Орлин Василев — один из крупнейших современных болгарских писателей. Он много и плодотворно работает в самых разных жанрах литературы, выступая как автор рассказов, повестей, сказок, пьес. Советскому взрослому читателю известны его пьесы и прозаические произведения, а детский читатель хорошо знает его сказки. Но так широко советские ребята познакомятся с творчеством Орлина Василева впервые. В настоящий сборник «Битвы и приключения» вошли лучшие рассказы писателя; мы открываем книгу теми из них, которые посвящены детям новой Болгарии, а действие рассказов: «Битва с лесу», «Страшный змей», «Догадливый вожак», «Покушение», «2500!» — относятся ко временам до установления народной власти.
В этом сборнике вы прочитаете и такие смешные коротенькие рассказы-юморески, как «Жадный Генчо и хитрый Тренчо», «Васко-космонавт», и поэтичные и мудрые сказки, такие, как «Последнее желание».
Болгарские ребята хорошо знают и любят Орлина Василева. Думаем, что и у нас, в Советском Союзе, он станет любимым автором детворы.
1.0 — создание файла (com2)
Ва́ско с бабушкой пошли гулять в парк. По дороге они проходили мимо дома, который только что кончили красить. Высокая лестница маляров ещё стояла у стены, а сами мастера ушли мыться.
Васко задумался о чём-то и сказал:
— Бабушка!.. Знаешь, кем я хочу быть?
— Кем, голубчик?
— Космонавтом!.. Таким, как Гагарин. Возьму высокую-высокую лестницу и первым взберусь на Луну.
— Хорошо, птенчик, хорошо, — улыбнулась бабка. — Ты уж и меня, пожалуйста, возьми на Луну.
— Возьму, — обещал Васко. — Только ты свою меховую телогрейку надень, а то там, на Луне, холодно очень.
— Надену, как же, надену…
Так, беседуя, бабка с внуком дошли бы мирно и тихо до самого парка, если б навстречу им не выскочил маленький, ну совсем маленький щенок. Он вилял лохматым хвостиком и весело лаял:
— Гав-гав! Здравствуй! Здравствуй, Васко, здравствуй! Ты маленький, и я маленький, давай дружить!
Весёлый щенок предлагал Васко свою дружбу, по будущий космонавт ни слова не понимал по-собачьи и, вместо того чтоб обрадоваться, ужасно испугался.
— Ой, бабуся! — завопил он и ухватился за бабкин подол.
— Ай да Васко! — засмеялась бабушка. — Ты же хотел на Луну забраться, а щенка испугался. Гагарин не трусишка.
— И я не трусишка!
— Разве?.. Я и то удивилась: такой милый щенок, а ты от страху дрожишь.
Васко жестоко обиделся и сразу отпустил подол.
«Ох, уж эта бабка! — подумал он. — Как она не понимает, что собака гораздо страшней Луны. Вот возьму и правда на небо полезу. Покажу ей… Пускай она поплачет!..»
Не раздумывая больше, Васко подбежал к лестнице, которую ославили маляры, и стал быстро по ней карабкаться.
— Васко! Васко! — вскрикнула испуганная бабка. — Ты куда лезешь?
— На Луну! — коротко ответил внук.
— Слезай! Сейчас же слезай!
— Гав-гав! Гав-гав! — заливался щенок. — Возьми и меня с собой! Возьми и меня! Гав-гав! Помнишь, собаки уже летали в ракетах на небо. Гав-гав!..
Васко, может быть, и добрался бы до самого неба, если б с шестой ступеньки не глянул нечаянно вниз.
«Ой-ой-ой! — вздрогнул он. — Как далеко я от земли! Что теперь делать?.. Парашюта ведь нет…»
Сердце его стучало, руки стали как деревянные, ноги дрожали…
— Ой, бабушка! — не выдержал и заревел он что было сил. — Я слезть хочу, ба-а-бушка!..
Хотел Васко приземлиться и не мог, потому что у него и в самом деле не было парашюта. А все космонавты спускались на парашюте.
Хорошо, что как раз в эту страшную минуту вернулись маляры. Один из них стал на вторую ступеньку, схватил космонавта крепкой рукой под мышки и подал бабушке.
А что сделала с внуком бабушка, не скажу: вы и сами догадаетесь!
Хочу только добавить, что щенок был очень доволен мужественным поведением своего нового друга. Он прыгал вокруг героя, вилял лохматым хвостом и весело тявкал:
— Гав-гав! Космо-навт!.. Гав-гав!.. Космо-навт!..
Во дворе у бабки Ги́ны растёт большая вишня. Каждое лето её ветви бывают усыпаны множеством сладких-пресладких тёмно-красных ягод.
Как только ягоды поспеют, бабка Гина разжигает во дворе огонь и принимается варить в большом тазу варенье для внучат. Каждому внучонку — по пузатой банке: пусть лакомятся всю зиму и щёчки у них станут румяными, как вишни.
А для гостей бабка Гина делает вишнёвку. Наполнит несколько бутылок вишнями, насыплет туда много сахару, потом нальёт в бутылки доверху ракии и поставит их на солнце. Когда ягоды пустят алый сок, а сами пропитаются ракией, вишнёвка готова.
Придут гости, бабка Гина сразу наливает рюмки.
— Пожалуйста, гости дорогие, отведайте домашней вишнёвочки! — угощает она каждого.
Этой осенью у бабки Гины было много гостей. И вишнёвка из первой бутылки скоро кончилась. Остались на донышке только пропитанные ракией ягоды.
Однажды утром бабка сказала внучке:
— Ги́нче, держи-ка эту бутылку. Пойди, пожалуйста, выбрось вишни в ручей. Только непременно в ручей их высыпь, слышишь?
— Слышу, бабушка, — сказала Гинче, — я их в ручей высыплю.
А ручей был недалеко от дома, журчал около самого сада, и потому бабушкины гуси целыми днями плескались там в прозрачной воде.
Завидев свою маленькую хозяйку, они весело закричали:
— Го-го-го! Что ты несёшь, Гинче?
— Вишни несу, милые мои белушечки. Бабушка велела в ручей их выбросить.
— Го-го-го! Зачем же их в ручей бросать? Или ты не знаешь, как мы любим вишнями лакомиться? Го-го-го! Высыпь на бережку, и мы их съедим!
— Так и быть, белушечки, — согласилась Гинче. — Кушайте на здоровье, раз вам так хочется.
Забыла Гинче, что она обещала бабушке, и высыпала вишни на берег. Вернулась домой, поставила пустую бутылку возле калитки, а сама убежала играть с подружками на соседский двор.
А гуси с жадностью проглотили сладкие, пропитанные ракией ягоды…
Прошло немного времени, и бабка Гина сама вышла из дому — нарвать петрушки в огороде у ручья. Вышла, но только отворила калитку, как закричит в ужасе:
— Ой-ой-ой! Что ж это приключилось?
А приключилась беда: все её гуси лежали недвижимые на берегу. У одной гусыни шея вывернута так, у другой — эдак, а гусак на спине валяется, задрав перепончатые лапы вверх.
— Ой, мама родная! — всплеснула бабка Гина руками. — Сдохли мои гуси от болезни какой-то! Старый! Старый! Ты где, старый?
— Тут я, старуха, тут! — отозвался со двора дед Герга́н. — Что у тебя стряслось? Чего ты так перепугалась?
— Беги, старый, сюда, глянь — гуси у нас передохли!
Прибежал старик и тоже за голову схватился.
— Вот так штука! Что же теперь делать?
— Ощипать! — заплакала бабка. — Ощипать их надо, пока тёплые! Хоть перья нам останутся. Набьём две-три подушки для внучат.
И у деда Гергана слёзы на глазах выступили, но всё равно схватил он тяжёлого гусака и в два счёта ощипал все перья, до последнего пёрышка. Ощипал и бросил гусака в кусты бузины.
Быстро-быстро щипала мягкие перья и бабка Гина. Ощиплет и бросит голого гуся в кусты.
Затолкали они после перья в мешок и унесли в дом.
— Бери теперь мотыгу, — велела бабка Гина деду, — вырой глубокую яму. Закопаешь милых наших белушек.
— Не плачь, старуха, не плачь, — сказал старик, а сам моргает. — Сейчас пойду закопаю.
Взял он из сарая мотыгу, взял кирку, пошёл обратно к ручью и стал копать глубокую яму. Копает и плачет. Плачет и всё о гусях думает.
И потому, наверно, вдруг показалось ему, что слышит он знакомый голос:
— Го-го-го! Го-го-го!
Выпрямился дед Герган и слушает. Слушает и ушам своим не верит: их гусак кричит!
А вот и он сам. Вылезает из бузины живой и здоровый, только ощипанный и синий-пресиний. Качается из стороны в сторону, падает, встаёт, но всё-таки идёт и гогочет.
Гогочет, будто спрашивает:
— Гол-гол-гол! Почему я голый?.. Гол-гол-гол! Почему я голый?
— Бабка Гина! — закричал старик. — Беги сюда, глянь, гуси ожили!
Прибежала бабка Гина, смотрит, глазами хлопает: голые гуси один за другим выходят из бузины — качаются, падают, встают, но всё-таки идут и гогочут:
— Голые-голые-голые? Почему мы голые? Голые-голые-голые! Почему мы голые?
— Мама родная! — догадалась бабка. — Они были не мёртвые, они пьяные были. Гинче им вишни из бутылки с ракией отдала! Что теперь делать? Осень пришла, дни холодные. Снег вот-вот пойдёт. Глянь, старый, глянь, как они посинели!
— Вижу, старуха, вижу! Да что теперь делать, раз мы их сами ощипали? Обратно перья не воткнёшь!
— Нет, мы им платья сошьём! И поскорей. Без платьев они и в самом деле обморозятся!
Бабка Гина проворно, как молоденькая, побежала в дом, открыла сундук со старыми платьями. Перерыла их все, отобрала наскоро разных тряпок и тряпочек. Потом схватила ножницы, вдела нитку в иголку и принялась кроить и шить…
Мастерица была бабка Гина — платья получились красивые, как на выставку. Одни красные, другие зелёные, розовые, пёстрые. И бумазейные, и шёлковые. Но все — с высокими воротничками, чтоб шею закрыть.
А гусаку Гинче повязала галстук, и такой он оказался щёголь!
Всё село сбежалось к ручью поглядеть на расфранчённых гусей. А они важно вертелись и так и эдак — показывали, какие они модники:
— Го-го-го! Разве мы не красивые? Го-го-го! Разве мы не нарядные?
— Очень вы красивые! Очень нарядные! — смеялись гости.
Жалко только, что под платьями уже новые перья растут. Пройдёт немного времени, и наши гордые красавцы снова превратятся в самых обыкновенных белых гусей.
У Ми́лко были две маленькие золотые рыбки. И, хотя жили они в обыкновенной банке из-под кислой капусты, были они очень весёлые и озорные. Стенки у банки были стеклянные, вода чистая, прозрачная, и две маленькие подружки видели всё, что происходит вокруг. Они даже думали, что вся комната наполнена водой, и никак не могли понять, почему им не удаётся проплыть сквозь прозрачное стекло и нырнуть под стол или под стулья. Так хотелось им понюхать цветы в вазе, послушать вблизи песни этой большой музыкальной раковины — радио!..
Золотые рыбки очень любили своего хозяина. Стоило Милко постучать пальцем по стеклу, они сразу подплывали поближе к нему и раскрывали маленькие рты, будто говорили:
— Здравствуй, здравствуй, дружок!
Но однажды случилась беда.
К Милкиной матери пришла гостья. Она привела с собой маленькую дочку Це́цку. Обе мамы сели в саду поболтать в холодке, а дети пошли в дом посмотреть на золотых рыбок. Милко постучал пальцем по стеклу, и рыбки разыгрались вовсю: ныряли сверху вниз, взлетали снизу вверх, кружились юлой, кувыркались…
— Видишь, какие акробаты? — радовался Милко. — Это не простые рыбы. Их из жарких стран привезли!
— Ну-у! — ахнула Цецка. — Раз они из жарких стран, они не привыкли к нашей холодной воде. Да, да, Милко, не привыкли! Видишь, как дрожат от холода? Скажи, видишь?
— Вижу… — пробормотал Милко.
— Хочешь, согреем их? — предложила маленькая умница. — А то они умрут от холода. Непременно умрут!
Милко очень испугался за жизнь своих любимых рыбок.
— А как мы их согреем? — спросил он.
— Сейчас увидишь.
Цецка обхватила банку с рыбками двумя руками и отнесла на кухню. Потом налила в электрический чайник воды из крана, включила шнур в розетку. Достала из шкафа большой таз и вылила туда воду из банки вместе с рыбками.
Рыбы очень испугались, забили хвостами, запрыгали в тазу.
— Подождите, миленькие, подождите! — успокаивала их Цецка. — Сейчас мы вас согреем. Сейчас, сейчас…
Вода быстро закипела. Цецка вытащила штепсель, схватила чайник и стала наливать в банку кипящую воду.
Бум!.. Бум!.. Тарарах!..
Стеклянная банка от кипятка разлетелась вдребезги. Осколки посыпались на стол, упали на пол…
Несколько горячих капель брызнуло на голые ноги Цецки.
— Ой-ой-ой! — заревела она.
— Ой-ой-ой! — заплакал и Милко, хотя его совсем и не ошпарило.
Мамы услыхали плач детей и прибежали из сада.
— Что случилось? — крикнули они в один голос.
— Мы… мы… — ревела Цецка. — Мы хотели согреть рыбок. Они же… они в жарких странах живут. Ой-ой-ой! Какие глупые рыбы!
— Рыбы, может быть, и глупые, — сердито сказала Цецкина мама, — но, если хочешь знать, и ты не умней их. Кто тебе сказал, что в жарких странах море кипит? А? Ну-ка, скажи!
— Больно! — кричала Цецка, прыгая на одной ножке.
— Пускай болит. Будешь знать, какие южные моря горячие. Идём, намажу тебе ноги глицерином…
Рассерженная мама схватила дочку за руку и быстро потащила её на улицу.
А золотые рыбки остались в тазу живые и здоровые.
В тот же вечер Милкин папа купил им новую банку. Большую такую, круглую, как тыква, из бледно-голубого стекла. Папа с сыном налили в банку чистой воды и пустили туда златохвостых игруний. И весёлые подружки сразу успокоились.
Прошло много дней.
Милко, как и раньше, постукивает иногда пальцем по стеклу. Но всё ему кажется, что рыбки смеются над ним:
— Глупый мальчик! Глупый мальчик!
— Не я один! Не я один! — отвечает им шёпотом Милко. — И Цецка глупая! И Цецка глупая!
— Ничего, Милко, ничего! — утешают его рыбки. — Вы ещё с Цецкой вырастете! Вырастете… И станете умными-умными!
Поговорят так рыбки с Милко, махнут хвостом и давай нырять сверху вниз, взлетать снизу вверх, вертеться юлой, кувыркаться, пока не устанут и не улягутся тихонько на стеклянное дно — послушать, как поёт и играет большая музыкальная раковина — радио.
На дворе уж стемнело. А с сумерками стал крепче и мороз. Дети один за другим расходились по домам. Остался только Пе́тко-Петушок. Остался, потому что никак не мог проститься со своим новым другом Белопузиком.
Будь у вас такой друг, вы тоже не могли бы с ним расстаться.
Вместо глаз у него было два чёрных уголька.
Вместо носа торчала красная морковка.
Вместо зубов — рядок обгорелых спичек.
А на голове — рваная соломенная шляпа.
Ну как расстаться с этаким красавцем!
Но вот отворилось окно в кухне, и Петко услыхал голос матери:
— Петушок! Сейчас же иди домой! Совсем замёрзнешь!
— Сейчас, мама, сейчас! — ответил Петко.
Что было делать?
Схватил он своего красавца приятеля в охапку и понёс его в дом. Отворил осторожненько локтем дверь, прошёл на цыпочках коридор и поставил Белопузика в чулан под лестницей.
— Стой здесь на цементе, — велел Петко. — А то на дворе тебя ещё собака повалит! Или воробьи нос склюют. Завтра я тебя опять на улицу вынесу. Целый день будем с тобой играть.
Вы, конечно, догадываетесь, что Белопузик ничего не ответил своему другу. Да и как мог он ответить, если Петко забыл сунуть ему в рот между спичками язык!
А Петко пошёл на кухню. Умылся, поужинал за столом вместе со всеми домашними и лёг спать. И, как ни устал он от целого дня игры, ему всю ночь снилось, что летит он с Белопузиком на больших санках…
Проснулся он поздно, чуть ли не в девять часов. И только открыл глаза — вскочил и побежал вниз по лестнице.
— Ты куда босиком? — крикнула вслед мать. — Оденься! Простудишься!
— Сейчас… Только посмотрю…
Прошло немного времени, и мать услыхала громкий плач. Она оставила кастрюлю с горячим молоком и сама заспешила вниз по лестнице…
Что ж она увидела?
Чулан полон воды. В воде стоит Петко и плачет. Не плачет, а в голос ревёт:
— Где мой человечек!.. Где мой человечек?..
— Какой человечек, Петенька?
— Мой человечек!.. Белопузик!.. Я его вчера в чулане оставил! Ой-ой-ой!.. Его кошки съели! Подумали, что он из брынзы!.. Ой-ой-ой! Сожрали Белопузика!
Сын ревёт, а мать смеётся:
— Кошки, Петенька, снежных баб не едят.
— Так где же он? Где?
— Вот где! — сказала мама. — В луже утонул. Видишь, вон его нос!
Только теперь увидел Петко и морковку, и два уголька, и соломенную шляпу, которая плавала в луже на цементном полу чулана.
— Иди отсюда, быстро! — дёрнула его за руку мать. — Иди, простудишься. И не реви. Другого человека себе вылепишь. Марш одеваться!
Петко оделся, позавтракал и открыл дверь в сад.
Что же он увидел? Что услышал?
Со всех крыш струйками текла вода, весело звенела капель. Ночью дохнул тёплый ветер и растопил весь снег.
Петко-Петушок навсегда потерял своего друга, такого милого, такого раскрасивого. Но он никогда, никогда его не забудет…
Бабка Ку́на достала из духовки противень со сладким слоёным пирогом — баклавой. Потом взяла соусник с густым сахарным сиропом и стала поливать пухлую, поджаристую коровку.
Хотя дверь была затворена, двое её внучат учуяли дивный запах и сломя голову кинулись на кухню.
— Готова? — крикнул Славя́н.
— Готова? — крикнул Васи́л.
— Отрежь, бабушка, дай попробовать! — крикнули оба.
— Нет! — подняла ложку бабушка. — Баклаву так не едят. Она раньше постоять должна, пропитаться сиропом… Потерпите немножко.
— Сколько немножко? — спросил Славян.
— Сколько немножко? — спросил Васил.
— Самое меньшее час, — ответила бабка Куна.
— Ой, что ты, бабушка! — крикнули оба. — Нам очень хочется попробовать твою баклаву!
Но бабка не уступала.
— Сейчас часов восемь, — сказала она. — Когда будет девять, я вам дам по два кусочка. Ступайте посмотрите, сколько времени на дедушкиных часах.
Мальчишки вернулись в комнату и посмотрели на карманные часы деда, висевшие над радио.
— Восемь! — сказал Славян.
— Восемь без одной минуты, — сказал Васил.
— Попробуй потерпи до девяти! — сказали оба. — Вот проклятые часы!..
Но часы ничуть не обиделись на мальчиков. Они всё так же ковали маленькими молоточками секунду за секундой:
Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук!..
Это были старые-старые часы с двумя серебряными крышками и длинной золотой цепочкой.
Дед Злата́н очень любил ими хвалиться.
— Видите? — показывал он часы гостям. — Точные, как солнце… Нет, ещё точней! Солнце может взойти с опозданием или, наоборот, поспешить, а мои часы и не спешат и не отстают. Идут всегда точно по радио. Чудо-часы!
Но хоть это и было чудо, мальчишки их терпеть не могли.
Да и как можно было любить часы, если из-за них ребят так рано будили по утрам, чтоб они не опоздали в школу. Из-за них мальчикам приходилось бросать игру во дворе, когда до полной темноты бывало ещё далеко. Часы подсказывали родителям, что детям пора уходить от гостей, хотя разговоры как раз в это время становились особенно интересными, особенно увлекательными…
Вот и сейчас: тикают они, безразличные ко всему на свете, и нет им дела до того, что так вкусно пахнет баклава и так хочется мальчикам похрустеть поджаристой корочкой, ореховыми ядрышками…
— Давай пойдём во двор, — сказал Славян.
— Давай пойдём! — сказал Васил.
— Только нюхать тут её! — сказали оба.
Пошли мальчики во двор и стали играть в мяч, в прятки и даже в классы с девочками.
Но игра не клеилась.
Вернулись они обратно в дом. Открыли самые интересные свои книжки: «Всадник без головы» и «Охотники на медведей». Сели читать — может, так время скорей пройдёт…
Но им не читалось.
И сказку передавали по радио скучную-прескучную. И музыка была не лучше сказки…
— Который час? — спросил Славян.
— Правда, который? — спросил Васил.
— У-у! — воскликнули оба. — Семнадцать минут девятого! Ещё целых сорок три минуты! Проклятые часы!
Взялись они опять за книги. Но прочли ли хоть словечко и если прочли, то что запомнили? Это они и сами сказать не могли бы, потому что глаза их чаще смотрели на циферблат, чем на страницу.
Наконец стрелки лениво подползли к половине девятого.
Тут уж оба мальчика взорвались, как надутые сверх меры камеры для мячей.
— Слушай, Васка! — воскликнул Славян.
— Слушай, Славка! — воскликнул Васил.
— Давай передвинем стрелки вперёд! — воскликнули оба.
Сказано — сделано: сняли они с гвоздика на степе цепочку, потянули вверх зубчатую головку и передвинули золотые стрелки.
Сколько ещё времени прошло, только мальчишки и знали. И вот они влетают на кухню с радостным воплем:
— Бабушка! Девять часов!
— Режь! Режь баклаву!
Бабушка Куна очень удивилась: неужто целый час прошёл? Она не поленилась сама пойти в комнату посмотреть на точные часы.
— Правда… В самом деле уже девять. Ну что ж, зовите деда. Хотя баклаве и надо бы постоять ещё немного.
Внуки бросились на улицу, позвали из сада деда Златана. Но, пока он пришёл, пока руки вымыл, пока бабушка постелила скатерть, пока тарелки поставила, пока нарезала баклаву, пока положила каждому по два кусочка, прошло ещё несколько долгих минут.
— Вот теперь кушайте, пожалуйста, — сказала она. — Надеюсь, по вкусу вам придётся…
Славян и Васил нацелились вилками на первый кусочек. Но в эту минуту…
Да, как раз в эту минуту песня, которую передавали по радио, кончилась и раздалось знакомое всем радиослушателям попискивание «проверки времени»:
«Пиу-пиу-пиу-ииу… Пи-у у у!..»
И после этого голос диктора отчётливо произнёс:
«Девять часов!»
Бабушка Куна нахмурилась:
— Что это с твоими часами, старый? — спросила она. — Чего это они заспешили? Не меньше чем на четверть часа! Сама смотрела.
— Не может быть! — оскорбился дед Златан. — Да ты на них как следует смотрела? Очки надевала?
— Надевала, старый, как же, в очках смотрела!
Дед Златан встал из-за стола и посмотрел на свои чудо-часы, которые шли точней солнца. В самом деле: стрелки показывали не девять, а семнадцать минут десятого!
— Радио ошиблось! — закричал старик. — Вот позвоню им сейчас по телефону. Спрошу этих бездельников, как они смеют обманывать людей!
Дед Златан был человек решительный. Они правда подошёл к телефону, поднял трубку и стал крутить диск с дырочками.
— Дед, не надо звонить! — крикнул Славян.
— Дед, не надо звонить! — крикнул Васил.
— Радио не виновато! — крикнули оба. — Это мы! Мы передвинули стрелки часов!
Дед Златан растерялся. Руки его так и застыли — одна с трубкой возле уха, а другая с пальцем в дырочке телефонного диска.
— Зачем это вы трогали мои часы? — еле-еле вымолвил он.
— Потому… — сказал Славян.
— Потому… — сказал Васил.
— Это бабка во всём виновата! — сказали оба. — Зачем она делает такую сладкую баклаву? Зачем заставляет дожидаться по целому часу? Понимаешь, дед?
— Понимаю, понимаю! — покачал головой дед Златан и положил трубку. — А теперь и вы должны понять очень важную вещь. Слушайте меня хорошенько: человек, даже если ему десять или двенадцать лет, должен уметь преодолевать свою жадность, а не то он перестанет быть человеком и превратится в поросёнка. Понятно вам?
— Понятно! — сказал Славян.
— Понятно! — сказал Васил.
— Виноваты! — сказали оба.
— А раз виноваты — марш из-за стола. Бабка, убирай баклаву. Подождём до вечера, пока придут с работы родители этих обжор. Тогда и решим, стоит ли им давать баклаву…
Бабушка Куна, может, ещё и сжалилась бы над своими лакомками-внучатами, но она знала непреклонный нрав деда Златана.
— Ступайте из-за стола! — велела она.
— Вставай, Васка! — сказал Славян.
— Вставай, Славка! — сказал Васил.
И они оба встали из-за стола.
Но, прежде чем выйти из комнаты, они умильно-умильно глянули на баклаву, лежащую на противне.
Ах, какая она была кудрявая! Какая хрустящая! Расцвела от сиропа, как роза. И благоухала, как роза! Положишь в рот кусочек и чувствуешь, как она тает. Только ореховые ядрышки раскусить надо…
Но что делать? Ведь человек, даже если ему всего десять или двенадцать лет, не должен превращаться в поросёнка.
