несколько мгновений она следит за пчелами, потом разворачивается и покидает полочку.День второй. Жаба поймала пчелу, которая ее ужалила. Жаба отползает от входа в улей, но вскоре съедает вторую пчелу, а третья — опять ужалила ее. Жабе плохо, она ходит по полочке взад-вперед, как часовой, и спрыгивает вниз.День четвертый. Жаба следит за пчелами, но, помня полученный урок, отползает от них и покидает место охоты. Ее возвращают на место. Она наблюдает за снующими пчелами и опять не желает иметь с ними дела.День пятый. Опустив голову и закрыв глаза, жаба отступает, когда видит, что к ней приближаются пчелы. А потом отворачивается от них и прыгает на землю. Чтобы убедиться, что жаба не хочет ловить именно пчел, Котт дает ей мучных червей. И жаба одного за другим съедает тридцать шесть штук. Страха и нерешительности нет. Жаба настроена по-боевому.Через две недели Котт снова приносит жаб к ульям. Они по-прежнему голодны. Но из восемнадцати жаб лишний раз удостовериться, что пчелы несъедобны, решили девять. А в общей сложности поймали они пчел намного меньше, чем в начале эксперимента.Животные отличаются друг от друга по сообразительности, по характеру, по склонностям. Даже муравьи неодинаковы. Часть проявляет инициативу, а часть годна лишь на роль исполнителей. Жабы, участвовавшие в эксперименте Котта, усваивали один и тот же урок за разное время. Десять жаб поняли что к чему, лишь однажды попробовав пчелу. Ассоциация между образом пчелы и неприятностями, которые от нее можно иметь, образовалась очень быстро. Самым неспособным ученикам понадобилось шесть дней.Несколько лет назад доктор биологических наук Юрий Борисович Мантейфель провел сходный эксперимент, но его подопытными были травяные лягушки.Схватив несколько раз шмеля, лягушки вообще переставали есть. Но одна легко научилась распознавать добычу, которую лучше не трогать. Отправив в свой желудок сорок четыре мухи, она проигнорировала семнадцать шмелей.Однако каким образом лягушка узнавала, что перед ней шмель? Шмеля без крыльев и жужжал лягушка ловить не хотела, а стоило укоротить ему лапки — она схватила его. И перестала есть всех крупных насекомых, но не отказывалась от мелких мух.Во время охоты эта лягушка вела себя иначе, чем остальные. Когда перед ней неожиданно появлялась добыча, она бросалась на нее не сразу, а выжидала две-три секунды. К такой стратегии она пришла постепенно. Вначале лягушка быстро проглатывала шмелей, и они, попав в пищевод или желудок, жалили ее. Позже, если шмель попадал в рот и впивался в язык, к которому приклеивался, лягушка выбрасывала язык обратно, выплевывала добычу. Шмель вытаскивал жало и отцеплялся. А еще позже она стала осмотрительной. Затормозив желание схватить добычу, лягушка научилась за минимальное время узнавать насекомых, с которыми шутки плохи.О сообразительности животных иногда судят по одному показателю: поддаются или не поддаются они дрессировке?Владимир Леонидович Дуров, для своего времени самый гуманный дрессировщик в мире, раскрывая тайны дрессуры коллег, рассказывает о клоуне, афишировавшем свой номер так: «Дрессированная лягушка, которая по приказанию под музыку будет канканировать». Чтобы привлечь публику, клоун распускал слухи, которые просочились и в прессу, что номер его запрещали за слишком вульгарные позы лягушки.Владимир Леонидович пишет: «Номер состоял в следующем: на арене помещался экран, на котором посредством волшебного фонаря отражалась живая лягушка в увеличенном виде. По команде X (клоуна.— Л. С.) оркестр играл какой-то танец, и лягушка начинала отчаянно дрыгать своими лапами. Музыка останавливалась, и лягушка одновременно приходила в неподвижное состояние.Номер этот исполнялся так: в волшебный фонарь вставлялся маленький узкий стеклянный аквариум с крохотной лягушкой. В аквариум был пропущен электрический ток. По желанию X замыкал и размыкал его, и лягушка, страдая, дрыгала ногами».Однако к подобной «дрессировке» можно было и не прибегать. Недавно в одном из журналов была помещена фотография американца с приятным добрым лицом: У него необычная профессия, он дрессирует жаб в специальной жабьей школе. Перед дрессировщиком лежали на спине две жабы, то ли в штанишках, то ли в юбочках в клеточку. Воспитанницы этого дрессировщика уже шесть раз становились победительницами на ежегодных соревнованиях, проходящих в Калифорнии.Жабы, попав в неволю, легко приручаются. Все, кто держит дома жаб, убеждаются в этом. Зеленая жаба, которая жила у меня, разрешала гладить себя по голове и спине, и было полное впечатление, что процедура эта ей нравится: она не пыталась никуда уйти и закрывала глаза. Жаба знала, где стоит ее тарелка и где находится ее дом.Захотев есть, приходят к своей тарелке обыкновенные и дальневосточные квакши, а когда корма в ней не найдут, дожидаются его рядом или в самой тарелке. Обыкновенная квакша, которую я выпускала по вечерам погулять, часто припрыгивала ко мне на письменный стол и, подобрав под себя лапки, усаживалась напротив отдыхать. Если я, забыв про гостью, вдруг обнаруживала, что ее нет, я не беспокоилась, потому что точно знала, где ее искать. Квакша всегда спала на одном и том же стеллаже, на одной и той же книге, куда свет не доходил. Вторая квакша была совсем другой. Она делала вид, что спит непробудным сном, но едва из комнаты исчезали люди, она покидала террариум.Огромная древесная лягушка из Австралии, которая жила в семье сотрудника Дейсбургского зоопарка в ФРГ, когда все садились за стол, тоже являлась туда и усаживалась на масленку. Вечера лягушка проводила на плече хозяина. Для нее было неважно, где он сидит: у телевизора или за письменным столом.Жабы-аги, живущие на воле, приучаются есть корм из собачьей миски, подбирают кухонные отбросы и регулярно приходят к мискам и кухням.Лягушки-быки не менее сообразительны. Попав в лабораторию, они собираются к месту кормежки, как только на работу приходят люди. В выходные дни, когда никого нет, они этого не делают.Обзаводятся привычками даже головастики.Головастики малайской украшенной лягушки жили в аквариуме с дном из черных квадратов на белом фоне. У их товарищей дно аквариума исчерчивали черные полосы. Подросли головастики, их перевели в общий аквариум. Половинки его дна воспроизводили рисунок, над которым плавали они до этого. И головастики держались на своих половинках. На неделю их переселили в другие аквариумы, однако память их не подвела. Вернувшись в общий аквариум, они плавали там же, где и раньше.

