В XIX веке героев этой книги называли деловыми людьми или предпринимателями. И они действительно делали немало полезного не только для себя, но и для общества. Благодаря организаторскому таланту, энергии, смелости и предприимчивости Г. Форда и Э. Карнеги, М. С. Кузнецова и К. Фаберже, династий Ротшильдов, Дюпонов, Рокфеллеров, Елисеевых, Морганов, Тиссенов, Круппов, Синебрюховых, Меллонов, Морозовых и многих других предпринимателей в мире были созданы огромные промышленные, торговые и финансовые империи. Большинство из них остаются столь же могущественными и влиятельными и в наши дни.

«Если вы умеете считать деньги, по-настоящему богатым вы не станете никогда», — утверждал американский нефтепромышленник Жан Пол Гетти. Вряд ли с этим можно согласиться. Все добившиеся успеха предприниматели, в том числе и сам Гетти, не только умели их считать, но и разумно вкладывать, приумножая тем самым свой капитал. Достаточно сказать, что легендарный основатель крупнейшей нефтяной компании «Стандард ойл» Джон Дэвидсон Рокфеллер, подводя итог своей предпринимательской деятельности в 1911 г., подсчитал свое состояние с потрясающей точностью — 815 647 796 долларов и 89 центов.

К созданию своих империй и капиталов деловые люди XIX — начала XX века шли различными путями, но при этом всегда используя достижения технического прогресса и учитывая потребности общества. А вот стратегия достижения успеха у каждого была своя. Многие предприниматели прежде всего стремились развивать и совершенствовать свои предприятия на основе рациональной организации труда и использования новейших методов производства и оборудования. К их числу можно отнести Г. Форда, Э. Карнеги, Н. И. Путилова, П. М. Рябушинского, И. М. Филиппова, А. А. Брокара, М. С. Кузнецова, А. И. Абрикосова, Г. Г. Елисеева, Т. Липтона, П. А. Смирнова, Ю. Магги и др. Большинство из них создали не только прибыльные предприятия, но и вырастили когорту специалистов, хорошо знающих свое дело. Недаром сталелитейный король

Эндрю Карнеги утверждал: «Оставьте мне мои фабрики, но заберите моих людей, и скоро полы заводов зарастут травой. Заберите мои фабрики, но оставьте мне моих людей — и скоро у нас будут новые заводы, гораздо лучше прежних». Своих сотрудников этот предприниматель называл единомышленниками.

А вот Дж. Д. Рокфеллер считал, что «умение обращаться с людьми — это товар, который можно купить точно так же, как мы покупаем сахар или кофе». И он действительно покупал его, не гнушаясь спекулятивными операциями, подкупом и силовым давлением.

Особую группу предпринимателей составляют талантливые изобретатели и инженеры — К. Бенц, Дж. Истмен, С. Кольт, И. Зингер, Э. Сименс, К. Жиллет, семейство Нобелей, — которые сумели организовать прибыльное производство на основе своих изобретений.

Многие из деловых людей XIX — начала XX века прославились не только своим предпринимательским талантом, но и горячим служением науке, культуре и искусству, общественной деятельностью и щедрой благотворительностью. Среди них прежде всего следует назвать П. М. Третьякова, К. С. Станиславского, Н. А. Терещенко, А. Нобеля, К. Т. Солдатёнкова, Ф. Фальц-Фейна, С. И. Мамонтова, С. И. Четверикова, С. Т. Морозова, семейство Сапожниковых. Все они, подобно Э. Карнеги, разделяли мнение о том, что «излишние богатства — это священное бремя, которое накладывает на своего обладателя долг распорядиться им в течение своей жизни так, чтобы эти богатства пошли на пользу обществу». Их стараниями были созданы и переданы в общественное пользование картинные галереи, музеи и театры, учебные заведения и больницы, библиотеки и культурные центры, всевозможные благотворительные фонды и организации. Они стали духовным и материальным наследием, оставленным предпринимателями последующим поколениям. И в этом — еще одна неоценимая заслуга их перед обществом.

(род. в 1824 г. — ум. в 1904 г.)

Русский предприниматель, один из родоначальников фабричного кондитерского и консервного производства в России. Владелец сети магазинов розничной и оптовой торговли во многих городах страны. Основатель крупнейшего московского конфетного предприятия (после революции — фабрика им. П. А. Бабаева, ныне — «Акционерное общество “Бабаевское”»). Меценат и благотворитель.