Проклятые часы! Если б не они… Ах, если б не они…
Я был уже большой. Такой большой, что подбородком доставал до самой задвижки на наших дверях.
Ещё год — и мне идти в школу. Мама часто хвасталась мной перед своими гостями:
«Мой Ичко очень послушный мальчик, только последнее время слишком уж увлёкся играми».
А скажите, пожалуйста, как тут не увлечься, когда тебе подарили новый волчок!
И не то чтоб обыкновенную юлу, кое-как выструганную ножиком, а настоящий волчок, выточенный на токарном станке, с гвоздиком наверху.
И не с каким-нибудь обыкновенным гвоздиком, а с сапожным — большим, блестящим, с закруглённой головкой. Как запустишь волчок, как подстегнёшь хлыстиком, как он заведётся, так целый час и вертится, будто мотор у него внутри.
Однажды утром я дошёл до самых железных ворот гимназии, где были особенно гладкие каменные плиты. Сколько времени крутил я волчок на этих плитах, не помню. Помню только, что, когда вернулся домой, наши уже пообедали. Мама строго-престрого выбранила меня за бродяжничество и опоздание, но я ничего не ответил.
И что тут ответить, коли виноват?
Как все послушные дети, я вымыл руки, сел очень прямо, не горбясь, за стол, повязал на шею белую салфетку и только после этого сказал:
— Мама, положи мне, пожалуйста, я очень голодный.
Мама положила в глубокую тарелку какой-то еды из кастрюли и поставила передо мной.
И что же я увидел?
Разве это была еда? Это была самая, самая, самая обыкновенная чечевица. А надо вам сказать, что я терпеть не мог чечевицу. Всё же я сделал один глоток. Насупился и бросил ложку.
— Ты что хмуришься? — спросила мама.
— Не хочу я есть.
— Это почему-у?
— Потому… потому что чечевица горькая. Она всегда у тебя такая горькая!
Мама обиделась:
— Мы только что тоже ели. И отец твой ел, и брат ел. Никто не говорил, что горькая.
— Нет, горькая! — настаивал я.
— Раз горькая, убирайся из-за стола!
Но я не уходил, потому что умирал с голоду.
— Дай мне, пожалуйста, чего-нибудь другого.
— Ничего другого нет.
— Как — нет? — не отступался я. — В шкафу есть брынза, есть мёд, повидло… Варенье вишнёвое есть.
Лицо у мамы потемнело, хотя в комнате ярко светило солнце. Губы сжались, по краям тонких ноздрей появились две строгие, неуступчивые морщинки. А в глазах засверкали острые такие иголочки.
И голос у неё стал вдруг сухой, резкий:
— Нет у меня ни брынзы, ни мёда, ни варенья… Ничего для тебя нет! Вставай из-за стола.
На этот раз жестоко обиделся я. Вскочил, пинком оттолкнул стул, развязал салфетку и так швырнул её, что один конец угодил прямо в тарелку с чечевицей. Мама взяла салфетку, сложила её и коротко приказала:
— Возьми синее ведро и наноси воды в кадку, в ту, что во дворе, под тутовым деревом. Я буду стирать.
Я уже говорил вам, что гостям рассказывали, какой я послушный мальчик. Сердись не сердись — взял я синее ведро и стал носить воду. Но колонка — на улице, а кадка — под тутовым деревом. Пока я налил её доверху, у меня аж руки вытянулись (может, это с тех пор они у меня такие длинные и висят, как лопаты).
Только покончил я с водой, мама послала меня в подвал за дровами.
Я послушный мальчик — принёс дрова раз, принёс другой, принёс третий. Теперь не только руки — и ноги у меня дрожали.
А мученьям моим не было конца.
— Возьми миску, — велела снова мама, — и подсыпь курам кукурузы.
Обычно мы кормили кур только по утрам, но сейчас мама надумала кормить их и в обед.
Я послушный мальчик — взял миску, спустился в четвёртый раз по лестнице в подвал, набрал кукурузы из ящика.
— Цып-цып-цып! — сзывал я цыплят, кидая им полные пригоршни зерна.
Птицы быстро-быстро клевали зёрна, набивали зоб, объедались, а я…
Я глотал слюнки.
После этого мама вспомнила про портниху. Вдруг понадобилось идти к ней, забрать какой-то ещё новый фартук.
Я послушный мальчик — пошёл за фартуком.
А портниха жила на другом конце города, у самой реки. Пока я добрался туда, пока она дошила фартук, пока на ослабевших от голода ногах я приплёлся домой, прошло больше двух часов. Я ещё не обедал, а ребята с пашей улицы уж полдничают. Я видел, как уплетали они за обе щеки огромные ломти хлеба. А хлеб намазан маслом, красным перцем посыпан, да ещё брынза сверху лежит!..
Дотащился я кое-как до дому. Ещё издали углядел, что мама стирает во дворе под тутовым деревом. Чтоб она снова не послала меня куда-нибудь, я тихонько прокрался стороной и не вошёл в калитку, а влез через дырку в заборе, там, где доска оторвана. Пробрался незаметно на кухню, влез на стул и дёрнул дверцу шкафа.
Но она…
Да, да — она не открылась!
Первый раз, как я себя помню, старый шкаф у нас в доме оказался запертым, будто скрывались в нём бог знает какие бесценные сокровища. А там были только мёд, брынза, повидло, кислое молоко, варенье — вишнёвое, сливовое, айвовое.
Огляделся я в полном уже отчаянии. Нигде никакой еды. Кроме…
Кроме тарелки с постной, горькой чечевицей. Только чечевица не была заперта.
Даже хлеба не было!..
Слез я со стула, налил стакан воды, выпил, но водой разве утолишь голод? Она только желудок промывает!.. Что делать? В саду уже не было никаких фруктов. Пойти попросить чего-нибудь у соседей? Так они станут расспрашивать, где мама и почему она оставила меня голодным. И потом, все же видят, что она стирает во дворе…
Тут живот у меня свело от голода. Как-то против собственной воли я подошёл к столу и заглянул в тарелку.
В похлёбке виднелись чечевичные зёрнышки — жёлтенькие, набухшие, мягкие…
Над ними простёрли свои крылышки варёные луковки и красные помидорчики.
У самых краёв тарелки плавали два длинных стручка зелёного перца — их сперва поджарили, потом сняли с них кожицу и только после этого положили варить с чечевицей.
И петрушка там была и укроп!
Наклонился я и понюхал чечевицу вблизи. Голова у меня так и закружилась: постная чечевица благоухала восхитительней сирени, чудесней фиалок, упоительней и слаще роз!.. Рот у меня наполнился слюной. Руки и ноги задрожали. Взял я ложку, зачерпнул, поднёс ко рту. Отхлебнул немножко — вкусно! Отхлебнул побольше — ещё вкусней! Я рывком придвинул стул, сел и принялся очищать тарелку.
Чечевица! Долго ли с ней управиться, особенно когда глотаешь её без хлеба. Я так увлёкся, что не заметил, как в кухню вошла мама.
— Ну что, горько? — спрашивает она. — Скажи, горько?
А я уж царапал ложкой пустую тарелку.
— Да нет!.. Она, знаешь… Горечь-то… выветрилась.
— Ладно, ладно! — улыбнулась мама. — Хочешь ещё тарелку?
— Если есть…
— Есть… Для послушных детей всё есть.
Налила она мне ещё одну тарелку чечевицы, полную-преполную. Потом отперла шкаф и поставила передо мной и брынзу, и повидло, и мёд, и салат…
Но я на них и не глянул.
Да и можно ли есть какую-то там брынзу, какое-то повидло или какой-то мёд, когда перед тобой стоит полная тарелка постной чечевицы с красным лучком, с белым лучком, с красными помидорами, с поджаренными стручками перца, с петрушкой и зелёным укропом? Когда голова кружится от упоительного запаха чечевицы — запаха, что благоуханней аромата сирени, фиалок и роз…
Скажешь: Ге́нчо — хороший мальчик, не соврёшь. Он даже зубы чистит без маминого напоминания. Вот только…
Только примется он есть — такие кусищи заглатывает, какие одни великаны в сказках пожирали.
Потому и звали его — жадный Генчо.
А ещё Генчо очень любил хвастать.
«Какие у меня ботинки есть — папа мне купил!»
«Какой у меня блокнотик есть — мама купила!»
«Какая у меня марка есть — дядя мне подарил!»
Сегодня Генчо хвалился новой книжкой. Выбежал он из дому в сквер, разбитый между высокими зданиями, и стал размахивать книжкой, словно пёстрым флажком.
Машет и распевает во всё горло:
Первым услыхал его хитрый Тре́нчо, его дружок. Увидел Тренчо книжку и так и ахнул от изумления. Ахнул и вмиг позабыл все свои хитрости. Так и стоял с открытым ртом.
Да и как тут было не ахнуть? Как не стоять с открытым ртом? Книжка-то действительно чудесная! Вся обложка — одно синее небо и море, ещё того синее. Высоко в небе летит большая стая белых лебедей. Они держат в клювах тонкую шёлковую сеть. А в ней сидит прекраснейшая девушка с золотыми косами. Лебеди летят и несут сеть с девушкой туда, где солнце встаёт. А внизу под ними плещется синее море. И по морю плывёт разноцветный корабль с белыми парусами. Наверно, дует ветер, потому что паруса на корабле туго натянуты. И золотые косы девушки развеваются по воздуху…
Стал Тренчо клянчить:
— Генчо, дай посмотреть эту чудную книжку.
— Не дам! — буркнул Генчо и прижал книжку к груди.
— Да я только картинки посмотрю…
— Не дам! Моя книжка.
— Погоди, Генчо! — убеждал его Тренчо. — Ведь надо, чтоб каждую книжку прочитали как можно больше ребят. Разве не для того писатели её пишут? Не для того художники рисуют?
— Не дам!
— Жадина ты, Генчо!
— Вот такой уж жадина!
Тут только вспомнил Тренчо все свои хитрости. Побежал он домой, отрезал большой ломоть тёплого хлеба. Потом намазал его маслом, потом посыпал чебрецом и порошком из душистых трав, потом сладким красным перцем и снова выбежал в сквер. А там…
…А там острый аромат чебреца и перца сразу достиг чувствительного носишки жадного Генчо. Рот его в одно мгновение наполнился слюной.
Забыл Генчо про книжку и подошёл к хитрому Тренчо:
— Что это у тебя? Хлеб с чебрецом?
— Не твоё дело!
— Дай глянуть…
— Не дам! Смотри свою книжку.
— Жадина ты, Тренчо.
— Вот такой уж жадина…
— Дай раз куснуть. Один разочек…
— Не дам!
— А я тебе книжку посмотреть дам.
— Нужна мне твоя книжка! Я папу попрошу, он мне две такие купит!
— Ну что ты, Тренчо! — продолжал упрашивать Генчо. — Ведь надо, чтобы каждую книжку прочли как можно больше ребят. Разве не для того их писатели пишут? Не для того художники рисуют, чтоб дети книги читали, красивые картинки рассматривали? Становились умненькими, добренькими… На, Тренчо, возьми… Держи книжку. Смотри её… Бери, бери!.. Бери, пожалуйста!..
— Ладно!.. — сдался наконец Тренчо. — А ты бери весь ломоть. Я не голодный.
Взял Генчо хлеб и стал откусывать от него великанские куски. Да и кто устоял бы, увидев ломоть тёплого хлеба, намазанный маслом, посыпанный чебрецом, солью, порошком из душистых трав и сладким красным перцем!..
А в это время Тренчо вытер пальцы носовым платком и бережно взял в руки драгоценную книжку. Потом раскрыл её и сразу забыл и про Генчо, и про хлеб, и про всё на свете. Будто сам он летел вместе с лебедями и златокосой девушкой — туда, за синее море, где солнце восходит…
Видите на картинке, какая здоровенная шишка у меня на лбу?
Вскочила она оттого, что на меня прыгнул страшный лев.
Нет, было это не в цирке! И не в зоопарке!
Всё случилось там — посреди бескрайней пустыни Сахары…
Я хоть и маленький, но очень любознательный. Сказки про разных там принцесс, заколдованных лягушек да про бабу-ягу мало меня волнуют. Куда интересней, по-моему, самолёты, ракеты и автомобили.
Я, например, могу отличить, когда летит «ТУ-104» и когда «ИЛ-18».
Не думайте, будто я хвастаю, но даже с закрытыми глазами, по одному только шуму мотора, узнаю я, когда идёт «Москвич», когда «ва́ртбург», а когда «шко́да».
Но больше всего на свете люблю я слушать разговоры взрослых. Особенно радуюсь я гостям. Вот когда интересно бывает!
Плохо только, что гости чаще всего приходят по вечерам. А ещё хуже, когда мама говорит:
— Го́шо, пора ложиться. Раздевайся, пожалуйста, чисть зубы и марш под одеяло!
Первый раз я делаю вид, будто ничего не слышал. Сижу себе спокойно и продолжаю слушать про космонавтов, атомные бомбы и вулканы в Тихом океане.
Но мама повторяет:
— Иди, Гошенька, иди, мальчик. Эти разговоры не для тебя.
Понятно, можно бы пропустить мимо ушей и второе мамино напоминание, но строгий голос отца добавляет:
— Гошо!.. Ступай спать!.. Ступай-ступай, не тяни!
И я шёл спать. С мокрыми глазами, но шёл. Пока в тот вечер…
В тот вечер у нас опять были гости. Пришли друзья нашей семьи — инженер Пе́нчев и его жена доктор Пенчева. Дядя Пенчев недавно ездил в Египет. И до чего же увлекательно рассказывал он про пирамиды, пальмы, сфинксы и про бетонную стену Ассуанской плотины, которая будет выше, чем башня софийского телевидения!
А однажды инженер Пенчев со своими египетскими друзьями в открытом «джиппе» ехал по шоссе через пустыню. И вдруг поднялась песчаная буря — самум. Небо потемнело. Чёрный песок пошёл волнами, волнами. Засыпал всё шоссе. Машина остановилась…
Сердце у меня стучало, как мотор у мотоцикла:
«А если их засыплет песком?.. А если появятся львы? А если они бросятся на людей?..»
— Гошо! Иди спать!
Ах, как всё же плохо быть маленьким! Когда наконец я вырасту, чтоб никто уж больше мной не командовал!..
— Иди!..
Пошёл я, конечно. Да и как не пойдёшь, раз папа велит.
Только на этот раз я не лёг в постель, а юркнул потихоньку за портьеру у окна. Хотел дослушать, чем кончится рассказ про песчаную бурю…
За портьерой было душно. Голоса доносились словно из глубокой шахты лифта. Навострил я уши, чтоб лучше слышать разговор, но материя заглушала слова. И тогда…
Тогда я сам начал себе всё воображать — сам сочинять…
…Вот я в пустыне… Бескрайние пески… Нет ни «джиппа», ни «Москвича», потому что бреду я без дороги… Рот у меня пересох от жажды… Я еле передвигаю ноги, колени дрожат… Ещё немного, и я упаду… Песок засыплет меня… И вдруг!..
Вдруг выскакивает лев.
Лев, огромный, как сфинкс… Вот он увидел меня!
Зарычал!
Метнулся!
Прыгнул!
— Мама, мама-а! — заорал я и так дёрнул портьеру, что она слетела со стены вместе с деревянным карнизом. Карниз хлопнул меня по лбу…
Очнулся я полузадохшийся под тяжёлой материей. Извлекли меня из неё, как шелковичного червя из кокона. Ах, как это было стыдно, как ужасно!
Гости умирали со смеха, но мне не было смешно. Свернувшись, лежал я под одеялом и щупал шишку, быстро наливавшуюся на лбу.
«А что, если она вырастет с буйволиный рог? — спрашивал я себя. — Или останется насовсем? Так мне и надо за то, что подслушиваю чужие разговоры!»
Ну ничего! Лучше уж пусть карниз по лбу треснет, чем лев сожрёт… Правда ведь?
Тётка Ге́на, главная птичница бунинского кооперативного хозяйства, была очень голосистая. Голосистей самого большого громкоговорителя, который висит в Бунине посреди площади на бетонном столбе.
Станет тётка Гена звать внуков: «Га́нчо-ооо!.. Да-мя́нчо-ооо!..» — и Ганчо с Дамянчо слышат её, даже если купаются за солом, в глубоких омутах Искыра.
Вот и сейчас — бежит тётка Гена по дороге с птицефермы в село.
Бежит и бранится во весь голос:
— Будь она проклята, эта хвостатая воровка! Хитрющая эта Хитрана! Хоть бы ей костью подавиться! Хоть бы ей камнем хвост придавило! А уж эти охотники нагни — глаза б мои на них не глядели!
Ганчо с Дамянчо жили в последнем доме, у околицы, и первыми услыхали брань разгневанной бабки.
А услыхав, тотчас выбежали за ворота ей навстречу:
— Что случилось, бабушка? Опять лиса наведывалась?
— Опять! Опять заявилась, проклятая! Только что самого лучшего петушка унесла. Белого с кудрявым гребешком. Вот я и иду охотников звать. Спрошу их, зачем носят они страшные свои ружья. Зачем зря кормят ленивых своих собак. Чтоб за бедными зайчатами гоняться? А вороватую лису поймать — это они не могут! Заставлю их сейчас же идти ловить её. Хорошо, что сегодня воскресенье, все по домам сидят!
Пошла тётка Гена сзывать охотников, а Ганчо с Дамянчо остались у ворот.
Стоят и думают. Что делать с этой хитрющей хитрюгой? Чуть ли не каждый день таскает кур с фермы! Коли так и будет она разбойничать, как сейчас, бабке нипочём план не выполнить ни по яйцам, ни по птице. Для того ли её знатной птичницей объявили? Для того ли Серебряным Орденом Труда наградили? Разве можно, чтоб она самой последней из всех птичниц в Болгарии оказалась? Нет, надо что-то придумать, надо что-то сделать!..
— Слушай, Дамянчо, что я тебе скажу, — сказал Ганчо. — Мы должны изловить эту лисицу.
— Согласен! — ответил Дамянчо. — Вот только как ты её изловишь, если даже охотники и то её никак не выследят? А у них ружья, собаки!..
— Брось ты про этих охотников! Хитрану эту ружьём не возьмёшь. Хитрецов только хитростью можно победить.
— Что ж, по-твоему, Ганчо, мы Хитрану перехитрим?
— А почему бы и нет? — мотнул стриженой головой Ганчо. — Человек должен быть хитрее самых хитрых зверей. Слушай, что я надумал… Только мне нужны долото, тесак, доска, длинная верёвка и горластый петух.
— Ага! — воскликнул Дамянчо. — Угадал! Угадал! Ты хочешь устроить ловушку. Долотом мы пробьём дырку в стене, правда?
— Правда!
— Тесаком сделаем из доски крышку, правда?
— Правда.
— Привяжем крышку длинной верёвкой. Сами спрячемся с другой стороны забора, за окном птицефермы, правда?
— Правда.
— И, как только Хитрана пролезет в дырку, — хлоп!.. Правда?
— Если влезет, так оно и будет. А если не влезет…
— Так и будет! Так и будет! — радовался Дамянчо. — До сих пор я всё понимал. Не понимаю только, зачем тебе петух.
— Потом поймёшь! — отрезал Ганчо. — Пошли со мной. Бежим на бабкину птицеферму.
Тётка Гена созвала всех бунинских охотников и отправила их с ружьями и собаками на поиски опасной разбойницы.
До самого вечера карабкались охотники по обрывам и каменистым склонам вокруг села.
До самого вечера лаяли собаки в зарослях и буреломе.
Но Хитрана уже давным-давно укрылась в потайной своей норе. Наелась до отвала, выпила водицы из студёного ключа и сейчас блаженно потягивалась.
Потягивалась и думала:
«Ох, не перехитрить вам меня, дорогие охотники! Ни вам, ни глупым вашим собакам. Вылезу я из норы, когда вы назад в село уберётесь, и опять птицеферму навещу. Очень уж вкусных цыплят тётка Гена для меня откармливает».
Так думала Хитрана и знать не знала про двух маленьких человечков, которые мастерили что-то с помощью тесака, долота, гвоздей и верёвки…
Когда стемнело, охотники возвратились домой усталые и злые.
Они дожидались темноты, потому что не хотели, чтоб кто-нибудь их видел или слышал, чтоб кто-нибудь над ними посмеялся…
А кума Хитрана отоспалась и, радостная, весёлая, снова отправилась на охоту.
— Ах, как хороша эта бледная луна! — пролаяла она тихонько. — Светло как днём. Красное здание птицефермы видно, будто на моей лапке оно стоит. Хи-хи-хи!.. Обойду-ка я вокруг, может, какой цыплёнок на ферму не вернулся. Бегал по лугу и запоздал. Сидит сейчас, бедненький, у проволочной сетки и плачет-заливается, меня зовёт: «Приходи, кумушка лисичка, приходи поскорей, очень мне одному в темноте страшно». Хи-хи-хи!..
Так, довольно хихикая, незаметно подошла Хитрана к птицеферме.
И тут внезапно над полем загремело звонкое:
— Кукареку-у-у!..
— Ух ты! — удивилась лисица. — Да ведь это большой петух тётки Гены! По голосу узнаю. Он у меня давно на примете… Вот славно будет, коли он ко мне в лапы попадётся! Почему только голос его так хорошо слышен? Неужто тётка Гена забыла ворота закрыть?
Быстро-быстро засеменила Хитрана вдоль ограды птицефермы. Нет, ворота были заперты. Но что это там в ограде? Кто-то пробил в ней дыру, широкую-преширокую. Не то что лиса — волк пролезет.
— Уж не ловушка ли это? — пробормотала Хитрана. — Заберусь я туда, а она как захлопнется! Ох, дрожь пробирает!.. Нет, опасно. Не полезу в дырку…
Побрела кума-лиса дальше, миновала дырку. Но не сделала она и десяти шажков, как снова залился звонкий петуший голос:
— Кукареку-у-у!..
— Ох, миленький ты мой петушок, — опять остановилась лиса и облизнула чёрную мордочку. — Какой ты, наверно, жирненький! Какой ты, наверно, вкусненький! Ах, ах! Какой крупный — поймаю тебя, можно будет и гостей в нору пригласить…
— Кукареку-у!..
— Ах, ах-ах! — заахала лиса, задрожав уже не от страха, а от жадности. — Чего я в самом деле так боюсь? — пробормотала она. — Что мне сделается, коли загляну я туда, посмотрю на него? Ничего дурного не случится… Только морду туда просуну, только гляну на него, на миленького…
И она осторожно-осторожно просунула морду в дырку. Просунула и увидела большого петуха с пышным хвостом. А увидев, забыла про все свои страхи. Забыла и кинулась на петуха.
Хлоп! — стукнуло что-то за её хвостом.
Повернулась она, чтоб выскочить обратно…
Да, повернулась Хитрана, но дырка в заборе была уже закрыта тяжёлой крышкой.
— Смерть моя пришла! — пролаяла лисица, — Ой-ой-ой, мамочка моя хвостатая! — и заметалась взад-вперёд. — Погибла я! Погибла! — вопила она, тряся хвостом.
Нет.
Прославленная похитительница кур и петухов из села Бунино не погибла. И до нынешнего дня она жива и здорова. Те, кто пожелают, могут сами её навестить. Потому что…
Потому что наутро дед Ганчо прижал острыми двурогими вилами лисий загривок к земле и держал лису, пока председатель союза охотников надевал на её зубастую пасть крепкий кожаный намордник, такой, какой надевают на злых собак. А потом…
Эх, почему вас там не было и вы не видели сами то, что было потом!
Куму лису провели через всё село, как важную-преважную гостью.
И кто, думаете, вёл её на цепочке?
Вели её двое наших героев — Ганчо с Дамянчо.
А все остальные буничане — старьте и молодые, здоровые и больные, мужчины и женщины — толпились на улицах, чтоб посмотреть на Хитрану, которую перехитрили двое ребят. Смотрели и дивились:
— Ах, какая она красивая! Ах, какая она пушистая! Хвост — чистое золото!
Чтоб не пропадал зря этот хвост, Ганчо с Дамянчо решили отослать живую лисицу в зоологический сад — в подарок от бунинских хитрецов.
Там теперь Хитрана и живёт. Будете в зоопарке — поищите её за проволочной сеткой в её домике. Увидите — скажите любезно:
— Здравствуй, Хитрана! Как поживаешь? Привет тебе от Ганчо с Дамянчо!
Если не скажет она вам: «Спасибо», — значит, всё ещё сердится…
Если вы думаете, что Стоя́н Сто́йков плохо учится, ошибаетесь: за весь шестой класс в его дневнике среди гордых шестёрок[1] стыдливо промелькнула всего только одна четвёрка.
А если вы думаете, что Стоян Стойков озорник, сорвиголова, грубиян, и вовсе ошибаетесь: он не придумывал одноклассникам прозвищ, не бил девочек портфелем, не стрелял из рогатки в голубей и певчих птиц. И маме по дому помогал, и старикам дорогу уступал.
Вообще можно сказать, что Стоян Стойков был весьма положительным мальчиком, примерным, образцовым пионером.
И вот этот образцово-показательный, примерный Стоян Стойков оказался главным нарушителем дисциплины в пионерском лагере «Партизанская поляна».
А ещё интереснее, что если другие нарушители дисциплины действовали средь бела дня, на свету, то наш примерный герой отличался ночью, в темноте. И притом действовал он тайно, скрытно, никто его не видел, никто его не слышал.
Правда, вечером после лагерной линейки, когда затихали игры и песни, Стоян Стойков первым шёл умываться, первым чистил зубы, первым ложился в кровать, первым закрывал глаза.