Родник ни на минуту не забывал о своих обязанностях. Маршрут он знал хорошо. Сначала в кромешной тьме ему надо было выбраться из подземелья на свежий воздух. А потом, уже без особых усилий, можно было степенно бежать. И он бежал. Заворачивал то туда то сюда, пока наконец не попадал в яму. Задержавшись немного в ней, родник торопился дальше. Если бы он вздумал передохнуть и остановиться, плохо пришлось бы его квартирантам: травяным лягушкам. Еще осенью поселились они в яме. Припрыгала одна, еще одна, а к холодам набралось их двести пятьдесят.Зима показывала свою власть, морозы доходили до тридцати градусов. Но ручей все равно бежал, и лишь полынья над ямой немного суживалась. Лягушки не унывали. Они сбились в кучу прямо под полыньей. Те, что образовывали низ клубка, лежали на щебнистом дне ямы, покрытом тонким слоем ила. Положение верхних было несколько хуже. От холодного воздуха их отделяло всего двадцать сантиметров.Клубок медленно шевелился. Все лягушки еле-еле двигали лапами. А время от времени те, что попали в верхний ряд, пытались протиснуться в центр клубка или забраться под него. Изредка какая-нибудь лягушка покидала честную компанию. Десять, а то и тридцать минут стояла она в воде почти вертикально, высунув наружу глаза и ноздри, а потом, нырнув, заползала снова в кучу-малу.Если вдруг к полынье подходил враг, лягушки бросались врассыпную и скрывались подо льдом. Но едва он исчезал — снова на прежнем месте вертелся необычный клубок.Зима — серьезное испытание для амфибий. Поэтому еще осенью они выходят из игры: вести изнурительную борьбу за то, чтобы в холода быть в форме, амфибиям не по силам. И как только станет прохладно, многие покидают места, где жили летом, начинают подыскивать, где спастись от предстоящих морозов. Амфибии забираются под пни и в корни деревьев, под большие кучи хвороста, под толстый слой лесной подстилки. Надежные зимние квартиры — глубокие ходы кротов, норы грызунов. В тесноте не в обиде. В одной норе серой полевки могут собраться двадцать пять краснобрюхих жерлянок, три прудовые лягушки, семь обыкновенных тритонов. Озерные лягушки Калмыкии забираются в норы полуденных песчанок, однако чаще зимуют они в обычных водоемах и в прибрежных водах Каспийского моря.Состояние, в котором пребывают амфибии зимой, называют спячкой или оцепенением. Известный эколог и специалист по спячке животных Николай Иванович Калабухов эти понятия не разграничивает. Не менее известный физиолог Абрам Донович Слоним считает, что зимняя спячка для амфибий — это пора, когда полностью подавлены всякие проявления жизнедеятельности. Но вот зеленые жабы Киргизии. Те, что обитают в низинах, заползают осенью сразу по нескольку штук в какое-либо жилище грызуна. Там они роют сами себе норки, укрываются землей, песком. Температура их тела снижается до семи градусов, они засыпают, сидят, застыв на месте. Безучастны ко всему зимующие на суше малоазиатские лягушки Кабардино-Балкарии. Однако зеленые жабы Киргизии, которые живут в горах и проводят холодное время года в родниках, как и травяные лягушки Подмосковья, вполне жизнедеятельны. Они не забывают даже о хлебе насущном: ловят дождевых червей и других беспозвоночных. А малоазиатские лягушки, у которых есть возможность переждать зиму в водоеме, настолько предусмотрительны, что уже в октябре начинают готовиться к весне. Благо самки рядом, и самцы разбирают их, не остается ни одной свободной. Температура воды — три-четыре градуса, а малоазиатские лягушки плавают парами, самцы крепко держат самок и дожидаются часа, когда можно будет снова отправиться в путешествие, продлить свой род.И вот час пробил. Травяные лягушки одолевают за день около километра. Максимальная скорость, с какой могут прыгать весной азиатские серые жабы Дальне Востока,— семьдесят метров в час, минимальная — полметра в час. Жерлянки проходят за сутки сорок метров.Жизнь амфибий все еще полна тайн. Из весны в весну возвращаются они в один и тот же водоем, туда, где родились, или, как считают некоторые, туда, где впервые отложили икру. С необыкновенным упорством, медленно, но приближаются они к цели. Сотни метров, километр с небольшим, несколько километров оставляют каждую весну позади себя амфибии. Серые жабы приходят в водоем с девятикилометрового расстояния. Отложат икру — опять в путь, теперь надо добраться до своих охотничьих владений, а они находятся неблизко: в шести километрах. Удивительно не только стремление попасть в определенный водоем. Точность ориентации тоже может произвести впечатление. Королевские квакши, закончив путешествие, обосновываются в пруду не дальше десяти метров от своего старого, прошлогоднего участка акватории. Безлегочные саламандры десмогнатус охрофеус, живущие в США, когда настает пора отложить икру, возвращается к ручью и занимают место, что и в предыдущем году. Ошибка, которую допускают саламандры, совсем мизерная: десять сантиметров.Но что заставляет амфибий путешествовать? Как удается им найти свои водоемы? Эти вопросы возникли десятилетия назад. Одна из «теорий» нашла такое объяснение: «сама природа» лягушек и жаб вынуждает их стремиться вниз. Лягушки и жабы спускаются под уклон и волей-неволей попадают в пруд. Всерьез об этой «теории» говорить вряд ли стоит, а если говорить, то еще во время своего возникновения она не могла дать ответа на такой вопрос: «Почему лягушки идут из низин к озерам, расположенным на возвышенностях?»Из второй «теории», не менее несостоятельной, следовало, что амфибиями движет желание оказаться в воде. Противники ее выдвигали доводы: почему тогда амфибии прыгают не вообще к озеру, а к конкретному, почему прыгают к этому озеру под дождем? Почему древесные лягушки появляются у пруда, засыпанного землей? Почему жабы приходят к месту, где было их родное болото, а теперь рядом проходит шоссе и не осталось никаких примет, по которым можно было бы ориентироваться?Третья точка зрения: крики и свадебный шум в водоемах привлекают амфибий. Но и тут возражающих было достаточно. Есть виды, которые не издают никаких звуков, и они приближаются к водоемам в полной тишине. Другой аргумент — отчего, когда из пруда доносятся громкие крики, число прибывающих в него не увеличивается?Некоторые ученые вообще сомневались, что амфибии идут к конкретным водоемам. Они считали, что «направленные миграции, по сути, отсутствуют, а реально имеются случайные блуждания, вызванные температурой». Однако связь между датой миграции и температурой дня найти не удавалось.В 1935 году английский ученый Р. Сэвэдж высказал гипотезу, суть которой сводилась к следующему. Каждый пруд имеет свой запах. Запах этот создают водоросли и те растения, которые окружают пруд. Разыскивая водоем, амфибии определяют, где он находится, по запаху. Но опять возникли вопросы: как нашли свой пруд древесные лягушки? Ведь он полностью был засыпан землей. Как нашли свое болото жабы? Ведь вместо него уже шоссе.Амфибии сильно привязаны не только к водоемам, где они откладывают икру.Прудовые лягушки могут приходить в один ручей на зимнюю спячку несколько лет кряду. Травяные лягушки охотятся летом на одном и том же участке из года в год. Возвращаются на свои места после сезона размножения лягушки-быки.Обыкновенные тритоны не менее постоянны. Живя на суше, они несколько недель и даже несколько месяцев пользуются одними и теми же укрытиями, прячутся под камнем или поблизости от него год, а то и два года.Когда у пепельных саламандр жизнь идет своим чередом, они крайне медлительны. Расстояние, пройденное ими за сутки даже после дождя,— всего-навсего сантиметров сорок. Однако если саламандр унести в какую-либо сторону из центра владения на семь с половиной, на пятнадцать или на тридцать метров, почти все вернутся домой за двадцать четыре часа и будут двигаться к цели прямолинейно. Обратный путь к дому находит большинство обыкновенных тритонов, большинство всех амфибий.Лягушки приходят к пруду, если выпустить их в лесу, если предоставить им свободу в поле, а оно для них, маленьких, фактически лес. Причем они могут не пойти через поле, а будут прыгать по шоссе, потому что так быстрее придут к родному водоему.Как же находят амфибии путь к дому? Как же находят они свои водоемы весной?По сей день нет ничего более загадочного в поведении животных, чем их способность великолепно ориентироваться в незнакомой местности, отыскивать дорогу к местам размножения, к зимовкам, возвращаться к себе домой. Полярная крачка воспитывает птенцов в Арктике, а зиму проводит в Антарктиде. Голубь прилетает к голубятне с тысячекилометрового расстояния за день. Кот, увезенный за сто семьдесят километров от дома на самолете, грязный, отощавший, с израненными лапами, но является через одиннадцать дней туда, где жил.Амфибии ни по своей воле, ни по чужой не отправляются в столь далекие путешествия, однако и те расстояния, которые они преодолевают, учитывая их способ передвижения и холоднокровность, внушительны. До разгадки их поведения еще далеко, но сейчас уже ясно: никакая одна гипотеза не может объяснить, как ведут себя, ориентируясь на местности, все амфибии сразу. То, что подходит для одних, может не подойти для других, даже два вида жаб учитывают разное. Не оправдалось и предположение, что у каждого вида существует один-единственный ориентир. Амфибии, которым надо найти дорогу в родные места, используют все указатели, какие только способны воспринять их органы чувств.Оказавшись недалеко от дома и выбирая направление к нему, амфибии, не мудрствуя лукаво, полагаются на зрение и на свою память. Зная какие-либо заметные особенности той местности, где живут они, зеленые лягушки Северной Америки при всем желании заблудиться никак не могут. Трафаретов у них не существует. «Дорожные столбы» и «зарубки» у каждой свои, у каждой своя логика выбора пути.Огненные саламандры обращают внимание на все, что находится над ними. От их взгляда не ускользнут никакие мелкие детали. Чтобы убедиться, что саламандрам ориентироваться на местности помогает зрение, был проведен эксперимент. Саламандрам отдали в личное пользование домики, перед входом в которые нарисовали узоры. Все эти узоры состояли из черно-белых полос, но шли они в разных направлениях. Когда саламандры пожили в домиках пять дней, им закрыли ноздри и выпустили в центре арены. Саламандры уверенно пошли к своим жилищам. Но вот рисунки над входами исчезли — и саламандры были в полной растерянности.Огненные саламандры, которых забирали из собственных убежищ, где они отдыхают днем, и уносили на сто метров от их домов в хорошо знакомой местности, легко находили обратный путь по известным им приметам.А пятнистая амбистома, которая собралась отложить икру, отправившись в путь, определяет, где расположен водоем, по крикам сидящих там лягушек.Громкоголосые рулады, которые выводят весной бесхвостые амфибии, помогают ориентироваться и им самим. На этот звуковой маяк идут западные жабы, жабы Фаулера, квакши, лопатоноги. Запоют хором травяные лягушки — направятся к ним соплеменники. Но, как и считал Сэвэдж, запах водоема для них не менее важен. Травяные лягушки, выпущенные недалеко от родного водоема, идут к нему, минуя пруд, где исполняют серенады тоже травяные лягушки.В незнакомой обстановке обнаруживает по запаху свое убежище под камнями европейский протей. Протей найдет его и тогда, когда его поймают и, продержав целых пять дней в другом месте, выпустят обратно.Летом 1965 года Борис Дмитриевич Васильев, исследователь из Московского университета, начал серию опытов: он хотел выяснить, что помогает ориентироваться прудовым лягушкам. Это были первые эксперименты в нашей стране. Борис Дмитриевич выпускал лягушек в одиночку и группами, выпускал их с самых разных расстояний, но не дальше трехсот метров от пруда, выпускал их с разных направлений, в разное время суток. Однако почти все лягушки вскоре были дома. Главную информацию им поставлял нос.Желтобрюхие жерлянки, которые поселились в окрестностях Ужгорода, однажды оказались в двух километрах от места своего жительства: на пустыре с тремя лужами. Невдалеке от этих луж и дали свободу жерлянкам, а на пути к лужам, но в стороне от них выкопали ямы и опустили туда ведра с водой и растениями из их родного водоема. Большинство жерлянок через полчаса или почти через час пришли к ведрам.Жерлянкам пришлось прыгать до ведер семьдесят метров. А американские тритоны тариха ривулярис были перенесены из реки, к берегам которой они всегда приходили, почти на пять километров. Из тысячи тритонов восемнадцать вернулись на третий год домой. На их пути был горный хребет. Это не остановило тритонов они перебрались через него. Но что вело их вперед? Запах? Поверить в это трудно. Однако они возвращаются домой и с восьмикилометрового расстояния при условии, что нос их работоспособен.По запаху находят водоем американские жабы. Однако запах не единственный для них указатель.Древние мореплаватели, отправившись странствовать по морям-океанам, ориентировались по небесным светилам. Было бы странно, если бы столь заметные небесные светила, как солнце, луна, звезды, не привлекли внимания животных.В 1949 году немецкий ученый Густав Крамер и его ученики установили, что голубей, сидящих в круглых клетках, можно научить подходить к кормушке, расположенной в северо-западном или любом другом направлении, даже если клетку поворачивать и если птицы будут видеть перед клеткой не то, что прежде. Однако голуби правильно шли к кормушке, лишь когда пред их глазами было солнце. Именно по солнцу птицы определяли направление сторон света.Густав Крамер предложил гипотезу, объясняющую, как птицы ориентируются в незнакомой местности. Этой гипотезы придерживаются сейчас почти все ученые. Согласно ей птицы ведут себя, подобно человеку, который в сходной ситуации пользуется картой и компасом. С помощью имеющейся у них карты (что собой она представляет, пока не известно) птицы определяют, в каком месте по отношению к дому оказались и в каком направлении надо лететь, чтобы вернуться домой. Узнав это, они находят направление уже по солнцу, которое служит им компасом.Первые доказательства, что амфибии используют небесные светила как компас, были получены в 1965 году. Жабы Фаулера и лопатоноги, которые спешили весной к водоему, запоминали новое направление на хор соплеменников и шли по нему, выдерживая заданный азимут.Американские жабы, пойманные в пруду и посаженные в арену, стены которой высоки и не позволяют углядеть что-либо на земле, всякий раз выбирают направление, которое приведет их к берегу пруда. Единственный доступный для жаб ориентир — солнце: небо над ареной видно полностью. А головастики жаб выбирают прямо противоположное направление. Их задача — уплыть поскорее от берега на глубину.Однако солнце, как известно, не стоит на месте. Земля вращается вокруг своей оси и полный оборот совершает за двадцать четыре часа. В Северном полушарии солнце всходит на востоке, проходит через юг в полдень и заходит на западе. Средняя скорость его движения — пятнадцать градусов в час. Определять направление сторон света, не учитывая движения солнца над горизонтом, нельзя. Но в таком случае амфибии должны быть способны измерять время, иметь часы, тогда они смогут внести поправку в направление собственного движения. Часы у амфибий, как и у других животных, есть, они показывают точное время, а ход их зависит от чередования света и темноты в течение суток.Вот этим и воспользовался профессор Корнельского университета Кр. Адлер. Он решил обмануть американских жаб. Адлер создал для жаб необычные условия, предложил им придерживаться иного распорядка дня, перевел их часы вперед и назад на шесть часов.Расчет был простой. Если жабы учитывают время дня, то направление, которое они выберут, должно будет сместиться от известного им на девяносто градусов (примерно пятнадцать градусов в час, умноженные на шесть часов). Определяя направление, они должны будут допустить ошибку в четверть круга, поскольку их часы на четверть суток отличаются от солнечного времени.Прожив несколько дней при иной смене света и темноты, амфибии настроились на этот искусственный цикл. И тогда в полдень Адлер выпустил жаб в арену на улице. Для жаб, у которых часы перевели назад, было шесть часов утра. Жабы знали, что их дом находится на севере. Но в шесть утра солнце должно быть на востоке, значит, север находится примерно на девяносто градусов левее солнца. Не обращая внимания на то, что солнце в тот момент было на юге, жабы развернулись на девяносто градусов. И избрали путь не на север, а на восток. Жабы, часы которых показывали шесть часов вечера, пошли на запад (чтобы не возникло подозрения, что жабы вели себя так по своей глупости, скажу: птицы, попавшие в подобную ситуацию, ничем не отличаются от жаб).Солнце — надежный ориентир, беда лишь, что на небе оно бывает не всегда. Но при луне и звездах можно идти к водоему не менее уверенно. Поглядывая ночью на эти небесные светила четвертым глазом, не сбиваются с пути жабы Фаулера. Огненные саламандры, выбирая направление ночью, смотрят на луну. Однако кончится ночь, наступит день, а солнца все равно нет. Как тогда быть?Что такое свет? Каждый школьник знает, что свет — это волны, которые распространяются необычайно быстро, и что колебания при этом совершаются по всем направлениям, перпендикулярно к световому лучу. Но кроме обычного света есть еще и поляризованный: в нем все колебания волн происходят в одной плоскости, но тоже перпендикулярно к лучу.Поляризованный свет — совсем не редкость. Частично, а иногда и полностью поляризован солнечный свет, отраженный зеркалом, водой в пруду, мокрым асфальтом. Поляризован и свет голубого неба.Для наших глаз нет разницы между обычным и поляризованным светом. И до 1948 года никто не предполагал, что поляризованный свет могут видеть какие-либо живые существа. Открытие сделал немецкий ученый Карл фон Фриш. В 1948 году Фриш обнаружил, что пчелы ориентируются правильно и тогда, когда солнце ушло за облака, но виден хотя бы небольшой кусок голубого неба. Свет голубого неба настолько поляризован, что по нему легко установить истинное положение солнца.Поляризованный свет видят жуки, пауки, видят его мечехвосты, осьминоги, рыбы, голуби, видят его и амфибии. Но если голуби и пчелы воспринимают поляризованный свет настоящими глазами, то тигровые амбистомы, которым закрывали головы непрозрачными пластинами, не могут выбрать правильную дорогу. Амбистомы видят поляризованный свет четвертым глазом. Глаза, расположенные на темени, служат верой-правдой путешествующим лягушкам-быкам.Малышам не хуже взрослых надо хорошо ориентироваться в любую погоду. Но воспринимают ли они поляризованный свет?Головастики лягушки-быка сначала прошли в лаборатории курс обучения. Сверху на них, перпендикулярно или параллельно к береговой черте, падал поляризованный свет, искусственно созданный с помощью фильтров. Ориентируясь по нему, головастики должны были запомнить путь к берегу. Но вот берег исчез. Воспользуются малыши этим . ориентиром? Головастики поплыли туда, где был берег.Оказавшись под открытым ясным небом на закате и восходе солнца, головастики, хотя и не видели самого солнца, не изменили своей привычки. Однако при облачном небе ориентироваться они не могли.После уроков, которые получили головастики, живя на улице, в лаборатории они выбирали правильное направление, соответствующее времени суток.Поляризованный свет видят головастики и взрослые зеленоватые тритоны. У них, как и у головастиков лягушки-быка, следит за небом четвертый глаз, а настоящие глаза и третий глаз помогают ему. Именно поэтому, если перестанет работать четвертый глаз, ни головастики, ни взрослые не в состоянии определить, какой взять курс.Способность ощущать поляризованный свет дает преимущество амфибиям, которые находятся под водой, амфибиям, которые идут к своим водоемам вечером и утром в сумерки: в это время небесная поляризация максимальна. Наконец, амфибии, которые оказались в лесу, могут вычислить положение солнца по поляризованному свету, когда светило закрыто кронами, но видна хоть часть неба, свободного от туч.Среди всех гипотез, выдвигаемых для того чтобы объяснить, как ориентируются животные на местности, дольше всех считалась ошибочной гипотеза академика Александра Федоровича Миддендорфа. Изучая сроки прилета птиц Сибири, Александр Федорович в 1855 году пришел к мысли: птицы ориентируются по магнитному полю Земли. Теперь уже нет сомнений, что земной магнетизм — ту силу, которая заставляет стрелку компаса показывать направление на северный магнитный полюс,— должны использовать многие жители нашей планеты. Животные ощущают магнитное поле и могут его измерять.Ручьевые саламандры часть своей жизни проводят в пещерах, не видя солнца вообще. Нескольких саламандр привезли в лабораторию и стали учить выбирать в темном вытянутом в длину коридорчике отсек, где была больше влажность и лежали кусочки известняка, взятого из их родных пещер. Коридор этот был расположен по оси север — юг магнитного поля Земли.Когда саламандры запомнили, в какой стороне находится их «дом», их посадили в центр сооружения, из которого они могли отправиться в путешествие в любом из четырех направлений. Саламандры пошли к своим «домам». А когда ось магнитного поля отклонили на девяносто градусов (включая и выключая ток, создавали искусственное магнитное поле), саламандры изменили направление.Магнитное поле Земли непостоянно, хотя ежедневные вариации и невелики, а мощные магнитные бури редки. Однако если амфибии чувствуют магнитное поле, его колебания должны влиять на их поведение. Так оно оказалось. При небольших отклонениях земного магнитного поля от нормы ручьевые саламандры хуже находят свой «дом». А зеленоватые тритоны, попав в круглую арену, выбирают правильное направление, если ось магнитного поля вращается в зависимости от роста геомагнитных потрясений.Недавно высказано предположение: магнитное поле Земли помогает амфибиям не только найти дорогу к дому, но и определить в незнакомой местности, где они сами находятся. Это значит, что амфибии обзавелись не только магнитным компасом, но и магнитной картой.