Семейство Абрикосовых, прославившееся в XIX в. кондитерскими изделиями фабричного производства, ведет свое начало от крестьян села Троицкое Чембарского уезда Пензенской губернии. Родоначальником его считается крепостной Степан Николаев, который с детских лет был увлечен кулинарным ремеслом. Особенно удавались необразованному крестьянину варенье и мармелад из яблок и ягод.

В 1804 г., упросив старую барыню А. П. Балашову дать ему вольную, 64-летний Степан отправился на заработки в Москву. Поселившись в Китай-городе, он вместе со своими сыновьями Иваном и Василием организовал небольшое кустарное производство и мелкую торговлю джемом и конфетами. Постепенно у него появилась постоянная клиентура, заказывавшая изделия мастерской для званых вечеров и свадеб. Качество их было таким отменным, что, как гласит семейное предание, игумен Новоспасского монастыря за пастилу и мармелад даже благословил Степана древней иконой.

Та же пастила из зернистых абрикосов и послужила впоследствии основой для возникновения фамилии этого купеческого рода, которая официально утвердилась за ними в 1814 г. Абрикосовы неоднократно пытались доказать, что в основе ее лежит прозвище Оброкосов, то есть «ходивший по оброку». Но в сохранившихся документах московской полиции прямо указано, что фамилию свою они получили именно «за торговлю фруктами», а до того они «считались Палкиными».

В 1812 г., после смерти основателя семейного бизнеса, дело перешло к его сыновьям, которые умело его продолжили. Заправлял всем старший сын Иван, ставший в 1820 г. купцом 2-й гильдии, а через 10 лет он развернулся настолько, что даже выписал из деревни на подмогу двоюродных братьев. В промежутке между этими двумя событиями, 20 февраля 1824 г., у него родился сын Алексей. Тот самый, которого впоследствии назовут «шоколадным королем России».

Торговля кондитерскими изделиями шла бойко, однако в начале 1838 г. доходы братьев Абрикосовых резко снизились. В связи со стесненным материальным положением семьи Иван был вынужден забрать своего 14-летнего наследника из престижной Практической академии коммерческих наук. Недоучившийся ученик четвертого класса был определен на службу в торговую комиссионерскую контору, в которой Абрикосовы всегда закупали сахар и другие товары. Там Алексей выполнял самые различные работы: был привратником и счетоводом, бегал на почту и разносил покупки.

Старательный мальчик много и охотно учился не только коммерции, но и бухгалтерскому учету, немецкому языку. За свои способности и старание он пришелся по душе хозяину, обрусевшему немцу Ивану Богдановичу Гофману, и после смерти старого главного бухгалтера конторы был назначен на эту должность.

Скромный в своих потребностях Алексей, как мог, экономил зарабатываемые деньги, откладывая их для открытия собственного дела. И наконец, в 1847 г., он смог уйти от хозяина и оборудовать небольшое «кондитерское заведение в городской части». Существенную помощь молодому предпринимателю в этом оказал сам И. Б. Гофман, открывший ему кредит в банке и помогший дельными практическими советами. Со временем Алексей Абрикосов стал московским купцом 3-й гильдии и главным поставщиком будущего своего основного конкурента — кондитера Эйнема (ныне фабрика «Красный Октябрь»).

Налаживание собственного бизнеса совпало с важной переменой в личной жизни Алексея Ивановича. В 1849 г. он обзавелся семьей. Его избранницей и верной спутницей на всю жизнь стала Агриппина Александровна Мусатова, дочь табачного фабриканта, с которой он познакомился на одном из семейных вечеров. В приданое от отца, человека известного в купеческом мире Москвы и весьма богатого, она получила 5 тысяч рублей, которые тоже пошли на развитие абрикосовской мастерской.

Поначалу молодая семья жила в маленьком домике на Варварке. В кондитерском производстве участвовали все: Алексей Иванович ежедневно занимался заготовкой ягод и фруктов — лично ездил на Болотный базар, никому не доверяя эту ответственную операцию. Кроме того, он вел бухгалтерию, а жена и старшие дети, Николай и Анна, помогали рабочим заворачивать готовую карамель в обертки. Жили и трудились дружно — оттого и дела шли хорошо. Спустя несколько лет разросшееся кондитерское хозяйство имело уже «40 очагов для варки сладостей», которые выпускали более 30 пудов сладких изделий в год.

Со временем дом Абрикосовых все больше наполнялся детскими голосами. У Алексея Ивановича и Агриппины Александровны родилось 22 ребенка (10 мальчиков и 12 девочек), 17 из которых дожили до преклонного возраста. По мере увеличения семьи Абрикосовы переезжали во все более просторные дома, сначала на Лубянке, потом на Покровке.