Но правда и то, что, едва дежурный гасил свет и ребята засыпали, наш Стоян тихо вставал с постели, ещё тише добирался до окна, как кошка, перемахивал через подоконник и быстро исчезал в темнеющей за лагерем роще.
Куда он ходил и когда возвращался, знал только он один.
В первую ночь его не могли поймать.
Во вторую — тоже.
Но в третью…
Ох!
В третью ночь сам товарищ Лаза́ров…
Нет, постойте, дорогие читатели, подождите! Чтобы всё стало вам ясно, я должен рассказать эту историю по порядку, так, как она развивалась с самого начала.
Вышеупомянутый Стоян Стойков был страстным рыболовом. И не каким-нибудь там горе-рыболовом, а искуснейшим рыболовом-мастёром.
Искусство это Стоян Стойков перенял у своего отца, Стойко Стоянова, кузнеца-орденоносца с паровозостроительного завода. Каждое воскресенье кузнец брал с собой сына на рыбалку — или на реку Искыр, или на берега Серебряного водохранилища, или на другие небольшие озёрца, реки, пруды. А прошлым летом оба рыболова целых три недели забрасывали удочки в самое Чёрное море, возле скал старинного города Созо́поля.
Мало-помалу Стоян досконально изучил жизнь подводных обитателей и умел теперь забрасывать свою бамбуковую удочку именно туда, где водилась самая прожорливая рыба. Потому-то он никогда не возвращался с пустым ведёрком. А иногда…
Да, хоть Стоян Стойков и был в два раза меньше Стойко Стоянова, ведёрко его иногда бывало раза в два тяжелей отцовского.
Нечего говорить, сердился кузнец. И какой рыбак не сердится, когда другой поймает больше? Но в то же время он и радовался. И какой отец не радуется успехам своего сына? А потом, разве рыба из обоих ведёрок не варилась в одной и той же кастрюле? Не жарилась на одной и той же сковородке? Разве не лакомились ею одни и те же люди?
Но, как бы то ни было, важно одно: когда Стоян Стойков ехал отдыхать в пионерский лагерь «Партизанская поляна», он погрузил в автобус и все свои рыболовные снасти. А едва ребята приехали и устроились, он снарядил удочку и отправился на разведку.
Первый, кого он встретил на лугу у лагеря, был дедушка Петру́нчо, маленький улыбающийся старичок пастух в лихо сбитой на затылок шапке, с подстриженными, как у молодого парня, усиками.
— Добрый день, дедушка, — вежливо поздоровался Стоян Стойков.
— Добрый день, товарищ рыболов, — ещё вежливей ответил старичок. — Далеко ли собрался? Рыбку половить?
— Как видишь. — Стоян показал свою длинную блестящую удочку. — Только вот не знаю, водится ли тут рыба.
Старик отогнал овец к дороге, что шла вдоль бахчи, и опёрся на свою длинную толстую палку.
— Рыба-то? — повторил он, сощурившись, хотя солнце светило ему в спину. — Есть рыба, как не быть. Да только какая у нас рыба — мелочь. Не для твоей городской удочки. Зато, если ты и правда мастер, ты уж постарайся поймать кита.
— Кита? — насмешливо протянул рыболов.
— Кита! — подтвердил пастух. — Вон там, в Зелёном омуте живёт.
— Ха-ха! — засмеялся Стоян. — Ты что, меня разыгрываешь, дедушка? Как будто не знаешь, что в Болгарии никаких китов нет. Ни в Дунае, ни в Чёрном море. Даже в Софийском зоопарке и то нет. Киты водятся в океанах. Я думал, ты образованней.
— А я, товарищ рыболов, думал, ты по догадливей, — ответил старик, сдвинув шапку на лоб. — Ты что же, не понимаешь, что я тебе про здешнего, про нашего кита говорю? Громадный сом — хвостатый, усатый, что твой океанский кит. Пасть как устье печное. Усы — вот гляди на палку: длиннее и толще. А как станет хвостом бить — подумаешь, пушки грохочут!
Какое рыбачье сердце не забьётся от такой новости? А у Стояна сердце не то что забилось, а подпрыгнуло, как пойманная на крючок рыбёшка.
— Сом, значит… — только и мог он вымолвить.
— Да, сом. Столетний сом. А может, ему и двести лет или даже все триста. Ещё мой дед видел его в Зелёном омуте. И когда — ещё до освобождения Болгарии от турок. Как-то раз сом выпрыгнул из воды и ударил по воде хвостом. Вода как плеснёт — такая волна поднялась, что залила берег и унесла четырёх ягнят.
— Унесла? — переспросил поражённый мальчик. — И они утонули?
— Ну, зачем утонули. — Старик опять сдвинул шапку на затылок. — Дед и другие пастухи бросились в воду и вытащили их. Но с тех пор люди опасаются этого сома. Потому-то мы, пастухи из кооператива, пасём овец где угодно, но к Зелёному омуту не подпускаем. Боимся, как бы кит опять не разыгрался да не ударил по воде хвостом.
Теперь уж не только сердце, но и удочки в руках маленького рыболова трепетали, как тростник на ветру. Глаза его блестели, словно электрические фонарики в безлунную ночь. А губы шептали угрожающе:
— Не бойтесь, не бойтесь… Я поймаю этого сома, этого… океанского кашалота.
Старик снова сощурился.
— А сумеешь? — и усмехнулся в седые усики. — Мал ты ещё, как я погляжу.
— Это ничего, что я мал, — вздёрнул стриженую голову упрямый пионер. — Дело, дедушка, не в росте, а в умении.
— Но я ещё тебе не сказал, что сом плавает только по ночам.
— Ничего. Я его ночью и поймаю.
— Но тут нужны большие удочки, морские.
— Я знаю, какие нужны. Вот они тут, в сумке.
— Дай-ка я погляжу.
Стоян Стойков открыл сумку, но старик так и не увидел удочек, потому что в эту самую минуту до них донёсся громкий, тревожный крик:
— Эй!.. Петрунчо-о!.. Смотри за овцами!..
— Сторож! — испуганно вздрогнул старик.
Он обернулся, и что же? Оставленные без присмотра овцы забрались тем временем в кооперативный сад.
— Вот проклятые! Теперь из-за них штраф платить!
Старик с подстриженными усиками схватил свою палку и резво, как молодой, побежал к стаду, а разгорячённый его рассказами рыболов направился к Зелёному омуту, где в глубине среди подводных камней затаился океанский кит.
Заболел Стоян Стойков, совсем заболел. С тех пор как он тайно поставил под воду семь связанных, как ожерелье, удочек, он ни есть не мог, ни играть не мог, ни за дело какое-нибудь взяться.
Ребята устраивали футбольные и волейбольные встречи. Некоторые собирали растения и делали гербарии. Другие вырезали из дерева автомобили, лодки, пароходы. Третьи мастерили из спичек, соломы и арбузных корок всевозможные украшения. Четвёртые писали письма, вели дневники, разучивали песни. Только наш Стоян бесцельно слонялся по лагерю и каждый час устремлялся через рощу к реке.
— Уж не заболел ли ты? — спросил его однажды начальник лагеря.
— Нет, товарищ Лазаров, не заболел.
— Тогда почему же ты ни во что не играешь?
— Да вот… не знаю. Сегодня что-то не хочется.
— Раз не хочется, пойди в комнату и напиши своим письмо. Да не забудь передать от меня привет.
— Спасибо, передам, товарищ Лазаров.
Только тот, кто не знает, что значит для рыбака ждать, когда попадётся сом, — только тот не поймёт, как примерный пионер может пообещать что-то вполне искренне, а потом…
А потом не выполнить обещания.
Стоян Стойков не пошёл в комнату и не написал письмо домой. Вместо этого он свернул к лагерной кухне. Остановился на пороге и поочерёдно оглядел все вёдра, кастрюли, сковороды, котлы, как будто выбирал самую большую посудину.
Лагерный повар в белом фартуке — он был толще, чем самый пузатый котёл, — жарил лук на большой чёрной сковородке.
Он заметил незваного гостя и спросил:
— Тебе чего, приятель? Проголодался, что ли?
— Нет, нет! — ответил гость. — Я не голодный. Я хочу кое-что у тебя спросить.
— Спрашивай.
— Дядя Кос́та, ты умеешь готовить сома?
— Конечно, умею. Какой бы я был повар, если б не умел готовить сома!
— А ты как его готовишь — уху или варёного?
— Можно уху, можно варёного. Можно жарить, можно под майонезом, можно заливного с желатином. По-всякому можно. Сто способов есть.
Стоян Стояков не подал виду, что он первый раз слышит про «желатин» и «майонез», а продолжал расспрашивать:
— Дядя Коста, а ты можешь из одного сома приготовить угощение на весь лагерь?
— Отчего же, конечно, могу. Ты мне сома дай, а там увидишь, на что способен дядя Коста. Где только такой сом?
— Может, где-нибудь и есть, — таинственно намекнул Стоян Стойков. — Может, какой-нибудь рыбак поймает его и скажет: «Пожалуйста, дядя Коста, сделай ребятам желатин и… майонез».
Повар взглянул на мальчишку ростом не больше деревянной поварёшки у него в руках и решил, что тот нарочно пришёл понасмешничать.
— Ты что мне голову морочишь пустыми россказнями? — рассердился он. — Ты за этим и пришёл — посмеяться?
— Что ты, дядя Коста, я и не думаю смеяться! — растерялся Стоян.
— Смеёшься. А ну, марш отсюда, пока я тебя поварёшкой не стукнул!
Повар действительно замахнулся большой жирной ложкой, но Стоян больше смутился, чем испугался.
— Извини, дядя Коста…
— Иди, иди, а то у меня лук пригорит.
Толстый повар повернулся к сковородке и стал сердито помешивать лук ложкой, а пристыжённый рыболов отошёл от двери и побежал к реке.
— Я ему докажу! — сквозь слёзы повторял он. — Я ему докажу, что и не думал смеяться…
А вода в Зелёном омуте едва колыхалась под склонёнными ивами — спокойная, прозрачная, ни единой волны, ни единого круга…
День проходил сравнительно легко — наш самонадеянный рыболов мог время от времени проверять спрятанные под водой удочки, — но, как только наступала ночь и над лагерем вставал светлый месяц, Стоян Стойков терял сон и покой.
Он хорошо знал, что по ночам крупная рыба выходит из своих подводных квартир — то ли еду ищет, то ли устраивает свои рыбьи собрания и лунные заседания.
Вот так же выйдет и усач, важно, как старейшина, поплавает по омуту, пока не почует приманку. Потом бросится, разинет пасть, схватит насадку, проглотит острый крючок и забьёт хвостом. Потом…
Потом на шум сбегутся дедушка Петрунчо и другие пастухи, станут бить сома палками:
«Бейте! Тащите!.. Держите крепче! Ну и чудище! Эх, закатим же мы теперь пир!»
Стоян сбрасывал одеяло и вздрагивал, как будто это его били палками.
— Нет, не могу спать… — беззвучно шептал он. — Они и вправду его вытащат, и никто не узнает… Пойду проверю, потом посплю. Успею ещё!
Встревоженный рыболов обводил взглядом кровати, проверяя, все ли уснули. Потом подкрадывался к открытому окну, как кошка, перемахивал через подоконник и быстро исчезал в темнеющей за лагерем роще.
В первую ночь его не могли поймать.
Во вторую — тоже.
Но в третью…
Ох!
На третью ночь сам товарищ Лазаров схватил его за шиворот.
— Ты куда? — закричал он, больше удивлённый, чем рассерженный. — Куда собрался?
Семиклассника, который бродит среди ночи в тёмном лесу, нельзя назвать трусом. Но на́ тебе — Стоянчо испугался. Так испугался, что раскрыл рот, как рыба на песке, и невнятно пробормотал, точно крючок проглотил:
— Я… я, товарищ начальник…
— Что «я»? Говори…
Учитель повернул его лицом к луне и взял за подбородок:
— Посмотри-ка мне в глаза… Так!.. Теперь говори, зачем лазаешь по ночам в окно? Бахчи обходишь? Мало тебе арбузов и дынь? Целыми грузовиками вам привозим. А уж если тебе мало, почему мне не сказал?
— Я…
— Говори, говори…
Легко сказать «говори». А как говорить? Как признаться, когда знаешь, что за этим последует? Всё — бамбуковое удилище, и сумка, и даже те скрытые под водой удочки, — всё, всё будет отнято и заперто до конца смены. Тогда…
Тогда прощай, сом, прощай, кит! И ты, дядя Коста, не рассчитывай ни на желатин, ни на майонез!..
— Говори…
— Я, товарищ Лазаров, просто так вышел… Погулять.
— А! — протянул учитель. — Оказывается, вон в чём дело. Выспался человек и выпрыгнул в окно. Погулять при луне захотелось. Идём со мной! С сегодняшнего дня будешь спать на втором этаже. Посмотрим, как ты теперь будешь лазать в окно. Идём…
Крепко держа ночного бродягу за руку, Лазаров отвёл его по лестнице в спальню второго этажа, где спал и он сам.
— Ложись сейчас здесь, вместе с Па́лю, а завтра поставим ещё одну кровать. Раздевайся.
Стоян сбросил свитер, снял рубашку и юркнул под одеяло, под бок к заснувшему уже товарищу.
Лазаров подоткнул одеяло.
— Вот так. Теперь закрой глаза и успокойся. Если не можешь заснуть, считай про себя: один, два, три… Пока дойдёшь до ста, обязательно заснёшь. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, товарищ Лазаров. Извините…
— Ничего. Спи.
Лазаров погасил свет, разделся и вытянулся на своей кровати, в углу.
Стоян Стойков честно закрыл глаза. Даже пальцами прижал веки, словно хотел их заклеить. Потом по совету учителя стал считать:
— Раз… два… три… четыре…
Но и с закрытыми глазами он видел одну и ту же картину: тёмно-зелёный, затихший под ивами омут. Вода чуть колышется меж берегов — густая, как масло, спокойная, гладкая…
— …семнадцать… — считал Стоян. — Восемнадцать… девятнадцать…
…Нет, она уже не гладкая, она начинает волноваться…
— …двадцать один, двадцать два…
…И вот появляется один ус, изогнутый, как индейский лук… Вот и второй — толстый, как палка дедушки Петрунчо.
— …двадцать шесть, двадцать семь…
…Вот и голова. Какая же она огромная!
— …двадцать девять…
…Сом видит приманку. Устремляется вперёд, как ракета. Хватает крючок. Пугается. Хочет порвать леску. Но не тут-то было! Леска толстая, нейлоновая, прочнее стальной проволоки!
— …тридцать два, тридцать три…
…Ах, как он мечется, как бьёт хвостом: бум… Бум… Бум… Бум!..
Стоянчо вскакивает. Бежит между кроватями. Испуганно вскрикивает:
— Товарищ Лазаров! Скорей, а то упустим!
Учитель поднялся, зажёг свет и загородил мальчику дорогу:
— Стой, погоди!.. Ты что дрожишь? Что ты упустил?
— Сома, сома! Быстрей…
— Какого сома, ты что?
— Того, усатого… — Стоян заплакал. — Я… я вас обманул. Я арбузов не краду, я рыбу ловлю. Поставил удочки в омуте. Там живёт большой сом. Старый сом — двести лет ему. А может, и все триста. Он наверняка попался. Пойдёмте, прошу вас, вытащим его!
Стоян Стойков схватил учителя за руку и потащил на улицу.
— Подожди, Стоян… — растерялся Лазаров. — Куда в такую темень?..
— Да не темно! Луна светит!
— Перестань, перестань… Иди ложись. Завтра пойдём…
— Нельзя завтра! — опять заплакал рыболов. — Сом бьёт хвостом по воде. Он разбудит пастухов из кошары. Они вытащат его и унесут. А я обещал дяде Косте… Дядя Коста майонез сделает. На весь лагерь… Скорей, товарищ Лазаров!
Много приключений пережил учитель со своими беспокойными учениками, но такого, чтоб его вели среди ночи в одной майке и трусах рыбу ловить, — такого ещё не бывало.
«Ничего, — думал он, — всё-таки Стоян не крадёт арбузы. Всё-таки он нашёл в себе мужество признаться… А к тому же, если это действительно сом, почему бы ребятам не полакомиться?..»
Первыми его услышали пастушьи собаки. Услышали, что вода бурлит, собрались на берегу и залаяли как бешеные.
Пастухи, проснувшись, решили, что поблизости бродит волк. Схватили свои посохи и побежали к Зелёному омуту. А там…
А там вода кипела, как в котле, и выплёскивалась волнами на берег.
— Уж не буйвол ли в воду свалился? — сказал один пастух.
— Нет! — догадался дедушка Петрунчо. — Это кит! Мальчонка удочки поставил, и он попался… Батюшки, как бьётся! Ай-ай, порвёт леску!..
— Не беспокойся, дедушка! Не порвёт! — послышался в тот же миг голос юного рыболова. — За мной, товарищ Лазаров!..
Стоян Стойков и полуодетый начальник лагеря пришли как раз вовремя. Пробравшись сквозь ивы, они стали у воды на колени. Опытный рыбак сунул руку в воду, нащупал крепкую подводную корягу, к которой была привязана леска, схватил её и стал тянуть рыбу к берегу.
Но сом как будто понял, что его хочет вытащить какой-то малыш. Он метнулся да так ударил по воде своим могучим хвостом, что маленький рыболов едва не шлёпнулся в воду.
— Дай мне! — закричал увлечённый борьбой учитель.
Он схватил нейлоновую леску, обмотал её вокруг левой ладони, перекинул на правую и принялся потихоньку вытягивать сопротивляющегося сома.
— Палки! Давайте палки! — скомандовал Стоян.
Дедушка Петрунчо и трое других пастухов подбежали к самому берегу и замерли, готовые к бою.
— Иди, иди, друг усатый… — шептал Лазаров, постепенно наматывая леску на левую руку. — Иди, иди поближе… Так, так…
— Бейте, товарищи пастухи! — закричал Стоян. — Бейте!
Пастухи взмахнули длинными палками.
Нельзя, конечно, сказать, что это был кит-кашалот. Если говорить правду, надо признаться, что пойманный сом был даже меньше океанской акулы. И всё-таки это оказалась большая рыба, — вероятно, ей было двести, а то и триста лет.
Голоногий начальник лагеря и пастух в шапке принесли сома в кухню, подвесив его к толстой палке и вскинув эту палку на плечи. Увидав рыбину, повар ущипнул себя поочерёдно за толстые щёки — хотел проверить, во сне он это видит или наяву.
— Нет, дядя Коста, — уверил его маленький рыболов, — не думай, что ты спишь. Это тот самый сом, про которого я тебе говорил. Помнишь?
— Помню, помню! — удивился повар. — Ах, какую ушицу я вам сварю! Какую плакию[2] сделаю! Пальчики оближете…
— А можно и… под майонезом? — робко спросил Стоян.
— Можно, славный рыболов, можно. Специально для тебя приготовлю. Ты уж, пожалуйста, не сердись, что я тебя тогда чуть поварёшкой не стукнул.
— Ничего, дядя Коста, ничего! — Стоян гладил длинные усы сома. — Я знаю, что ты тогда шутил…
Обед вышел необыкновенно торжественный.
Кроме пионеров и учителей, присутствовали трое пастухов из соседнего кооператива во главе с дедушкой Петрунчо.
Жалко, дорогие читатели, что вас там не было. А то бы вы лично убедились, какая была вкусная и ароматная уха, плакия и сом под майонезом. Описать вам их я не берусь, потому что в болгарском языке нет таких чудесных, таких волшебных, таких благоуханных слов.
Когда поставили тарелки с отварной рыбой, никто не дотронулся до вилок. По старому болгарскому обычаю, все предпочли брать куски руками. Правда, это неприлично, но всё же, согласитесь, совсем другое дело, когда, проглотив вкусный кусочек, можно вот так облизать большой палец. И указательный…
Только Стоян Стойков на радостях почти и не ел.
Ничего! Не жалейте его: рыбаку гораздо приятней поймать рыбу, чем набить себе живот.
Кто не верит — пусть станет рыболовом.
Разные сёла разным славятся: одни — красивой местностью, другие — целебными минеральными источниками, третьи — историческими памятниками, четвёртые — виноградом и вином, пятые — белой, быстро разваривающейся фасолью, и так далее, и так далее.
А у нашего села Бунино не одна, а две славы: известно оно искусством своих пчеловодов и честностью жителей.
Пчеловодство — старая гордость жителей Бунина. Повелось это ещё со времён древних славян, которые были великими искусниками в разведении пчёл. В расселинах скал и в дуплах вековых деревьев разыскивали они рои диких пчёл и приманивали их в свои островерхие ульи чудным запахом мелиссы. Потом уносили ульи в свои селения, устанавливали в цветущих садах и выпускали пчёл на волю:
— Летите, легкокрылые пчёлки! Собирайте сладкий мёд для маленьких славян. От мёда щёки становятся румяней, руки крепче, ум ясней, а сердце храбрее.
С тех времён пчеловодческое искусство передавалось от дедов к отцам, от отцов — к сыновьям, от сыновей — к внукам и так далее — до сегодняшнего дня. Сейчас в Бунине столько пчёл, что, задумай они все вместе подняться над землёй, солнце закроют, на землю чёрный мрак опустится.
Сейчас в Бунине даже пионеры интересуются тем, как живут и трудятся быстрокрылые летуньи. В Бунинской средней школе, кроме всяких физических, технических, литературных и прочих кабинетов, есть специальный, отлично оборудованный кабинет пчеловодства. Занимаются там самые лучшие ученики: Ми́тко, Пла́мен, Све́тла, Ко́йчо, Драга́н, Пе́тко и многие другие.
Пионерскую пчеловодческую дружину возглавляет товарищ Светли́н Гану́шев, молодой учитель болгарского языка, — настоящий профессор пчеловодства. Он так хорошо знает всякие пчелиные тайны, что к нему обращаются за помощью даже самые старые пчеловоды с кооперативных и частных пчельников.
Светлин Ганушев и его любознательная дружи на показывают своё искусство на школьном пчельнике, где стоят шестнадцать самых современных ульев, с верхними и нижними магазинами, и двенадцать плетёных ульев, таких, как у древних славян. Те и другие составляют настоящий маленький город в красивейшем и благоуханном уголке Пионерской опытной станции, куда мы вскоре с вами и отправимся.
Вторая слава буничан — честность.
И это тоже повелось с самых давних времён. Кого вы ни спросите в нашем искырском крае, всякий скажет:
«С тех пор как свет стоит, в Бунине ни одного вора не было, ни одной кражи не случилось!»
И это чистая правда.
Люди у нас, уходя на работу в поле, на собрание, в гости или на посиделки, оставляют дома незапертыми. Только двери притворяют, чтоб собака какая не забрела или куры половики не загадили. И, когда бы хозяева ни вернулись домой, они всегда находят всё на своих местах, там, где оставили: топор — на колоде для рубки дров, выстиранное бельё — на верёвке, корыто — у поросёнка.
В Бунине даже собак держат, не столько чтоб караулили они добро от злодеев, сколько для того чтобы предупреждали хозяев — идёт почтальон, звеньевой или гость.
И в школе тоже никто чужого не тронет. Забытая шапка висит на вешалке, пока мать, увидев непокрытую голову сына, не пошлёт его за ней обратно. Если, допустим, школьник найдёт в коридоре ластик, он поднимет его высоко над головой, зажав в кулаке, и станет прыгать, кричать и гримасничать, будто пчела его ужалила:
— А я что-то нашёл, ха-ха-ха!.. Что я нашёл, угадайте-ка?
Мальчишки и девчонки, услышав призывные крики товарища, окружают его и разглядывают находку. Узнает кто свою пропажу, получает её тут же обратно. Не узнает — находку уносят и кладут в стеклянную витрину, заведённую для пропавших вещей: если кто что потерял, пусть там и ищет!
Да, таким вот — честным — было наше село с древнейших времён и до сегодняшнего дня.
Вернее — до вчерашнего!
Потому что как раз вчера на его старинную прославленную репутацию легло пятно. Чёрное, постыдное, позорное пятно: после стольких веков сверхчестной жизни в Бунине была совершена кража.
И где?
Не в доме, не в магазине, не в кондитерской, не на скотном дворе, не на складе и так далее, и так далее, а на образцовом пионерском пчельнике!
Кража случилась ночью, а узнали о ней на следующий день после обеда. Точнее говоря — под вечер, около семнадцати часов тридцати минут по болгарскому времени.
В тот день, как всегда, пионеры-пчеловоды встретили своего руководителя на мосту в центре села и все вместе пошли на опытную станцию. Уроки на завтра выучены, письменные домашние работы сделаны, каждый может спокойно разжечь сухой конский навоз в дымаре, надеть на лицо предохранительную сетку и начать осмотр своего улья.
Увы! Из сегодняшнего осмотра ничего не вышло…
Едва открыв калитку пчельника, Ганушев широко расставил руки и остановил идущих следом за ним ребят.
— Осторожно! — крикнул он. — Стойте тихо и хорошенько прислушайтесь!
Ребята замерли в своих сетках, спускающихся до самых плеч, и стали внимательно слушать.
— Слышите что-нибудь?
— Да, — первым ответил семиклассник Пламен. — Кажется, улей номер один беспокоится. Правда, Светла? Это же твой улей. Слышите, как пчёлы жужжат: ж-ж-ж!.. Глядите, как они носятся взад и вперёд…
— Верно! — встревожилась Светла.
Она подошла к своему улью и сделала новое открытие.