«Электричество?» «Электричество!» Электричество в восемнадцатом веке интересовало всех. На площадях и при королевских дворах ученые и фокусники демонстрировали, на что способно необыкновенное новое вещество. Медики пытались лечить им своих пациентов, а когда удалось извлечь электричество из облаков и получить его при ясной погоде, возникла уверенность, «что вся природа стала электрической». Но если природа электрическая, тогда и жизнь человека должна определяться тем, что по жилам и мускулам его течет это таинственное вещество. Пошли разговоры о животном электричестве — «главном регуляторе жизни животных вообще и людей в частности».Итальянские физики разделились на два непримиримых лагеря. Одни считали, что животное электричество присуще всем животным. Другие считали, что его обладатели — только электрические рыбы. В рядах физиологов не было раскола. Физиологи выступали единым фронтом. Они придумали «животные эссенции». Эти эссенции, сходные с электрическими флюидами, текут по нервам и отвечают за перенос ощущений к мозгу и за сокращение мышц.Вот в это время, время необоснованных гипотез, путаных идей, когда в умах царила полная неразбериха, начал свои исследования профессор анатомии Болонского университета Луиджи Гальвани.Гальвани уже несколько лет изучал движения мышц лягушек. И вдруг произошло непредвиденное. В своем знаменитом «Трактате о силах электричества при мышечном движении» он пишет: «Я разрезал и препарировал лягушку... и поместил ее на стол, на котором находилась электрическая машина, при полном разобщении от кондуктора последней и на довольно большом расстоянии от него. Когда один из моих помощников острием скальпеля случайно очень легко коснулся внутренних, бедренных нервов этой лягушки, то немедленно все мышцы конечностей начали так сокращаться, что казались впавшими в сильнейшие тонические судороги. Другой же из них, который помогал нам в опытах по электричеству, заметил, как ему казалось, что это удается тогда, когда из кондуктора машины извлекается искра. Удивленный новым явлением, он тотчас же обратил на него мое внимание, хотя я замышлял совсем другое и был поглощен своими мыслями. Тогда я зажегся страстным желанием исследовать это явление и вынести на свет то, что было в нем скрытного».Гальвани раз за разом воспроизводит ситуацию, замеченную его ассистентом, и всегда получается: едва из машины выскакивает искра, лягушку, к нервам которой в этот момент прикасаются скальпелем, охватывает дрожь.Но подействует ли на лягушку не искусственное а атмосферное электричество? Гальвани протягивает над своим домом проволоку и подвешивает к ней лягушек к лапкам которых он присоединяет вторую длинную проволоку и опускает ее в воду колодца. И «...сколько раз вспыхивала молния, столько же раз все мышцы в тот же момент впадали в сильнейшие и многократные сокращения».Гальвани решает проверить, что произойдет с лягушками при ясном небе. Он подвешивает их на медных крючках к железной решетке, окружавшей висячий садик его дома, и видит, что мышцы лягушек иногда сокращаются. У Гальвани создается впечатление, что происходит это из-за изменений состояния атмосферного электричества. Однако связь с атмосферным электричеством не подтверждается. Стоило прижать медный крюк к железным перилам, как мышцы лягушки начали сокращаться.Гальвани продолжает опыты в помещении. Он кладет препарат на железную пластинку и прижимает к ней медный крючок, продетый через спинной мозг лягушки. И неизменно, как только нервы и мышцы лягушки соединяла металлическая дуга, мышцы ее сокращались Гальвани пишет: «Мне представляется, что при этом явлении от нервов к мышцам как бы протекает флюид и образуется цепь, как в лейденской банке». Он приходит к мысли: «...можно, я полагаю, с достаточным основанием заключить, что животным присуще электричество, которое мы позволили себе обозначить вместе с Бертолонием и другими некоторым общим названием «животного».Позже в работе, написанной в виде письма Ладзаро Спалланцани, Гальвани объяснит, что электричество накапливается в тканях мышц, по нерву оно переходит в металлическую дугу и через нее опять возвращаете в мышцу. Мышцы и нервы образуют как бы две обкладки лейденской банки.Трактат Гальвани читали многие его современники, прочел его и Алессандро Вольта. Вольта относился к той группе физиков, которые не верили в существование животного электричества и считали электрических рыб единственными его обладателями. Однако коллеги по Павийскому университету настояли на том, чтобы Вольта повторил опыты Гальвани. 3 апреля 1792 года Вольта пишет Гальвани: «Итак, вот я, наконец, обращен; с тех пор как я стал сам очевидцем и наблюдал эти чудеса, я, пожалуй, перешел от недоверия к фанатизму»5 мая в публичной лекции в университете Вольта поет дифирамбы Гальвани, говорит о важности его открытия, однако замечает, что лягушка может представлять собой всего-навсего очень чувствительный прибор — электрометр, А проделав опыты с электрометром, Вольта приходит к выводу, прямо противоположному тому, что сделал Гальвани: нервы лягушки это отрицательная обкладка конденсатора, а мышцы положительная.Проводя свои эксперименты, Гальвани обратил внимание на такой факт: если дуга состоит из одинаковых металлов, «то чаще всего сокращения либо отсутствуют, либо весьма незначительны». Но если соприкасаются два разных металла: железо и медь, а еще лучше — железо и серебро, «то сокращения немедленно становятся гораздо энергичнее и гораздо продолжительнее». Вот эта неодинаковость проводников особенно смущает Вольта: «Действительно ли они чисто пассивны или же являются положительно активными агентами, приводящими в движение электрический флюид животных, нарушая его спокойствие и равновесие и заставляя его входить через проводник одного типа и выходить через проводник другого типа»?Вольта не прекращает усиленно работать, и в лекции, состоявшейся 14 мая, он уже полемизирует с Гальвани. Вольта говорит, что сокращение мышц лягушки – это вторичное явление, вызванное возбуждением нерва. А в июне он делает вывод: «металлы не только прекрасные проводники, но и двигатели электричества, они не только предоставляют легчайший путь прохождению электрического флюида... но сами же вызывают такое нарушение равновесия тем, что извлекают этот флюид, и вводят его, подобно тому как это происходит при натирании идиоэлектриков».Это хорошо известный теперь закон контактных напряжений: два разнородных металла вызывают «нарушение равновесия» (создают разность потенциалов) между обоими металлами. Установив его, Вольта располагает металлы в такой ряд, что наибольший эффект дают металлы, которые в этом ряду больше удалены друг от друга.Столь чисто физическая трактовка явления, наблюдавшегося в опытах с лягушками, возмущает Гальвани. Он выражает протест и решает исключить из опытов металлические проводники, а Вольта всеми силами начинает стремиться избавиться от лягушки. Гальвани добивается своего. Он поставил опыт, в котором лишь нервы касались мышц, а тело лягушки все равно вздрагивало. Не остался в долгу и Вольта: он сумел обнаружить контактное электричество физическими методами. Физическое и физиологическое направления исследования разделились. Началась эпоха электротехники. Родилась электрофизиология. Но споры между «гальванианцами», которые утверждали, что животное электричество имеет особую природу, и «вольтианцами», отрицавшими существование животного электричества, продолжались до 1844 года, пока Карло Маттеуччи не доказал, что животное электричество ничем не отличается от обычного.Однако заслугу Гальвани преуменьшить трудно: он первым заметил, что мышцы реагируют на слабый ток, проходящий через тело. Он продемонстрировал и обратное явление: сокращение мышцы сопровождается изменением электрической активности.И организмы животных, и организм человека — сложные электрические системы. Пристроив два электрода близко друг к другу на тыльной стороне руки, в наше время получают электромиограмму, запись электрических потенциалов, связанных с сокращением мышц. А поместив электроды на руки и ноги, получают электрокардиограмму, которая регистрирует электрические потенциалы работающего сердца.Однако как работает сердце? Чем оно занимается? Для современного человека это детские вопросы. А самые первые анатомы хотя и были уверены: сердце — очень важный орган, но не знали точно, что именно оно делает. Прошли столетия, и в начале семнадцатого века никто не сомневался, что кровь течет от сердца и к сердцу по одним и тем же сосудам, что существуют, как и на морском побережье, приливы и отливы. И вдруг в 1628 году появляется труд английского врача Уильяма Гарвея «Анатомическое исследование о движении сердца и крови у животных». Его встречают в штыки. Врачи подвергают Гарвея насмешкам, считают его чуть ли не сумасшедшим. Анатомы презрительно говорят. «Всякий теперь лезет со своими открытиями». Все это пришлось пережить Гарвею потому, что в своей книге он доказывал невообразимое: «Кровь кружит в теле» От сердца она течет в различные части тела по артериям, а вены нужны «для возвращения ее в сердце».Но как кровь, идя от сердца по артериям, попадает в вены? Этого Гарвей не знал. Открытие в том же семнадцатом веке сделал итальянец Марчелло Мальпиги. Мальпиги был в лучшем положении, чем Гарвей: наконец изобрели простейший микроскоп. И, рассматривая легкое лягушки, Мальпиги, к удивлению своему, увидел, что кровь из мелких артерий попадает в еще более мелкие сосуды — капилляры. Он увидел, что другими своими концами капилляры соединяются с венами. Гипотеза Гарвея о непрерывной циркуляции крови была подтверждена.Спустя двести с лишним лет, в 1921 году, австриец Отто Леви поместил сердце лягушки в камеру, которая содержала жидкость. Сердце не нужно заставлять работать, оно сокращается само по себе, и оно качало питательный раствор. Леви стал раздражать нерв, который шел к сердцу, слабым электрическим током. Оно билось все медленней и медленней, пока не останавливалось. Тогда Леви перелил жидкость, в которой было сердце, во вторую камеру. И другое сердце лягушки, очутившись в этом растворе, без всякого воздействия на него током начинало работать медленнее и в конце концов замирало.Единственный вывод, который можно было сделать и какой сделал Леви: при раздражении нерва выделяется химическое вещество, которое действует на работу сердца. Этим веществом оказался ацетилхолин. Мир узнал, что нервы «отдают приказы» мышцам на химическом языке. А через год Леви в аналогичной серии экспериментов, но раздражая током другой нерв, подходящий к сердцу лягушки, обнаружил еще одного посредника между нервами и мышцами — адреналин: под его влиянием сердце билось чаще.Химический язык универсален. На нем «разговаривают» друг с другом и нервные клетки. Сейчас известно двадцать веществ-посредников, медиаторов. Их открытие приравнивают к таким великим открытиям двадцатого века, как расщепление атомного ядра и расшифровка генетического кода. Благодаря этому открытию заново родилась наука о мозге. В 1924 году казанский электрофизиолог Александр Филиппович Самойлов писал: «Везде, где нет слияния между пограничными клетками и где процесс возбуждения должен перейти с одной клетки на другую... мы поймем особенности передачи возбуждения, и потерю во времени, и односторонность передачи, и суммирование и др., если примем, что из двух соприкасающихся клеток одна выработала в себе способность выделять раздражающее вещество, а другая — способность реагировать на это вещество». Начались поиски медиаторов мозга.Мозг — предмет, трудный для изучения, а недавно, по историческим меркам, не все мысли, возникшие при его исследовании, можно было и высказывать. 4 апреля 1866 года в Петербургский цензурный комитет была представлена книга Ивана Михайловича Сеченова «Рефлексы головного мозга». Через два дня выходит постановление о наложении ареста на книгу, а 9 июня возбуждается судебное дело против автора. Министр внутренних дел утверждает постановление. Вот некоторые мотивы обвинения, которые Петербургский цензурный комитет сообщил прокурору окружного суда: «Сочинение Сеченова объясняет психическую деятельность головного мозга. Она сводится к одному мышечному движению, имеющему своим начальным источником всегда внешнее материальное действие. Таким образом, все акты психической жизни человека объясняются чисто механическим образом... Эта материалистическая теория... разрушая моральные основы общества о земной жизни, тем самым уничтожает религиозный догмат жизни будущей...»В цензурном комитете работали умные люди, они поняли все правильно: Сеченов отважился проникнуть в святая святых — в душу человека.Греки изображали Психею, олицетворяющую душу человека, в образе бабочки или девушки. Душа человека — одна из загадок жизни, стоявших с древнейших времен. Лучшие умы человечества бились над ней. Греческий философ Гераклит считал, что «мир был, есть и будет вечно живущее пламя, вечно живой огонь, который самопроизвольно возжигается и угасает». Он считал, что из огня возникает все. А душа человека, по мнению Гераклита, «получает свое питание от мирового огня, она первичный огонь в его чистой форме». Другой грек, Демокрит, думал, что душа соткана из «тончайших и нежнейших» частиц, из мельчайших, идеальных по форме и очень подвижных атомов, «подобных атомам огня».Сократ и Платон признавали во Вселенной два начала: верховный мировой разум и вещественный мир. Два начала было и в человеке: душа и тело. Душа имеет божественное происхождение, и она обладает чисто мыслительной силой.Без представления о душе, без веры в душу не обходятся современные религии. И каждая так или иначе противопоставляет душу и тело. Живя на этом свете, христиане верили и верят в загробную жизнь, в вечную жизнь на том свете, они верили, что бог наделил человека бессмертной душой.Книга Сеченова опровергала эти представления Купчиха из Сибири и та сказала: «Наш ученый профессор Сеченов говорит, что души нет, а есть рефлексы» Хотя Сеченов впрямую так не писал, купчиха была права. Сеченов, приоткрыв завесу над темной до тех пор областью психических явлений, показал, что психика зарождается и умирает с движением. Он писал: «Все разнообразие внешних проявлений мозговой деятельности сводится окончательно к одному лишь явлению — мышечному движению. Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге — везде окончательным фактом является движение».Когда друзья спросили Сеченова, какого адвоката он хочет взять для своей защиты на суде, он ответил «Зачем мне адвокат? Я возьму с собой в суд лягушку и проделаю перед судьями все мои опыты: пускай тогда прокурор опровергает меня».Латинское слово «рефлексус» означает «отраженный». Прежде чем объяснить сложнейшие формы деятельности мозга человека, Сеченов провел немало опытов с лягушками. «Чистые рефлексы, или отраженные движения», движения, которые возникают в ответ на раздражение извне, он исследовал на лягушках без головного мозга: «Дотроньтесь до кожи, лягушка шевельнется и опять покойна. Щипните посильнее, и она, пожалуй, сделает прыжок, как бы стараясь убежать от боли. Механизм этих явлений прост: от кожи к спинному мозгу тянутся чувствующие нервные нити, а из спинного мозга выходят к мышцам нервы движения; в самом же спинном мозгу обоего рода нервы связаны между собой при посредстве так называемых нервных клеток»Сеченов находит, что спинной мозг без головного всегда «производит движения, если раздражается чувствующий нерв». Однако и головной мозг может действовать иногда «как машина», без всякого участия сознания: человек вздрагивает от неожиданного звука или прикосновения, невольные движения есть и у лягушек.Экспериментируя на лягушках, Сеченов открывает центральное явление в работе мозга — торможение. Открыл Сеченов его так. Он погружал задние лапки лягушки в сосуд с раствором серной кислоты и следил по часам, когда она вытащит их оттуда. И выяснилось: если раздражать зрительные бугры мозга лягушки, то время реакции заметно увеличится.Обнаружив, что мозг в состоянии отсрочить появление рефлекса, Сеченов решает проверить свой вывод на самом себе. Он знал, что рефлекс отдергивания руки можно задержать, если стиснуть зубы, сильно напрячь мышцы груди и живота и задержать дыхание. Именно этим способом он и воспользовался, когда опустил руку в концентрированный раствор серной кислоты. Собрав всю волю, Сеченов держит руку в растворе и чувствует, что ощущение жжения исчезает.Однако головной мозг способен не только затормозить движения, он способен и усилить их. Побудет несколько часов в теплой комнате лягушка, тогда-то и надо опустить ее задние лапки в воду со льдом. В этот момент лягушка «как бы пугается» и очень быстро вытаскивает лапки обратно. Но еще сильнее двинет она лапками, если в ледяной воде окажется часть ее туловища. Лягушка с удаленным головным мозгом безразлична к холодной воде.Оттолкнувшись от экспериментов на лягушках, Сеченов выдвигает новую для своего времени идею: психическая жизнь невозможна без информации, поставляемой органами чувств. Нервные пути рефлекса образуют так называемую рефлекторную дугу, которая состоит из чувствительной ветви, передающей в мозг все, что воспринимают органы чувств, и двигательной ветви, отходящей от мозга и идущей к «рабочим органам», к мышцам Сеченов делает исключительно важный вывод: «Все проявления сознательной и бессознательной жизни по способу происхождения суть рефлексы». Принцип рефлекса он распространяет на механизмы таких сложных процессов, как мышление.В Париже перед зданием Пастеровского института стоит памятник лягушке. Второй можно увидеть в Токио. Памятники воздвигнуты медиками, которые проводят на лягушках тысячи экспериментов. Однако эти памятники — дань уважения всего человечества. С тех пор как существует человек, в нем живет желание познать окружающий мир и самого себя. И амфибии ему в этом очень помогли. Заслуги лягушек в развитии культуры и науки огромны. Физиология почек. Физиология сердца. Огромная часть наших знаний о деятельности этих органов получена в исследованиях на лягушках, неприхотливых, терпеливых, живучих существах. Даже в развитие эмбриологии внесли они свой вклад.Откуда берутся дети? Сейчас этим вопросом мучают взрослых малыши, а было время, когда этот вопрос мучил самих взрослых. Мучил их и другой вопрос: «Откуда берутся животные?»В средневековье многие думали, что кусочки ветвей и листьев, упав в воду, превращаются в разных животных. А если растереть высушенную змею в порошок и посеять его — вырастет тьма молодых змеек. Гениальный алхимик Парацельс, родившийся за семь лет до конца пятнадцатого века, дает в своей книге «О природе вещей» рецепт, по которому можно «изготовить человека»: «Возьми известную человеческую жидкость и оставь ее гнить сперва в запечатанной тыкве, потом в лошадином желудке сорок дней, пока начнет жить, двигаться и копошиться, что легко заметить. То, что получилось, еще нисколько не похоже на человека, но прозрачно и без тела. Если же потом ежедневно втайне, осторожно и благоразумно питать его человеческой кровью и сохранять в продолжение сорока седьмиц в постоянной равномерной теплоте лошадиного желудка, то произойдет настоящий живой ребенок, имеющий все члены, как дитя, родившееся от женщины, но только весьма маленького роста».В восемнадцатом веке знали, что мыши, птицы, ящерицы, лягушки появляются на свет от себе подобных. Но почему они появляются на свет? Как происходит оплодотворение? Вокруг этого не утихали споры.Ладзаро Спалланцани решил сначала ответить на вопрос: «Где совершается оплодотворение у лягушек и жаб?» Будьте снисходительны: в то время вопрос был достаточно серьезным. Знаменитый Карл Линней был убежден, «что у рыб оплодотворение происходит следующим образом: самец выбрасывает в воду молоки а самка их проглатывает, и внутри ее тела икринки оплодотворяются...». А вот мнение немецкого ученого Менциуса: «Когда самец лягушки охватывает крепким объятием самку во время спариванья, семенная жидкость выходит из бугорка его пальцев, проникает оттуда в грудь самки и тысячью неизвестных путей достигает яичника, где и оплодотворяет икринки».Спалланцани тщательно проводит опыты, ведет наблюдения и доказывает, что у лягушек и жаб оплодотворение происходит вне организма самки.Разобравшись в этом, Спалланцани хочет понять, в чем сущность оплодотворения. Какова роль «мужского семени»? Что является оплодотворяющим началом — «живчики» или жидкость, в которой они плавают? И тут перво-наперво он должен был убедить всех, что развитие яйца начинается после его встречи со спермой. Спалланцани блестяще доказывает это. Он производит искусственное осеменение яиц лягушки, жабы и искусственное осеменение собаки.Во времена Спалланцани существовало убеждение, что на яйцо действует «аура» — особые пары, выделяемые спермой и стимулирующие развитие зародыша. Спалланцани помещает икринки лягушки очень близко от достаточно большой порции семенной жидкости. Через несколько часов часть спермы испаряется. Однако ни из одной икринки головастики не выводятся.Спалланцани знал: «Маленькие сперматические червячки вовсе не нарождаются в семени несколько минут спустя после выхода его из тела животного... их находят в семени, содержавшемся внутри самих органов размножения». Но все же, что главное — «червячки» или жидкость? Спалланцани отвечает: жидкость. С этим убеждением он и умер, хотя опыты его противоречили такому выводу. Спалланцани пропускал разведенную сперму лягушки через бумажный или матерчатый фильтр и оплодотворял ею икру. И икра или совсем не развивалась, или развивалась частично: все зависело от плотности фильтра. Но зато когда сперма, оставшаяся на фильтре, попадала на икру, в ней появлялись зародыши.Признав главной «жидкость», Спалланцани допустил ошибку. Однако у метода искусственного осеменения, примененного им в 1780 году, как и предсказывал он, оказалось большое будущее. В двадцатые и тридцатые годы в нашей стране этот метод уже широко использовали в коневодстве и овцеводстве. В послевоенные годы он вошел в практику в зарубежных странах. Сейчас у нас искусственно осеменяют весь крупный рогатый скот в совхозах и в животноводческих комплексах. А в 1983 году Всесоюзный научно-исследовательский институт разведения и генетики сельскохозяйственных животных сообщил: родился теленок из яйцеклетки, выращенной и оплодотворенной в пробирке.В мире живет около ста тысяч людей, которые появились на свет в результате искусственного осеменения. А 25 июля 1978 года в 23 часа 47 минут в городе Олдхем, на северо-западе Англии, родилась девочка, у матери которой за семь месяцев до этого события извлекли яйцеклетку. Ее оплодотворили, вырастили эмбрион и вернули туда, где ему положено развиваться. В Англии, Австралии, Франции и США живут сотни «детей из пробирки».Спалланцани был разносторонним ученым. Не меньше, чем другие проблемы, его интересовала регенерация, способность животных, лишившихся какого-либо органа, восстанавливать его.Самые ранние сведения о регенерации донес до нас миф о Прометее. Прометей похитил у богов огонь и передал его людям. Он познакомил людей с металлами, научил, как их добывать, смирил дикого быка и надел на него ярмо. В общем, Прометей сделал для людей много хорошего, за что и покарал его Зевс, приковав к скале в горах Кавказа. И вот «лежит он, распростертый, на высокой скале, пригвожденный к ней, опутанный оковами. Жгут его палящие лучи солнца, проносятся над ним бури, его изможденное тело хлещут дожди и град, зимой же хлопьями падает снег на Прометея, и леденящий холод сковывает его члены. И этих мук мало! Каждый день громадный орел прилетает, шумя могучими крыльями, на скалу... Орел рвет своим клювом печень титана... За ночь заживают раны, и вновь вырастает печень, чтобы днем дать новую пищу орлу».Сообщения научного характера можно найти у Аристотеля и у Плиния Старшего. Но экспериментальные исследования регенерации начались лишь в восемнадцатом веке. А самые первые опыты на животных, имеющих позвоночник, провел Ладзаро Спалланцани.