Производство расширялось, а вместе с ним росла и общественная значимость будущего «конфетного короля». В 1852–1853 гг. А. И. Абрикосов избирался старшиной московских купцов 3-й гильдии, с 1860-х гг. стал членом Московского коммерческого суда и гласным Городской думы. К началу 1870-х гг. он уже был выборным от Московского купеческого общества, кавалером орденов св. Станислава и св. Анны III степени, купцом 1-й гильдии, крупным владельцем доходных домов, учредителем страхового общества «Якорь» и Московского купеческого общества взаимного кредита, кавалером трех золотых медалей «За усердие», членом правления Московского учетного банка.

В 1873 г. кондитерская мастерская Абрикосова была преобразована в фабрику, которая стала крупнейшим московским механизированным кондитерским предприятием, выпускающим более 500 тонн продукции в год на общую сумму 325 тыс. рублей. В производстве использовались последние достижения науки и техники. В частности, на фабрике был установлен современный паровой двигатель мощностью 12 лошадиных сил.

Настало время приобщать к бизнесу старших детей, и Алексей Иванович направил московскому генерал-губернатору прошение, в котором написал: «Желаю передать принадлежащую мне фабрику в полном ее составе своим сыновьям Николаю и Ивану Алексеевичам Абрикосовым». Ниже была приписка: «Мы, нижеподписавшиеся, желаем приобрести фабрику А. И. Абрикосова, содержать и производить работу под фирмой «А. И. Абрикосов и сыновья».

В 1874 г. Алексей Иванович передал налаженное производство детям. А сам стал компаньоном в фирме «Братья К. и С. Поповы», организовавшей собственную торговлю чаем высших сортов. Поповы были знающими специалистами в этой области, но и Абрикосову предприимчивости и опыта было не занимать. По его инициативе чай, закупленный в китайском городе Ханькоу, стали перевозить не по сибирскому тракту, а морем, через Одессу. Поскольку «китайское серебро» — валюту для покупки чая — можно было приобрести только в обмен на «английское золото», то, по предложению Алексея Ивановича, было организовано специальное отделение фирмы в Лондоне, производившее эти банковские расчеты. Руководил ею третий сын Абрикосова, Сергей Алексеевич, который, к сожалению, рано умер. Смерть его была большим ударом для семьи, от которого она долго не могла оправиться.

Тем временем другие сыновья А. И. Абрикосова много и слаженно трудились, развивая кондитерское производство, совершенствуя ассортимент своих изделий. Помимо Николая и Ивана активное участие в работе фабрики принимали и их младшие братья — Владимир, Георгий и Алексей. Благодаря усилиям Абрикосовых было выстроено большое многоэтажное здание фабрики и рабочее общежитие при нем. Фирма заботливо относилась к своим кадрам, обеспечивая необходимые условия для труда и жизни рабочих. Их обеспечивали бесплатным питанием на фабрике, вручали по праздникам подарки и вино к обеду, предоставляли возможность покупать кондитерские изделия собственного производства в 10 раз дешевле, чем в магазинах. Администрация следила за тем, чтобы среди рабочих не было пьянства, а тех, кто нарушал строгий порядок, сразу же увольняли. Еженедельно на предприятии устраивался «день открытых дверей», когда все желающие могли ознакомиться с условиями работы.

В 1880 г. на базе фабрики было основано паевое «А. И. Абрикосова и сыновей фабрично-торговое товарищество» с основным капиталом в 500 тыс. рублей.

В эти же годы абрикосовская фирма занималась и организацией своего промышленного производства в Крыму. В 1874 г. семья открыла кондитерскую фабрику в Симферополе, которая работала на местном дешевом фруктовом сырье. Через четыре года мастера фирмы были направлены на юг России и на Кавказ для исследования рынка и сырьевой базы. Кроме того, была организована доставка южных фруктов в Москву, и торговля ими стала еще одним направлением семейного дела Абрикосовых.

Многое делалось Товариществом и для совершенствования технологических процессов кондитерского производства, расширения ассортимента «сладкой» продукции. В 1880 г. один из сыновей Алексея Ивановича специально ездил на юг Франции для ознакомления с секретами тамошних кулинаров. Но основной заслугой Абрикосовых было создание сладостей по старинным русским рецептам: абрикосовой, яблочной и рябиновой пастилы, медовых коврижек, пряников, различных варений и др. Со временем на фабрике вырабатывалось более семисот наименований карамели, халвы, мармелада, пата, фруктовых сиропов, компотов и пюре, шоколада, бисквитов, вафель, ягодных и фруктовых эссенций. Абрикосовы первыми в России освоили производство глазурованных фруктов, конфет от кашля, зефира, а также создали технологию консервирования фруктов и овощей.