— Смотрите! — показала она на травинки возле улья. — Здесь кто-то пролил мёд. Вон как пчёлы медовые капли облепили. С таким трудом собирали мёд, хотят поскорей его обратно унести… Ой-ой-ой! — вскрикнула девочка и испуганно всплеснула руками. — Кто-то улей открывал!.. Гляньте, как крышку скособочили. Вчера я уходила — всё в порядке было. Товарищ Ганушев, кто в мой улей залезал?
— Не знаю, — невесело улыбнулся учитель. — Во всяком случае, не я.
— И мы туда не лазили! — заявили в один голос остальные пчеловоды.
— Кто же это мог быть? И зачем он открывал мой улей? — волновалась девочка, оглядывая опытный сад.
— Сейчас проверим, — ответил Ганушев уже без улыбки. — Только, пожалуйста, будьте осторожны: пчёлы обозлены, могут покусать.
Профессор пчеловодства открыл крышку улья номер один, заглянул в магазин и выговорил одно-единственное слово:
— Кража!
Но и без этого слова картина была ясна: весь верхний магазин был пуст. Вор унёс все рамки вместе с вощинами, на которых пчёлы строят и наполняют мёдом тысячи многоугольных ячеек.
— Что же теперь делать? — проговорил шестиклассник Петко и так и не закрыл рта.
— Что делать? — разинули рты остальные ребята.
Одним словом, наступило общее замешательство.
И дело было не в этих несчастных деревянных рамках. Будь беда только в этом — не страшно, рамки в два счёта изготовили бы в школьной деревообделочной мастерской умельцы-пионеры.
И новые вощины были у пчеловодов, чтобы сразу положить их на рамки с натянутыми на них крест-накрест проволочками.
И пчёлы в два счёта заполнили бы ячейки мёдом, собранным с цветущих деревьев и цветов — в улье у Светлы работал очень сильный крылатый коллектив.
Нет, беда была куда серьёзней: в Бунине появился вор, в Бунине совершена кража!
Первая кража за тысячу лет!
И ведь она может повториться, произойти в третий, в четвёртый раз. Может пострадать магазин или кооператив, склад, или скотный двор, или чей-нибудь дом, и так далее, и так далее.
Но и это было не самое главное. Куда важней была добрая слава Бунина, его старинная, многовековая и так далее, и так далее слава!
В искырском крае живут насмешники и зубоскалы. Проведают они про кражу, и каждый сможет сказать:
«Куда, друг, путь держишь? В Бунино? Ну, береги карман. Буничане злодеи и воры известные. У них даже ульи надо днём и ночью с ружьём караулить!»
— Товарищ Ганушев! Скажите, что теперь делать?
— Что делать? — Учитель захлопнул крышку ограбленного улья и поднял с лица сетку. — Ничего мы не можем сделать, пока не поймаем вора.
— Так давайте его ловить! — встрепенулся Митко и сделал шаг по направлению к деревне, как будто вор стоял там, на мосту, и ждал, пока Митко придёт и схватит его.
— Спокойней, Митё, — остановил его учитель. — Чтобы поймать вора, надо прежде всего… Что надо прежде всего? А? Ну, кто скажет? Думайте, думайте!..
Ребята задумались. Кое-кто скрёб стриженый затылок, словно надеялся оттуда извлечь ответ.
Вдруг Койчо догадался.
— Я скажу! — воскликнул он и поднял руку, будто сидел в классе за партой.
Учитель одобрительно кивнул головой:
— Говори, Койчо.
— Чтобы поймать вора, — проговорил пионер, строя полный ответ, как если бы отвечал на уроке, — мы прежде всего должны узнать, кто этот вор и где он находится: в деревне или в лесу.
— Совершенно верно, — подтвердил Ганушев. — Теперь давайте попробуем угадать, кто такой этот вор. Ответим, например, на такой вопрос: «Не медведь ли это?» Медведи тоже любят мёд, не правда ли?
— Нет! Это не медведь! — взмахнула косичками Светла. — Медведь не может сам открыть и закрыть крышку улья. У медведя нет мешка, чтобы унести рамки. Медведь прямо тут же сожрал бы весь мёд, а улей разворошил и раскидал бы. Нет, тут не медвежья лапа, а человеческая рука хозяйничала.
— Молодец, Светла! — похвалил учитель ученицу. — Значит, решаем: вор не медведь, а человек.
— Не медведь, а человек!
— Тогда ответим на второй вопрос: «Женщина это или мужчина?»
— Нет! Не женщина! — так же быстро ответили сразу несколько юных пчеловодов. — Женщина не пойдёт ночью на пчельник.
Светлин Ганушев кивнул головой:
— И я тоже так думаю. Значит, решили: вор — мужчина.
— Мужчина!
— Теперь попробуем догадаться, чем занимается этот мужчина. Кто он? Тракторист? Милиционер? Садовод? Пекарь? Скотник?.. Думайте, думайте спокойно. Решите такую устную задачу: кто сумеет ночью забраться на пчельник! Кто сумеет открыть крышку улья, не боясь, что пчёлы искусают его и завтра каждый поймёт, чем он занимался ночью?
Теперь уже все пионеры закричали, перебивая друг друга:
— Вор — пчеловод!
— Конечно, конечно, пчеловод!
— Только пчеловод не побоится ночью вытаскивать вощины!
— Он, верно, и сетку надевал!
— Очень хорошо, — снова согласился со своими питомцами Ганушев. — Значит, вероятнее всего, вор — пчеловод. Но пчеловодов в Бунине много, а мы не можем обвинять людей зря. Как доказать, что именно этот человек, а не тот украл наши рамки?
— Я, я скажу! — закричали вместе Драган и Петко, подняв руки с растопыренными пальцами.
— Говори, Драган.
И Драган сказал:
— Мы можем доказать, что вор тот человек, а не этот, если найдём у него наши рамки. Он, верно, поставил их в свой улей. Вот только как узнать, что рамки — наши? Не по чему их узнавать.
— Нет, есть по чему, — возразил Ганушев. — На каждой нашей рамке я ставлю тайный знак.
— Ну, раз так, это пара пустяков, — всплеснул руками Драган. — Пойдём от улья к улью…
— Эх, ты! — прервал его Койчо. — Так ты хочешь? Во-первых, мы не имеем права всех обыскивать. Как можно так оскорблять честных граждан! И во-вторых, как только мы осмотрим первые ульи, вор всё поймёт и тут же уничтожит рамки с тайными знаками. Нет, так нельзя. Мы должны как снег на голову нагрянуть на тот самый пчельник, где спрятаны наши рамки. Но как узнать, чей это пчельник? Вот в чём заковыка.
Тут произошло нечто такое, чего минуту назад никто не мог бы ни предположить, ни допустить: Пламен, самый маленький из пионеров, побледнев и нахохлившись, как воробышек, растолкал товарищей и стал перед учителем.
— Товарищ Ганушев!.. Товарищи… — промолвил он, задыхаясь от волнения. — Я… я придумал… Я знаю, как поймать вора. Я… даже план составил. Вот сейчас — за пять секунд составил. Как только вы сказали «тайный знак», я такую ловушку придумал! Вор непременно попадётся в неё. Как лиса в капкан, попадётся!
Ганушев погладил взмокшую от волнения голову Воробья.
— Успокойся, дружок!
— Я спокоен!
Но было совершенно ясно, что ни Пламен, ни его друзья не могли уже быть спокойны.
— Ну, Пламен, говори!.. Открой свой план.
— Сейчас открою… Мы… Мы прежде всего должны соблюдать строжайшую тайну. Никто в селе не должен даже подозревать, что мы узнали о преступлении, чтоб ни в коем случае не спугнуть вора раньше времени.
— Хорошо! Хорошо! — согласились все. — Давай говори дальше!
Но Воробей решительно сдвинул брови:
— Нет, ничего я вам не скажу, пока не дадите честное пионерское, что будете немы, как карпы в нашем водохранилище!
Ребята, а вместе с ними и учитель подняли руки:
— Честное пионерское, мы будем немы, как карпы в нашем водохранилище!
— Так!.. Теперь можно говорить…
Ох, мама родная, какой грандиозный план придумал и разработал этот щупленький Воробей!
Не были предусмотрены в этом плане только реактивные самолёты, атомный ледоход и межконтинентальные ракеты.
Зато для выполнения его нужны были: 17 команд разведчиков, по два человека в каждой, — наблюдатель и связной, и одна группа захвата, состоящая из пятерых взрослых. Кроме того, необходимы были: 1 карабин, 1 револьвер, 1 легковая машина «Волга», 1 радиоузел, 639 радиотрансляционных точек, 7 громкоговорителей, 1 диктор, и так далее, и так далее.
Определено было и время секретной операции: завтрашнее утро.
Начало операции — 5 часов 25 минут.
Обнаружение вора — 5 часов 32 минуты.
Захват — 5 часов 38 минут.
Окончание операции — 5 часов 47 минут.
Вся операция должна длиться 22 минуты — и ни секунды больше.
Эх, почему не были вы в Бунине в тот день — сами бы посмотрели, как всё это произошло! А то словами разве передашь…
Утром рано-ранёшенько, ещё кооператоры не выходили на поля, сады и виноградники, в селе началось какое-то таинственное движение. То тут, то там мелькали пионерские разведывательные команды. В то же самое время на площади перед почтой появились Светлин Ганушев, Кры́стю Лесник с карабином через плечо и милиционер Мате́й с револьвером на поясе. Минутой позже на кооперативной «Волге» подъехал председатель сельсовета До́чо Канинский, а за рулём машины сидел шофёр Стама́т.
Ганушев оглядел высоких, сильных мужчин, удовлетворённо хмыкнул и сказал шёпотом, хотя рядом никого чужих не было:
— Группа захвата в полном составе.
А Матей добавил озабоченно:
— Только бы разведчики справились с заданием! Всё-таки мальчишки!
— Не беспокойся! — отозвался Крыстю Лесник. — Наши пионеры — ребята смелые и разумные. Помнишь, как храбро помогали они гасить лесной пожар возле Гайдуцкого ключа?
— Поглядим, поглядим! — недоверчиво покачал головой Матей. — Девчонок, во всяком случае, можно было не включать в отряды!
— Это ещё почему? — вмешался председатель совета Дочо Канинский. — Уж не думаешь ли ты, что наши девчата уступают в чём-нибудь мальчишкам? Как бы не так! Ни в чём они им не уступают: ни в занятиях, ни в работе, ни в озорстве.
— Ну, насчёт озорства я согласен, — усмехнулся Матей и поправил на плече карабин.
Недоверчивый милиционер тревожился напрасно: разведывательные команды уже занимали свои посты.
Одни наблюдатели карабкались на самые развесистые деревья и усаживались там, притаившись среди густых ветвей, а их связные слонялись возле заборов, готовые в любой миг ринуться с тревожным известием к моторизованной группе захвата.
Другие через чердаки вылезали на крыши и прятались за печные трубы.
Третьи, передвигаясь ползком, как настоящие пограничники, забирались в старые плетёные корзины, скрывались в соломе или в зарослях бузины.
Четвёртые, самым невинным образом раскрыв книжки, сидели у окон своих домов, но не читали, а только для виду склонялись над страницами.
Пятые играли в чехарду у чужих ворот.
Шестые…
Да разве перечислишь все необычайно хитроумные способы маскировки, которые придумали семнадцать разведывательных команд! Впрочем, и неважно, где какая команда устроилась. Важно, что возле каждого частного пчельника в селе оказалось по наблюдательному посту. А ещё важнее то, что каждый пост видел всё, что происходит на пчельнике, видел, сам оставаясь невидимым. Ведь, согласно плану, придуманному Пламеном, в одном из пчельников скоро должно было что-то произойти…
И правда: ровно в 5 часов 25 минут, ещё до того, как заговорило радио — София, Светлин Ганушев вошёл на почту и кивнул телефонистке Лати́нке, которая руководила местным радиоузлом.
— Готово, Латинка! Начинай…
В то же мгновение телефонистка щёлкнула выключателем и пустила по радио самый громкий боевой марш.
В каждом бунинском доме была трансляционная точка, передававшая всё, что говорилось с почты.
639 домов — 639 трансляционных точек.
А кроме частных трансляционных точек, в деревне в семи местах висели семь громкоговорителей величиной с церковные колокола. Загремят они — и даже глухие столетние бабки разбирают, какую песню поют и о чём речь говорят.
В это утро все эти колокола грянули так, что спугнули даже ворон на скалах у Синего омута.
Раздался тревожный голос Латинки:
— Внимание! Внимание! Внимание! Раньше чем мы начнём регулярную передачу программы софийского радио, учитель Светлин Ганушев сделает очень важное сообщение! Внимание! Внимание! Внимание! У микрофона товарищ Ганушев!
И тут над селом, над скалами, над садами и фермами загремел голос Ганушева:
— Дорогие односельчане! Прежде всего разрешите пожелать вам доброго утра, хотя утро сегодня совсем не доброе. А не доброе оно потому, что я вынужден сообщить вам чрезвычайно неприятную, сверхнеприятную новость: прошлой ночью в Бунине была совершена кража. Ограблен пионерский пчельник на школьной опытной станции. Унесены все рамки из верхнего магазина улья номер один. Виновник этого позорного деяния должен быть немедленно обнаружен и пятно с нашей репутации снято. Сообщаю всем, что для этой цели образована проверочная комиссия под моим руководством. Как только закончится передача, комиссия начнёт осмотр всех пчелиных ульев в деревне. Мы найдём школьные рамки, так как на каждой из них я лично поставил тайный знак. Пока комиссия не осмотрит улья, ни один пчеловод не должен заходить на свой пчельник и открывать улья. Повторяю: никто не должен входить на свой пчельник. Это относится и к вору! Он будет пойман и передан судебным властям! До свиданья. Начинаем проверку!
Строгий голос учителя умолк. Но все буничане, потрясённые дурной новостью, продолжали стоять там, где застало их начало передачи.
Только один буничанин, вернее, не буничанин, а буничанка, и даже не буничанка, а полбуничанки — маленькая Светла летела в эту минуту, как пёрышко, подхваченное ураганом, по главной улице села. И если бы кто-нибудь мог измерить скорость, с какой мелькали её резиновые тапки, юная пчеловодка наверняка была бы объявлена чемпионкой мира в беге на тысячу метров.
…Вот она у кондитерской «Фиалка»… Вот ласточкой пронеслась через мост… Памятник… фонтан… Бежит к почте.
Ганушев увидел её с заднего сиденья «Волги» и крикнул:
— Стамат! Включай мотор!
Шофёр нажал педаль, повернул ключ, дал газ, и «Волга» уже готова сорваться с места.
— Ну, Светла?
— Там… Сучья Лапа!.. — запыхавшись, еле-еле выговорила девочка.
Учитель втащил её в машину и посадил рядом с собой.
— Давай к пчельнику Сучьей Лапы!
Стамат включил первую скорость, потом вторую, потом третью — берегись, цыплята, утки и поросята! И ты берегись, Сучья Лана проклятая!..
Го́чо Дры́ндаров, прозванный в деревне Сучьей Лапой, когда-то служил в полиции. Хоть и был он бедняк бедняком, но за даровую полицейскую форму и выпивку, которую ставили ему кулаки в корчмах, душой и телом продался фашистам. Подлая служба и бездельничанье по участкам так развратили его, что он потерял стыд и совесть — стал настоящей полицейской ищейкой, которая только и умеет, что выслеживать партизан в лесах и пещерах возле Искырского ущелья.
Вместе с другими фашистами Гочо — Сучью Лапу судили за преступления перед народом и посадили в тюрьму. Но и после того, как он отсидел свой срок и вышел на волю, Сучья Лапа не пожелал стать честным гражданином. Вместо того чтобы заняться земледелием, Гочо стал торговать на чёрном рынке. В тяжёлые послевоенные годы он скупал в деревнях яйца, мясо и другие продукты, в корзинах и чемоданах возил их в Софию и продавал по домам втрое, вчетверо дороже.
Его опять задержали, судили, снова посадили в тюрьму. Но на этот раз он отсидел всего год. А когда вышел на волю, заявил, что берётся за новое благородное ремесло: будет пчеловодом.
Пчеловодом так пчеловодом — отлично, превосходно! Знай смотри за своими ульями, разводи новые рои, вынимай мёд, продавай его — зарабатывай, сколько пожелаешь. Но ещё со времён древних славян известно, что развести пчельник не так-то легко, а Сучьей Лапе не терпелось разбогатеть поскорее. И потому…
…Потому пионерские команды очутились сейчас на своих тайных постах.
Потому Гочо, единственный из буничан, испугался радиопередачи и бросился в сад к своим ульям.
Потому Светла стала непризнанной чемпионкой в беге на тысячу метров.
Потому и «Волга» летела сейчас прямо ко двору Сучьей Лапы…
Стамат нажал на тормоза, и Матей первый соскочил с переднего сиденья. Высыпали через широкие дверцы и остальные преследователи.
Что же они увидали?
Маленький мальчуган с красным галстуком на шее вцепился в высокого, сутулого, как верблюд, мужчину, не давая ему убежать, и кричал сквозь слёзы:
— Стой! Стой!.. Бросай рамки!.. Бросай!..
Высокий человек в самом деле держал в руках несколько полных, только что вытащенных из нового улья рамок. Он дёргался из стороны в сторону, крутился, дрыгая то одной, то другой ногой, но никак не мог вырваться из рук своего ничтожного на вид, но крепенького и смелого противника. Наверно, он всё-таки отделался бы от мальчишки, если б не обрушилась на него как снег на голову — точно по плану! — группа захвата.
— Стой, ни с места, Сучья Лапа проклятая! — загремел страшный голос Матея.
— Держи его, Пламен! — взвизгнула Светла.
— Пусти ребёнка! — закричали во всё горло остальные мужчины.
Не понадобилось ни вытаскивать револьвер, ни взводить карабин. Вор покорно опустил свои длинные руки. Прямо так, с зажатыми в них рамками. Жалко только сладкий весенний мёд, который янтарными ниточками стекал из сломанных во время борьбы восковых ячеек.
Ну ничего!
Наши бунинские пчёлы умеют трудиться не хуже бунинских ребят: живо отремонтируют ячейки и снова наполнят их янтарным мёдом. А от мёда, как вы сами убедились, и ум становится ясной, и руки крепче, и сердце смелее.
Что вам ещё сказать?
Ах да, про тайный знак.
Увы! Как ни любите вы всё таинственное, должен честно сознаться, что никаких знаков на рамках не было. Учитель Ганушев выдумал это, чтобы припугнуть вора, чтоб попался он, как лиса в капкан. Он и попался.
Так-то!
Когда бы ни вспоминал я родное село, всегда вспоминаю я и лес, куда мы, мальчишки-пастухи, загоняли в полдень свои стада.
Это был общественный лес. Привольно росли здесь дубы, высокие, развесистые, увитые плющом и повителью. Лишь кое-где деревья расступались, открывая места заячьих игрищ — зелёные полянки, по которым солнце разбрасывало узорчатые тени.
Лес… Это было наше, пастушье, владение. Пока овцы спали, приткнувшись одна к другой, мы бесились так, что увлекали своим озорством даже седобородых стариков.
Одни расчищали место для костра и разжигали буйные огни, другие, забравшись в кукурузу по ту сторону оврага, возвращались, нагруженные крупными тыквами и початками, укутанными шелковистым волосом. Мы разрубали тыквы пополам, укладывали их в самый жар, засыпали перегоревшими угольями, а сверху принимались печь кукурузу. Зерна лопались, кипел молочный сок, потрескивая на углях…
Эх, нет ничего на свете слаще медовой тыквы и печёной молодой кукурузы!
Но радость наша никогда не бывала полной. Нас вечно держали в страхе опаснейшие враги. Что бы мы ни делали, мы всё время должны были оглядываться и прислушиваться, не готовит ли нападение опасный враг.
Будь это волки, мы спустили бы на них злых своих собак, отогнали бы их острыми ножами и тяжёлыми дубинами.
Будь это медведи, созвали бы охотников из села — ведь многие из них мечтали о тёплом тулупе и медвежьей шапке.
Будь это гадюка девяти локтей длиной, мы бы забили её камнями.
Нет, враги наши были многочисленней всех волков, медведей и змей, вместе взятых.
Это были страшные лесные разбойники — осы из дупла на Кривом дубе.
Когда поселились они на этом дереве, старики не упомнят. Жили они там, может, сто лет, а может, и двести… Расплодилось их бесчисленное множество роев и с каждым летом становилось всё больше и больше. Хозяйничали они не только в лесу, но и по всем окрестным полям и даже в селе. Стоило поставить где-нибудь для просушки противень с ломтиками яблок и груш, как осы с жадностью кидались на него — грабить.
Были они здоровенные! Брюшко чёрными и жёлтыми поясками перепоясано, глаза выпученные, огромные, как желудёвые колпачки, челюсти — детский палец перекусят, а жало… Лучше уж, чтоб в тебя цыганскую иглу воткнули, чем это жало ужалило. Укусит ядовитая оса — сразу весь пухнуть начинаешь. А случалось, и умирали люди!
Дерево с осиными гнёздами росло возле маленького лесного озерка, где мы поили своих овец, прежде чем пустить их пастись на луг. Там мы и купались, наевшись печёной тыквы. И хоть и были мы все не робкого десятка, но раздевались всегда со страхом, оглядываясь на триста сторон — не зажужжит ли где крылатый разбойник. А заслышав жужжание, тотчас кидались в воду.
Мы тоже не давали осам пощады. Стоило им попасться нам подальше от гнезда, и мы безжалостно били и давили их.
Одного из наших товарищей звали Гаврил. Он уже не пас овец, потому что поступил учиться в гимназию, а летом вместе со взрослыми работал в поле. Но как-то заболел его дед, и Гаврилу пришлось снова взять в руки пастушью палку.
В первый же день, увидев, как пугливо раздеваемся мы на берегу, он вспомнил своих старых недругов. Подошёл он к Кривому дубу, внимательно осмотрел вход в дупло и угрожающе покрутил головой.
— Послушайте, ребята! — повернулся он к нам. — До каких пор будем мы терпеть этих разбойников? Пора их всех перебить!
Пастушата рассмеялись — не родился ещё герой, который осмелился бы сразиться с бесчисленным роем.
— Чего хохочете? — нахмурился Гаврил. — Ос можно победить.
— Что ж, попробуй, — поддразнил его Атанас.
— Нет, в одиночку их не осилишь, — ответил Гаврил. — Над разбойниками только общими силами можно верх взять. Слушайте мой план…
План Гаврила был простой и разумный. И мы решили завтра же все вместе начать сражение.
Заметили мы, что осы в полдень забираются к себе в дупло на отдых и отдыхают, пока спадёт жара. И задумали атаковать их именно в это время.
Все пастушата разделились на четыре группы: поджигателей, закупорщиков, залепильщиков и охрану.
Принесли мы из села шерстяные тряпки и огромный клубок трута. Сгребли в кучу сухой конский навоз. Скатали из глины несколько больших лепёшек. Нарубили целый ворох лёгких веток, покрытых листвой, свалили в одну груду свои пиджачишки.
Двое поджигателей подожгли навоз и трут.
Двое закупорщиков свернули шерстяные тряпки в тугие клубки.
Четверо залепильщиков взяли в руки по глиняной лепёшке.
Остальные ребята из охраны схватили ветки и пиджаки и двумя рядами прикрыли первую группу атакующих.
Подбирались мы к дереву так тихо и с такими предосторожностями, как волк к овечьей кошаре не подбирается. Отверстие-то в дупле было большое — человечья голова пролезет. Мы были уже рядом с Кривым дубом, когда оса-наблюдатель взвилась над нашими головами и ринулась в дупло, наверно, чтоб сообщить о нашем нападении. Но в эту самую минуту поджигатели сунули в дупло зажжённый трут и дымящийся навоз.
— Затыкай! — заорал наш командир.
Закупорщики стали запихивать в дупло шерстяные тряпки. Не успели они отойти, залепильщики уже метнули свои глиняные лепёшки и замазали каждую дырочку, через которую могла бы выбраться наружу хоть одна оса.
— Бей! Бей! — гремел голос командира.
Позади нас кипел великий бой. Охрана, размахивая ветками и нашими пиджачишками, убивала всех ос, которые летели к дуплу, и не подпускала их к поджигателям и закупорщикам.
А едкий дым заполнял дупло и травил ос. Целых три часа несли мы караул возле замазанного дупла, хлестали ветками опоздавших разбойников.
И в лесу настал мир.
Игры наши сделались ещё веселей, ещё беззаботней. Мы уже не спешили нырнуть в озеро, мы бегали по полянам, загорали на солнце, так что к концу лета были чёрными, как негритята.
Произошло всё это много лет назад. Если какой-нибудь пастушок из наших мест прочтёт этот рассказ, пускай проверит, не вернулись ли в дупло возле озера лесные разбойники, не развелись ли снова в лесу. А если развелись, пусть соберёт друзей и смело идёт в атаку.
Разбойников только общими силами одолеть можно.
Ты можешь лучше всех мастерить бумажных змеев, но, если тебе негде взять лист плотной бумаги, если нет клубка бечёвки и ветра, мастерству твоему грош цена.
А в селе газету и то трудно было раньше найти!
Но и я так легко не сдавался. Упросил почтальона, и он принёс мне из города толстой бумаги. Я взял бечёвку, которой дед латал кожухи, выстругал планки, сварил из муки клей, и через два часа змей был готов. Огромный, мне до подбородка достаёт, с длинным хвостом и оглушительной трещоткой. Я нарисовал ему углём страшные-страшные глаза и оскаленный рот.
Но не было ветра.
Страшная засуха сжигала поля. Зелёные листья кукурузы желтели до времени. Крестьяне поглядывали на небо: не покажется ли из-за гор хоть какое-нибудь облачко.
Бабушка каждый вечер зажигала восковую свечу, прилепляла её к стене и подолгу молилась.