Спалланцани отрезал у саламандры хвост. Прошло время, хвост снова вырос. Спалланцани отрезал у саламандры лапы — выросли новые. По нескольку раз саламандра лишалась то хвоста, то лап, и опять они появлялись. Отращивали заново хвосты с лапами и тритоны а их головастики отращивали заново жабрыВсе, что происходило в оперированном органе, Спалланцани наблюдал, используя микроскоп. Он следил как идет восстановление мускулов, нервов, кожи. Спалланцани обнаружил, что процесс этот распадается на определенные фазы, и дал точное описание их. Но влияет ли на скорость регенерации температура, пища, возраст животных? Задавшись этим вопросом, Спалланцани начинает проводить исследования еще и на лягушках и жабах. Он устанавливает: время, необходимое для того, чтобы отросли лапы у саламандры, зависит от ее возраста и окружающей температуры. Второе его открытие: лягушки и жабы, лишившись лап, остаются инвалидами.Полученные результаты были во многом загадочны для Спалланцани. Особенно его поразил тот факт, что у головастиков лапы вырастают, а у взрослых лягушек и жаб — нет. Спалланцани размышляет: «Но если животные способны восстанавливать конечности в молодом возрасте, почему же они не делают этого в своем дальнейшем развитии?.. Можно ли отнести столь удивительную способность к восстановлению лишь за счет действия водной среды, в которой обитают молодые животные? Но ведь этому противоречат наблюдения над саламандрами, которые восстанавливают части своего тела и при жизни на суше» И, продолжая размышлять, Спалланцани заканчивает свои рассуждения оптимистично: «Если вышеупомянутые животные, как водные, так и земноводные, восстанавливают свои конечности, когда их содержат на суше, почему не представить, что другие животные, обитающие на суше постоянно, и лучше известные нам, не наделены той же силой? Быть может, они приобретают способность к восстановлению с помощью каких-либо полезных усовершенствований? И следует ли считать химерой надежду на то, что мы сами сможем когда-нибудь воспользоваться подобной силой природы?»Вырастить новую ногу, руку или хотя бы палец эта мысль давно не дает покоя исследователям.Основные правила регенерации были известны со времен Чарлза Дарвина. Вот они: чем старше животное, тем хуже у него восстанавливаются органы, чем сложнее устроен организм животного, тем меньше у него способность к регенерации.Отделится от гидры, планарии — плоского ресничного червя — или дождевого червя, кусочек тела — вырастет целая гидра, вырастут целые черви. У тритона, саламандры, аксолотля появляются только новые органы. А птицы, млекопитающие и человек не могут рассчитывать и на это.В 1932 году Лев Владимирович Полежаев, тогда еще студент, приступил к первым своим опытам. Его подопытными стали головастики лягушек. Лягушки, жабы и жерлянки стоят посередине между хвостатыми амфибиями и млекопитающими, а Полежаев задавал себе те же вопросы, что и Спалланцани: почему у лягушек не вырастают заново лапы? Нельзя ли как-то заставить их расти?Головастики вот-вот должны были стать травяными лягушками. Они уже не в состоянии восстанавливать какие-либо свои органы. И в этот момент Полежаев ампутирует им задние лапки. А дальше он поступает так: левую лапку не трогает, а культю правой колет и колет иглой. Лапка сильно краснеет, воспаляется. И вдруг начинает расти.Шел день за днем, и у лягушки появилась новая правая лапка, а в левой лапке, которая была предоставлена самой себе, не произошло никаких изменений, образовался рубец и все. Оказалось, что в остатке правой лапки ткани сильно разрушились, перестали быть на себя похожими, произошел как бы возврат их к более ранней стадии развития. Клетки получили свободу и стали активно размножаться. Образовался зачаток, из которого и развилась лапка.Полежаев проводит новые исследования, они подтверждают результаты первых опытов. И вот уже не головастики, а взрослые лягушки лишаются передних лапок. Опять ткани лапок разрушают иглами или растворами химических веществ, которые, как выяснилось, действуют не менее эффективно. А в итоге обе лапки у лягушек вырастают.Новая серия опытов. Теперь на млекопитающих Лапки новорожденных крысят обрабатывают по прежней методике. И то, что казалось фантастическим, становится реальным. У крысят появляются лапки, а самое интересное — регенерация происходит у них очень сходно с регенерацией у бесхвостых амфибий.Восстановить руку или ногу у человека проблема не считается сейчас абсолютно неразрешимой. Однако это еще далекая перспектива, а другую проблему удалось полностью решить.Сломает человек ногу, руку или палец — приятного мало, но дело поправимое. Кости срастутся. А если попадет человек в автомобильную катастрофу, и придется удалить кусок кости черепа — кусок этот никогда не восстановится Мозг окажется незащищенным. Как же принудить кости черепа — очень твердые кости — регенерировать? Ответ на этот вопрос искали в лаборатории Л. В. Полежаева несколько лет. Когда же поиск закончился, было разработано четыре метода восстановления костей черепа. А самый простой и самый эффективный подсказали аксолотли.Еще раньше Л. В Полежаев задумал выяснить: зависит ли регенерация от структуры тканей остатка органа? У аксолотля удалили заднюю лапку, но не полностью, оставили «манжетку» из кожи и нерв. А то, что удалили, размельчили ножницами и растерли в ступке. «Фарш», в котором сохранились только клетки, поместили в «манжетку», «провели» нерв и зашили. Через две недели рукав, начиненный «фаршем», прижился, и тогда кончик его обрезали. Вскоре у аксолотля выросла вполне обычная лапа.Если лапа способна регенерировать, когда полностью уничтожена нормальная структура ее тканей, может, и с костями черепа случится то же? Восемь и даже двенадцать квадратных сантиметров — такие куски черепа удалили у собак и размельчили. Получились опилки. Эти опилки, смоченные кровью, положили на твердую мозговую оболочку, зашили рану и стали наблюдать за происходящим. Через неделю от опилок не осталось следа, они растворились. Но из них выделились вещества, которые начали действовать на клетки незрелой соединительной ткани, масса которых появилась в то же самое время. Мало-помалу образовалась молодая кость, похожая на губку. Она развивалась, уплотнялась, становилась все компактней. Наконец, в ней возник костный мозг, она слилась с краями старой кости, и не отличить ее уже от старой.И вот испытания в клиниках. Первыми применили уникальный метод нейрохирурги Харькова и Ижевска. Регенерация костей черепа у людей, попавших в клиники этих городов, прошла успешно.За семь лет до первых опытов Полежаева, в 1925 году, на заседании Биологического общества в Париже выступил с сенсационной информацией Р. Маттей. Он перерезал зрительный нерв у тритонов, а зрение у них восстанавливалось. Новые нервные волокна, которые отрастали от культи, прокладывали путь к зрительным центрам в головном мозге. То, что зрительный нерв и, как позже сообщил Маттей, даже сетчатка могут регенерировать у взрослого животного, удивило всех. Но совсем уже на грани невероятного был факт, что восстанавливалась сложная сеть нервных связей между глазом и множеством определенных точек в мозге. Как у животного, у которого все зрительные волокна перерезаны вдали от их окончаний, могла воссоздаться упорядоченная система проводящих путей? Было предложено два объяснения. Первое. При регенерации перерезанного нерва образуется очень много новых волокон, они ветвятся и расходятся по всему мозгу, и животное учится использовать те связи, которые случайно оказываются правильными. Вторая точка зрения. У каждого волокна особые свойства, и как-то это каждое волокно добирается до места своего назначения в мозге, образует там связь.Американский ученый Роджер Сперри задумал проверить первую точку зрения: действительно ли тритон учится видеть? Сперри перевернул глаз тритона на сто восемьдесят градусов. Будет тритон видеть все «вверх ногами»? А если будет, то исправится ли такое видение от приобретенного опыта и тренировок?И вот тритону показывают корм вверху: держат над его головой. Тритон роет гальку и песок на дне аквариума. Ему подносят корм спереди, он поворачивается и начинает искать еду в противоположной стороне. А стоило приманке очутиться сзади тритона, он бросался вперед.Тритоны вели себя ненормально не только когда дело касалось еды. Они меняли свою окраску не под цвет дна аквариума, а под цвет воды. Они постоянно двигались по кругу. Два года жили тритоны со своими необычными глазами, однако никто из них не смог научиться видеть все там, где надо.В следующем эксперименте Сперри и поворачивал глаза тритонов на сто восемьдесят градусов, и перерезал зрительные нервы. И опять животные воспринимали все перевернутым «вверх ногами» и задом наперед Опять они не делали никаких поправок.И еще серия экспериментов. Теперь у тритона перерезаны зрительные нервы, и соединены они не с противоположной стороной мозга, как положено, а с той же стороной. Тритоны, заметив добычу правым глазом, реагируют на нее так, словно видят ее левым глазом, и наоборот. Научиться учитывать дефекты своего зрения они снова не сумели.Лягушки, у которых были перевернуты глазные яблоки, а потом перерезаны зрительные нервы, вели себя, как и тритоны. Лягушек, как и тритонов, не удалось переучить, хотя за каждое неправильное движение их наказывали.Вряд ли что-нибудь, касающееся поведения живых существ, вызывало у всех больший интерес, чем спор о роли наследственности и опыта, приобретаемого с помощью учебы. Спор этот велся десятилетия. Велся он долго и потому, что проблема, столь интересующая многих, трудна для точного исследования. Почти во всех формах поведения есть и врожденные, и приобретенные элементы. И роль их разграничить сложно.Когда Роджер Сперри начал свои эксперименты, существовало мнение: животные рождаются с глазами, но умение видеть должно созреть. «Так где же кончается врожденная способность видеть и начинается обучение? Или, иначе говоря, с каким физиологическим аппаратом и с какими инстинктивными способностями мы рождаемся?» — вот что хотел понять Роджер Сперри, проводя эксперименты. Исследования такого рода были первыми. А итог их оказался однозначным. Видеть животные не учатся, опыт тут ни при чем. Все дело было в другом: в том, что между нервными клетками существуют генетически запрограммированные связи. Как бы ни поворачивали глаза тритонов и лягушек, поправившись после операции, амфибии все видели. Но зрение их восстанавливалось автоматически. Перерезанные волокна, образующие зрительный нерв и идущие от разных точек сетчатки, начинали расти, добирались до мозга. Каждое волокно «знало», что должно установить связь обязательно со своими клетками мозга, и находило их. Этот участок мозга и соответствовал исходному пункту волокна в сетчатке. Добравшись до места назначения, все нервные волокна снова выполняли положенную им работу, словно ничего не произошло.Другое открытие, открытие выдающееся, Роджер Сперри сделал, исследуя функции больших полушарий головного мозга человека.В 1981 году Роджеру Сперри была присуждена Нобелевская премия.Еще двое ученых, получивших Нобелевскую премию вместе со Сперри — Дэвид Хьюбел и Торстен Визел, раскрыли принципы переработки информации в мозге. Их подопытными были кошки. Но постановка эксперимента была сходной с той, что использовали массачусетские ученые: перед глазом кошки, как и перед глазом лягушки, устанавливали экран. Приступая к исследованиям зрительной системы млекопитающих, Хьюбел и Визел опирались на уже установленные факты, на работу все тех же массачусетских ученых: «Что сообщает глаз лягушки мозгу лягушки».Человек, стараясь понять, как работает мозг, преследует разные цели. И среди них есть одна особая — корыстная.Слово «робот» придумал в 1920 году Карел Чапек. В его драме «R. U. R.» существа, сделанные на фабрике, «весьма приятного человеческого облика», «обладают невероятно сильным интеллектом». Роботы, «мужчины» и «женщины», служат бухгалтерами, секретаршами, продавщицами. Они прекрасно справляются с обязанностями каменщиков, подметают улицы, выращивают пшеницу. Они работают на фабриках.У современных промышленных роботов облик совсем не человеческий, а поведение их зависит от заданных им программ. Но чтобы роботы вели себя как надо и в меняющихся условиях, следует повышать их интеллектуальный уровень, снабжать их аналогами органов чувств. Тогда, непрерывно получая информацию извне, они будут перерабатывать ее, принимать оптимальные решения и действовать в соответствии с ними.Один из вариантов усовершенствования роботов предложил немецкий ученый Йорг-Петер Эверт. Изучив охотничье поведение серой жабы, он обнаружил, что в ее зрительной системе есть высокоспециализированные «мозговые модули», которые отвечают и за распознавание цели — добычи, и за определение места, где она находится, и за многое другое. Эверт создал модель зрительной системы жабы, которая способна управлять ее охотничьим поведением. Принципы построения этой модели можно использовать при разработке промышленных роботов, блоков, имеющих название «глаз — рука» и входящих в комплект аппаратуры, из которой состоят механические люди.Задолго до Эверта другой ученый — Лебнер, работавший по контракту с отделением бионики и вычислительной техники Управления ВВС по авиационным системам США, начал проводить исследования по моделированию сетчатки, или иначе ретины, глаза лягушки которая в любую погоду великолепно обнаруживает насекомых Появлялись дополнительные данные — Лебнер использовал их Наконец в январе 1963 года работа была завершена. Электронная модель сетчатки — ретинатрон оказалась намного больше лягушачьей восемьдесят девять на восемьдесят девять сантиметров, а состояла она из трех слоев. В первом из них было тысяча триста ячеек — «фоторецепторов». Эти ячейки соединялись с ячейками второго слоя. И некоторые «нервные клетки» его, как и настоящие, лягушачьи, могли запоминать, что объект вошел в поле зрения и тогда, когда движение его прекратилось. В третьем слое располагалось шестьсот пятьдесят «ганглиозных клеток» — детекторов всех типов.Уставившись на экран аэродромного радиолокатора, ретинатрон различает контур изображения с учетом контрастности Он отсеивает информацию о неподвижных предметах, наблюдает только за объектами, которые движутся, и быстро принимает решение.Сейчас сконструировано уже несколько типов электронных моделей лягушачьего глаза Они работают вместе с аэродромными радиолокаторами и делают полеты самолетов в зоне аэропортов более безопасными.Ретинатрон — первый шаг к созданию нового класса обзорных и разведывательных радиолокационных устройств. На основе искусственного глаза лягушки бионики собираются сконструировать автоматическую систему. Эта система будет давать разрешение на посадку самолетов, следить, чтобы воздушные лайнеры не столкнулись на перегруженных полосах. Эту систему можно заставить обнаруживать самолет, отклонившийся от своего курса, ее можно заставить подавать команды на автопилот для коррекции курса.А вот передо мной другая информация: «Лягушка-монтажница».В последнее время при монтаже огромных многотонных конструкций все чаще и чаще стали использовать вертолеты. Пилоты должны быть ювелирно точными, и это стоит им больших усилий. Однако работу их можно во много раз облегчить. Надо лишь установить на вертолетах прибор: электронную модель лягушачьего глаза.Зрение амфибий не единственное, что привлекло к себе внимание человека. Лягушки, превосходно чувствующие себя в воде, положили начало способу плавания, который в спортивном мире известен как стиль брасс.Каждый день по телевидению нам сообщают, каких успехов добились пловцы и другие спортсмены. Нам упорно внушают: надо плавать, бегать, делать зарядку. И те, кто не хотят поддаваться внушению, сидят в поликлиниках, толпятся в аптеках, снизу доверху уставленных лекарствами.В старое доброе время люди не знали, что такое гиподинамия, и не страдали от нее. Однако тоже болели. Древние лекари не располагали столь богатым ассортиментом снадобий, как современные. Они обходились тем, что бог послал. Среди этих посланных были и амфибии.В Китае и Японии в народной медицине издавна использовали сибирскую лягушку. Особенно ценили китайцы «жир лягушек» — разбухшие яйцеводы. А японцы готовили из лягушек препараты для избавления от опухолей.Жабий яд применялся в восточной медицине при кровотечениях, язвах. Он нужен был как мочегонное средство при водянке. Делали из него и лекарства для лечения болезней сердца. Приготовленный определенным образом яд китайской жабы — «Чан су» — до сих пор применяется в Китае и Японии.О лечебных свойствах жабьего яда знали и в других странах. Аргентинцев он спасал от зубной боли. А в конце девятнадцатого века европейские врачи, делая операции на глазах, заменяли им всем известное обезболивающее средство — кокаин.Амфибии — пока что «биохимическая загадка». Как возникают ядовитые соединения, нередко сильно токсичные для других животных, но совершенно безвредные для самих амфибий? Почему яды, близкие по химической природе и механизмам действия, изготавливают животные, которые принадлежат к разным классам и даже к разным типам? Обнаружены поразительные параллели.Иглобрюхи — рыбы, на теле которых шипики — умеют превращаться в шар, наполненный воздухом или водой. О том, что эти рыбы ядовиты, было известно около двух с половиной тысяч лет до новой эры. Знаменитый мореплаватель Джеймс Кук в 1774 году, во время своего второго кругосветного путешествия, вместе с товарищами отравился иглобрюхом и описал, что с ними происходило. В Японии, где этих рыб считают деликатесом, случаев отравлений, особенно иглобрюхом фугу, больше всего. У фугу самые ядовитые органы — яичники и печень, а когда приходит пора откладывать икру — токсичность рыбы становится выше.В 1909 году японский ученый Тахара, выделив яд из фугу, назвал его «тетродотоксином» («тетраодон» — иглобрюхи). Но лишь через сорок лет он был получен в кристаллическом виде, а его химическую структуру установили только в шестидесятые годы.В 1932 году американский ученый В. Твитти, которого волновали совсем иные проблемы, пересадил яйца калифорнийского тритона тариха тороза тигровой амбистоме. И вдруг ее разбил паралич. Спустя три десятилетия из яиц тритона выделили кристаллический яд: тарихотоксин. Однако вскоре, после того как был изучен тетродотоксин, выяснилось, что он и тарихотоксин, в сущности, одно и то же. А в семидесятые годы стал известен новый обладатель тетродотоксина — ателоп, центрально-американская амфибия. В довершение всего яд этот был выделен из слюнных желез осьминога и недавно — из пищеварительных желез бабилонии, моллюска, живущего на побережье Японии.Почему тритоны и ателопы используют для своей защиты одинаковое химическое оружие? Почему у них есть «родственники» среди рыб и моллюсков? Все это еще предстоит узнать. Но то, что амфибии имеют яды, свойства которых удивительны, то, что амфибии могут производить разнообразнейшие химические соединения, уже научно доказано.Филломедуза Сауваги, жительница полупустынь Южной Америки, особые железы которой вырабатывают воск, делая кожу водонепроницаемой, теперь вызывает интерес к себе не только этим. Из ее кожи выделено необыкновенное вещество. Оно действует в одиннадцать раз сильнее, чем прославленное обезболивающее лекарство морфин.Прудовые и остальные настоящие лягушки, другие разные лягушки готовят для собственных нужд тахикинины, брадикинин и его аналоги. Эти вещества с очень высокой, можно сказать с ухищренной, физиологической активностью расширяют сосуды, снижают артериальное давление.Церулеин, впервые обнаруженный в коже австралийской белой квакши хиля цоерулеа, той, что отражает инфракрасный свет, действует сходно. Церулеин и его аналоги к сему дню найдены у многих квакш, найдены они у некоторых свистунов. Спектр действия церулеина широк. Он еще и стимулирует гладкую мускулатуру, и усиливает образование и выделение клетками желудка и поджелудочной железы секретов.Жерлянок («бомбина»), краснобрюхую и желтобрюхую, поначалу считали единственными владелицами бомбезина, который очень влияет на выделение желчи и, как и церулеин, увеличивает выделение желудочного сока. Но вот выясняется: бомбезин есть в мозге млекопитающих, даже человека, а основная его функция — регулировать работу желудка.Бомбезин — фантастическое вещество. Если его ввести в мозг крыс, живущих в холоде, они не смогут поддерживать температуру своего тела постоянной. Крысы охлаждаются, словно они лягушки. По способности понижать температуру тела теплокровных бомбезин в десятки раз превосходит другие вещества.Яд жаб — не меньшее чудо природы. Он сохраняет свои свойства необычайно долго. Яд зеленой жабы, пролежавший двадцать пять лет, все равно что свежий.В состав жабьего яда входит много химических соединений, и одно из них — буфотенин («буфо» — жабы). Буфотенин есть и в семенах южно-американского растения. Воины индейских племен делали из этих семян нюхательный порошок, приготавливали напиток. То или другое они использовали перед боем для создания соответствующего настроя, или по-научному — как психостимулятор. При передозировке буфотенина, которая начинается с двух миллиграммов на килограмм веса, возникают расстройства психики, галлюцинации. Длиться они могут три часа.В 1904 году русский фармаколог академик Н. П. Кравков, изучив яд двух видов жаб, высказал суждение, что он действует на сердце аналогично препаратам растения наперстянки. В яде жаб есть вещества, схожие по своему строению с веществами, содержащимися в наперстянке. Однако, как сейчас стало известно по влиянию на деятельность сердца он ближе к строфантину К, который получают из семян тропической лианы. При введении животным жабьего яда пульс замедляется, а артериальное давление повышается: усиливаются сердечные сокращения. Яд способен стимулировать работу крайне утомленного сердца.Среди химических соединений, обнаруженных в яде жаб, оказался и адреналин. Он может повышать давление, но все же главное действующее начало яда — буфодиенолиды, и они более активны, чем другие вещества, влияющие на деятельность сердца.Недавно в нашей стране разработан новый препарат: буфодиенолидин. Изготовлен он из секрета кожных желез зеленой жабы и действует, что очень важно, прямо на миокард, на сердечную мышцу. Препарат опробован пока на кошках. Нужную дозу лекарства вводили в вену или сразу, или ставили капельницу. Однако независимо от способа введения буфодиенолидин улучшал работу сердца.Яд жаб великолепно влияет не только на деятельность сердца. Если ввести его животным даже после полной остановки дыхания, легкие у них заработают.В последние годы исследования лечебных свойств жабьего яда усилились. И как выяснилось, у подопытных животных он повышает иммунинет к инфекционным заболеваниям. Его успешно применяли при шоке от ожогов и при других экспериментальных шоках. Он хорошо заживляет раны. У морских свинок, получавших сильно разведенный яд, на девятнадцатый день лечения раны исчезали практически полностью.Очень интересно еще одно свойство жабьего яда: он может защищать от радиации, поскольку стимулирует систему кроветворения. А в острый период лучевой болезни яд предотвращает повреждение стенок кровеносных сосудов.Жабий яд, его препараты были использованы в экспериментальной терапии злокачественных опухолей. У пятой части животных, которых лечили ядом, они рассасывались, у других переставали расти такие опухоли, как саркомы. И у всех животных увеличивалась продолжительность жизни.Однако и этим не ограничиваются достоинства жабьего яда. В маленьких дозах он убивает за сорок пять, а то и за пятнадцать минут многих паразитических червей, обитающих в кишечнике животных. Поэтому препарат из яда жаб может найти применение как средство от глистов.