В 1882 г. Товарищество Абрикосовых получило лицензию на изобретенную паровую машину для «протирания теста из фруктов», которая позволила механизировать производство мармелада и пастилы. По своему качеству и ассортименту кондитерская продукция русских купцов на равных конкурировала с аналогичной зарубежной, в том числе и с прославленными изделиями французских специалистов.

Широкой известности и популярности абрикосовских сладостей способствовала и умело налаженная реклама: красочные плакатики с улыбающимися детьми, предлагающими конфеты, пастилу и шоколад, открытки-вкладыши в коробках с конфетами, вкладыши с загадками и головоломками в рождественских и пасхальных наборах и т. п. Существовали целые серии вкладышей и этикеток, посвященные знаменитым артистам, деятелям культуры и науки. Большинство рекламной продукции изготавливалось в Берлине и Дрездене и отличалось художественным вкусом и высоким полиграфическим исполнением.

Успех на Всероссийских художественно-промышленных выставках в Москве, где Товарищество получило высшие награды, Абрикосовы также отмечали открытками, напоминающими об этих датах. Одна из них изображала нарядного мальчика, символизировавшего год первой награды (1882), другая — красивую девочку, олицетворявшую 1896 г., когда была получена вторая. Эти карточки стали классическим примером использования детских фотографий в рекламе. Дети — традиционные потребители всяких сладостей, а их радостный вид, с которым они демонстрировали памятные даты в истории фабрики, заставлял покупателей связывать воспоминания о счастливом детстве с фабрикой Абрикосовых. Примечательно, что на самой открытке не было изображений конфет, то есть продукция не навязывалась покупателю, но в то же время реклама была обращена к его лучшим родительским чувствам и воспоминаниям.

Этот рекламный ход был в те времена не только оригинальным, но и несомненно действенным. Покупатель, съев конфеты, потом долго хранил такие карточки, не решаясь их выбросить. А держать в доме оригинальную рекламу фабрики — значило всегда помнить о ее товаре и повторять покупку в надежде найти там новый подобный сувенир. Позже эта абрикосовская идея была использована в небезызвестном «киндер-сюрпризе». Большое количество рекламно-справочной информации об изделиях Товарищества Абрикосовых размещалось на различных предметах массового употребления: календарях, железнодорожных расписаниях, театральных афишах. Кроме того, в Хамовниках был построен специальный цех, где под руководством зятя Алексея Ивановича, художника М. Ф. Шемякина, создавались живописные «бонбоньерки» из металла и дерева, обтянутые китайским шелком.

Когда у Товарищества появились свои фирменные магазины, оригинальные рекламные акции стали проводиться и на месте продаж. Например, однажды в газетах появилось сообщение о том, что в одном из абрикосовских заведений продавщицами работают только блондинки, а в другом — только брюнетки. Обыватели немедленно отправились проверять, так ли это на самом деле, и… конечно же, не могли удержаться от покупки.

К концу XIX в. Товарищество «А. И. Абрикосов и сыновья» достигло внушительных объемов производства: 53 тыс. пудов конфет и карамели, 45 тыс. пудов варенья на 1,5 млн рублей в год. Миллионные обороты давала торговля. Для реализации своей продукции фирма создала большую сеть розничных магазинов в Москве, Санкт-Петербурге, Одессе и других городах, а также имела оптовых представителей во многих регионах страны. К тому времени на абрикосовской фабрике работало уже 1,9 тыс. человек, а изготавливаемая продукция не раз удостаивалась высших призов на всероссийских выставках и дважды получала право изображения Государственного герба на этикетках и упаковках.

В 1899 г. Алексею Ивановичу Абрикосову было присвоено звание Поставщика двора Его Императорского Величества, а за личные заслуги в организации первого кондитерского фабричного предприятия в России он был удостоен титула потомственного почетного гражданина Москвы. Кроме того, крестьянский сын был пожалован в действительные статские советники, что соответствовало по Табели о рангах генеральскому чину и автоматически возводило в дворянское достоинство.

«Шоколадный король России» был человеком незаурядным. Он обладал предприимчивостью, организаторским талантом, за что и пользовался большим уважением среди служащих фабрики и в купеческом кругу Москвы. Придерживаясь в быту консервативных взглядов, он вместе с тем был ревностным сторонником просвещения, принимал большое участие в общественной жизни города. Обстановка в доме Абрикосовых была патриархальной. Однако это не мешало ему быть своеобразным центром научной и культурной жизни Москвы. Здесь устраивались балы, на которых бывали как знатные особы, так и простые студенты — товарищи сыновей. У Абрикосовых можно было встретить известных писателей, артистов, ученых, с некоторыми из которых они состояли даже в родстве.