— Господи, святая богородица, пошлите нам дождь! Смилуйся, святой Илья, прокатись на огненной колеснице по небу, открой небесные бочки, пошли нам дождичка!
— И о ветре, бабушка, попроси, — сказал я, поглядывая на бумажного змея в углу.
— Правильно, сынок, — ответила бабушка. — Будет ветер, будет и дождь.
Прошёл день, два, три…
Каждое утро я взбирался на холм за околицей и подставлял ладонь — проверял, не подул ли ветер.
На пятый день с запада потянул слабый ветерок.
Прошло немного времени — он усилился.
Потом перестал, потом опять задул…
Я бросился домой за змеем.
Когда я снова взобрался на холм, ветер дул уже сильно и равномерно. Я отпустил немного бечёвку, побежал против ветра, и змей медленно и тяжело забил хвостом. Я бежал, разматывая бечёвку, пока не запустил его высоко-высоко.
Р-р-р… Р-р… — трещала трещотка.
Я не спеша пошёл к селу. Ветер усиливался, трещотка трещала всё громче и радостней. Так я добрался до пустыря у корчмы деда Пе́тко. А сам всё смотрел на змея и думал:
«Мой змей так высоко взлетел, что его, наверно, и негритята в Африке видят».
Вдруг хвост у змея оторвался, змея закрутило, будто смерчем, швырнуло на дикую грушу посреди пустыря, и бумага разодралась. Я заплакал от досады, выдернул бечёвку, швырнул змея в кусты бузины и пошёл домой.
Прошло немного времени, и крестьяне стали возвращаться с поля. На западе сгущались тучи. Я подумал, что люди спешат спрятаться от дождя. Пришли и наши.
— Почему вы так рано? — спросил я бабушку.
— Ох, не спрашивай! — ответила она. — Говорят, змей упал на пустыре, у корчмы.
— Змей? — перепугался я.
— Змей, сынок, змей! — качала головой бабушка. — Видели люди, как он летел впереди туч. Летит и гудит, гудит… Это он привёл тучи и дождь. Добрый змей!
И, не договорив, бабушка заковыляла к воротам. Следом за ней побежал и я. У пустыря собралось до сотни крестьян. Все с опаской посматривали на заросли бузины и терновника. Староста и сельские сторожа держали наготове ружья. Какая-то женщина объясняла, показывая на небо:
— Со стороны вон того холма появился. Хвост как у змеи, а пасть — целого медведя проглотит. Из глаз молнии выскакивают, извивается и гудит: бу-у-у… бу-у-у. Покрутился над домами и повис над корчмой, высоко-высоко. Потом вдруг как завертится — ф-р-р… и грохнулся посреди пустыря.
— Сквозь землю провалился! — прибавил какой-то крестьянин.
— Это он тучи привёл.
— Он, он…
— А вдруг змей не провалился? — спросил дед Петко-корчмарь. — Спрятался где-нибудь да потом на нас кинется.
Сторожа ещё крепче перехватили свои ружья и нацелили их на заросли. Стало совсем страшно. Женщины и дети заплакали. А тучи нависли уже над самым селом. Потемнело, загремели первые раскаты грома.
— Надо посмотреть, что там, в зарослях! — сказал староста. — Кто пойдёт?
Мужчины опустили головы. Никто не шевельнулся.
— Ну! Ведь на войне-то вы были?
— На войне дело другое… Там змеев нет, — отозвался один.
— Дяденька староста, — вдруг выкрикнул я, — давайте я поймаю змея!
Все засмеялись.
— Сопляк! — обругал меня староста. — Ты лучше за бабкин подол держись!
Но я уже бежал к зарослям.
— Держите его! Держите! Он тронулся! — кричали мне вслед.
А я смеялся.
Перемахнул через плетень, забрался в бузину и нашёл разорванного бумажного змея.
— Змей его съел! Съел его змей! — слышал я причитания бабушки.
— Поймал! Поймал! — крикнул я в ответ.
Когда я вернулся и показал «страшного змея» — хохотал и стар и млад.
Но вот наконец хлынул долгожданный дождь. Все разбежались по домам, довольные и весёлые.
Когда мы вернулись к себе, бабушка сказала мне, улыбаясь:
— Послушан, сынок, если снова начнётся засуха, сделай снова такого же доброго змея. Пусть он опять приведёт тучи.
— Сделаю, бабушка, сделаю! — рассмеялся я. — Будет ветер, будет и дождь.
Все ребята из Рыбацкой слободки входили в прославленный отряд Ла́лю.
Замечательным вожаком был этот Лалю! Никто не мог, как он, взобраться на самую верхушку тополя перед двором Поповых, никто не решался переплывать рукав Дуная до самого острова, никто из ребят не мог только одной удочкой наловить целое ведёрко рыбы!
И ещё Лалю был мастер придумывать игры. Он мог устроить игру после любого урока истории. У старой римской крепости на холме ребята изображали въезд царя Симео́на в Царьград, а в глубоком, поросшем бузиной и крапивой овраге представляли, как Крум разбивает Никифора[3].
Иногда Лалю превращал своих друзей в индейцев — с луками, копьями, томагавками, мокасинами и перьями, в другой раз ребята становились финикийцами: брали отцовские лодки и отправлялись по Дунаю открывать «неизвестные и таинственные земли», полные «пиратских сокровищ». Может быть, поэтому ребята из других слободок называли маленьких рыбаков «финикийцы».
Верными и дружными были финикийцы из отряда Лалю. И это лето прошло бы у них в играх, шалостях, купании и рыбной ловле, если бы слободской бакалейщик — отец Са́шко — не купил своему сыну футбольный мяч.
Да и не мяч это был, а настоящее чудо! Но, хоть бакалейщик привёз его из самой Софии, всё равно, если бы Сашко был верным финикийцем, он не должен был забывать своих товарищей и задирать нос.
— Са-шко! Слышишь, Са-шко! — кричала ему из окна мать. — С кем ты играешь? Опять с ребятами из Рыбацкой слободы? Разве ты не знаешь, что там всякие болезни? Найди какого-нибудь приличного мальчика и играй с ним.
Сашко тут же брал мяч, прогонял со двора своих недавних друзей и запирал большие железные ворота.
Двор родителей Сашко был большой, просторный, выстланный плитками. Ограда высокая, каменная, с железными, острыми, как копья, прутьями. Финикийцы карабкались на ограду, хватались за прутья и смотрели, как Сашко один гоняет новый, раздутый, как арбуз, и лёгкий, как пёрышко, футбольный мяч. Но при виде своих друзей, взобравшихся на ограду, он начинал покрикивать по примеру матери:
— А ну, слезайте! Того и гляди, занесёте через ограду какую-нибудь болезнь!
Пристыжённые ребята спускались вниз и хмуро поглядывали на своего вожака, как будто он был виноват в том, что у них нет мяча.
— Ну его, пусть надувается, как мяч, — говорил Лалю. — Я ему покажу!.. Пойдёмте играть в овраг!..
Изгнанные финикийцы шли за своим вожаком, но все игры, которые он придумывал, теперь казались им неинтересными. Ребята старались потихоньку улизнуть, и Лалю оставался один. Вожак знал, что его друзья вертятся вокруг дома бакалейщика — авось Сашко позовёт кого-нибудь погонять вместе чудесный мяч.
Лалю возвращался домой, брал удочку и отправлялся вниз по реке. Но даже здесь не мог забыть этот проклятый мяч. Сядет на берегу, закинет удочку с червяком, и ему всё кажется: вот он дёрнет её — и вытащит не рыбу, а мяч.
Как знать? Может быть, там, где-нибудь в Будапеште, Вене или в другом каком дунайском городе, ребята заиграются и уронят в воду мяч. А река принесёт его…
Размечтавшись, Лалю уже не смотрел на удочку, а пристально разглядывал блестящую водную поверхность.
Проходили часы, но мяч на удочку не попадался, да и рыба клевала хуже, чем обычно.
Распался дружный отряд финикийцев. Ребята встречались со своим вожаком, играли иногда с ним, но вскоре опять убегали к дому Сашко.
Так прошло четыре дня. На пятый Лалю зашёл в мастерскую сапожника, чинившего обувь слободским жителям.
— Дядя Стои́мен, — тихо сказал он. — Ты умеешь шить мячи?
— Какие такие мячи? — Сапожник поднял заросшее лицо.
— Да какие… футбольные.
— Откуда же мне уметь, Лалю? — покачал головой Стоимен. — Видел я их — искусный крой нужен. Модель! Да если и выкроить, ведь можно скривить. Купи лучше готовый. Продают их в магазине. У них и камера и насос — всё как полагается.
— Что верно, то верно, — ещё тише сказал покинутый финикиец. — Да только знаешь, сколько они стоят? Сто восемьдесят левов!
— Да, деньги немалые, — согласился сапожник. — Мне целый месяц стучать, и то столько не настучу… О тебе и речи нет, где тебе взять.
— Подожди! Постой! — вдруг вскинулся Лалю. — Осенило! — И он хлопнул себя по мятой шапке.
— Ты что? — удивился сапожник.
Но финикиец уже летел по улице.
Трудно было бы найти более подходящее место для тайных встреч, чем заросли бузины в овраге, где Крум не раз наносил поражение Никифору. Именно туда и созвал Лалю всех финикийцев из слободки. Не пришёл только Раду́л Вла́хче, который гонял мяч с Сашко. Совещание было тайным — никто не услышал и не узнал, о чём говорил в этот день вожак со своим отрядом.
— Согласны? — спросил он под конец.
— Согласны! — с горящими глазами ответили финикийцы.
— Поклянитесь, что никто не будет играть в мяч с Сашко, пока мы не закончим наше дело. А ну, повторяйте: «Клянёмся!»
— Клянёмся! — дружно ответили все.
Как только совещание закончилось, трое старших ребят побежали на вокзал к пассажирскому поезду.
Десять минут спустя шестёрка лучших рыболовов отряда уселась с удочками у реки.
Остальные девять ребят отправились вслед за своим вожаком на опытную станцию, где выращивали шелковичных червей.
Ровно в восемь часов вечера три группы отряда финикийцев снова собрались в тайном месте на дне оврага.
— Сначала, — заявил вожак, — я сообщу, что сделала наша группа. Мы пошли прямо к директору станции. Все его зовут «агроном».
— Мы его знаем, — отозвалось несколько голосов.
— Так вот, — продолжал Лалю, — я сказал ему: мы пришли, чтобы собирать листья шелковицы для червей. Мы будем работать лучше стариков, потому что лазаем по деревьям, как белки. «Смотри-ка, — засмеялся агроном, а сам на нас всё поглядывает. А ну, белки, пошли со мной!» — сказал он. Мы пошли. Работали. Вот руки-то какие.
Все сборщики листьев продемонстрировали позеленевшие, исцарапанные руки.
— Вы лучше деньги покажите, — строго отозвался один из шестёрки рыболовов.
— Вот и деньги, — ответил Лалю. — На каждого по два лева, всего восемнадцать. Посмотрим, сколько вы заработали.
— А мы, — сказал тот же рыболов, — принесли только одиннадцать левов. Продали рыбу трактирщику. Он больше не дал.
— Глаза б мои на вас не смотрели! — рассердился Лалю. — Если бы вы отнесли рыбу в кооперацию, то получили бы вдвое больше.
— Мы-то хотели, да кооперация была закрыта, а ты сказал, чтоб без денег не возвращаться.
— Ладно, ладно уж, — улыбнулся Лалю. — Всё, что завтра поймаем, продадим кооперации.
— А мы, — тихонько отозвался один из тройки, посланной на вокзал, — добыли только четыре лева. По два с двух пассажиров. Больше чемоданов ни у, кого не оказалось.
— Сколько, значит, мы собрали сегодня? — И Лалю стал подводить итоги. — Мы принесли восемнадцать, плюс четыре — будет двадцать два, да ещё одиннадцать — всего тридцать три. Так?
— Так, — подтвердили финикийцы.
Прошло ещё восемь дней. На девятый отряд в полном составе, прошагав через весь город, ввалился в магазин.
— Что случилось? — встревожился продавец.
— Ничего, — ответил Лалю. — Сколько стоит самый большой футбольный мяч? Только вместе с насосом.
— Двести пятьдесят левов, — сказал продавец.
— Дайте нам один мяч, — отчеканил вожак и полез в карман за деньгами. — Остаётся тридцать один лев, — сообщил он своим друзьям. — На площадку!
Продавец вынул жёлтый, как лимон, мяч, накачал его и передал Лалю.
Настоящие финикийцы никогда, даже после самой блестящей победы, не выступали так торжественно, как вышагивали маленькие рыбаки, направляясь к своей слободке.
Большая поляна, поросшая бурьяном, была расчищена, и получилась ровная и гладкая площадка. По краям её выросли столбики ворот. Лалю разделил отряд на две команды.
И пошла игра!
Никто больше не бродил вокруг дома бакалейщика. Сашко один слонялся по двору и посматривал, не зайдёт ли кто-нибудь из ребят.
— Почему ты не играешь в мяч? — спросила его мать.
— Кто ж играет один! — сердито ответил сын.
— Так позови кого-нибудь из товарищей.
— Никто со мной не хочет играть. У них кооперация. Вместе купили мяч. И клуб у них есть. В две команды играют…
— А что же ты не пойдёшь к ним?
— Да, пойдёшь! — сквозь слёзы проговорил Сашко. — Ты их раньше гнала, а теперь — иди. Они меня тоже прогонят.
— Нет, не прогонят, — разволновалась мать. — Иди, они хорошие ребята.
Сашко наконец решился и побежал к футбольному полю финикийцев. Увлечённые игрой, ребята заметили его не сразу.
— Эй! Смотрите, смотрите! Сашко пришёл! — закричал вратарь Радул.
Лалю свистнул и остановил игру. Все ребята столпились вокруг сына бакалейщика.
— Ты зачем пришёл? — строго спросил его Лалю.
— Я… я, — кусал побелевшие губы Сашко, — я хочу быть финикийцем… Хочу играть с вами…
— Играй у себя во дворе, — так же строго продолжал Лалю. — Ведь мяч у тебя есть?
Но Сашко так разревелся, что слова сказать не мог. Разгорячённые игрой финикийцы смутились, увидев слёзы своего недавнего товарища, и то и дело поглядывали на Лалю. Все ждали его решения.
— Ну как, примем его? — спросил он. — Мы не приглашали его… Сам просится…
— Примем, если даст свой мяч, — отозвался Радул.
— Нет! — отрезал вожак и строго взглянул на него. — Не нужен нам его мяч. У нас есть свой. Понадобится — ещё купим.
— Я дам вам свой мяч, — пообещал сквозь слёзы Сашко.
— Сказал — не нужен нам твой мяч! — строго повторил Лалю. — Мы тебя снова примем в отряд, только ты торжественно поклянись перед всеми финикийцами, что никогда больше не будешь зазнаваться.
— Не буду зазнаваться, ни за что! — пообещал Сашко.
— Ну, принимаем его? — спросил Лалю.
— Принимаем! — дружно ответили футболисты.
— Все по местам! — скомандовал Лалю. — Ты, Сашко, — обернулся он к побледневшему пареньку, — будешь вратарём вместо Радула. Согласен?
— Согласен!
— Только смотри… Стой в воротах как следует… Мы должны выиграть.
— Выиграем! — крикнул Сашко с такой уверенностью, точно он был вратарём национальной сборной.
Ребята заняли места на поле. Лалю свистнул три раза, и дружная игра началась снова…
Покушение — страшная это штука.
Великими мастерами покушений были ещё древние римляне. Если они не могли победить противника в открытом бою, они уничтожали его с помощью тайно подготовленного покушения.
Покушения совершают самыми разными способами:
голыми руками, верёвкой,
ножом, водой,
палкой, ядом,
камнем, саблей,
полотенцем, взрывчаткой,
подушкой, винтовкой,
револьвером, бомбой,
адской машиной с часовым механизмом.
Или ещё каким-нибудь смертоносным способом.
Мы тоже устроили покушение: 14 сентября 1915 года бросили бомбы в царя.
Как вы и догадываетесь, эта история, хоть и очень давняя, обещает быть интересной. Но, чтоб она была понятней, раньше следует рассказать вам, кто это «мы» и кто был этот «царь».
«Мы» — это босые, оборванные мальчишки, проживавшие в ту далёкую осень на софийской улице Венец, все дети бедняков: портных, брадобреев, писарей, ткачих, продавцов семечек, безработных.
Царь, в которого мы бросили бомбы, звался Фердинандом.
Полный его титул был такой: «Фердинанд I, Сакс-Кобург-Готский, божьей милостью и волен народа царь болгар».
Сами видите, титул важный.
Но пусть он вас не вводит в заблуждение. Хоть и назывался этот Фердинанд «царь болгар», был он самый настоящий немец, средневековый феодал, владелец замков, дворцов и поместий. И вовсе не по «воле народа» явился он царствовать в Болгарию. Призвали его вскоре после освобождения нашей страны от турок тогдашние болгарские капиталисты, чтоб научил он их, как похитрей управлять мятежным болгарским народом и как легче его обдирать.
Прежде чем отбыть в своей коляске в Болгарию, Фердинанд Сакс-Кобург-Готский был вызван к самому главному своему господину — германскому, кайзеру-императору.
— Послушай, Фердинанд, — строго сказал ему кайзер, — я дал своё согласие отпустить тебя царствовать над этими пахарями и пастухами, потому что хочу, чтоб ты превратил их в отличных, безропотных солдат. По нашему, германскому, образцу. Слыхал я, что болгары храбро держатся на поле боя. Потому-то они мне и нужны. Ты знаешь наши планы: немцы должны господствовать над всеми народами. Германия покорит всю Европу. Для осуществления этой великой цели надо много войска. Сильного, храброго и верного. Вот почему, как только я объявлю войну, ты мобилизуешь болгарскую армию. Пускай эти пастухи и землепашцы бьются с нашими врагами, пускай умирают во славу великой Германской империи. Понятно тебе теперь, что ты должен делать, став царём болгар?
Фердинанд щёлкнул каблуками лакированных сапог:
— Так точно, ваше императорское величество! Я обещаю вам — Болгария будет самой верной вашей союзницей!
— Отлично! — кивнул головой кайзер. — Ступай царствуй и жди моих распоряжений.
Отправился Фердинанд Сакс-Кобург-Готский в Болгарию и стал царём пахарей и пастухов. А когда кайзер объявил мировую войну…
Вот тут-то и начинается история нашего покушения.
10 сентября 1915 года по всем софийским улицам были расклеены огромные афиши. На них крупными буквами было написано:
УКАЗ
№ 7
Мы, Фердинанд I, божьей милостью и волей народа царь болгар, постановили и постановляем:
1. Произвести мобилизацию всех вооружённых сил страны.
Всего несколько слов, одна царская подпись, а какое смятение, какой ужас внесли они в жизнь людей!
Война!
Все наши отцы и старшие братья должны были немедля явиться в казармы, взять винтовки и двинуться к границам, чтобы напасть на войска, с которыми уже вела сражение германская императорская армия. Тот, кто не сделает этого, становится беглецом, дезертиром. А дезертиров разыскивали царские жандармы, ловили их, привязывали к кольям посреди казарменного двора и расстреливали у всех на глазах…
Страшно!
Дворики на улице Венец наполнились беспомощными женскими рыданиями и проклятиями:
— Пусть бог убьёт этого проклятого Фердинанда!
— И где его только откопали, царём на нашу голову посадили!
— Чего он сам не идёт биться за своих германцев, а наших мужей и сыновей посылает?!
— Кто наших детей растить будет? Кто их будет кормить?
Мы, дети, жалкие, как птенцы на морозе, слушали проклятия наших матерей и кусали губы — а то ещё разревёшься, точно маленький.
Как только вышел царский указ, бакалейщики попрятали товары и стали продавать их из-под полы — втридорога.
Исчез и хлеб из пекарен. А когда появился снова, был уже чёрный и вязкий, как грязь, с примесью соломинок, щепочек и размолотых кукурузных початков.
Трамваи перестали ходить, потому что вагоновожатые и кондуктора ушли на фронт, а женщин-вагоновожатых тогда ещё не было.
По опустевшим улицам потянулись вереницы крестьян — стариков и женщин; они ехали на телегах, гнали скот. Волы и буйволы тоже шли на фронт.
Радио тогда ещё не было, но через газеты или так просто — из уст в уста — с молниеносной быстротой разносились вести.
Одна другой хуже.
Какая-то мать из Ко́невицы — самого бедного софийского квартала — осталась с тремя малолетними детишками без копейки денег, без крошки хлеба в доме. Пошла бедная женщина по богатым домам просить работы, но нигде не получила помощи. Вернулась она домой, насыпала в дырявый таз деревянных углей, зажгла их и принесла в комнату. Потом собрала детей и легла рядом с ними, — вместе они и задохнулись от угара…
Один солдат должен был, как все, явиться в казарму где-то в Южной Болгарии. Взял он своего слепого трёхлетнего сынишку и сел на поезд. На станции в Ямболе вышел из вагона, а ребёнка оставил — с бумажкой в руках.
На бумажке было написано:
«У ребёнка нет матери. Я ухожу на фронт, оставить сына некому. Отошлите его к царю. Пускай он присматривает за ним, пока я буду сражаться за то, чтобы расширить границы его царства».
И подписался: «Несчастный отец».
Ото дня ко дню росла у нас, детей, ненависть к проклятому царю. Чтобы хоть как-нибудь отомстить ему, мы придумали игру. Взяли один из больших царских портретов, приколотили к задней стене школы, потом выстроились с камнями в руках и стали целиться.
— Бей! — скомандовал Коста, самый старший из нас, наш признанный вожак. — Бей его насмерть!
И мы били.
Один камень угодил в большую звезду на груди царя. Другой пробил ему лоб. Целый град камней раздолбал изогнутый, как клюв, сакскобургготский нос.
Скоро от портрета остались только клочья рваной бумаги.
Приколотили второй.
Изодрали и его.
Но он, живой царь-злодей, продолжал царствовать в своём дворце и посылать на войну и смерть наших отцов.
— Эх, его бы так разорвать на клочки! — тряхнул головой Коста. И тут же хлопнул себя по лбу. — Слушайте, ребята! — крикнул он с жаром. — Чего я надумал!.. Давайте… Давайте подкараулим царя, когда он будет в автомобиле возвращаться во дворец Вра́ня. Подкараулим, остановим автомобиль и скажем ему: «Слушай, царь, Фердинанд! Отмени мобилизацию! Верни наших отцов: мы не хотим, чтоб они умирали ради твоего кайзера!»
— А вдруг он не остановится? — перебил его Гошо.
— Как так — не остановится? — вскипел Коста. — Ещё как остановится! Заставим остановиться. Как замахнёмся бомбами…
— Бомбами? — встрепенулись мы все. — Какими бомбами?
— Такими… ручными гранатами.
— Где ты их достал?
— Нашёл.
— Где ж они? Куда ты их девал? Где ты их прячешь?
— Там… — неопределённо махнул рукой Коста. — В кукурузе возле шоссе спрятал. Пошли со мной!.. Кто трусит, может оставаться. Без него обойдёмся!
Подкарауливать царский автомобиль…
Бомбы…
Покушение…
Хорошенькое дело! Но какой мальчишка в тринадцать-четырнадцать лет согласится, чтоб его считали трусом? И кто не пойдёт на подвиг, раз ведёт его такой смелый и решительный вожак, как Коста?
Вперёд!
…В те далёкие времена за нынешним Парком Свободы не было никаких строений. От парковых сосен вверх к Ви́тоше и Ло́зенской горе тянулись одни поля, луга и голые овраги, вырытые горными ручьями. Там, на так называемом «четвёртом километре», был постоялый двор, а за ним на десятки километров зеленел обширный остров вековых деревьев. Это и был парк дворца Враня, где проводил лето Фердинанд, когда ленился ехать в какой-нибудь из более далёких своих дворцов.
Здесь-то, по дороге во дворец, и должны были мы поджидать царя.
Представляете себе? Семь или восемь босоногих мальчишек топают по пыли — мировую войну отменять пошли!
Миновали мы парк, постоялый двор и там, где дорога делает крутой поворот, свернули в кукурузу…
— Здесь будем его караулить, — решил Коста. — Место подходящее. И до самой Софии всё кругом видно, и автомобиль тут ход замедляет…
Гошо проглотил полузасохшую слюну и, еле ворочая языком, спросил:
— А… бомбы?.. Бомбы где?
— Тут они! — ухмыльнулся Коста. — Сейчас получите!
Достал наш главарь ножик и вонзил его снизу в толстый кукурузный стебель. Потом схватил початок и с силой дёрнул его. Тот оторвался вместе с комком земли у корня.
— Вот вам первая бомба! — показал Коста початок. — Смотрите, как кидать.
Он размахнулся длинной своей ручищей, «бомба» взлетела и шлёпнулась на шоссе.
— Видали?
Мы хлопали глазами, огорчённые и разочарованные.
— Это… это и есть твои бомбы?
— Они самые.
— Ну-у!.. Кукурузные початки!.. А мы-то думали…
— Очень важно, что вы думали! — насупился Коста. — Важно, что царь подумает! Он же не разберёт сразу, чем в него кидают. Шофёр испугается, выскочит из автомобиля и побежит. Тогда мы останемся с царём с глазу на глаз и скажем, чтоб он отменил войну.
Да, вот какое создалось положение: мы и жалели, что не придётся бросать настоящие бомбы, и рады были — всё-таки кукурузные початки, не так страшно…
— Начинай! — скомандовал Коста. — Режьте и ломайте бомбы. У каждого должно быть не меньше чем по четыре штуки.