Древним египтянам не откажешь ни в наблюдательности, ни в практичности. Небольшие зверьки в темных крапинках и полосках добывали хлеб свой насущный охотой: мастерски ловили грызунов. Так почему бы не стать им друзьями дома?Особых мук с приручением не было. Дикие кошки оказались вполне коммуникабельными. И вот где-то в промежутке между тремя и двумя тысячами лет до новой эры кошка стала домашней. Теперь она должна была денно и нощно, вернее нощно, ловить грызунов, беречь хозяйское добро, то есть выполнять довольно прозаическую работу. Но судьба распорядилась иначе. Жрецы возвели ее в ранг священного животного. И все же кошке в конце концов пришлось заняться своим прямым делом. Сейчас это комментируют так: к числу «удачных попыток применения биологического метода защиты можно отнести приручение дикой кошки и ее использование для борьбы с мышами и другими грызунами, вредящими запасам зерна и других продуктов».Около тысячи лет назад люди призвали на помощь муравьев: они должны были уничтожать насекомых на апельсиновых и лимонных деревьях. Гораздо позже, в середине восемнадцатого столетия, на остров Маврикий привезли из Индии скворцов майн. Им предстояло ловить красную саранчу. С двадцатых годов прошлого, столетия изобретение русских — деревянные скворечники — и обычай вывешивать их, чтобы привлекать полезных птиц, стал распространяться из России по странам Европы. А в начале нашего века в Германии, Англии и Италии продавали в магазинах серых жаб — ловцов насекомых, стражей сельскохозяйственных угодий и лесов.Насекомые — народец упрямый, их не так-то просто сломить. А развитие сельского хозяйства и лесоводства создало привилегии для видов, которые питаются культурными растениями. На больших массивах земли контролировать численность этих видов их естественные враги уже не могут, вдобавок пищевая база у них не ограничена, как прежде.Уходит зима — оживают бабочки. Красивая белая бабочка, которой мы любуемся в весенние дни — капустная белянка,— откладывает яички на листья капусты, репы, брюквы. Из яичек выходят серовато-зеленые гусеницы и принимаются грызть листья. А в июне появляются новые бабочки: красно-бурые с темным рисунком — пяденицы. Их гусеницы ползают, выгибаясь кверху дугой, как бы отмеривая пядь. Эти гусеницы и гусеницы других бабочек — совок — едят хвою, вгрызаются в почки деревьев, обгладывают побеги. Довершают их работу короеды и усачи, которые обосновываются на ослабленных деревьях. Еще одним жукам — чернотелкам — не нужны деревья, они предпочитают пастбища, однако не отказываются и от культурных растений.Насекомые необыкновенно быстро размножаются. Парочка тлей способна произвести за год столько потомков, что для их размещения потребуется несколько вагонов. Вторая особенность насекомых — их отряды разнообразны. Против пшеницы и кукурузы действуют сто двадцать видов, против картофеля — шестьдесят, против сахарной свеклы — сто видов.Совсем недавно казалось, что панацея от всех бед найдена: ядохимикаты. Но увы! Ядохимикаты убивают полезных насекомых, они опасны для всей остальной живности и для самих людей. Ядохимикаты накапливаются в почве, в растениях. А вредители меж тем процветают, они сумели приспособиться к ядохимикатам и выжить. Больше того, появились новые, которые раньше почти не вредили. И пришлось вспомнить о биологической борьбе.Амфибии могут внести, да с незапамятных времен и вносят, большую лепту в эту борьбу.Первым, кто вступился за амфибий, был русский натуралист И. Рейпольский. В 1818 году в «Опыте естественной истории» он писал о травяной лягушке: «...она переводит великое множество улиток и вредных насекомых. Но многим ли известна столь важная польза, доставляемая ею садам и огородам? Не всяк ли почти в ней видит одну презренную и вредную гадину, достойную общей ненависти, гонения и повинную самой смерти. Так-то люди всегда за добро платят злом».Сто с лишним лет спустя Борис Аркадьевич Красавцев решил дать амфибиям объективную оценку. Этот ученый, который погиб во время Великой Отечественной войны, в предвоенные годы изучал, чем питаются лягушки. Борис Аркадьевич вывел формулу, по которой можно вычислить «коэффициент полезности» любого вида амфибий. Зависит он от состава съеденных насекомых: вредных для человека, полезных для него и нейтральных.В окрестностях Горького, на лугу и поле, занимающих двадцать четыре тысячи квадратных метров, Борис Аркадьевич нашел семьсот двадцать травяных лягушек. Каждая съедает в сутки примерно семь вредителей. За шесть месяцев охоты каждая истребит их тысячу двести шестьдесят штук. А все вместе травяные лягушки, освобождают растения почти от миллиона насекомых.Красавцев сравнил добычу травяных, остромордых, малоазиатских и озерных лягушек. Самый высокий «коэффициент полезности» получился у озерных лягушек, живущих в пойменных лугах возле Горького.Однако какой бы ряд по приносимой пользе ни образовывали амфибии и какое бы место в нем ни занимали, все они исправно несут свою службу. И за эту свою службу они заслужили еще один памятник.Академик Станислав Семенович Шварц посчитал: если взвесить всех остромордых лягушек и всех лосей в лесах южной тайги, то две «чаши» сами себя уравновесят, добавлять гири не придется. На одном из участков Волжско-Камского заповедника был произведен аналогичный подсчет. Остромордых лягушек оказалось в полтора раза больше по весу, чем лосей.И вот реальный результат.В предтаежных лесах Зауралья девятьсот тысяч остромордых лягушек, рассредоточившихся на площади около шестисот гектаров, ежедневно отправляют в свои желудки шестьдесят килограммов ползающих, прыгающих и бегающих по земле беспозвоночных животных.В степных лесах Украины амфибии за год на каждом квадратном километре уничтожают пятнадцать тонн опасных для деревьев вредителей. Три четверти этого количества исчезает из лесов летом. Всего за месяц в сырой дубраве из ясеней амфибии вылавливают треть обосновавшихся там совок, пядениц, моллюсков и их собратьев, которые питаются растениями. В бору, где суше нет житья долгоносикам и пилильщикам.В Приднепровье чесночницы, маленькие и взрослые, очищают за год каждый гектар леса почти от ста пятидесяти килограммов беспозвоночных животных.Амфибии не гурманы. Они больше, чем птицы, едят насекомых с неприятным запахом и вкусом. Они больше, чем птицы, ловят насекомых, окраска которых сливается с окружающим фоном. Они в отличие от птиц продолжают охотиться на насекомых, и если их становится мало. Амфибии выходят на охоту тогда, когда почти все птицы спят. И именно в это время оживают ночные бабочки, гусеницы, медведки. Полевые слизни, которые нападают на всходы зерновых культур или на огородные растения, появляются на поверхности почвы между девятью часами вечера и двумя часами ночи. Европейские большие слизни и другие слизни выползают на кормежку тоже не днем. Вернутся они в свои убежища, на листьях клевера и на иных листьях останутся большие дыры, на плодах, которыми они лакомились, — широкие ямки. В довершение всего слизни заражают растения самыми разными заболеваниями. Но как раз слизни — любимая еда серых жаб. Ловят жабы и медведок, перекусывающих и обрывающих корни огурцов, помидоров, свеклы, моркови, лука, зерновых культур. Добычей серых жаб становятся личинки полосатого щелкуна, которые измочаливают корни растений, личинки других жуков, губящие цветочные, ягодные и овощные культуры.Маленьким зеленым жабам с крупной добычей не справиться, поэтому они сосредоточиваются на очень мелкой. На Северном Кавказе жабята освобождают растения от капустной тли, не разбираясь, с крыльями она или без крыльев, ловят малинных жуков, гречишных листоедов. Тля — непременное «блюдо» жабят на побережье озера Иссык-Куль, а в Киргизии они охотятся на листоблошек — насекомых, по форме тела похожих на цикадок, а по размерам и образу жизни — на тлей. Листоблошки, как и тли, сосут из растений соки.Взрослые зеленые жабы признаны самыми полезными амфибиями Южного берега Крыма: они уничтожают слизней и насекомых в садах и на виноградниках.А можно ли использовать камышовых жаб как защитников полей? Этот вопрос задали себе немецкие ученые. Жабам стали предлагать личинок колорадского жука и других насекомых, повреждающих сельскохозяйственные культуры. Жабы с удовольствием их ели Им дали возможность поймать добычу самим. Жабы вели себя как настоящие охотники. Заметив личинку на кусте картофеля или гусеницу на капусте, они забирались туда. Вывод ученых: в междуречье Рейна и Майна для охраны посадок рапса, картофеля и капусты надо поселить камышовых жаб. Всего сто жаб, живя и размножаясь, будут давать ежегодно прибыль в несколько тысяч западногерманских марок. Такая экономия получится лишь за счет отказа от использования пестицидов.Снизу, на поверхности земли и над ней, куда только можно добраться и допрыгнуть, атакуют насекомых жабы и лягушки, а вверху — на кустах и деревьях их ловят квакши. Когда в 1972 году на Сахалине вдруг необычайно сильно размножились луговые совки, жабы и лягушки быстро перестроились и питались исключительно их гусеницами.Амфибии — это тот пресс, который постоянно давит на многочисленную армию вредителей. Они не позволяют насекомым размножаться выше определенного уровня, и вред, причиняемый растениям, становится минимальным.При всем своем пристрастии к насекомым амфибии иногда могут полностью изменить специализацию.Река Самара течет по территории Западного Донбасса. В пойме ее всегда жили озерные лягушки, которые, как и повсюду, охотились на беспозвоночную мелочь. Но вот в пойме начали добывать уголь. Все изменилось неузнаваемо. Образовалось очень много мелководий, и в некоторых местах лягушек скоро стало в три, а то и в десять раз больше, а насекомых — меньше. В это самое время лягушки начали вести себя довольно странно. Обосновавшись на определенных участках, они регулярно покидали их через два-три дня. Но куда уходили лягушки? В лес, на охоту. На поиск полевок и мышей: сотрапезников насекомых-вредителей. Некоторые удачливые охотники ловили даже по две мыши.Наступил момент, когда беспозвоночной мелочи уже было в избытке, однако лягушки теперь не очень-то обращали на нее внимание. Они по-прежнему охотились на грызунов. Эта добыча более питательна.Рекам в наш век досталось. На них строят плотины, на них создают каскады водохранилищ, а в водохранилищах обмен воды замедлен, уровень ее резко колеблется. Мало того, в искусственные водоемы поступает вода от промышленных предприятий, от тепловых и атомных станций. Температура в них повышается. Всем этим пользуются растения. Водоемы зарастают, вода начинает «цвести»: это значит, ее захватили сине-зеленые, диатомовые и зеленые водоросли. Погибает рыба, пить такую воду нельзя, для отдыха и спорта водохранилища непригодны. Есть ли выход из создавшегося положения?В окрестностях Каунаса в старых карьерах, заполненных водой, откладывают икру травяные, прудовые лягушки и чесночницы. И водоемы эти выглядят вполне пристойно: за порядком в них следят головастики. Большую часть завтраков, обедов и ужинов головастиков травяной и прудовой лягушек составляют зеленые и сине-зеленые водоросли. Когда у головастиков травяной лягушки появляются задние лапки, они налегают больше на зеленые и диатомовые водоросли. Главная пища головастиков чесночницы — зеленые водоросли, другие водоросли они едят меньше.В Приднепровье чесночницам живется не хуже, чем в Литве: чесночниц там полным-полно. И головастики их за то время, пока пробудут в воде, очищают каждый гектар лесного озера от почти четырех тонн диатомовых, зеленых, сине-зеленых водорослей.Чуть меньше половины кормов головастиков — обитателей водоемов, расположенных в окрестностях Казани,— зеленые и диатомовые водоросли. И под Казанью закоренелые вегетарианцы — головастики чесночниц, за ними идут головастики лягушек и жаб и, наконец, головастики краснобрюхих жерлянок.Сине-зеленые водоросли уничтожают головастики лягушки-быка, лесной лягушки, американской жабы и жабы Фаулера.Но в водоемах могут чувствовать себя раздольно не только водоросли.Мучители человека — комары — выводятся и в тропиках, и в тундре. Не подходят им лишь знойные пустыни. У нас в тайге над одним гектаром земли может пищать пять килограммов комаров. Но и под Москвой, где тучами они не летают, житья от них нет, к тому же они переносчики малярии.Уже давно в силу своих возможностей с комарами ведут борьбу тритоны. Тритоны, обыкновенные и гребенчатые, достаточно много времени проводят в водоемах — и что важно — живут они в небольших стоячих водоемах с теплой водой, где и появляются на свет комары. В тридцатые годы в нашей стране было предложено специально выпускать обыкновенных тритонов в водоемы, чтобы они уничтожали личинок комаров. Приличную часть пищи обыкновенных и гребенчатых тритонов составляют и сами комары.Расправляются с комарами краснобрюхие жерлянки. Пройдет месяц — и в водоеме останется половина личинок комаров.Едят комаров молоденькие серые жабы.От москитов — обитателей тропиков и субтропиков, неприятностей не меньше, чем от комаров. Москит-самец обходится деликатесом — нектаром цветов, а самке обязательно надо напиться крови, иначе она не оставит потомства. В сумерки самки расстаются со своими дневными убежищами и отправляются на поиск корма. Они нападают на млекопитающих, на птиц, на рептилий. Они нападают на людей, и со слюной москитов в кровь человека могут попасть возбудители тяжелых заболеваний.Пять лет назад индийские ученые провели исследования. Самыми лучшими охотниками на личинок москитов признаны головастики тигровой лягушки.В природе все взаимосвязано. Амфибии охотятся на насекомых, но самих амфибий поджидает множество разных охотников, а кое-кто из них в прямом смысле жить без амфибий не может.Пауки-волки Индии охотятся на лягушат. Пауки поджидают их в засаде и, сделав несколько прыжков, настигают, приступают к трапезе.Пауки Коста-Рики нападают на взрослых лягушек. А крабы Коста-Рики заползают на растения, находят на листьях икру лягушек и съедают ее. Фаланги, собравшись вокруг икры, так разрезают оболочки яиц и так съедают зародышей, что капсулы яиц на вид кажутся совсем неповрежденными.А североамериканские большеротые окуни, которым от трех до семи лет, охотятся на головастиков. Головастики составляют треть пищи, съедаемой окунями.Почти не меняется «меню» у обыкновенных ужей, обитающих в мелких прудах Северо-Восточной Италии. Пока им не исполнится четыре года, каждый день — головастики.Рептилии — известные лягушкоеды. Среди каждой тысячи охотничьих трофеев обыкновенных ужей, живущих в нашей стране, девятьсот тридцать — амфибии: остромордые, прудовые, озерные лягушки, обыкновенные чесночницы и обыкновенные тритоны.Тигровый уж поселяется в Приморском крае в открытых, заболоченных местах. Охотится он в основном на дальневосточных и чернопятнистых лягушек.Еще в сороковые годы думали, что для обыкновенной гадюки самое лакомое «блюдо» — мыши. И вдруг сообщение: почти восемьдесят процентов ее добычи — лягушки. Гадюки едят всех бесхвостых амфибий, живущих в той же местности, что и они сами. Если к гадюке, попавшей в зоопарк, выпустить мышь и лягушку, она поймает лягушку. А обыкновенные гадюки Якутии не брезгуют головастиками сибирского углозуба.На ловле бесхвостых амфибий специализируется пять видов тропических змей Северо-Восточной Бразилии. Два из них отправляют в свои желудки даже жаб, а еще два, которые часто охотятся в воде, едят пип.Североамериканские свиноносые змеи, которые получили название за сходство их мордочки с физиономией известного животного, ловят амбистом: пятнистых, тигровых и мраморных.Не прочь съесть лягушку птицы. Только в Приморье и Приамурье двадцать семь видов их выслеживает дальневосточных, сибирских и чернопятнистых лягушек.Лягушками питаются журавли, мохноногие канюки, филины, болотные совы, вороны. Однако главные потребители лягушек — цапли и аисты. Эти птицы ловят их все теплое время года, отыскивая на болотах и берегах водоемов. А ястребиные сарычи используют лягушек как детское питание. Осоед хохлатый, луни, пегий и болотный, едят их сами весной, если нет другой пищи или ее не хватает. Чернохвостые чайки охотятся на лягушек, когда летом и осенью кочуют и залетают на болота и водоемы, расположенные невдалеке от морского побережья.В дельте Волги у ее постоянных жильцов — черных и белощеких крачек и поганок — с конца июня в «меню» появляется дополнительное «блюдо»: молодые озерные лягушки.Енотовидные собаки водятся у нас в Уссурийском крае и на юге Амурского края, а широко распространены они в лесах Юго-Восточной Азии. Эти собаки похожи на американских енотов-полоскунов, мех у них грубый и не очень красивый, но прочный. В 1934 году енотовидных собак решили расселить по европейской части СССР. Собакам понравились новые места, они обосновались на огромной территории от Карелии до Кавказа, а потом проникли в Финляндию, Швецию, Польшу, Румынию, Чехословакию, ГДР и ФРГ.Но приживутся енотовидные собаки в средней полосе нашей страны или не приживутся? Это, как выяснилось, самым непосредственным образом зависело от лягушек, от того, сколько их было в новых для собак местах жительства. Лягушки поначалу были главным их кормом.Норка — ценный пушной зверек, мех которого в рекламе не нуждается. Зверьки эти держатся у водоемов с захламленными, подмытыми водой берегами. Больше трети всего, что съедает норка, составляют лягушки. Норка и черный хорь, подыскивая себе охотничьи угодья, при оценке их учитывают, часто ли в них попадаются амфибии.В небольших количествах амфибии входят в рацион многих зверей, которые изо дня в день ловят грызунов. Но бывают годы, когда грызунов — кот наплакал. И истребители грызунов и обладатели ценного меха полностью переключаются на амфибий. Это дает им возможность дождаться лучших времен.Лягушки, приходящие на зиму в озера и реки,— подспорье для промысловых рыб. А сомы ловят их, когда тепло. «Лягушки, преимущественно зеленые (озерные), — пишет прекрасный знаток рыб Леонид Павлович Сабанеев, — составляют для сома лакомство; лежа на дне, он всегда внимательно прислушивается, не квакает ли где лягушка, немедленно подплывает к певице и стремительно, заблаговременно открыв свою огромную пасть, бросается на нее. Эта слабость к лягушкам побуждает сома не только посещать речные травянистые заводи, но нередко застревать в поемных озерах...» Лягушки и головастики — желанная еда для щук, живущих в прудах. Там, где водятся щуки, — лягушки редкость. Но жабу щука есть не хочет. Схватив жабу, рыба немедленно ее отпускает.