Будучи матерью 22 детей, жена Абрикосова Агриппина Александровна хорошо понимала заботы и потребности работающих женщин. По ее инициативе при фабрике был открыт бесплатный детский сад, куда могли отдавать своих детей 150 матерей-работниц. Она организовала «бесплатный родильный приют и женскую лечебницу с постоянными кроватями», где были собраны лучшие в России акушеры. За год через приют проходило более двухсот рожениц, а детская смертность и смерть при родах составляли здесь уникально низкую по тем временам цифру в один процент.

Многочисленное потомство Абрикосовых получило приличное по тем временам образование. Мальчики учились сначала в Москве, а потом обязательно в Европе, а девочки — в «немецкой» школе при лютеранской церкви Петра и Павла. После завершения образования их, как правило, выдавали замуж.

Родители представляли для детей живой образец семейного счастья. Они прожили вместе более пятидесяти лет, и их «золотая свадьба» стала незабываемым событием. Вот как вспоминали об этом их потомки: «В храме было парадно, везде постланы ковры, красное сукно. Алексей Иванович во фраке, Агриппина Александровна в золотом парчовом платье, все присутствующие в нарядных белых платьях. От церкви до дома дорога была устлана коврами. Агриппина Александровна, сидя в своем платье в “позолоченной” карете, все повторяла: “Я совсем как царица!..”

Далее торжества продолжались в доме юбиляров, встреча сопровождалась игрой оркестра. “Молодожены” были буквально засыпаны цветами. Первое приветствие было сделано от детей, которые поднесли родителям чеканного золота венцы, осыпанные бриллиантами, и адрес, где выражалось пожелание, чтобы эти венцы были родовыми и венчали членов фамилии Абрикосовых. Затем следовало поздравление от внучат, поднесших живописно выполненное художником М. Ф. Шемякиным родословное дерево. Далее чету приветствовали правнуки, подарившие свою огромную групповую фотографию. Потом был торжественный обед, на котором присутствовало более 150 человек, в том числе одних только близких родных — детей, внуков, невесток, зятьев, правнуков — 100 человек».

После этого незабываемого события Агриппина Александровна прожила только два года, скончавшись в 1901 г. В соответствии с ее завещанием муж передал городским властям 100 тыс. рублей на устройство в Москве бесплатного роддома. Весь жертвуемый капитал следовало употребить «на постройку зданий и оборудование приюта… Приют предназначается как для нормальных, так и для патологических родов и должен быть устроен не менее чем на 25 кроватей, причем желательно иметь отделение для послеродовых заболеваний. Приют должен именоваться “Городской бесплатный родильный приют имени Агриппины Александровны Абрикосовой” и служить для удовлетворения неимущего класса городского населения». Следует заметить, что после революции, как это ни парадоксально, он был переименован в роддом № 6 им. Крупской, и лишь в 1994 г. этому действующему и сегодня медицинскому учреждению справедливо вернули имя его основательницы.

Дружная чета Абрикосовых оставила в сердцах людей добрую память щедрой благотворительной деятельностью. Они построили психиатрическую лечебницу, участвовали в финансировании перестройки здания Московской консерватории. Алексей Иванович многие годы попечительствовал и непосредственно участвовал в делах Московского учетного банка. Ежегодно он жертвовал деньги госпиталям, а также ополчению во время Крымской войны, участвовал в деятельности многих благотворительных советов, отдавая огромные суммы на нужды вдов, увечных и сирот. После кончины жены Алексей Иванович отошел от всех коммерческих и общественных дел и провел свои последние годы в кругу многочисленной семьи. Он умер 31 января 1904 г.

Последним представителем семейного кондитерского производства и торговли стал внук А. И. Абрикосова Сергей Николаевич (1873–1940). По окончании физико-математического факультета Московского университета он вступил в члены Товарищества «А. И. Абрикосов и сыновья» сначала кандидатом директора, а потом директором. При нем положение фабрики было весьма устойчивым. В 1900-е гг. ее главное предприятие состояло уже из четырех двух- и трехэтажных корпусов, а в 1916 г. вдобавок к ним было построено еще одно пятиэтажное здание. Перед революцией фабрика была оснащена современным оборудованием и имела много отделений и мастерских: фруктовое, мармеладное, бисквитное, холодильное, сушильное, шоколадную мастерскую и различные вспомогательные производства. Кроме того, Товарищество имело пирожковую мастерскую и пекарню в Москве, а также свои торгово-производственные филиалы в Москве, Петербурге, Клеве, Одессе, Ростове-на-Дону и других городах. Примерно половину производимой в них продукции до 1913 г. продавали в кредит.