Достали мы свои острые ножики и принялись выбирать самые крупные и самые крепкие стебли. А скоро перед каждым из нас громоздилась куча «бомб», которой хватило бы на атаку целого взвода.
Не хватало только царя.
Солнце поднялось высоко над нашими головами. Подошло и миновало время обеда, а никаких автомобилей нет и нет. Не только царского, но и вообще никаких. Ведь в те времена в Софии и всего-то еле-еле нашлось бы с десяток моторных колымаг…
Мы все проголодались. Но кто решится первым сознаться, что он голоден? Что за важность — какой-то там голод, если мы хотим спасти от страданий и смерти своих отцов и братьев!..
Но вот наконец-то показался проклятый коричневый автомобиль. Наверняка он шёл со скоростью не больше сорока километров в час, но нам тогда казалось, что он летит быстрее индейской стрелы.
Хоть и был Коста нашим вожаком, побледнел он так же, как мы все. И горло у него тоже перехватило, но всё-таки он сумел отдать последний приказ:
— Берите бомбы!.. Не трусить!.. Слушать… мою… команду…
Открытый царский автомобиль приближался к повороту и совсем замедлил ход.
— Вот он!.. Вот царь!.. — крикнуло сразу несколько голосов.
На заднем сиденье действительно покачивался Фердинанд, точно такой, как на портретах: с длинным носом и белой бородкой.
Коста вылетел на шоссе и, расставив ноги, бесстрашно преградил путь машине.
— Стой! Стой! Остановись!.. — заорал он, размахивая зажатыми в правой и левой руке «бомбами».
Мы видели, как царь вытаращил глаза, точно сова в полдень. Бородка его затряслась. Вот он поднял руки и отчаянно завопил:
— Покушение!.. Покушение!..
Но опытный шофёр дал газ: машина резко рванулась вперёд, да так внезапно, что Коста еле успел отскочить от её колёс.
— Кидайте, кидайте! — заорал он и метнул «бомбы».
Но мы и без его напоминаний начали отчаянную бомбардировку…
Увы!
Из всех бомб только три попали в автомобиль. Одна вдребезги разлетелась на подножке, другая — на железном капоте мотора, третья — должно быть, та, которую бросил Коста, — угодила в стекло впереди шофёра и с треском высадила его.
Царь, наверно, скорчился на полу между сиденьями — ни фуражки, ни носа его видно не было. А сам автомобиль исчез с быстротой молнии.
Надо было спасаться и нам: пройдёт немного времени и вся местность будет оцеплена полицейскими и солдатами. Мы пересекли шоссе и помчались неубранным кукурузным полем к кварталу Подуяне. Только через два или три часа вернулись мы в город, но уже со стороны вокзала…
Да, так и не удалось нам заставить Фердинанда отменить мобилизацию: наши отцы и братья ушли на фронт. Война тянулась долгие годы, и многие из нас стали сиротами. Но, когда оставшиеся в живых солдаты поняли, зачем их посылают умирать на чужой земле, они вышли из окопов и с винтовками в руках отправились в Софию требовать у ненавистного царя ответа.
Он, понятно, смылся в свою Германию, но оставил в Болгарии наследника — сына…
Теперь в нашей стране нет царей. И никто не зарится больше на чужие земли и чужие богатства. Прежние сорванцы с улицы Венец мало-помалу повзрослели и состарились. Теперь уже их внуки, весёлые, счастливые, играют на той же улице.
И никто из них не помышляет о покушениях — не пытается кукурузными бомбами останавливать войну.
Иногда я склонен верить, что именно эта цифра — 2500 — причина того, что я стал писателем. Не произнеси я её тогда случайно…
Но это целая история, столь же старая, сколь и поучительная. Я расскажу её вам, потому что думаю, она и для вас может оказаться небесполезной. Итак…
Итак, волосы у меня сейчас белые, а тогда были чёрные. Верней, были бы чёрные, если б их не остригли машинкой «под ноль». И усы у меня сейчас белые, а тогда…
А тогда у меня под носом вообще ничего не было, даже лёгкого пушка. Я только кончил четвёртый, по-нынешнему восьмой, класс Врачанской гимназии.
В тот год дела у нас в семье сложились так, что учиться в пятом классе я должен был в другой гимназии, Белослатинской.
Отвёз меня отец в маленький городок на берегу реки Скы́ты и определил на житьё в дом своего друга, поэта Николая Хре́лкова. Он же должен был стать моим классным наставником в гимназии.
Дом у Хрелковых был старый, но просторный. За домом тянулся большой двор — там было множество деревьев и ещё больше птиц на этих деревьях. Птицы, казалось, знали, что в доме живёт писатель, поэт, и, одни днём, другие ночью, пели-распевали, чтоб порадовать его. А он слушал и в самом деле радовался и писал стихи, чтобы, в свою очередь, доставить радость бедным, замученным работой людям…
Едва успев приехать, я узнал, что буду не единственным гимназистом в этом доме. У моего наставника был брат, Лю́бен Хрелков, а у того — несколько друзей, все здоровые, рослые парни — гимназисты последнего класса. Когда я предстал перед ними — недоросток, в тесной курточке и коротких штанишках, — я и вправду выглядел самым что ни на есть обыкновенным сопляком-мальчишкой.
Но скажите, пожалуйста, есть ли на свете мальчишка, который сам себя считал бы сопляком и согласен был выглядеть сопляком в глазах старших братьев?
Думаю, что нет.
Во всяком случае, лично я сопляком себя не считал и не собирался ни в чём уступать каким-то «выпускникам».
Стоило, например, этим взрослым парням заговорить о книгах, о писателях, о современных течениях во французской литературе, как я тут же влезал в разговор и высказывал своё мнение о Жюле Верне или о рассказе Альфонса Додэ «Козочка дяди Сегена»…
Это привлекло ко мне внимание Любена Хрелкова, высокого юноши, такого сутулого, что он был похож на вопросительный знак.
— Ты, видно, любишь читать? — спросил он меня.
— Люблю, — признался я. — Мама сколько раз силой вырывала книгу у меня из рук. А как-то даже с кочергой гонялась за мной по дому, чтоб я шёл играть с ребятами.
Всё, что я сказал, была правда.
И насчёт кочерги правда.
Почему я не остановился на этом? Почему продолжал болтать? Зачем выговорил я эту невероятнейшую похвальбу:
— Я, должно быть, прочитал не меньше двух тысяч пятисот книг!
Мои новые знакомцы внезапно умолкли и уставились на меня:
— Сколько, сколько, ты говоришь?.. Сколько ты прочитал книг?
— Да… две тысячи пятьсот.
Я и сам уже понимал, какую сделал ошибку, но слово — не воробей, вылетит — не поймаешь. Попробуй возьми его назад!
— Тебе сколько лет? — спросил Васи́л Не́шков, коренастый, как балканский медведь, паренёк с умными глазами и русым вихром.
— Пятнадцать, — ответил я.
— Ладно, согласен, — не стал возражать против моего возраста Васил. — Теперь давай сделаем небольшой расчёт. В году триста шестьдесят пять дней. Допустим, ты начал читать с восьми лет. Значит, всего ты читаешь семь лет или… или две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней. По твоим словам, за эти две тысячи пятьсот пятьдесят пять дней ты прочёл две тысячи пятьсот книг. Так?
— Так…
— Так-то так, а вот послушай, что получается. Получается, что каждый день, в будни и в праздники, здоровый и больной, в школе, в дороге, дома, ты прочитывал по целой книге. Не читал ты всего каких-то пятьдесят пять дней. Так? А? Ну-ка, скажи!
Вы, конечно, сами догадываетесь, каково мне было. В эту минуту я предпочёл бы не стоять в комнате среди новых своих товарищей, а оказаться возле самого глубокого омута на Скыте, чтобы броситься в него, нырнуть и никогда больше не выглядывать на белый свет. Но, увы, под ногами у меня были крепкие доски и провалиться было некуда. Зато покраснел я как варенный-переваренный рак — и лицо, и шея, и кожа на стриженой голове.
— Что ж ты молчишь?
— Да вот… думаю… — с трудом выдавливая из себя слова, пробормотал я. — Я, видно, числом ошибся… Я… я… в математике не очень силён…
— Ничего, — махнул рукой Васил Нешков. — Число не так уж важно. Гораздо интересней, что ты прочёл из мировой литературы. Как, ребята, — обратился он к остальным, — проэкзаменуем нашего юного друга?
— Давай… Он того стоит… Можно!.. — улыбаясь, согласились все.
И вот тут-то наступил полный мой провал.
Да иначе и быть не могло. Во-первых, я и в самом деле был ещё мальчишка, во-вторых, попал я в компанию самых образованных учеников Белослатинской гимназии, тех самых, которых прозвали «литераторами» и «профессорами»…
Стали эти «профессора» меня экзаменовать. Один за другим называли они имена знаменитейших писателей и тут же перечисляли главные их произведения.
Например, Лев Николаевич Толстой.
— «Войну и мир» читал? «Казаки» читал? «Анну Каренину»? «Воскресение»? «Хаджи Мурата»?..
Или Тургенев Иван Сергеевич.
— Читал «Записки охотника»? А «Рудина»? «Дворянское гнездо»? «Асю»? «Отцы и дети»? «Первую любовь»? «Дым»?..
За ними последовали Шиллер, Сервантес, Пушкин, Шекспир…
Потом Гёте, Вазов, Славейков, Яворов…
Горький, Гамсун, Ибсен, Виктор Гюго…
Что вам сказать о моих ответах? Два слова: стыд и позор!
Я и в самом деле много читал — и по-болгарски и по-русски, — но это были главным образом книги Майн Рида, Жюля Верна, Фенимора Купера, Конан-Дойля и всякие другие приключенческие и детективные романы: о Шерлоке Холмсе, Нате Пинкертоне, Рокамболе и Арсене Люпене — французском благородном воре.
Как оказалось на поверку, я прочитал два тома рассказов и роман «Мать» Горького, три романа и две повести Тургенева, отдельные произведения ещё некоторых писателей. Но, как ни вертись, как ни сгорай со стыда, истина оставалась истиной: великой мировой литературы я не знал. Были даже авторы — Гамсун, к примеру, пли Поль Верлен, Артюр Рембо, Август Стриндберг, — чьи имена и то я с трудом запомнил…
Зато, как видите, я хорошо запомнил урок своих первых «профессоров».
У Николая Хрелкова был огромный ящик, полный книг. В тот же вечер я открыл его тяжёлую крышку и вступил в чудесные владения Великой Литературы.
С тех пор — долгие годы, бесчисленные дни — я не покидал их. Быть может, из-за этой цифры, которую я так необдуманно тогда назвал…
Большой погреб в усадьбе был набит бочками и ящиками, банками, корзинами и мешками.
А они были полны фруктов и овощей, бобов и капустных кочанов, брынзы и сыров, пшеницы и кукурузы. Каких тут только ещё припасов не было!
Если бы кто-нибудь мог спросить хвостатых обитателях погреба на их свистящем языке, кому принадлежат все эти лакомства, мыши и крысы ответили бы в один голос:
«Мы хозяева! Этот погреб — наше царство! Наше государство!»
В этом царстве было и темно и сыро, но лучшего они не знали. Здесь они рождались, вырастали и умирали, когда приходил их черёд, и были вполне довольны и счастливы.
Да и чего им недоставало, чтобы быть счастливыми? Еды, как мы уже сказали, у них было вдоволь, в норах было тепло, а темнота не мешала их играм и прогулкам.
Двуногие чудовища под названием «люди» редко спускались вниз. И при этом всегда ругали помещика. Особенно сердитыми они становились осенью, когда в погреб свозили урожай. Они называли помещика «грабителем» и «разбойником» и ещё в этом роде. Он живёт, дескать, в городе, как «толстая крыса», а они должны обрабатывать его землю за кусок хлеба и пару царвулей[4] из свиной кожи.
И действительно, батракам и бедным издольщикам еды не хватало. Зато мыши и крысы знай себе пировали и только посвистывали.
От обильной пищи мышиное потомство из года в год становилось всё крупнее и толще.
А крысы иногда с радостью говорили, что если дела́ и дальше так пойдут, то не за горами время, когда их потомки станут больше кошек, — и вот тогда наконец мыши и крысы освободятся от кошачьего ига.
Но кошачье иго и теперь было не очень уж тяжким для обитателей Большого погреба. Пёстрый кот и его супруга находили столько еды на кухне, что очень редко заглядывали в погреб. Зимой они валялись под печкой, а летом на припёке перед господским домом или на соломенных крышах усадебных служб.
Так, свободные и счастливые, жили мыши и крысы в Большом погребе. Гуляли на свадьбах и крестинах, состязались на самого быстрого бегуна и самого проворного грызуна, ходили в гости да толковали о разных новостях.
Бывали у них и праздники.
Самый большой мышиный праздник назывался «Виноградный Пир», он продолжался две недели.
Во время этого праздника перед входом в погреб дни и ночи скрипели нагруженные телеги, тянувшиеся с виноградников. Люди вносили и накладывали в бочки виноград. Часто они роняли на пол сладкие мятые виноградины.
Как только люди уходили из погреба, мыши и крысы вылезали из своих нор. И начиналось великое пиршество. Виноград ели до тех пор, пока животы не раздувались так, что становилось трудно пролезть в норы. Там мыши и крысы старались поскорей заснуть, потому что знали: во сне пища быстрей переваривается. А проснувшись, опять вылезали из нор и снова объедались.
Но в конце концов праздник кончался: бочки закрывали, а пол в погребе подметали.
Иногда слуги забывали как следует завернуть краны, и виноградный сок начинал капать в подставленные тарелки. Но в тёмном мышином царстве существовал суровый закон. Он гласил:
«Никто не имеет права пробовать сок, который каплет в тарелки, или высасывать его через щели у обручей бочек! Этот сок называется «Яд безумной храбрости». Кто выпьет его, того ожидает смерть!»
Почему сладкий виноградный сок, разлитый в бочки, назывался «Яд безумной храбрости»?
Почему закон так сурово запрещал его пробовать?
На эти вопросы не могли ответить даже самые облезлые крысы, которые от старости уже были не в силах даже выползать из своих нор.
Только в одном сказании, дошедшем с древнейших времён, говорилось, что с тем, кто пробовал этот запрещённый напиток, случалось чудо. Голова приятно кружилась, глаза блестели, а сердце переполнялось безумной храбростью. Для него больше не существовало опасностей и врагов…
Соответствовало ли истине это сказание, никто из живых мышей не знал, а пробовать ради проверки не хотел.
Только в остроконечной голове Коротышки появлялась иногда тайная мысль: а не попробовать ли «Яд безумной храбрости»?
Коротышка был молодой мышонок и большой лакомка. Однажды во время Виноградного Пира он с таким увлечением глотал сладкие виноградины, что не заметил, как вошли люди, и один из них наступил ему на хвост.
И вот мыши и крысы в своих норах услышали отчаянный писк:
— Цвырк!
«Погиб!» — подумали они, узнав голос мышонка-лакомки.
Но мышонок всё-таки спасся.
Он с такой силой рванулся в сторону, что оторвал полхвоста, но зато умудрился юркнуть под бочку.
Ранка скоро затянулась, но насмешливое прозвище «Коротышка» осталось.
«Эй, Коротышка, а где твой хвост?» — посмеивались над ним старые и малые крысы и мыши.
Но хуже всего было то, что ни одна из молодых мышек не хотела выходить замуж за мышонка с оторванным хвостом.
Тяжелы были Коротышке насмешки родных и друзей. И ему хотелось доказать мышкам на выданье, что он ничем не хуже женихов с целыми хвостами. Всё чаще вспоминал он сказание о «Яде безумной храбрости».
А если правда, что тот, кто попробует напиток из тарелок под кранами бочек, станет сильным и непобедимым?
Лежит Коротышка один-одинёшенек в своей норе и мечтает.
Вот он напьётся, вылезет из погреба, найдёт кота и растерзает его. Потом найдёт кошку — и её растерзает! Истребит всех кошек и всех котят. Потом вернётся в погреб и заявит, что не желает больше быть на равной ноге с такими ничтожными, презренными и трусливыми существами. Все мыши и крысы будут умолять его смилостивиться. Он не согласится. Тогда они провозгласят его царём. Он будет посылать на смерть каждого, кто посмеет назвать его Коротышкой. Он поселится в самой тёплой норе и больше не будет добывать себе пищу — десять крыс и двадцать мышей будут ему прислуживать…
Чем больше мечтал Коротышка, тем больше хотелось ему отведать «Яда безумной храбрости». От этих мыслей лакомка начал даже худеть. Три дня и три ночи он колебался, а на четвёртый решился. Дождался, пока все его родные и друзья после обеда отошли ко сну, выбрался потихоньку из норы и пополз к ближайшей тарелочке. Сердце его так билось — того и гляди, из груди выскочит.
«Я не стану много пить, — успокаивал он самого себя. — Сначала я только лизну… Потом подожду… Если ничего со мной не случится, отхлебну ещё немного».
Так он и сделал: подполз к тарелке под самой большой бочкой, опёрся на неё передними лапками и осторожно лизнул.
«Гм! Ничего особенного… Тот же сок, только покислей… Кислый, а вкусный», — ухмыльнулся он себе в усы.
Лизнул ещё разок-другой и посмотрел на норы своих собратьев.
— Трусы! — насмешливо пискнул он и ещё лизнул несколько раз.
В животе у него стало тепло, по телу пробежала приятная дрожь.
Он соскочил с тарелки, подошёл к двери, вернулся, не переставая улыбаться, довольный своим решением отведать запретный напиток.
Теперь он чувствовал себя гораздо уверенней: подбежал к другой тарелочке, привстал и принялся жадно лакать. И, чем больше он пил, тем больше вино ему нравилось.
Когда он снял ланки с края тарелки, в мозгу его вспыхивали радужные искорки, застилая и затуманивая глаза.
Бочки и ящики раскачивались, как люльки, в разные стороны, но он уже больше ничего не боялся, а только попискивал от удовольствия.
Мышонок чувствовал, как растут его силы: стоит ему махнуть лапкой — и большая бочка свалится с подставки. Но он не собирался тратить свои силы на то, чтобы катать по погребу бочки. Ему предстояло другое, более важное дело.
— Сейчас они увидят, кто я такой… — шептал он и не мог понять, почему это язык так медленно ворочается во рту. — Я… я самый сильный… Я самый непобедимый… Я… вождь!.. Царь…
Ничего похлеще он не придумал, но зато храбро направился к щели под дверным порогом, которая вела в светлый мир людей. Он и раньше выглядывал из неё, но только с тысячей предосторожностей. А сейчас полез, даже не оглянувшись! Солнечный свет на миг ослепил его, но он продолжал карабкаться вверх и скоро очутился во дворе.
Как велик и прекрасен был этот мир!
Как силён и непобедим он сам!
Да разве мог он вернуться назад из-за глупых россказней старых трусливых мышей и крыс?
Нет! Он пойдёт вперёд и только вперёд!
Опьянённый вином, ослеплённый солнцем и собственной храбростью, Коротышка в первую минуту и не заметил пёстрого кота, спавшего на припёке у погреба. Но когда его глаза привыкли к свету, то он рассмотрел белую пушистую кошачью шерсть. Вся ненависть, которая испокон веков накапливалась в мышином роду, вскипела в Коротышке. Ему захотелось тут же растерзать врага, но он сдержался.
«Нет! — покачал он пьяной головой. — Не стоит убивать его, когда он спит… Я хочу, чтоб он… он… увидел свою смерть!»
— Цвырк! Цвырк! Цвырк! Ци-ци-ци, — запищал Коротышка, стараясь разбудить врага.
Пёстрый кот, прикрыв веки, давно посматривал на Коротышку и не мог взять в толк, что это за чудо: средь бела дня у него под носом разгуливает мышонок!
— Цвырк! — снова пискнул Коротышка.
Ус Пёстрого дрогнул. Нельзя было понять, ухмыляется он или же недоволен тем, что его насильно заставляют закусить после чудесного пиршества на кухне.
— Цвырк! Проснись, негодяй! — пищал Коротышка. — Встань, посмотри, какова она, мышиная сила!
Кот поднялся и уставился на мышонка жёлтыми глазами. Ему казалось, что он всё ещё видит сон. Он даже царапнул себя лапой по уху, чтобы убедиться, что не спит и что действительно существует на свете такой глупый мышонок. Нет, ему не снится…
— Цвырк! — устрашающе наступал Коротышка. — Сдавайся, страшный кот! Ци-ци-ци! Я вождь! Я царь!
Коротышка даже не понял толком, что произошло потом, он только успел ещё раз пискнуть:
— Цвырк!
Солнце завертелось, рассыпалось на тысячи искр и погасло навсегда.
Осень давно прогнала беззаботных, весёлых лесных птиц. Холодный ветер засвистел в горах, срывая последние пожелтевшие листья. Они падали вместе с каплями мелкого осеннего дождя. Сыро и холодно стало в лесу.
Но в домике муравьихи в очаге весело пылал огонь. Желудёвые чашечки были полны пшеничных зёрен.
— Идите, ребятишки, обедать! — позвала старая муравьиха и первая присела к огню.
Муравьихины сыновья, снохи, дочери быстро уселись каждый у своей тарелки.
Вдруг кто-то тихо постучал в дверь.
— Кто там? — спросила муравьиха.
— Это я, муравьиха! Кузнечик-музыкант. Ты меня не узнаёшь? Летом, когда ты женила сына, ты ведь сказала, что осенью заплатишь мне за игру на свадьбе.
— Хорошенькое дело! — рассердилась муравьиха. — Перетрудился красавчик, хочет, чтоб ему заплатили! В первый раз слышу, чтобы игра считалась работой!
— Ты, муравьиха, неправа. Кто что умеет, тот то и делает.
— А по мне, — ухмыльнулась муравьиха, — у кого что есть, тот то и ест.
— Нехорошо ты говоришь! — крикнул кузнечик. — Разве не видишь ты, какая погода на дворе? Дождь так и льёт, вот и крылышки мои намокли. Ветер дует — ноги у меня совсем закоченели. Два дня во рту крошки не было. Пусти меня погреться! Отдай мне долг!
— Убирайся, бродяга! — закричала муравьиха и закрыла дверь. — Ничего я тебе не дам. Подумаешь, какое дело — попиликал на свадьбе!
Бедный кузнечик повесил голову и, еле передвигая ноги, потащился по липкой грязи.
Перед своим дуплом белка щёлкала орехи. Увидела кузнечика и спрашивает:
— Что с тобой, дружок?
— Нет правды на земле! — воскликнул оскорблённый кузнечик. — Муравьиха летом женила сына. А я на свадьбе играл. Она мне тогда сказала — заплачу, когда уберут хлеб. А пришёл я — так выгнала в шею!
— Пожалуйся, — посоветовала белка.
— Кому жаловаться?
— Царице муравьев. Она живёт в Глубоком овраге в лесной чаще. Пойди к ней и всё расскажи.
— А что ж, и пойду! — решил кузнечик и отправился в путь.
Не прошёл он и ста шагов, как навстречу ему — божья коровка:
— Здравствуй, здравствуй, дружок! Куда собрался?
— Да вот иду жаловаться царице Муравьёв.
— Не ходи, не ходи туда! — запричитала божьи коровка. — Царевна при смерти, и старая царица в страшном гневе. Не ходи, если тебе жизнь дорога!
— Нет! — твёрдо сказал кузнечик. — Я проучу тех, кто на чужом труде наживается!
И он поплёлся дальше, пока не увидел среди ветвей башню царского дворца.
Дворец был обнесён высокими стенами, а поверху расхаживала стража — большие крылатые муравьи.
Кузнечик постучал в ворота.
— Чего тебе надо, бродяга? — спросил сторож.
— Правду ищу!
— Правду? Вот чудак! Послушай, глупец, иди-ка ты отсюда, пока цел. Царевна наша при смерти. И никто не может ей помочь. Уже двадцать трёх докторов-жуков повесили. А тут ещё ты со своей правдой. Иди-ка ты лучше подобру-поздорову!
— Вот вы какие! — закричал кузнечик. — Только и знаете, что грабить да вешать! Но я ничего не боюсь. Пусти меня и позови эту самую царицу.
— Беги лучше, тебе говорят!
— Пусти меня! — И кузнечик снова постучал в ворота.
— Кто это там раскричался? — послышался хриплый голос.
— Не я, царица, не я! — И сторож повалился на колени. — Тут какой-то бродяга кузнечик пришёл. Вот он и кричит.
— Тащите его на виселицу! — приказала царица.
— Да ты хоть выслушай меня, прежде чем вешать! — возмутился кузнечик.
Но грозная царица уже скрылась в своей башне.
Крылатая стража бросилась выполнять царский приказ. Схватили бедного кузнечика покрепче и потащили его к виселице, где огромный хмурый палач уже поджидал новую жертву.
Понял кузнечик, что смерть пришла, и спросил палача:
— Слышал я, что осуждённые на смерть имеют право на последнее желание. Верно ли это?
— Верно, — ответил палач. — В законе так сказано, да только не всегда так делается. Надо сначала узнать, каково оно, твоё желание. Скажи, чего ты хочешь?
— Хочу я перед смертью сыграть на скрипке. С песнями я всю свою трудную жизнь прожил — с песней хочу с ней проститься.
— Такое желание можно исполнить, — согласился палач. — Поиграй. Да и мы послушаем, каков ты музыкант.
Выпрямился кузнечик, провёл смычком по струнам, и скрипка запела.
Она рассказывала о птицах, о цветущих полянах, о нивах, которых кузнечику не суждено было больше видеть. Это была его прощальная песня.
И так чудесна, так печальна была игра кузнечика, что даже чёрствое сердце палача дрогнуло от жалости и глаза его наполнились слезами.