«Жил когда-то человек, который только и делал, что ел и ел без конца. Работать он не любил и все время сидел дома, занятый одной едой, зато жену, выращивающую для него бататы (сладкие клубни картофеля. — Л. С.), заставлял работать очень много. От обжорства и безделья живот у него стал очень большой, а руки и ноги становились все слабее и тоньше.Однажды он отправился на праздник и столько там съел, что уже не мог сам идти домой. Тогда он сказал жене:— Неси меня в корзине, в которой ты носишь бататы.Жена посадила мужа в корзину и понесла, но, когда она переходила вброд реку, муж выпал из корзины в воду. Он начал было ругать жену, но захлебнулся и мог выговорить только: «Ква-ква-ква», потому что стал лягушкой».Так древние филиппинцы ответили на вопрос: «Откуда появились лягушки?»У человека есть одна необыкновенная особенность — способность все объяснить. Этой способностью он обладал уже тысячи лет назад. В ту далекую пору ему надо было разобраться во многом. Как появились животные, которых он видел и на которых охотился? Как появились на Земле люди? Откуда у них огонь? Кто создал землю? Это требовало объяснения, и человек объяснял все как мог.«Сначала было небо да вода, земли еще не было. Очурманы жил на небе, ему и присесть было негде. Затеяв создать землю, он стал искать себе товарища, нашел Чаган-Шукуты, и вместе они стали спускаться на воду. Завидев их, лягушка унырнула в воду». Тогда Очурманы послал за ней Чаган-Шукуты. Он вытащил ее из глубины и положил на воду брюхом вверх. «Я сяду на брюхо лягушки, — сказал Очурманы, — а ты нырни и достань со дна что тебе попадется». Лишь во второй раз удалось Чаган-Шукуты принести пригоршню земли. Очурманы велел ему положить ее на лягушку, и земля стала расти.Это рассказ о возникновении земли из алтайской легенды. А у индейцев-ирокезов существует своя версия: «С вышнего мира упала божественная жена; два нырка подхватили ее, и решено было достать земли для поддержания этого существа». Черепаха приказала всем животным нырять в море. Однако только лягушка смогла принести землю во рту. Она и уложила ее вдоль щита черепахи.Древние люди не смотрели на животных свысока. В мифах, легендах и сказках животные думают, говорят, поступают хорошо или плохо, у них все, как и у людей. Жизнь человека очень сильно была связана с жизнью животных, и чем дальше в глубь веков, тем эта связь сильнее. Древний человек не мог видеть в животном существо, принципиально отличное от себя, и воспринимал его как другого человека, только непохожего на него самого внешне. Больше того, древние люди признавали превосходство некоторых животных над собой, верили, что они обладают особой мудростью.Одно из тюркских сказаний повествует, как бог алтайцев Ульгень создал людей. Создал он людей и ушел. А в это время появился Ерлик и «вложил в них худую душу, вдохнул, тела ожили». Вернулся Ульгень, увидел это и не знает, что делать: уничтожить свои создания или оставить? Сидит Ульгень, думает, и тут «к нему прискакала лягушка и говорит: «Зачем истреблять их? Пусть себе живут: которые умирают, пусть умирают, которые живут, пусть живут». Послушался ее Ульгень, не стал трогать людей. Но люди были нагими, холодно им было. И опять задумался Ульгень: «Из чего бы сотворить огонь?» А лягушка говорит ему: «На горе есть камни, а на березе — губа». Понял все Ульгень, взял губу, сделал трут, взял два камня и добыл огонь.В русской сказке старая колченогая лягушка оказывается единственной, кто знает, как дойти туда — не знаю куда, принести то — не знаю что. Подательницей всякой мудрости считали лягушку пермяки, жившие на правой стороне реки Камы. Они признавали настоящим колдуном только того, кто прошел сквозь огромную пасть «лягуши-матки», которая появлялась из воды по вызову ровно в полночь.В одной из сказок народов Филиппин лягушка вместе с другими животными помогает отнять у великанов огонь и отдает его людям. В сказке индейцев Латинской Америки она показывает сыну крестьянина, где лежит волшебный камень, который исполняет все желания. А в китайской сказке, не зная, где отыскать старика, который спас ей жизнь, лягушка «стала уничтожать саранчу на полях, чтобы отплатить добром тем людям, которые были похожи на старика».С тех пор как человек стал землепашцем, он особенно остро чувствовал свою зависимость от природы.Первый из трех по сей день важнейших праздников народа Бирманского Союза — кая — посвящен барабану пази. Это самый массовый и красочный праздник. Его отмечают 26 апреля, после традиционного Нового года. Праздник связан с молениями о дожде. «Пази» — не просто барабан, это «лягушачий барабан», а лягушка, по одним данным, протектор дождей, по другим — животное из свиты божества дождя.В Китае считали: луна — это богиня дождя, дух воды, и на луне живет жаба. Жаба для китайцев — символ луны.У индийцев и индейцев майя существовали обряды, во время которых имитировали кваканье лягушек: согласно поверью, оно вызывает дождь.Боги были милостивы к лягушкам и жабам. В болгарской легенде жаба оплакивает Иисуса Христа вместе с Богородицей и другими святыми. В румынской легенде Богородица, встретив лягушку, рассказывает ей о страданиях своего сына. «Молчи, Мать, не плачь, не проливай кровавых слез, — успокаивает Богородицу лягушка,— не терзайся, не охай, и у меня было двенадцать деток, прелестных, очень красивых, с большими лапками — любо было на них глядеть! Но явилось зубчатое колесо и взяло их всех, остался только один, маленький, хромой».Богородица, увидев лупоглазого лягушонка, рассмеялась, а потом благословила лягушку, сказав: «Лягушка! Когда умрешь, чтобы ты не разлагалась, чтобы люди с тебя пили воду, чтобы ни один источник без тебя не обходился».Да и сам Иисус Христос не считал лягушек изгоями. В белорусской легенде рассказывается, как голодный человек, которого стал кормить лягушачьей икрой Иисус, испугался: теперь он опоганен. Но Иисус сказал ему: «Это, милый, все господние создания». А вот литовская легенда, объясняющая, как был создан аист. «Одна женщина, вынимая из своего передника лягушку, почувствовала отвращение к ней и уронила ее на камень. Потом, желая скрыть свой грех, она спрятала лягушку под листом. Но бог все видел и, разгневанный, он превратил женщину в аиста, который питается лягушками».По представлениям древних людей, лягушка имела самое прямое отношение к сокровищам земли. Норвежцы говорили: «Кто дружен с лягушкой, тому приносит она золото». А нанайцы верили, что их счастье зависит от «рогатой лягушки». Если нанайцу повезет и он встретит лягушку, надо снять с себя какую-нибудь вещь и кинуть на землю. Лягушка сбросит на эту вещь рога, заберет их нанаец и принесет домой. Если нанаец успеет снять только пояс — богат он будет недолго, а если снимет он шарф и, еще лучше, шапку, то всю жизнь он будет жить хорошо.Земля — общая мать всего живущего, земля — и общая могила, в ней после смерти оказываются все, даже человек. А поскольку душа связана с телом, то земля, принимая тело, служит и местом успокоения души. Но в земле находят приют лягушки и жабы. Вдобавок лягушки и жабы покидают свои убежища под покровом ночи. И именно ночью, считалось, души мертвых спешат в мир живых. Так разве странно, что древний человек решил: в лягушке скрывается душа человека.Обращались в лягушку души самых разных людей. Для немцев лягушки — отвергнутые богом души, для литовцев — души людей, преждевременно расставшихся с жизнью. В русской сказке злая жена, брошенная в воду, становится лягушкой. В лягушку превращается девочка, не сумевшая сохранить тайну своего отца — ужа.Отсюда весьма распространенное убеждение: лягушек и жаб убивать нельзя. Убийцу или его родных ждет смерть или какое-нибудь несчастье. В это верили русские, немцы, итальянцы, чехи, сербы, болгары. И отсюда второе убеждение: «Отними лягушку у змеи, господь простит тебе много грехов». В одной из легенд, записанной в Харьковской области, человек, ударивший жабу палкой, поплатился за это жизнью.Скрывающиеся днем в земле жабы и прячущиеся в разных укрытиях лягушки стали не только душами людей.Жаба — «личина самого духа нечистого». У Джона Мильтона в «Потерянном рае» сатана под видом жабы, лежа близ уха Евы, «тщился омрачить ее сновоображение привидениями нощными, мечтаниями и снами, могущими оставить в уме ее пагубные внушения».Жабы и помощницы сатаны.Папа Григорий IX в булле 1232 года приказал епископам Любека, Ратцебурга, Мюнстера и других городов проповедовать крестовый поход против еретиков, которые обвинялись в том, что на своих собраниях поклонялись жабе и черной кошке, а на собрания эти, которые заканчивались оргиями, являлся сам сатана.Якуты относились к лягушкам со страхом: они — существа, которые находятся в близком общении с подземными духами.В 405 году до новой эры состоялась премьера комедии Аристофана «Лягушки». И вот на сцене перед афинянами появился Харон:

— Кому в места блаженного успения?Кому в равнину Леты, в долы ужаса,В юдоль печалей, в яму, к черту, к дьяволу?

Бог театра Дионис, решивший спуститься в преисподнюю, чтобы вернуть на землю недавно умершего поэта Еврипида, подходит к челну. Садится за весла. Харон объясняет ему, что грести нужно в такт песни лягушек-лебедей. Раздается пение:

Брекекекекс, коакс, коакс, Брекекекекс, коакс, коакс, Болотных вод дети мы, Затянем гимн, дружный хор, Протяжный стон, звонкую нашу песню.

Если у Аристофана лягушки пугают людей у входа в другой мир, то в легендах разных народов лягушки и жабы оказываются еще ниже: в чистилище, где они — орудия карания грешников. В белорусском сказании лягушки грызут на том свете лежебоков и тунеядцев. Жабы сосут из грешников кровь, висят у них на глазах.Но и на этом свете жабы олицетворяют злое начало.В ирокезском предании рассказывается, что созданием злого брата была исполинская жаба, задержавшая все пресные воды Земли. Добрый брат рассек эту жабу, и воды вновь потекли. В русской сказке «Правда всегда остается правдой» один из духов хвастает, что он «посадил жабу в источник, и оттого вода в нем иссякла».У камбоджийцев существует легенда, по которой затмение луны происходит тогда, когда ее съедает огромная жаба. Поэтому во время лунного затмения камбоджийцы поднимают страшный шум, стараясь прогнать жабу. Несколько лет назад солдаты правительственных войск, как только началось лунное затмение, стали стрелять из винтовок в небо: хотели прогнать жабу.Как ни удивительно, но жабы могут и наказывать за причиненное зло.В украинской сказке богатая дочь, отказавшая своей матери в гостеприимстве, спустилась в погреб. И тут на нее набросились две жабы, одна из которых впилась в щеку, другая — в грудь. Отпали жабы только тогда, когда дочь умерла. В другой украинской сказке на женщину с дерева, с которого она рвет орехи, прыгает лягушка и впивается в нее: существовал запрет до определенного времени собирать орехи.С лягушками и жабами с древнейших времен связаны многие предрассудки людей. Остается лишь поражаться, насколько они живучи. Недавно молодой человек, имеющий высшее образование, спросил у меня: «А какие лягушки могут впиваться в голову?» Задала, в свою очередь, вопрос и я. Он ответил, что ему рассказала бабушка, как на нее однажды в лесу напала лягушка. Сомнений в правдивости рассказа у него не было, единственное, чего не знал он, каких именно лягушек надо остерегаться.Другой, до сих пор распространенный и не имеющий под собой никакой реальной почвы предрассудок: жаб нельзя брать в руки — появятся бородавки. Но в прежние времена верили не только в это, а и в то, что жабы сосут коров. Французы и белорусы считали, что жабы занимаются этим по поручению ведьм. Лягушка-ведьма могла приходить доить коров и под видом женщины. А немцы тех же коров и другой скот, а заодно и себя, ограждали от колдовских чар, вешая лягушку в трубе.С древнейших времен люди верили, что лягушки и жабы обладают необыкновенными способностями. Плиний сообщает: «Прежде чем возить хлеб, следует на пороге амбара повесить за заднюю ногу лягушку» (чтобы предохранить зерно от порчи); «Если в середине засеянного поля зарыть в новом горшке лягушку, то буря не вредит посеву».По французскому поверью, жабы очищают воздух и воду от присутствующих в них ядовитых веществ; жаб боятся крысы, и поэтому моряки брали их с собой на корабли.Татарки носили высушенных лягушек на плече от бесплодия.Прибегали к помощи лягушек русские парни. По приказанию знахаря они выходили утренними зорями к озеру и должны были поймать «парных лягушек». Молодой человек, успевший схватить таких лягушек, опускал их в продырявленный кувшин, бежал, не оглядываясь, до первой «муравьиной кочки» и зарывал там кувшин. И снова бежал, не оглядываясь, до своего дома. На третий день он возвращался к муравейнику, откапывал кувшин и брал из него две лягушачьи косточки — вилку и крючок: нечистая сила уже придала им «чарование». Если парень хотел заставить полюбить себя девушку, стоило только зацепить ее крючком — и желание увенчано. Если же девушка становилась в тягость — надо было оттолкнуть ее вилкою. «Чары на любовь» при помощи лягушек и жаб были популярны в России даже в самом конце девятнадцатого века.Все в том же «Опыте естественной истории» И. Рейпольский писал о лягушках и жабах: «Животные сии... долго оставались в неизвестности и без всякого внимания — долго история их была наполнена ложными и неосновательными баснями. Самые естествоиспытатели отвращали от них взор свой. Простой народ и поныне почитает за самых страшных и ядовитых гадов. К чему поводом служит странной дикой их вид, местопребывание в глухих болотах, стоячих водах и темных норах, их прыганье и пронзительный голос».Альфред Брем придерживался аналогичной точки зрения: «Издревле и до нынешних дней ни одно семейство животных не вызывало в людях такого всеобщего отвращения, ни одно не преследовалось столь беспощадно и столь несправедливо, как семейство жаб».Брем цитирует швейцарского естествоиспытателя Конрада Геснера, автора энциклопедии «История животных».«Это животное,— говорит старый Геснер про обыкновеннейший вид этого семейства,— есть животное совершенно холодное и влажное, все отравленное, ужасное, противное и вредное. Когда животное это дразнят, то оно приходит в такой гнев, что если оно может, то брызгает на человека своими накожными выделениями или отравляет его своим ядовитым вредным дыханием. Однако вреден не один только чистый яд, которым оно снабжено, но и все тело, и если кто-либо испачкается его слизью, то запачканное место начинает гноиться и очень трудно поддается лечению. Съеденная жаба вызывает смерть, дыхание и взгляд ее также вредны, от них человек бледнеет и обезображивается. Жабы отравляют также траву и листву, которую они попробовали или даже по которой медленно проползли».И дальше Брем пишет:«Трудно понять в самом деле, как могло случиться, что умные люди могли выдумать такие бессмыслицы. Еще менее понятно, что и теперь есть еще тысячи людей, весьма склонных принимать за истину подобную бессмысленную, ни на чем не основанную ложь: ведь не может же ночной образ жизни некрасивых по сравнению с лягушками жаб служить основанием для постоянного презрения и преследования этих безобразных, невинных и в высшей степени полезных животных! И все же нельзя отрицать: в презрении к жабе, в ненависти, с какой ее преследуют и убивают, вполне сходятся и так называемые образованные и необразованные, европейцы и американцы, белые, черные и коричневые люди. Никто из тех, кто дурно говорит о жабе, не наблюдал ее жизни, не прочел ни одной хорошей естественной истории... Жабы как раз могут служить убедительным примером тому, как поставлено у нас дело образования, в особенности естествоведение и его преподавание».Вряд ли можно не согласиться с Бремом. Хочу лишь добавить: убедительным примером, как обстоят у нас дела с образованием, а также с воспитанием в семье служит отношение не только к жабам, но и к лягушкам и ко всем другим амфибиям.Недалеко от Москвы в поселке на горе стоит современная многоэтажная школа, а под горой — маленький пруд, куда приходят откладывать икру лягушки. Каждую весну здесь можно наблюдать одну и ту же картину. Звенит звонок. Большая перемена. Ребята бегут вниз, к пруду, кто хватает палку, кто камень.А вот результаты исследований.В окрестностях Краснодара из года в год осенью озерных лягушек меньше, чем весной. За семь лет число их сократилось втрое. Причина: прямое истребление их людьми, уничтожение прибрежной растительности. По этой же причине вкупе с остальными стало мало амфибий в городе Горьком.Зоологи по роду своей службы не должны испытывать негативных чувств к амфибиям, тем не менее по их вине ряды амфибий редеют в самых разных странах.Чтобы выяснить, как распределяются по территории сибирские углозубы, жабы и два вида лягушек, было выловлено около десяти тысяч амфибий. Чем питаются хвостатые и бесхвостые амфибии? Вопрос важный, но погибло больше трех тысяч амфибий. А для ответа на вопрос, какие рисунки бывают на платьях лягушек, потребовалось их почти шестнадцать тысяч.В одном-единственном месте нашей страны, в Карпатах, живут тритоны, которых так и называют «карпатские». В середине шестидесятых годов их тысячами забирали из мелководных озер, чтобы сделать биохимический анализ крови. И в этих озерах их теперь почти нет. Каждое лето ловили карпатских тритонов во время своей летней практики студенты-биологи университетов и педагогических институтов. Долго были привлекательными Карпаты и для Зооцентра, который занимается куплей и продажей животных. Его сотрудники около пятнадцати лет вылавливали тритонов. А в конце пятидесятых годов они вывезли с Карпат такие большие партии огненных саламандр, что по сей день места, где множество их зимовало, пусты.Кавказких саламандр нельзя увидеть нигде, кроме как на Кавказе. И этих саламандр ловят в больших количествах, чтобы содержать в террариумах и продавать. Идет торговля амфибиями в ФРГ, а террариумисты пренепременно стараются поселить у себя дома желтобрюхих жерлянок. Каждый турист, приезжающий в Панаму, не так давно увозил на память живого золотого ателопа.Лягушки — «мученики науки», признанные во всех странах. Однако не слишком ли дорого обходится им сейчас это звание? Должно ли лягушачье племя нести такие потери в наши дни? Должно ли столько амфибий исчезать из природы? Вот всего одна цифра. Для экспериментов и для изучения лягушек студентами в нашей стране их вылавливают миллион. Но думаю, данные эти не совсем точные. Лишь научные учреждения и учебные заведения Казани ежегодно используют тридцать тысяч лягушек. А еще в 1950 году только Ленинградскому университету на практические занятия и исследовательские работы требовалось около пятнадцати тысяч лягушек.Мне многое не дано. Я не могу понять охотников. Не представляю себе, какие ощущения испытывают гурманы: еда для меня — не священнодейство. И совсем не укладывается в моей голове, как можно есть деликатесы, зная, что жизни животных загублены для твоей прихоти. Зная, что из-за твоей прихоти не стало животных, даже не входящих в реестр охотничьих, появившихся на свет вовсе не для того, чтобы из них делали консервы или бульоны.Бульон из филе лягушек значится в. блюдах китайской кухни под номером двести тридцать. Описывается сложный способ его приготовления, внешний вид, вкус. Читаю, а перед моими глазами глаза тех, что могут превратиться в филе, лишиться своих задних лапок. Но у французов, жителей Бенилюкса и других европейских стран, видно, не возникают такие или подобные им ассоциации. Как и китайцы, они хотят наслаждаться деликатесом. Поэтому в одном 1983 году для них привезли больше шести тысяч тонн лягушачьих лапок, было убито пятнадцать миллионов лягушек. А главные экспортеры — Индонезия, Бангладеш и Индия, истребляя ловцов насекомых — распространителей малярии и других болезней, вынуждены бороться с шестиногими далеко не безвредным для остальных животных да и для людей методом.Плохие времена настали для лягушек не только Южной и Юго-Восточной Азии. Растет «туристическая индустрия», и ежегодно в бельгийском Люксембурге их отлавливают около двухсот тысяч.В 1948 году произошло важное событие: был создан Международный союз охраны природы и природных ресурсов, начала работать Комиссия по редким и исчезающим видам. Она занялась составлением «Красной книги фактов» и «Черного списка». «Черный список» — это список животных, которые исчезли с лица Земли, начиная с 1600 года. В него попали шестьдесят четыре вида млекопитающих и сто девять видов птиц. Два вида амфибий вымерли в историческое время и один вид — израильская пятнистая лягушка — в пятидесятые годы нашего века.В «Красную книгу» Международного союза охраны природы и природных ресурсов сейчас занесены: черная жаба, сосновая квакша, техасская слепая саламандра, европейский протей, золотой ателоп — всего тридцать три вида амфибий. Цифра эта явно занижена. В ФРГ двенадцати видам из девятнадцати грозит гибель. В Финляндии живет теперь пять видов амфибий, озерная лягушка практически исчезла четверть века назад, а среди оставшихся особенно редок гребенчатый тритон Вот-вот не станет озерных лягушек на Кипре, не часто кому на острове удается встретить зеленую жабу. В «Красную книгу» Швеции включено восемь видов амфибий. В Швейцарии под охраной все девятнадцать видов. Запрещено убивать, ловить взрослых амфибий и головастиков, разрушать или забирать из водоема икру. Нельзя коллекционировать амфибий. Нельзя продавать и пересылать их. Если же возникнет необходимость определить, что это за амфибия, все должно быть сделано так, чтобы не причинить ей вреда. А потом надлежит выпустить ее там, где была поймана.В Европе больше всего гурманов среди французов, именно они основные потребители лягушачьих лапок. Однако своих собственных амфибий Франция бережет. Не разрешается уничтожать икру и самих амфибий, запрещена торговля ими. Особыми постановлениями взята под защиту съедобная озерная лягушка.Охраняют амфибий и в Чехословакии. В этой стране уже создан заповедник для лягушек и жаб, а тех, кто лишает их жизни, карают довольно высокими штрафами. В Чехословакии живет восемнадцать видов амфибий, но двенадцать из них находятся в угрожающем положении, три — в критическом.В «Красную книгу» СССР занесено девять видов из тридцати трех. Вот они:

семиреченский тритон, или лягушкозуб,уссурийский когтистый тритон,карпатский тритон,альпийский тритон,малоазиатский тритон,кавказская саламандра,сирийская чесночница,кавказкая крестовка,камышовая жаба.