Благодаря умелому руководству Сергея Николаевича фабрика год от года наращивала производство. В 1916 г. основной капитал Товарищества составлял 2 млн рублей, ав1917 г. — он был удвоен. Управление фабрикой С. Н. Абрикосов совмещал с руководством Московским обществом фабрикантов кондитерского производства, был председателем больничной кассы для рабочих кондитерских фабрик Москвы, старостой церкви при городской богадельне Геер. В 1919 г. фабрика была национализирована большевиками (естественно, без выплаты каких-либо компенсаций владельцам), а ее 46-летний директор остался не у дел. Он уехал за границу и умер в 1940 г. в Париже.

Коммерческими делами после Октябрьского переворота по вполне понятным причинам уже не занимался ни один из потомков А. И. Абрикосова. А фабрика знаменитого предпринимателя продолжала жить своей жизнью. Правда, в ее названии уже фигурировал другой «хозяин», не имевший никакого отношения к пищевой промышленности, — Петр Бабаев, рабочий железнодорожного депо Москва-Сортировочная, погибший в борьбе с контрреволюцией в 1920 г. Под этим именем фабрики известна и по сей день. Остается надеяться, что время восстановит историческую справедливость и двухвековая история абрикосовского кондитерского дела будет продолжена под маркой его основателя.

(род. в 1835 г. — ум. в 1901 г.)

Известный украинский горнозаводчик и финансист, купец 1-й гильдии, коммерции советник, владелец Харьковского торгового банка.

Создатель и глава первого в России акционерного Земельного банка, а также ряда акционерных обществ в области горнодобывающей промышленности.

7 мая 1901 г. на перрон Варшавского вокзала Петербурга вышел пожилой седобородый мужчина в дорогом пальто с котиковым воротником. Он то и дело поглядывал на часы и волновался, казалось, в предвкушении встречи с каким-то очень важным для него человеком. Когда до приближающегося паровоза оставалось всего несколько метров, мужчина подошел к краю платформы, размашисто перекрестился и вдруг… прыгнул на рельсы. Прибывшая на место происшествия полиция узнала в погибшем Алексея Кирилловича Алчевского — хозяина Харьковского торгового и Харьковского земельного банков, основателя и главного акционера Донецко-Юрьевского металлургического и Алексеевскою горнопромышленного обществ, одного из богатейших людей юга России.

Следствие показало, что харьковский банкир прибыл месяц назад в столицу для того, чтобы пробить для своих металлургических компаний госзаказ на поставку железнодорожных рельсов и испросить у министра финансов С. Ю. Витте разрешение на выпуск облигаций на 8 млн рублей под залог своих предприятий. С помощью этих мер он пытался спастись от банкротства, угроза которого нависла над ним в начале года. После того как Алчевскому было отказано во всех просьбах, он понял, что для него все кончено.

Будущий банкир и коммерции советник родился в 1835 г. в Сумах, Харьковской губернии, в зажиточной купеческой семье. Его дедом был расторопный чумак, который возил крымскую соль не только на рынки Конотопа и Кременчуга, но и в Клев, Москву и даже добирался до Санкт-Петербурга. А отец «производил в Сумском районе значительную местную и ярмарочную торговлю бакалейными и колониальными товарами». Окончив двухклассную школу, а затем уездное училище, Алексей Алчевский проходил университеты жизни при отцовской бакалейной лавке.

Освоив в конце 1850-х гг. азы торгового ремесла, юноша решил начать свое дело. Для этого он отправился в Харьков и открыл на Сумской улице небольшую лавку по продаже чая. Отправившись как-то по делам в Курск, он познакомился там с дочерью учителя местного уездного училища Христиной Даниловной Журавлевой, девушкой привлекательной и умной, которая обладала феноменальным голосом и неординарными музыкальными способностями. В 1862 г. молодые люди обвенчались и Алексей увез молодую жену к себе. Губернский город Харьков имел в то время не более 50 тыс. человек населения, на которое приходилось около 1,4 тыс. торговых заведений и 4,5 тыс. купцов и приказчиков. Закрепиться на здешнем рынке приезжему было не просто. Но молодой человек, твердо решивший стать бизнесменом, не собирался отступать перед трудностями. Он с энтузиазмом взялся за работу и очень скоро добился репутации преуспевающего предпринимателя.