Заплакал и сторож, заплакала стража.
Но самое интересное произошло в царской спальне.
Уже при первых звуках прощальной песни больная царевна открыла глаза. Она прислушалась и почувствовала, как к ней возвращаются силы. Сердце её забилось сильнее, кровь быстрее потекла по жилам.
— Кто это играет? — слабым голосом спросила она. — Что это за чудесная песня?
— Играет осуждённый на смерть кузнечик, — сказала служанка. — Он поёт свою последнюю песню.
Царевна поднялась и быстро подошла к окну.
При виде её стража, палач и сторож упали на колени и со слезами на глазах воскликнули:
— Милость, царевна! Милость кузнечику! Нельзя губить такого музыканта! Никогда мы не слышали такой чудесной песни!
Царевна приказала привести осуждённого в свои покои.
Только кузнечик переступил порог, как старая царица обратилась к нему:
— Прости, кузнечик! Ты спас жизнь моей дочери. Я готова отплатить тебе всем, чего ты только пожелаешь. Скажи, чего ты хочешь? Богатства? Денег?
— Богатство? Нет, царица, я не привык жить чужим трудом. Деньги? Да где это видано, чтоб богач пел да играл? Я не хочу забывать свои песни. Не нужно мне ваше богатство.
— Чего же ты тогда хочешь?
— Правды хочу!
— Правды?
И царица и все придворные только диву дались.
Уж не сошёл ли он с ума от голода? Зачем ему, нужна правда? Ведь правду ни есть, ни пить нельзя.
— Да, правды! — отрезал кузнечик. — Летом нас зовут играть на свадьбах, крестинах, на всяких праздниках. Готовить себе припасы на зиму нам некогда. И все обещают: подожди, дружище, поиграй сейчас, повесели нас, а осенью мы с тобой расплатимся. Но проходит лето — и все забывают свои обещания. Никто не хочет платить. Игра — это, мол, не работа! Лентяями нас называют. Как будто только они работают! Спроси крестьян, и они скажут, насколько легче в жару косить, жать и копать, когда звучат наши песни. А маленькие дети в люльках под грушами? Кто их убаюкивает, кто поёт им колыбельные песни? Разве это не работа? Я пришёл сюда, чтобы сказать тебе: пусть заплатят мне то, что я заработал. Я требую своё, а не чужое.
Кузнечик замолчал.
Придворные опустили головы.
Задумалась старая царица. Не приходилось ей до сих пор слышать такие слова.
— Может, ты и прав, — неопределённо ответила она. — Но как тут быть, не знаю…
— Не знаешь? Коли ты не знаешь, я тебе скажу. Эй, писец, поди скорей сюда! — приказал кузнечик одному из царских писцов. — Садись и пиши то, что я тебе скажу. Сверху напиши: «Приказ. Приказываю моим муравьям немедленно выплатить кузнечикам всё, что они задолжали им за игру. С сегодняшнего дня и до скончания мира все двери, в которые постучит кузнечик, должны всегда отворяться, потому что вместе с кузнечиком приходит песня. А вместе с песней — надежда, что лучшие времена не за горами. Кто не выполнит этого приказа, тому грозит смертная казнь…» А теперь, царица, если хочешь, подпиши этот приказ и разошли своих быстрокрылых посланцев во все муравейники.
— Послушай, друг, ты сделал доброе дело: спас жизнь моей дочери. Потому я назначаю тебя моим придворным музыкантом. Оставайся с нами и весели нас своими песнями. Здесь тебе всегда будет тепло и сытно. Будешь жить в довольстве и ни о чём не будешь думать.
— О нет! — гордо воскликнул кузнечик. — Певец не может быть слугой никому, даже самому царю. Наша песня звонко звучит лишь там, на воле, среди необъятных полей и лугов. Мы бедны, но свободны. Я не могу петь в доме, где под окном торчит виселица. Или ты забыла, что твои палачи чуть не накинули мне верёвку на шею? Я сказал всё, что хотел. Написал хороший приказ. Разошлите его! А если не разошлёте, если не заставите своих прославленных Муравьёв выполнять его, знайте: никогда кузнечик не станет играть на ваших празднествах. Прощайте!
И гордый кузнечик взял под крылышко скрипку и, не поклонившись, ушёл.
Его встретили яркие лучи. Солнце словно нарочно выглянуло из-за туч, чтоб согреть бедного, но гордого и свободного певца.
В других сказках бывает по одному царю, но в сказке, которую вы сейчас прочитаете, их два. Добрые и умные были эти цари. Встретились они однажды и решили:
— Не будем воевать друг с другом. Вместо того чтобы опустошать войнами наши земли, будем как добрые друзья ездить друг к другу в гости.
Как решили, так и сделали. Собрал первый царь своих придворных, отобрал триста самых лучших воинов и отправился в гости ко второму царю.
Встретил его сосед, как и полагается, по-царски. Угостил его отборными яствами, напоил его лучшими винами и наливками из глубоких своих погребов. Наелись цари, напились да и задремали. А когда проснулись, стали судить да рядить, как им лучше управлять своими народами, чтобы все были довольны и счастливы.
А потом отправились они на охоту. Я не стану перечислять, сколько оленей, фазанов, кабанов и зайцев было перебито на этой охоте. Скажу только, что понадобилось сто возов, чтобы доставить из леса богатую добычу.
По всему свету разнеслась молва о невиданной царской дружбе. Самые знаменитые музыканты, актёры и фокусники явились в царские палаты показать своё искусство.
А оба царя были так довольны, что сами пускались в пляс вместе с плясунами, пели вместе с певцами, играли вместе с музыкантами.
Довольны были и триста воинов, сопровождавших знатных гостей. Целыми днями валялись они в густой тени царских садов, угощались жарким из дичи и потягивали охлаждённое в прозрачных ручьях вино. Только одна беда грозила им: уж очень они растолстели и стали побаиваться, что не смогут сесть на своих коней, когда наступит день отъезда.
Так прошло полгода. Царь возвращался из гостей в своё царство и тут же решил готовиться встретить друга с ещё большей пышностью.
На прощанье каждый воин получил по золотой монете за образцовое лежание в густой тени.
Весёлая история, которую я сейчас вам расскажу, случилась в тот день, когда первый царь возвращался от второго.
Чтобы растолстевшие воины не попа́дали с коней, дружина двигалась медленно-медленно. Ехали они, ехали и встретили старого пахаря. Царь остановил своего коня и заговорил с пахарем:
— Бог в помощь, старче!
— Дай тебе бог добра, сынок!
— Что же это ты, дедушка, вовремя не вспахал?
— Вспахал, да только вот на всходы болезнь напала.
— А что же не вспахал во второй раз?
— Вспахал, да градом побило.
— Тогда надо было в третий раз.
— И в третий пахал, да ещё не выросло.
Засмеялся царь мудрёным ответам старого пахаря, а на прощанье сказал:
— Хоть ты и стар, а сможешь ли за одно утро остричь триста баранов?
— Если под руку попадутся, глазом не моргну — остригу!
Попрощался царь с пахарем и поскакал со своей дружиной дальше. Стемнело. На ночь остановилась дружина у прозрачного ключа. Натянули шатры, разложили костры, но, прежде чем приступить к трапезе, царь созвал воинов.
— Все слышали, о чём я говорил с пахарем? — спросил он их.
— Слышали, — ответили воины.
— А поняли что-нибудь из нашего разговора?
Зашушукались воины, друг друга стали спрашивать, а под конец всё-таки признались, что ничего не поняли из разговора царя с пахарем.
— Растолстели-то вы как, так, может, и поглупели? — рассердился царь. — Если завтра к утру не отгадаете, о чём я говорил с пахарем, каждый из вас получит по двадцать пять ударов кизиловой палкой. И, пока не догадаетесь, не дам есть.
Объявил царь свою волю, удалился в шатёр, а воины принялись разгадывать мудрёный разговор.
Думали, думали — ничего не надумали. Решили послать троих воинов к пахарю.
Отправились посланцы, отыскали старика в его лачуге и давай расспрашивать:
— Старичок, скажи нам, о чём это ты говорил с царём сегодня утром? Если не скажешь, плохо нам придётся: по двадцать пять ударов палкой вместо обеда получим.
— Ладно, скажу, — согласился старик, — только сначала принесите мне триста золотых монет.
Вернулись посыльные, рассказали, чего старик хочет. Собрали воины триста золотых монет и снова пошли к старику. Высыпали золотые монеты в его шапку.
— А теперь говори! Когда царь тебя спросил, почему ты вовремя не вспахал, ты ему ответил, что вспахал, да только болезнь напала. Так ведь?
— Так.
— Что ты хотел этим сказать?
— Ваш царь спрашивал меня не о пахоте, — принялся объяснять хитрый пахарь. — Он спросил меня, почему я вовремя не женился, чтоб были у меня помощники. А я ему ответил, что женился, да жена моя заболела и умерла.
— А когда он тебя второй раз спросил о пахоте и ты ему сказал, что всходы градом побило, тогда ты что хотел сказать?
— Я ему ответил, что женился во второй раз, но тут случилась война и сыновья мои домой не вернулись.
Подивились солдаты и стали дальше расспрашивать.
— В третий раз он спрашивал, почему в поле меня не заменят внуки. Я ему ответил, что они ещё не подросли, малы ещё работать.
— Хорошо, пока всё ясно, — согласились посыльные. — А теперь скажи нам, как это ты будешь стричь баранов? Триста баранов остричь — это не шутка.
— Эге! — весело засмеялся старик. — Дело уже сделано, остриг я баранов-то.
— Покажи-ка нам шерсть!
— Вот она! — И старик, смеясь, показал на шапку с золотыми монетами. — Царь вас считает баранами и спросил меня, могу ли я вас наказать за то, что вы не только растолстели, но и поглупели.
Опустив от стыда головы, вышли воины из стариковой лачуги.
Придётся им теперь всей дружине рассказать, как простой пахарь оказался хитрее трёхсот глупцов-удальцов.
Жили когда-то да и сейчас живут два хозяина воздуха — Северный ветер и Южный ветер.
Дворец Северняка, сложенный из сверкающих ледяных глыб, прятался среди туманов Северного океана. А Южняк обходился без дворца и жил в непроходимых лесах жарких стран. Бродил он на воле по пустыням и валялся на песке под тенью пальм.
Обширны были владения Северного хозяина, но ему всё было мало — хотел захватить побольше, сковать льдом всю землю.
Иногда запрягал он в свою колесницу дикие метели, заворачивался в туманный плащ и принимался буянить. Где он пролетал, там лёд и мороз сковывали всё на его пути. Снег засыпал поля, реки покрывались ледяной бронёй, и жизнь в лесах и горах замирала. Певчие птицы улетали за моря, а волки собирались стаями и выходили на поиски добычи… Проносился Северняк над городами и сёлами, гудел в трубах, пугая детей, и замораживал запоздалых путников. И, когда цветущая земля вся скрывалась под снегом, Северняк кричал страшным голосом:
— Всё это — моё! Не осталось ни травинки, ни цветочка — только мои ледяные наряды будут от ныне украшать землю! Убрались восвояси и эти проклятые певчие птицы! Их песни больше не будут тревожить мой ледяной сон. Только дикие волки да чёрные вороны станут хозяевами земных и небесных просторов!
Осматривал ещё раз Северняк плоды своих губительных усилий и звал старшего сына — Холод.
— Сын мой, — говорил он ему, — я своё дело сделал и очень устал. Сейчас я удаляюсь на отдых в свой дворец в Ледовитом океане, а ты оставайся здесь и следи, как бы что-нибудь не растаяло.
Северный ветер удалялся, а Холод оставался стеречь новые владения.
Но птицы тем временем перелетали моря и оказывались в тёплых краях.
— Южняк!.. Южняк!.. — раздавался их крик над оазисами и пальмами. — Проснись, Южняк! Северняк захватил твои земли. Все реки сковало льдом. Все леса замёрзли… Южняк! Южняк! Ты слышишь, Южняк!
Вздрагивал Южняк. Просыпался. Быстро перелетал через море, но ледяной Холод встречал его и морозил его крылья. Тогда Южняк возвращался в пустыню, грелся на горячем песке, дышал тёплым воздухом и с новыми силами бросался в бой. Холод снова встречал его, но Южный ветер дул на него теплом, и тот без оглядки убегал на север. И вот Южняк уже проносится над полями, встряхивает до корней обледенелые деревья, рвёт в клочья наряды своего соседа. Размораживает сосульки, растапливает белые шапки на домах, стаскивает снежный тулуп с лесов и разбивает ледяную броню на реках и озёрах.
Ручейки опять с песнями устремляются по камням, в лесах распускаются зелёные ветки, цветы поднимают замёрзшие было головки, а птицы с пением возвращаются в свои гнёзда.
Смотрит Южняк на возрождающуюся природу и тихонько шепчет:
— Что бы там ни думал мой злой и хмурый сосед, но мой пёстрый наряд красивее!
Вслушивается он в пение соловьев и весёлый смех детей на полянах, счастливо улыбается и идёт отдыхать.
А в это время дикие утки летят уже далеко на север.
— Кря! Кря! — издеваются они над Северняком. — Проснись, Северняк! Посмотри, что наделал Южняк. Ничего не оставил от твоих ледяных построек.
Вытянет Северняк затёкшие ноги и снова кинется к южным границам посмотреть, какие разрушения учинил сосед…
Тысячи и тысячи лет длилась лютая вражда между соседями. Наконец Северняк решил:
«Надоели мне эти ссоры! Только кончишь работу и соберёшься отдохнуть — вставай, начинай всё сначала! Попробую-ка я заключить мир с соседом. Вместо того чтобы воевать, установим точно границы наших владений. До границы будет лёд и холод, а дальше — проклятые цветочки да песенки! А чтобы договор наш был прочнее, станем сватами. У него есть дочь, просватаю-ка я её за моего младшего сына».
И вот Северняк быстро заскользил по льдинам Ледовитого океана, запрыгал с вершины на вершину и добрался до берега Тёплого моря.
— Эй, сосед! Ты меня слышишь? — крикнул он через море. — Иди сюда, потолкуем.
— Иду, иду-у! — ответил Южняк, отряхнул песчинки с платья и перелетел через море. — Добро пожаловать, сосед! — улыбнулся он. — Что это ты вдруг вспомнил обо мне?
— Не бойся, сосед, — примирительно начал Северняк. — С добрым словом я к тебе пришёл. Хочу, чтоб стали мы сватами. У тебя дочь-красавица, а у меня сын хоть куда. Хочу породниться с тобой да и распрям нашим конец положить. Давай установим точные границы наших владений. Мои я покрою льдом, как в Ледовитом океане, а ты в своих цветы сажай, птиц разводи — твоё дело!
— Неплохо, неплохо… — как-то неопределённо улыбнулся Южняк. — Мир, сосед, всегда лучше войны.
— И я, сосед, тоже так думаю. Потому-то и пришёл к тебе. Заключим мирный договор на вечные времена. А чтоб прочней скрепить его, давай станем сватами. Скажи, отдашь ты свою дочь за моего сына?
— А почему же не отдать? — ответил Южняк. — Всё равно придётся ей за кого-нибудь замуж выходить. Только знай: я отдам дочь только за того парня, который знает хорошее ремесло.
— Ну! — обрадовался Северный ветер. — Раз дело только за этим, то мой сын Иней — знаменитейший серебряных дел мастер.
— Серебряных дел мастер? — удивился Южняк. — А что это за ремесло?
— Эх, сосед! — покачал головой Северняк. — Не думал я, что ты такой недогадливый. Есть золотых дел мастера, есть и серебряных. Пней из серебра изделия мастерит.
— Ага, понимаю, — нахмурился Южняк. — Ну, серебряных так серебряных! Только хороший ли он мастер? Я поклялся отдать дочь только за самого лучшего мастера.
— Да лучше моего сына не сыскать! — похвалялся Северняк. — Что посеребрит — блестит, как ясное солнышко.
— Ладно! Пусть твой сын покажет мне своё мастерство. И, если он действительно хорошо умеет серебрить, отдам за него дочь и заключим вечный мир.
Обрадовался Северняк, вернулся в свои ледяные владения, позвал сына и приказал ему показать своё мастерство.
Иней на радостях подпрыгнул что было силы, полетел над лесами да полянами и оросил мелкими водяными капельками каждую травку, каждый листок, каждую веточку, каждый цветок. Потом подул на них холодом. Они тут же замёрзли и заблестели, как самое чистое серебро.
Увидел Северняк работу своего сына, обрадовался и позвал соседа:
— Иди, сват, посмотри, каков мастер мой сын!
— Сейчас посмотрим, — ответил Южняк.
И оба ветра пошли осматривать поля и леса.
— Ну вот, говорил я тебе! — хвастался Северняк своим сыном. — Смотри, как чудесно блестит земля в серебряном наряде.
— Верно, блестит. Но подожди, давай посмотрим, прочен ли этот наряд.
И с этими словами Южняк дунул на заиндевевшие поляны.
В один миг растаял серебряный наряд. Листья и цветы стряхнули капли росы, и от мастерства Инея на земле остались только грязные лужи.
— Видишь? — засмеялся Южняк, взбираясь по ветвям векового дуба. — Такому мастеру я свою дочь не отдам. И с отцом, который воспитал такого неуча-сына, я договор не стану заключать, не позволю я вам убивать всё живое — птиц, цветы, деревья! Сидите себе среди своих ледяных океанов.
Оскорблённый Северняк разъярился, разбушевался без времени, и много цветов погибло от его злости. А Южняк хохотал до слёз, и вместе с ним смеялись все лесные птицы.
С тех пор вражда между соседями стала ещё непримиримей. Постоянно они друг друга подкарауливают. Стоит одному прилететь с севера и завладеть землёй, другой тут же на него набрасывается. Иногда они дерутся по целым месяцам, пока Северняк не убежит и не скроется в своём неприступном ледяном царстве. Тогда Южняк вытягивается под пальмами и ждёт, когда его снова разбудят перелётные птицы…
Идёт по лесу красивая девушка и играет на свирели. Волосы её золотыми волнами рассыпались по плечам. На голове кудрявится венок из жёлтых листьев. В руке она несёт корзинку, полную винограда, груш, яблок, слив…
Это Осень.
Она сестра Весны, Лета и Зимы. Есть у сестёр домик высоко, на вершине горы. Там они живут по очереди: сначала Весна, потом Лето. И Осень прожила в этом домике целых три месяца. Собрала много плодов, подождала, пока люди соберут урожай с полей, проводила птиц на юг и вот теперь, довольная, уходит.
Идёт по лесу и играет на свирели. А следом за ней стелется густой туман, дует холодный ветер, летят снежинки. Видно, на вершине уже располагается Зима.
На опушке леса Осень увидела маленькую девочку. Ручонки посинели от холода, плачет-разливается. Осень знала эту девочку: сколько раз видела, как та собирает в лесу грибы. Звали её Ганка.
— О чём ты плачешь, Ганка? — спросила Осень, подойдя к девочке.
— Как же мне не плакать? Мы засадили поле кукурузой. Но мама работала всё лето у чужих людей, и мы не успели собрать початки. Мама сейчас пошла в поле, а уже снежинки летят. Занесёт снегом нашу кукурузу. Что же мы зимой будем есть?
Задумалась Осень. Потом улыбнулась, погладила девочку по мокрым от слёз щекам и быстро побежала по тропинке, что вела к вершине горы. Когда она добралась до домика, то увидела, что туда уже пришла Зима. Она с такой силой взбивала свои пуховые перины и одеяла, что над лесом кружились тысячи снежинок.
Увидев сестру, Зима так нахмурилась, что небо потемнело.
— Зачем ты вернулась? — закричала она. — Неужели тебе было мало трёх месяцев?
Осень знала, что ссорой ей не добиться того, что она задумала.
— Ох, сестрица, — ласково улыбнулась она, — я вернулась потому, что забыла угостить тебя: не дала тебе отведать сладких груш. Посмотри-ка в корзинку! А сливы? А виноград? А вино в бутылке?
Зима даже не взглянула на плоды. Но при виде вина глаза у неё заблестели.
— Ну, угости, угости меня! Заходи, — пригласила она сестру.
Осень заиграла на свирели. Солнце тут же весело выглянуло из-за туч, и холодный туман рассеялся.
— Заходи, заходи, что ты канителишься? — покрикивала Зима.
— Иду, иду! — И Осень вошла в избушку.
Стала она хозяйничать, накрыла на стол. На одну тарелку положила яблоки, на вторую — груши, на третью — виноград: ведь чего только не было в её корзинке! Самую большую чарку наполнила вином. Потом потихоньку развязала узелок на своём платке. А там был сонный порошок. Украдкой от сестры высыпала порошок в вино.
— Выпей, сестрица! Выпей! — с приветливой улыбкой приговаривала Осень.
Зима сделала несколько глотков. Понравилось. Ещё выпила. А потом осушила чарку до дна.
— Что-то голова у меня закружилась, — сказала она. — И язык что-то…
Не договорив, Зима задремала. Осень подняла её и уложила в кровать.
Три дня спала Зима непробудным сном. Три дня солнце согревало землю.
Мать Ганки убрала крупные жёлтые початки и перенесла домой, в сухое место.
А Осень сидела у постели Зимы и следила, как бы та не проснулась, как бы опять не закружились снежные хлопья.
Только на четвёртый день к вечеру Зима открыла глаза.
— Ух, и спала нее я! — зевая, сказала она.
— Ничего, сестрица, ничего. Это вино виновато — очень уж оно хмельное, — успокаивала её Осень. — Ну, счастливо оставаться!
И вот она идёт по лесу, наигрывая на свирели.
А следом за ней стелется густой туман. Кружатся хлопья снега.
Проходя по селу, заглянула Осень в маленькое оконце Ганкиного домика. В комнате весело потрескивал огонь и пахло варёной кукурузой.
— До свиданья, милое дитя! — сказала Осень и постучала в окошко.
Ганка обернулась на стук. Но никого уже не было. Тогда она подбежала к двери, открыла её, но тут же отпрянула: снег вмиг залепил лицо.
Осень уже ушла.
В некотором царстве, в некотором государстве жил да был пастух Па́нко. Замечательно играл он на свирели. Говорят, стоило ему заиграть — месяц на небе останавливался его послушать. Как ни высок был Панко ростом, а его кизиловая дубинка была ещё длинней: крепкая, тяжёлая, пострашней любой палицы.
Ещё мальчиком нашёл как-то Панко в лесу волчью нору и взял себе пятерых волчат. Он кормил их молоком из миски, крошил им хлеб и брынзу, и выросли волчата всем на удивление. Можно было даже сказать, что не Панко, а они пасли его стадо. Свистнет он им, бывало, крикнет: «Ату!» — и плохо приходилось тогда и зверю и вору.
Выгнал как-то поутру Панко своё стадо на поляну. Не спеша поднялся с ним на холм у леса, что был недалеко от деревни. Посмотрел Панко с холма на восток, и что ж он увидел? Солнце то покажется, то скроется, то покажется, то скроется…
«Вот те на! — подумал он. — Это что ещё за чудеса?»
Оглядел небо — нигде ни облачка.
«Коли солнце не взойдёт, работники опоздают на поля».
Взял Панко свою дубину, свистнул волкам и побежал навстречу солнцу. А когда подошёл ближе, в страхе остановился. Огромный змей напал на солнце и хотел его проглотить.
Только змей солнце схватит, а оно увернётся! Только он его догонит, а оно спрячется!
— Волки вы мои! — крикнул Панко своим помощникам. — Посмотрю я теперь, зря я вас поил молоком или нет. Давайте спасать солнце!
Бросились пять волков на змеиную шею, пролезли под передними лапами змея и стали кусать его в мягкое брюхо.
Крепко сжал в руках Панко окованную железными шипами дубинку и бесшумно подкрался к змею сзади.
Солнце увидело храброго пастуха и крикнуло:
— Бей его, Панко, спаси меня!
С такой силой взмахнул Панко своей дубинкой, что она переломилась надвое, но и змеиная голова треснула.
Солнце засияло от радости.
— Спасибо тебе, Панко! — сказало оно. — Ты спас мне жизнь. Хочешь, станем побратимами?
— Давай, — согласился Панко.
— А теперь, браток, послушай-ка, — заговорило солнце. — Отец у меня очень уж злой. Разгневается он на меня, что я опоздало с восходом. Пошли со мной. Ты расскажешь ему о проклятом змее. Тебе он поверит и щедро наградит.
— Пошли! — Панко обрадовался, что сможет увидеть солнечные палаты. — Подожди только, я отправлю волков загнать моё стадо.
Он показал волкам на стадо, свистнул им, и они побежали пасти овец да поджидать хозяина.
А оба побратима отправились к солнечным палатам.
— Мой отец очень богат, — рассказывало по пути солнце. — Всё у него есть: и золото, и серебро, и камни-самоцветы. Но ты попроси у него коня Ка́мберу.
— Ладно, — согласился Панко. — Попрошу коня: верхом мне легче вернуться к своему стаду.
Целый день шли побратимы: солнце — но небу, Панко — по земле. Только под вечер добрались до возведенных: среди облаков солнечных палат.
— Спрячься пока, — посоветовало солнце своему побратиму, — пусть гнев у отца пройдёт. А потом выйдешь.
Панко прислонился к ограде, и что ж он увидел: вместо кирпичей да камней — стены сложены из серебряных плит. И ворота тоже серебряные, обитые золотыми гвоздями.
Солнце подошло к воротам тихо-тихо и ещё тише постучало.
— Кто там? — загремел, как раскат грома, голос его отца.
— Это я, отец, — отозвалось солнце. — Открой мне.