К восьмидесятым годам двадцатого столетия человек успел сделать много.Влажные тропические леса, в которых сосредоточена половина всей флоры и фауны Земли, уничтожены на сорок процентов. Эти леса вырубают со скоростью двадцать гектаров в минутуОдиннадцать процентов поверхности Земли распахано, почти четверть ее территории,— частично или полностью цивилизованные пастбища, около трех процентов заняты дорогами, нашими домами, промышленными предприятиями. Полным-полно искусственных водохранилищ, а осушительные и оросительные работы проведены на такой площади, где могло бы разместиться несколько крупных европейских стран В районах с интенсивным сельским хозяйством пестицидов используют столько, что на каждого человека их приходится пять килограммов в год. Ядохимикаты переносятся с воздухом, и на Земле сейчас не существует районов, свободных от них.Такое преобразование планеты должно было сказаться на амфибиях. И оно сказалось.В начале нашего века камышовые жабы чувствовали себя в Великобритании прекрасно. Было их много, и водились они по всей стране. Жили жабы в прибрежных дюнах и на вересковых равнинах. Прошло полстолетия, всего полстолетия, и от былого множества остались крохи. Сейчас камышовая жаба занесена в список вымирающих видов Великобритании. Да и как она могла туда не попасть? На вересковых равнинах перестали пасти скот, а занялись строительством, сельским хозяйством. На вересковых равнинах появился лес. Но места, где есть тень, не подходят для этих амфибий.К середине семидесятых годов на вересковых равнинах от всей площади, пригодной для жизни камышовых жаб, уцелел один процент. Уменьшилась на пятьдесят пять процентов и площадь дюн. В дюнах набирала темпы индустрия отдыха.Нам нужны отели и пансионаты, фабрики и заводы. Нам нужны новые поля, сады, виноградники, леса. И лишаются амфибии прудов, где выводили потомство и прятались от холода, утрачивают свои охотничьи владения В ФРГ в окрестностях города Липштадт за шестьдесят с небольшим лет от трехсот девятнадцати водоемов осталось восемьдесят три. В одном из районов Великобритании перестали существовать восемнадцать водоемов из шестидесяти.Идет на убыль и площадь так называемого водного зеркала. Неподалеку от австрийского города Грац за пятнадцать лет она убавилась на шестую часть, и семь видов амфибий вымирают. В Татарии за это же время больше чем у половины водоемов сократилась площадь или они совсем исчезли.Не меньшее зло для амфибий — мелиорация. На севере округа Крефельд в ФРГ долго и планомерно осушали болота. Теперь тут не живут: гребенчатый тритон, краснобрюхая жерлянка, обыкновенная квакша. Весьма редки альпийский тритон и серая жаба.В нашей стране в пойменных лугах Томской области мелиораторы еще не закончили работы, а остромордые лягушки уже покинули участки, где были срезаны кочки, выровнена земля, вырыты канавы.Как ни мало остается амфибиям водоемов, все же остается. Однако многие и из них только называются прудами, ручьями, речками.В окрестностях Дрездена сейчас нет четверти водоемов, существовавших прежде. А из тех, что имеются в наличии, не более чем десять процентов пригодны для размножения амфибий.Амфибии весьма чувствительны к химическому составу воды. Но чистой воды на Земле с каждым годом меньше. У остромордых лягушек и сибирских углозубов, отложивших икру в водоемы, загрязненные промышленными стоками, прекращается развитие почти всех эмбрионов, а головастики, которые, несмотря ни на что, появляются на свет, растут крайне медленно и в конце концов умирают.Взрослым амфибиям тоже не безразлично, в какой воде жить. На реке Инсар, у места выхода промышленных стоков города Саранска, не услышать рулад прудовых лягушек. А в окрестностях болгарского города Пирдоп, где разместился медеплавильный комбинат, вообще не удастся найти каких-либо амфибий. Вокруг комбината, на территории семь квадратных километров, загрязнены водоемы, в которые они откладывали икру и в которых они зимовали. Да и охотиться на суше стало не на кого.Американские тигровые амбистомы могут жить в лагуне, где концентрация такого вещества, как перилен, велика и, кроме него, есть еще бензпирен. Однако почти половина амфибий тяжело больна: злокачественные опухоли кожи.На юге острова Сахалин, неподалеку от города Долинска, около сорока процентов молодых сибирских лягушек имеют уродливые лапки. Ручей, где обитают эти амфибии, протекает по территории целлюлозного комбината. Все лягушки погибают, не став взрослыми: и плавать, и прыгать, как положено, они не в состоянии.У амфибий, живущих в отравленных водах, в тканях накапливаются яды. Накапливаются яды и у тех, что охотятся на насекомых, против которых используют пестициды. На полях, полностью обработанных ядохимикатами, амфибий единицы.А такие амфибии, как жабы и чесночницы, умирают, когда ведут химическую борьбу с грызунами в овощехранилищах и подвалах: там жабы с чесночницами зимуют. Если же в какой-нибудь летний день утром обследовать места, расположенные на небольшом расстоянии от лугов, посыпанных известью, чтобы не закисала почва, — можно также обнаружить немало мертвых амфибий. Ночью они прыгали по этим лугам и получили ожоги.Тихо, незаметно, медленно гибнут амфибии. Усугубляет положение истребление лесов и кустарников. Одна из главных причин, по которой кавказская крестовка попала в «Красную книгу» нашей страны и в «Красную книгу» Международного союза охраны природы,— именно эта.Ко всем бедам амфибий лет пятнадцать назад добавилась новая.С тех пор как существуют дороги и тропы, амфибии использовали их поздними вечерами и ночами не хуже других животных. На дорогах нет или почти нет травы, поэтому по ним можно прыгать без особых усилий. На них легче поймать добычу. Если дорога покрыта асфальтом или сделана из камней, добыча приходит на нее: асфальт и камни теплее, чем поверхность почвы, прогреваются они сильнее. Однако теми же самыми дорогами пользуются и люди. Произойдет встреча с лягушкой или жабой — мало кто из них не поднимет вверх руку с палкой или камнем. У быстроходной лягушки есть шанс упрыгать, а жаба останется лежать на дороге. Но такие потери, которые несли и несут амфибии, восполнимы. А вот когда по дороге мчатся машины, и когда дорогу проложили, перерезав лягушачий или жабий путь, по которому из года в год идут амфибии к водоему метать икру, а спустя определенное время отправляются в обратном направлении, вот тогда потери могут оказаться невосполнимыми.В последние годы под колесами машин все чаще гибнут тритоны, озерные, травяные лягушки, зеленые и серые жабы. Летом в Волжско-Камском крае на крупной автотрассе даже ночью каждую минуту проходит машина, а днем и вечером — от восьми до одиннадцати. Это означает, что любые амфибии, которые соберутся пересечь шоссе, не дойдут до его противоположной стороны живыми.Все больше машин на дорогах, все больше автотрасс на традиционных путях миграций амфибий. И весной по утрам десятки, сотни их находят раздавленными. Только на одной магистрали в окрестностях Бонна за день насчитали сто двадцать сбитых машинами жаб. На недавно построенной дороге в пригороде Страсбург, разделившей лес и пруд, за март 1977 и 1978 годов погибла тысяча серых жаб, а всего их приходило в пруд тысяча триста. Еще более трагично положение амфибий, когда при прокладке дороги засыпают их родной водоем. Каждую весну оставшиеся в живых сидят там, где было их болото, озерко или пруд. Икру они уже не откладывают, потомков у них уже не будет.Поставила я точку, перечитала абзац, а потом и предыдущие страницы — и замерла: на душе стало как-то нехорошо. И вспомнила я свой любимый пруд, живущих в нем травяных, прудовых лягушек, жерлянок. Вспомнила, что весной путь травяных лягушек тоже пересекает автотрасса, широкое Калужское шоссе. Но моим лягушкам повезло. Под шоссе, по ходу оврага — огромная труба, я и то могу пройти по ней. Соорудили этот тоннель вовсе не для лягушек: по оврагу весной течет вода.Вспомнила я все это, и вдруг подумала: «А не развеяться ли мне? Не отвлечься ли от грустных мыслей? Не поехать ли на пруд? Книгу я написала, не хватает нескольких заключительных строк, так что имею право на отдых». Собираюсь быстрей обычного, потому что ничего с собой не беру.И вот пруд. У пруда — трактор. В пруду — насос. Я не верю своим глазам. От пруда почти ничего не осталось. А мощный насос втягивает и втягивает в шланг воду, а с ней — головастиков, всех нерасторопных, оказавшихся поблизости. Мгновение — и лежат они далеко от пруда на земле. Человек, сидящий в кабине трактора, спокойно отвечает: «А мне все одно, какие тут лягушки. Меня не касается, что они полезные. Какое мне дело, что этих жерлянок больше нигде так близко от Москвы нет. Мне приказано поливать облепиху, я поливаю».И хочу я теперь спросить вас: надо ли в довершение всего вылавливать амфибий? Надо ли заносить над ними камень? Поднимать палку? Может, стоит перебороть себя и помочь лягушке или жабе перейти дорогу? Может, стоит сделать небольшой водоем, соорудить кое-какие укрытия и поселить там оставшихся без дома амфибий? Лягушки и жабы совсем не прочь жить рядом с человеком даже в городе. Они требуют немногого: всего-навсего человеческого к себе отношения.

Амфибии Дальнего Востока и Сибири.— Владивосток- ДВНЦ АН СССР, 1978.

Бабенко Л. А., Пащенко Ю. И. Некоторые особенности ориентации желтобрюхой жерлянки в опытах по хомингу // Вестник зоологии,— 1979.— № 5.— С. 61—65.

Банников А. Г., Денисова М. Н. Очерки по биологии земноводных.— М.: Учпедгиз, 1956.

Бастаков В. А. Роль ганглиозных клеток сетчатки различных классов в организации зрительно управляемого поведения прудовой лягушки//Зоологический журнал.— 1977.— Т. LVI.— Вып. 9 С. 1340—1349.

Бастаков В. А. Монокулярная оценка лягушками Rana temporaria L. дистанций до движущихся объектов и их размеров // Журнал общей биологии. 1981.—Т. XLH.—№ 1.—С. 122—126.

Бронштейн А. А. Обонятельные рецепторы позвоночных.— Л.: Наука, 1977.

Вегенер А. Происхождение континентов и океанов. Л.. Наука, 1984.

Вопросы герпетологии: I Всесоюзная герпетологическая конференция.— Л.: ЛГУ, 1964.

Вопросы герпетологии: III Всесоюзная герпетологическая конференция.— Л.: Наука, 1973.

Вопросы герпетологии: IV Всесоюзная герпетологическая конференция.— Л.: Наука, 1977.

Вопросы герпетологии: V Всесоюзная герпетологическая конференция.—Л.: Наука, 1981.

Воробьева Э. И. Морфология и особенности эволюции кистеперых рыб // Труды Палеонтологического института.— Т. 163.— 1977.

Гаранин В. И. Земноводные и пресмыкающиеся Волжско-Камского края.— М.: Наука, 1983.

3лотин Р. И., Перешкольник С. Л. К экологии зеленой жабы в высокогорьях Внутреннего Тянь-Шаня//Бюллетень Московского общества испытателей природы, отдел биологии.— 1977.— Т. 82(2).—С. 67—74.

Кружалов Н. Б. Природные аминокислоты как обонятельные раздражители у некоторых земноводных. Сенсорные системы. Обоняние и вкус.—1980.—С. 60—72.

Леттвин Дж., Матурана Г., Мак-КаллокУ., Питтс У. Что сообщает глаз лягушки мозгу лягушки.— В сб.: Электроника и кибернетика в биологии и медицине.— М.: Изд-во иностранной литературы, 1963.

Льоцци М. История физики.— М.: Мир, 1970.

Мантейфель Ю. Б. Зрительная система и поведение бесхвостых амфибий.— М.: Наука, 1977.

Марголис С. Э., Мантейфель Ю. Б. Сенсорные системы и поведение хвостатых амфибий.— М.: Наука, 1978.

Мэттсон П. Регенерация — настоящее и будущее.— М.: Мир, 1982.

Пястолова О. А. Влияние условий развития личинок Rana arvalis Nilss на некоторые морфофизиологические особенности сеголеток//Экология,—1978,—№ 3.—С. 59—63.

Пястолова О. А.. Иванова Н. Л. Рост и развитие личинок амфибий в экспериментальных условиях // Труды Института экологии растений и животных.—УФАН СССР.—1978.—№ 111.— С. 13— 31.

Сеченов И. М. Рефлексы головного мозга.— М.— Л.: Изд-во АН СССР, 1942.

Терентьев П. В. Лягушка.— М.: Советская наука, 1950.

Ушаков С. А., Ясаманов Н. А. Дрейф материков и климаты Земли.— М.: Мысль, 1984.

Чугунов Ю. Д., Киспоев К. А. Дыхание земноводных.— Новосибирск: Наука, 1973.

Шарипова Р. Р. Гидробиоз амфибий.— Казань: Казанский педагогический институт, 1980.

Шарипова Р. Р. О влиянии водной среды на сеголеток амфибий.— Казань: Казанский педагогический институт, 1980.

Шварц С. С., Ищенко В. Г. Пути приспособлений наземных позвоночных животных к условиям существования в Субарктике.— Т. 3.— Земноводные//Труды Института экологии растений и животных, УФАН СССР.— 1971.— Вып. 79.

Шмальгаузен И. И. Происхождение наземных позвоночных.— М.: Наука, 1964.

Шмидт-Ниельсен К. Физиология животных. Приспособление и среда.— Т. I, П.—М.: Мир, 1982.

Ad1er Kr. Sensory aspects of Amphibian navigation and compass orientation.//Vertebrata Hungarica. T. XXL—1982.—P. 7—18.

Heyer W. Ronald. Foam nest construction in the leptodacty-lid frogs Leptodactylus pentadactylus and Physalaemus pustulosus (Amphibia, Anura, Leptodactylidae)//Journal of Herpetology.— 1977.—1.1.—N 2.— P. 225—228.

Jaslow Alan P. Vocalization and agression in Atelopus chiriquiensis (Amphibia, Anura, Bufonidae)//Journal of Herpetology.—1979.—13(2).—P. 141 — 145.

Iwasawa H. Frogs and toads in the life of men and folklore. Shaishu to shiiku. Collecting and Breeding. —1980.—42.—N 3.— p. 146—149.

Menzies I. L., Tyler M. J. The systematics and adaptations of some Papuan microhylid frogs which live underground//Journal of Zoology,— London.—1977.—183(4).— P. 431—464.

Nowak Robert T. and Brodie Edmund D. Rib penetration and associated antipredator adaptations in the Salamander Pleurodeles walti (Salamandridae)//Copeia.—1978.—N 3.— P. 424— 429.

Smith Arnold K- Attraction of bullfrogs (Amphibia, Anura, Ranidae) to distress calls of immature frogs//Journal of Herpetology.—1977.—1 l.—N 2.—P. 234—235.

Switak Karl H. Frogs and toads around the world//Wild-life.—1977.—19.—N 12.— P. 554—559.

Tyler Michael J., Davies Margaret. Foam nest construction by Australian leptodactylid frogs (Amphibia, Anura, Leptodactylidae) // Journal of Herpetology.— 1979.— 13.— N 4 — P 509— 510.

Tyler Michael J., Carter David B. Oral birth of the young of the gastric brooding frog Rheobatrachus silus//Animal Behaviour.—1981.—29.—N l. — P. 280—282.

Schwalm Patricia A., Starrett Priscilla Infrared reflectance in leaf-sitting neotropical frogs//Scienze.—1977.— N 4295.— P. 1225—1227.

Weygoldt Peter. Compex brood care and reproductive behavior in captive Poison-Arrow frogs, Dendrobates pumilio O. Schmidt// Behavioral Ecology and Sociobiology.—1980.—N 7.— P. 329—332.

1. Самая крупная лягушка нашей страны - озерная

2. Так выглядит зеленая жаба

3. Молодая травяная лягушка (справа) и взрослая обыкновенная квакша. И у той, и у другой идут вниз от глаз полоски. Но у травяной лягушки глаза замаскированы лучше

4. Лапки у дальневосточной квакши, как и у обыкновенной, такие, что можно ходить по стене, по стеклу окна

5. Шпорцевая лягушка-альбинос

6. Прудовые лягушки. Хозяин владения выдворяет непрошенного гостя

7. По телу серой жабы разбросаны мелкие железы, а по бокам головы ее - две крупные железы. Они выделяют яд, предназначенный для хищников

8. Краснобрюхая жерлянка поет серенаду. Разве не похожа она на крошечного бегемота?

9. Разукрашенное брюшко жерлянки

10. Поет травяная лягушка

11. Травяные лягушки прыгают к пруду

12. В икре теплее, чем в воде

13. Этот третий надеется, что он не лишний

14. У горластой озерной лягушки два резонатора по бокам головы

15. Вот такие клубки иногда получаются весной у серых жаб

16. Песня зеленой жабы очень мелодичная

17. Кричит прудовая лягушка