Освоившись на новом месте, Алчевский решил организовать кредитное учреждение нового типа, призванное осуществлять краткосрочные финансовые операции, удовлетворяющие сиюминутные нужды торгового и промышленного люда. Собрав группу единомышленников, он написал устав будущего общества и в 1866 г. получил разрешение на открытие в Харькове одного из первых в стране Обществ взаимного кредита. На его основе спустя полтора года родился Харьковский торговый банк — второй в Российской империи банк коммерческого кредита. Характерной чертой этого учреждения был выдвинутый Алчевским новый принцип — банк строился на акционерных началах, освобождающих его клиентов от взаимного ручательства и ответственности за убытки, — эта ответственность переносилась на акционерный капитал. Некоторые исследователи отдают Алчевскому приоритет «первооткрывателя» подобных учреждений, поскольку его банк впервые был создан на частной основе, а не при содействии казны.

Почти одновременно, в 1869–1870 гг., по проекту устава, написанному Алчевским, в Харькове было учреждено Второе общество взаимного кредита, предназначавшееся для финансирования бизнеса мелких торговцев и промышленников. В управлении делами этих учреждений Алексей Кириллович долгие годы принимал не только активнейшее участие, но и занимал главенствующее положение.

И так 30-летний купец 1-й гильдии стал банкиром. Эту перемену рода деятельности Алексея Кирилловича современники объясняли тем, что он совершенно не походил на «классического купца». По своей натуре и взглядам на жизнь Алчевский больше напоминал европейского бизнесмена. Кроме того, накопление богатства не составляло смысл его существования. Деньги были нужны ему, чтобы созидать что-то новое, интересное ему лично и полезное для родной земли и людей, ее населяющих.

Именно по этой причине Алчевский задумал следующее грандиозное дело, способное принести существенную пользу обществу. Молодой банкир обратил внимание на то, что за 10 лет после отмены крепостного права местные землевладельцы стали влачить жалкое существование. Они не имели возможности закладывать принадлежащие им имения на нормальных условиях. Ростовщики, которых в то время в стране развелось предостаточно, брали с любого кредита немыслимые 15–20 % годовых. Этому беспределу нужно было положить конец, и сделал это Алексей Кириллович.

В первых числах сентября 1871 г. А. К. Алчевский открыл в Харькове Земельный банк, учредителями которого стали профессор-экономист И. В. Вернадский, землевладелец А. Ф. Бантыш, купец 1-й гильдии Ф. И. Добрынин и другие состоятельные люди города и губернии. Земельный стал первым и некоторое время единственным в тогдашней России банком ипотечного кредита — он ссужал деньги под залог земли, а также сельской или городской недвижимости. Основной его особенностью была долгосрочность кредита. Кроме того, закладное имущество оставалось в руках должника, который, уплачивая проценты или погашая долг, продолжал эксплуатировать это имущество.

Земельный банк нанес сокрушительный удар по ростовщикам, выдавая кредиты всего лишь под 7,5 % годовых, «считая в том числе и амортизацию долга». Поэтому и потянулись за помощью в Харьков многие тысячи земледельцев не только Слобожанщины и Войска Донского, но и Курской, Черниговской и других губерний Российской империи. Примеру Алчевского вскоре последовали другие финансисты — через полтора года после открытия этого банка в стране возникло 11 таких же финансовых учреждений. Алексей Кириллович стал видным банковским авторитетом, с которым часто общались министры финансов тех лет — Н. X. Бунге, И. А. Вышнеградский, С. Ю. Витте.

В середине 1870-х гг. он стал богатым человеком, состояние которого оценивалось в 3-4 млн рублей. Любой другой человек, добившись таких успехов в бизнесе мог спокойно остановиться на достигнутом, но только не Алчевский. Приняв попутно деятельное участие в основании еще двух харьковских банков — Общества взаимного кредита приказчиков и Общества взаимного кредита горнопромышленников юга России, предприниматель энергично взялся за новые дела, на этот раз производственного характера.

Зная о том, что французские капиталисты потеряли на разведке угля в Кураховке 25 млн франков, он не побоялся вложить средства в создание угледобывающей промышленности Донбасса. Сначала в очень скромных размерах, а потом все более увеличивая затраты, Алчевский стал заниматься разведочными работами и разработкой каменного угля в Бахмутском и Славяносербском уездах, а также в области Войска Донского. В 1875 г. он организовал акционерное Алексеевское горнопромышленное общество, целью которого была разработка угольных залежей на землях, находящихся близ только что построенной ветки Луганск — Дебальцево Екатерининской железной дороги. Здесь когда-то были поместья И. И. Гладкова, И. Н. Жилло, братьев Родаковых, князя А. С. Долгорукова. Заложенные в Харьковский земельный банк, через год они были выкуплены Алексеевским обществом, то есть А. К. Алчевским.