— Убирайся, чтоб глаза мои тебя не видели! Не открою! Ты почему так поздно сегодня взошло? — гремел грозный голос. — А ты знаешь, что работники поздно в поле вышли из-за тебя? Иди теперь туда, где этим утром шаталось.
Слушал Панко громовые раскаты, прижавшись к стене, и думал, что пришёл конец света.
— Прошу тебя, отец, пусти меня! Я не виновато, что опоздало. Со мной пришёл один пастух. Он тебе расскажет, почему я замешкалось.
— Где этот пастух? — спросил отец солнца, открывая ворота.
— Здесь. Только прошу тебя, не причиняй ему зла. Знай, что он спас мне жизнь.
— Я ему ничего плохого не сделаю, — пообещал отец.
Только тогда Панко показался из-за ограды. Вышел вперёд и рассказал, как избавил солнце от страшного змея.
— Если бы не мои волки да дубина, не видать тебе сына, — закончил Панко свой рассказ.
Отец солнца похвалил пастуха.
— Доброе дело ты сделал, — сказал он и так улыбнулся, что небо посветлело. — За геройство ты заслуживаешь награды. Скажи, чего хочешь, — у меня всё есть.
Панко поклонился и ответил:
— Многого я не попрошу, да и заслуги мои не так уж велики. Но раз ты спрашиваешь, что я хочу, дай мне коня Камберу…
Вздрогнул отец солнца и от злости закусил губу. Голос его снова загремел, как гром.
— Послушай, парень! Попроси что-нибудь другое! Всё тебе дам. Сто коней попроси — дам! Воз золотых монет попроси — дам! Но не проси у меня коня Камберу! Откажись!
Панко задрожал от громоподобного голоса, но отказаться и не подумал.
— Я, — сказал он, — человек простой. Если возьму золотые монеты, буду голову ломать, как их сохранить. Целые ночи глаз не сомкну, всё бояться буду, что обворуют. И сто коней мне к чему? Я пастух, а не хозяин. Хватит с меня одного коня Камберы. Или его мне давай, или ничего не надо. Только верю я, не нарушишь ты своего слова. Ведь ты же сказал, что дашь мне то, что я попрошу. Ну, а я прошу коня Камберу…
— Дай ему коня, отец, — попросило солнце. — Он мой побратим. Жизнь мне спас.
Трудно было отцу солнца расставаться с конём Камберой, но он обещал, а Панко не уступал. Приказал он привести коня.
Ну и чудесный же это был конь! Весь белый, как снег на вершине горы. И на спине — крылья. Крылья белые, а копыта золотые. На лбу алмазная звезда блестит.
Солнце подало Панко уздечку и сказало:
— Бери, браток, этого коня и иди подобру-поздорову.
Вскочил Панко на коня Камберу, и тот помчался быстрее ветра, что гонит тучи. Ездок не успел оглянуться, как солнечные палаты скрылись из виду. Наступила ночь. Только звезда на лбу коня горела.
— Где это мы летим? — спросил Панко.
— Над Синим морем, — ответил конь Камбера.
Панко взглянул вниз и вдруг натянул узду.
— Стой, конь! Разве ты не видишь, в море что-то светится?
— Вижу, господин, но не вздумай останавливаться. Не то накличешь на свою голову беду!
— Вот ещё! Беду! — воскликнул Панко. — Уж не думаешь ли ты, что я трус? Спускайся-ка к морю!
Конь взмахнул крыльями и полетел над волнами Синего моря. Скоро добрались они до острова. Там Панко увидел на песке маленький золотой ящичек. В нем лежали длинные женские косы. Они были мягкие, как шёлк, и светились во тьме.
— Не трогай эти косы, — посоветовал конь Камбера своему господину. — Беду накличешь.
— Ну и пусть! — заупрямился Панко, схватил ящичек и взлетел с конём в небо.
Никто их не видел. Только донёсся до них с моря женский крик.
Летели всю ночь. Наутро Панко увидел вдали стены незнакомого города.
— Кто царствует в этой стране? — спросил он. — Очень уж мне хочется посмотреть, что тут есть, а чего тут нет.
— Царствует здесь царь Малай, — объяснил конь. — Он уродлив, как жаба, и зол, как змея гадюка. Не вздумай останавливаться в его царстве.
Но Панко и на этот раз не послушался.
— Хочу посмотреть на этого царя, что уродлив, как жаба, и зол, как змея. Сколько змей я перебил на камнях да по сырым оврагам, так его ли мне бояться?
— Ладно, — согласился послушный конь и легче птицы опустился на землю. — Иди, посмотри на царя Малая. Только возьми уздечку да спрячь её за пазуху. Когда я тебе понадоблюсь, приходи на это место, позвени уздечкой, и я прилечу.
Панко взял уздечку. Конь Камбера взмахнул белыми крыльями и стрелой умчался в облака.
А пастух отправился в город. У городских ворот он услышал барабанный бой. Глашатай во всё горло кричал, что царь Малай ищет конюха — присматривать за его жеребцами.
— Неужели вы такие лентяи, что царю приходится с барабанным боем искать конюха? — спросил Панко одного горожанина.
— Нет, молодец, мы не лентяи, — оскорбился горожанин, — да только царские жеребцы-то бешеные. Уж немало конюхов растерзали. Кто к ним войдёт — живым не возвращается. Им даже корм да питьё издали на длинных шестах подают.
«Я диких волков укротил, — подумал Панко, — так неужели каких-то жеребцов испугаюсь!»
Подошёл он к глашатаю и объявил, что хочет стать у царя Малая конюхом.
Глашатай новёл Панко в царские конюшни и показал издали, где заперты бешеные жеребцы. Панко взял охапку сена, насыпал в торбы овса. Потом вошёл в тёмную конюшню и закрыл дверь.
— Прости его, боже! — сказали слуги и стали креститься. — Ничего от него не останется, жеребцы его на куски разорвут. Упокой, господи, его душу, и пусть земля ему будет пухом!
Но хотите верьте, хотите нет, дверь снова раскрылась, и на пороге показался похороненный слугами пастух. Насмеялся он и весело крикнул им:
— Зачем вы кривите душой и говорите, что жеребцы бешеные? Да они спокойно-преспокойно жуют сейчас овёс и сено. Покажите мне лучше, где у вас тут вода, я их напою.
Показали ему колодезь, и Панко стал наполнять вёдра. А один из слуг побежал к царю и рассказал ему об удивительном конюхе, который укротил бешеных жеребцов.
— Не может этого быть! — удивился грозный царь.
— Верно, государь! Иди сам посмотри!
Побежал царь следом за слугой, и что же он видит? Панко с полными вёдрами входит в конюшню. И не просто входит, а ещё и двери за собой притворяет.
Царь и слуги столпились у оконца, смотрят, что будет делать конюх.
Панко поставил вёдра на пол, вынул из кармана какой-то ящичек. Раскрыл его, и в конюшне стало светло, как днём. Жеребцы от яркого света глаза закрыли и стали послушными, как ягнята. Тогда подошёл к ним Панко, почистил их скребницей и, целый и невредимый, направился к двери. Но стоило ему закрыть ящичек, как жеребцы снова разбушевались и стали рваться с цепей.
Царь Малая приказал слугам схватить конюха. Как только Панко показался на пороге, они набросились на него и крепко связали. Царь залез к конюху в карман, вытащил ящичек и раскрыл его, но тут же зажмурился — так ослепительно блестели косы.
Задрожал царь Малай от радости, подошёл к связанному конюху и промолвил:
— Послушай, парень! Если не скажешь, что это за красавица, у которой такие косы, голова твоя полетит с плеч долой!
— Да ведь и я её не знаю! — пожал плечами связанный Панко.
— Ты лучше не притворяйся! — раскричался царь. — Пли ты мне её приведёшь и я женюсь на ней, или голова с плеч долой. Ясно?
— Речь твоя, царь, мне ясна, — сказал Панко, — только вот неясно, где найти эту красавицу.
— А это твоё дело, — небрежно бросил царь, закрыл золотой ящичек и удалился в свой дворец.
Развязали Панко и отпустили на все четыре стороны искать диковинную красавицу. Вышел он из города и заплакал:
— Откуда мне знать, чьи эти проклятые косы? Да если бы я и знал, как я её найду? Почему я не послушался…
И только теперь он вспомнил о своём верном друге. Вытащил уздечку, тряхнул ею раз, звякнул другой, на третий видит — конь Камбера спускается из облаков.
— Зачем ты зовёшь меня, господин? — ещё издали спросил конь.
— Зову я тебя потому, что беда пришла, — пожаловался Панко. — Царь Малай требует, чтобы привёл я ему красавицу с золотыми косами. Почему я тебя не послушал? Лучше бы нам не останавливаться в этом проклятом царстве!
— Ладно, не горюй, — успокоил копь Камбера своего господина. — Это волосы морской царевны. Садись поскорей! Попробуем её украсть.
Обрадовался Панко, вскочил на своего друга, и полетели они к Синему морю.
Вечером спустились на остров посреди моря и спрятались в рощице на берегу.
— Надо дождаться, пока луна взойдёт, — посоветовал конь. — Тогда царевна выйдет из моря порезвиться с подружками на песке.
И они притаились в кустах.
Взошла луна. Волны успокоились. Только звёзды слабо мерцали в синем небе.
Вдруг над волнами поплыла чудесная песня.
Панко посмотрел сквозь листву и увидел морскую царевну.
Она лежала на широкой спине кита, а кит медленно приближался к острову. Вокруг него дельфинов видимо-невидимо. На каждом дельфине сидит русалка. Одни русалки поют протяжные песни, другие — играют на морских раковинах.
— Садись на меня, — прошептал конь Камбера Панко. — Как только царевна выйдет на берег, я пролечу рядом с ней, ты хватай её, и мы скроемся.
Сказано — сделано. Не успела морская царевна ступить на песок, как конь Камбера пронёсся над ней белым облаком. Панко нагнулся, схватил её под мышки, и все трое взмыли в небо.
— Это ты украл мои косы? — спросила царевна.
— Я, — признался Панко. — Да вот беда, я у меня их украли.
Утром они уже были в царстве грозного Малая.
Панко осторожно опустил царевну на морской берег, слез с коня, а уздечку снова спрятал за пазуху. Конь взлетел к облакам, а Панко и царевна направились к царским палатам. Кого они ни встретят, каждый спрашивает:
— Куда ты ведёшь эту красавицу?
— В царский дворец, — отвечал Панко. — Женой царя станет.
— Бедная девушка! — сочувствовал и стар и млад. — Неужели она за эту жабу замуж пойдёт?
Слуги известили царя о прибытии невесты, и он вышел ей навстречу.
— Добро пожаловать, моя красавица! — ухмыльнулся он, и его лягушачий рот растянулся до ушей. — Я сейчас же прикажу приготовить всё к свадьбе. Незачем медлить.
Морская царевна грустно улыбнулась:
— Не спеши, царь, со свадьбой, потому что я не стану твоей женой, пока ты не найдёшь мои косы.
Царь Малай радостно всплеснул руками.
— Ну, если всё дело в этом!.. — воскликнул он и вынул из кармана золотой ящичек.
Царевна обрадовалась, взяла косы и положила себе на голову. Волосы рассыпались по плечам, осветили сё лицо.
— Ну, теперь уж ты не откажешься! — радостно потирал руки царь Малай.
— Не спеши, царь, — промолвила девушка, — я ещё не согласилась стать твоей женой.
— Почему?
— Да потому, что ты безобразен, как жаба. Такой муж мне не нужен. Я хочу, чтоб ты стал красавцем.
— Да разве может человек по собственному желанию стать красавцем? — спросил царь. — Ты вот отчего такая красивая?
— Я красивая оттого, что купали меня в молоке морских кобылиц. Выкупайся и ты, тогда будешь красивым.
— Да я и слыхом не слыхал ни о каких морских кобылицах! — в отчаянии воскликнул царь.
— Раз ты ничего не знаешь о морских кобылицах, то я не знаю, когда стану твоей женой, — рассудила царевна.
Отчаявшийся царь бросил грозный взгляд на своего конюха.
— Послушай, конюх, — сказал он, — если ты смог найти морскую царевну, то разыщи и морских кобылиц. Ступай-ка, возьми на кухне воловьи мехи. Желаю, чтоб ты их доверху наполнил молоком морских кобылиц. А если не принесёшь, сверну тебе голову, как цыплёнку.
Закручинился Панко, побрёл на берег моря, снова вынул уздечку и позвал коня Камберу.
— Эх, дружище! — вздохнул Панко. — Нет конца моим бедам! Теперь царь Малай хочет молока от каких-то морских кобылиц. Если он в нём выкупается, станет писаным красавцем. Не знаешь, как и где найти это молоко?
— А ты мехи взял? — спросил его конь.
— Взял.
— Тогда садись на меня быстрей! Я знаю, где пасутся морские кобылицы. Они очень смирные, а вот жеребцы их страшны. Я отвлеку их — предложу наперегонки бегать, — а ты в это время подоишь кобылиц и наполнишь мехи.
И вот друзья снова вернулись на далёкий остров. Конь Камбера заманил жеребцов бегать наперегонки, притворившись, что не умеет летать, и увёл их в глубь острова. А Панко тем временем принялся доить кобылиц и наполнять воловьи мехи. Целый день бегали наперегонки жеребцы, и целый день Панко доил кобылиц.
А наутро постучал он в царские ворота:
— Царь Малай, отворяй! Принёс я тебе мехи, полные молока морских кобылиц.
Отворили конюху ворота. Обрадовался царь. Слуги отнесли молоко в баню и наполнили огромный котёл.
— Позовите священников и звоните в колокола! — приказал царь Малай. — Как только я выйду из бани, отправимся в церковь. Бейте в барабаны, пусть соберётся весь город смотреть, какой у него красивый царь.
— Не спеши, царь! — опять молвила морская царевна. — Для того чтобы стать красавцем, тебе нужно окунуться в кипящее молоко.
— Где это видано, чтоб человек купался в кипящем молоке? — испугался царь.
— Где видано — не знаю! Только или ты выкупаешься в кипящем молоке, или я не пойду за тебя замуж.
— Ладно, выкупаюсь, только сначала на другом попробую, — решил царь и позвал Панно. — Слушай, конюх, много чудес совершил ты, думаю, что и это тебе будет по плечу. Искупайся раньше меня в кипящем молоке.
— Ладно, царь-государь, только пусти меня проститься с белым светом.
— Иди прощайся да поскорей возвращайся, а то уж народ на свадьбу стал собираться.
Бросился Панко на берег, зазвенел уздечкой, прилетел конь Камбера.
— Позвал я тебя, верный мой друг, чтобы навсегда с тобой проститься: царь Малай хочет, чтоб я раньше его окунулся в кипящее молоко.
— Не тужи! — успокоил его конь Камбера. — Я сейчас превращусь в осла. Ты отведёшь меня во дворец и привяжешь у котла, в котором будет кипеть молоко. Пока ты будешь купаться, я буду дуть из одной ноздри холодом, из другой — стужей. Поверь мне, ничего плохого с тобой не случится.
И, не договорив, копь Камбера превратился в тощего, ободранного, паршивого осла.
Панко повёл осла в царскую баню и привязал его к котлу. Потом разделся — и бултых в котёл. Огонь ярко пылал, молоко кипело, но осёл знай себе дул, и Панко не сварился. И мало того что не сварился, а ещё превратился в писаного красавца.
Увидела его морская царевна и обрадовалась.
А царь Малай чуть не лопнул от злости. Быстро разделся и вошёл в баню.
— Что это тут за паршивый осёл! — раскричался он.
— Осёл на молоко дует, — объяснил Панко.
— Так для этого я велю привязать к котлу самого красивого своего коня! — ответил царь Малай.
Слуги кинулись со всех ног. Прогнали осла и привели самого красивого царского коня. Привязали его уздечкой к котлу, но конь в страхе стал рваться назад.
Разозлённый царь прыгнул в кипящее молоко и не только что сварился, а даже испарился.
Услышав такую новость, все его подданные бросились к царскому дворцу.
— Правда, что царь в кипящем молоке сварился? — спрашивали старики и старухи, парни и девушки.
— Правда! — радостно отвечал Панко.
— Правда! — смеялась морская царевна счастливым смехом. — Нет больше царя Малая, безобразного, как жаба, и злого, как змея гадюка.
Загремела тут музыка, зазвенели песни — началось веселье, какого в этом рабском царстве-государстве не упомнят с тех пор, как мир стоит.
А Панко вышел во двор и прошептал что-то на ухо паршивому ослу.
И снова произошло чудо: осёл вдруг превратился в коня. Да в какого! Такого никто и не видывал. Белый, как снег на горных вершинах, и крылья белые, а копыта золотые, и алмазная звезда на лбу.
Обнял Панко морскую царевну, вскочил на коня Камберу и полетел в родной край, к своему стаду.
В некотором царстве, в некотором государстве жил да был один человек, по имени Кел-Хаса́н. Совсем никудышный. Только тем и прославился, что был из лентяев лентяй. Привык за чужой спиной жить. По целым дням во дворе под шелковицей валяется, пока рёбра от лежания не заболят. Потом соберётся с силами и закричит:
— Ох!
А это значит, что пора его на другой бок переворачивать.
Жена услышит оханье, придёт и перевернёт его.
И если бы не эта несчастная женщина, то так бы и пришлось ему страдать — на одном боку лежать. Ходила она по чужим людям, ни от какой работы не отказывалась. Наберёт бобов и муки, вернётся домой, замесит тёплую лепёшку да ещё приготовит мужу похлёбку.
— Иди, Хасан, есть, — зовёт мужа.
А он только одно знает:
— Ох!
Тогда жена возьмёт тарелку, пойдёт под шелковицу, накрошит хлеба и давай лентяя с ложки кормить.
Так Кол-Хасан думал прожить до конца дней своих. Но аллах смилостивился над его несчастной женой: позвал он её в рай готовить ему плов и подметать золотой пол в его небесных дворцах. Остался Хасан один-одинёшенек.
Лежал он день, лежал два и проголодался. Как же теперь быть-то? Голодным много не належишься. Принялся он думать, как ему дальше быть. Думал, думал и наконец надумал. Встал, пошёл по селу, собрал всех сельских бездельников и лентяев.
— Хотите, — сказал он им, без труда за чужой спиной жить? Около меня и вы сыты будете. Хотите?
— Хотим! Хотим! — закричали все бездельники.
— А раз так, слушайте… Что я вам скажу, то и делайте.
И, как он сказал, так они и сделали. Пошли бездельники по сёлам, по деревням, стали пастухам и пахарям рассказывать сказки, странные да дивные.
— Ох, боже! Знали бы вы только, что за страх-страшилище в нашем селе объявился!
— Что это ещё за страх-страшилище такой? — спрашивали доверчивые пастухи да пахари.
— Лучше и не спрашивайте! — отвечали бездельники. — Как бы он случайно не услышал, что о нём говорят! Зовут его Хасан-Силач, повелитель молний. Как заревёт — тучи собираются. Как скажет им: «Гремите и сверкайте!» — молнии с неба так и сыплются. Ох, боже, а до чего же страшно, когда Хасан-Силач разгневается! Вот почему слова ему наперекор никто сказать не смеет. Что ни пожелает Хасан-Силач, всё ему подавай! Барана пожелает — отдайте ему барана! Телёнка захочет телёнка ему давайте! Волов ваших потребует и их отдайте! А то как пошлёт молнии — от вас да от волов ваших одно воспоминание останется. Всё разнесёт в пух и прах!
— Ай-ай-ай! — качали головой простодушные люди. — Не дай бог с ним столкнуться да встретиться!
Уйдут бездельники. А на другой день лентяи тут как тут.
— Слушайте, пастухи, — затараторят они, словно от страха. — Послал нас грозный господин и повелитель молний. Слыхали о нём?
— Слыхали, слыхали, как не слыхать! — И добродушных людишек дрожь пробирает. — Говорите скорей, зачем он вас послал?
— Послал он нас за самым жирным бараном. Уж очень ему захотелось жирной бараньей яхнии[5]. Давайте лучше, а то рассердится да как нашлёт молний — ни человек, ни овца не уцелеют!
И отдавали запуганные пастухи и пахари кто барана, кто теленка, кто цыплят да белые пышные хлебы.
С богатой добычей возвращались лентяи и бездельники к Кел-Хасану. Одни костёр разводят, другие барана свежуют, третьи угощенье готовят. Наполнят тарелки, накормят главного лентяя, что в тени валяется, да и сами до отвала наедятся.
Ест Кел-Хасан вкусное мясо, заедает белым пышным хлебом, пока живот не раздуется. Тогда скажет: — «Ох!» — и опустится на мягкую подушку.
А лентяи да бездельники всё твердят без конца:
— Слава повелителю молний! Самому сильному! Самому-самому грозному! Самому-самому-самому непобедимому!
Кел-Хасан слушает эти похвалы, пока не заснёт. А как заснёт, видит сны. Сам он во сне большой-большой, выше туч. Крикнет — они и вправду собираются, как стада чёрных буйволов, и молнии ударяют, куда им Кел-Хасан указывает. Горят города и селения, падают вековые деревья, и всё живое в ужасе кричит:
«Постой, Хасан-Силач! Подожди греметь да бушевать! Чего ты хочешь? Всё тебе отдадим! Добро, жизнь — всё! Рабами твоими станем! Дворцы тебе понастроим! Самых прекрасных дочерей своих в твой гарем пошлём! Только остановись, не бушуй!»
И Кел-Хасан во сне останавливал молнии. Порабощённые люди принимались строить великолепнейшие дворцы, отдавали ему прекраснейших дочерей. Кел-Хасан во сне блаженно улыбался, а лентяи и бездельники тихонько перешёптывались:
— Наверно, приятный сои видит…
А как Хасан проснётся, опять начинают кланяться:
— Ах, какой ты сильный! Ах, какой ты грозный!
Слушал Кел-Хасан льстивые уверения своих прихлебателей, видел приятные сны да вдруг в один прекрасный день взял да и поверил и лести и спам.
«А что, — сказал он себе, — ведь я и в самом деле силён! И в самом деле грозен! И в самом деле повелеваю тучами и молниями!»
Встал и решил сам испробовать свою силу. Шёл, шёл и повстречал пастушонка.
Пастушонок маленький, да удаленький, с большой палкой в руках.
— Послушай, — крикнул ему Хасан, — дай-ка мне сейчас же самого жирного барана!
— А это почему? — нахмурился пастушонок.
— Потому что мне хочется жирной яхнии из баранины.
— Раз хочется, — ответил с ухмылкой пастушонок, — купи стадо, откорми баранов, заколи их да и готовь себе яхнию, сколько душа пожелает.
— А я хочу твоих баранов!
— Мало ли что ты захочешь, а я вот не дам, — продолжал посмеиваться пастушонок над Кел-Хасановыми прихотями.
— Послушай! — рассердился Кел-Хасан. — Сейчас же давай, а то…
— Что-о-о? — Пастушонок отскочил и крепко сжал палку. — Убирайся подобру-поздорову, пока я тебя не прогнал!
— Как? — изумился теперь уже Кел-Хасан. — Ты хочешь драться? Со мной связываешься? Не хочешь по своей воле отдать баранов, да? Где же это видано, где же это слыхано такое безобразие? Разве ты не знаешь, что я привык есть чужое? Видишь это огромное брюхо? — И Кел-Хасан похлопал себя по толстому животу. — Уж не думаешь ли ты, что я сам для него пищу добывал? Или ты, несчастный, хочешь, чтобы моё брюхо похудело?
— Вот сумасшедший-то! — удивился пастушонок. — У него брюхо большое, и я поэтому должен отдать ему своего барана! Иди-ка ты своей дорогой, оставь меня в покое, мне стадо пасти нужно!
— Сейчас же дай барана! — завопил Кел-Хасан.
— Я тебе сейчас покажу! — И пастушонок замахнулся палкой.
— A-а, со мной драться? Со мной? — трясся от возмущения Кел-Хасан. — Да ты знаешь, кто я?
— Вижу, кто ты: грабитель! — отрезал пастушонок.
— Я прославленный повелитель молний Хасан-Силач!
Оторопел пастушонок, да только не от страха, а от удивления. Неужели этот толстяк, этот человечек и есть Хасан-Силач? И этот грабитель отбирает у людей скотину и хлеб да ещё заставляет дрожать от страха?
— Так, значит, это ты Хасан-Силач? — прошептал пастушонок.
— Я! Я! — обрадовался Хасан-Силач. — Я грозный повелитель…
Но не успел докончить: длинная палка пастушонка свистнула в воздухе и как молния пошла бить куда придётся. И страшно и весело! Хасан так взревел, что тучи и вправду выглянули из-за окрестных холмов — посмотреть, что это случилось в поле.
— Вот тебе за баранов! — колотил его паренёк. — Вот тебе за цыплят! Вот тебе за наш хлеб! Вот тебе за наш страх! Вот тебе за пустые наши головы!
Что потом случилось, неизвестно, можно только догадываться. Одно люди помнят: палка у пастушонка от сильных ударов сломалась.
— Ничего, — сказал он. — Я другую найду. Как знать, не найдётся ли ещё какой-нибудь повелитель молний, который захочет за чужой спиной жить да людей пугать.
Пропал Кел-Хасан. Зато осталась сказка — доверчивым людям в назидание и глупцам в поучение: Кел-Хасан одну только палку понимает.
В болгарских школах шестибалльная система.
Плаки́я — кушанье из жареной рыбы с луком и другими овощами.
Битва болгарского князя Крума с византийским императором Никифором (811 год) закончилась разгромом византийских войск.
Царву́ли — обувь из кожи, похожая на лапти.
Яхни́я — национальное болгарское блюдо: мясо, тушенное с луком и овощами.