Скромное «дело» с ничтожной производительностью в 700 тыс. пудов в год ко времени трагической кончины бизнесмена, разрослось в громадное предприятие с шестью миллионами основного капитала и с производительностью до 60 млн пудов угля и кокса в год.

Наступившая в начале 1890-х гг. эра так называемого промышленного пробуждения России, выразившегося в небывалом подъеме металлургической промышленности, застала Алексея Кирилловича в первых рядах организаторов нового производства. В 1895 г. Алчевский с энтузиазмом взялся за совершенно новый для себя проект, ради которого готов был поставить на карту все. Своим близким и единомышленникам он говорил: «Завод металлургический надумал ладить на европейский образец. Донбасс — самое подходящее для такого предприятия место. У меня там помимо капитальных шахт и кокс свой имеется — возле станции Юрьевка, как вы знаете, наши печи работают. К тому же Екатерининская железная дорога, близ которой мы обосновались, позволяет недорого доставлять марганец из Никополя и богатую железом руду из Кривого Рога. Думаю, дело получится хорошее и прибыльное».

Друзья стали было возражать, говоря ему, что в Донбассе уже есть три металлургических завода — Юзовский, Петровский и Дружковский. На что предприниматель парировал: «Во-первых, металлургических заводов не бывает ни много, ни мало, а всегда столько, сколько нужно для нужд экономики. Во-вторых, все перечисленные заводы “сидят на рельсах” — выполняют только правительственные заказы на поставку проката для строительства железных дорог. А в это время рынок исходит криком: дайте частному делу уголок, швеллер, балки и другие изделия так называемого сортового проката! Вот мы и заполним эту нишу, чтобы частная инициатива не глохла, а мощно двигала вперед технический прогресс».

В результате усилий харьковского банкира в 1895 г. было основано Донецко-Юрьевское металлургическое общество (ДЮМО), которому суждено было стать последним и самым любимым детищем Алексея Кирилловича. На северо-востоке Донбасса, возле железнодорожной станции Юрьевка Екатерининской железной дороги (теперь станция Коммунарок) и села Васильевка закипела работа. Тысячи людей вгрызались в донецкую степь кайлами и лопатами, а из Германии и Бельгии в то время сюда прибывало оборудование, приезжали специалисты. Первая доменная печь была задута уже 26 мая следующего года, что стало днем рождения не только завода ДЮМО, но и нынешнего Алчевского металлургического комбината. Во второй половине года вступили в строй вторая доменная и первая мартеновская печь. За этот 1896 г. завод выплавил 1,9 млн пудов чугуна и более 500 тыс. пудов стали.

Предприятие Донецко-Юрьевского металлургического общества стремительно набирало обороты. Спустя 10 лет здесь уже давали продукцию четыре домны, столько же мартеновских печей, три конвертора и девять прокатных станов. Они предлагали рынку чугун всех сортов, круглое, квадратное, полосовое, шинное и обручное железо, а также листовое и кровельное железо, железо для жнеек и плугов, двутавровые балки, швеллеры, оси экипажные и т. д. Работало на заводе почти 3,5 тыс. человек.

Одновременно с ДЮМО было основано Общество «Русский Провиданс» в Мариуполе. Устройству этого завода Алчевский уделял особое внимание, справедливо полагая, что в будущем он должен приобрести значение мирового уровня. К этому его обязывало приморское месторасположение города, гарантировавшее заводу дешевые морские фрахты, возможность конкурировать и отправлять свои изделия во все концы света.

Середина 1890-х гг. была временем удач и покорений самых высоких вершин: отлично шли дела в Алексеевском горнопромышленном обществе, на металлургических заводах и в банках Алчевского. Именно в этот период он заказал ведущему в ту пору архитектору Харькова А. Н. Бекетову проекты новых помещений Земельного и Торгового банков, на сооружение которых бизнесмен затратил 1,2 млн рублей. Здания эти и поныне являются украшением столицы Слобожанщины.

Известен предприниматель Алчевский и своим меценатством. Он финансировал основанную его женой Христиной воскресную школу в Харькове и построил для нее собственное здание в Мироносицком переулке — ныне Совнаркомовская улица, 9. Школа работала до 1919 г., после чего в том же доме была открыта вечерняя школа рабочей молодежи. Теперь в нем располагается выставочный зал городского Художественного музея. В Алексеевке им была построена сельская школа, в которой 7 лет работал известный украинский писатель и ученый Б. Д. Гринченко.

Кроме того, А. К. Алчевский спонсировал Общество грамотности, а также помогал своей жене открыть в Харькове первую общественную библиотеку (ныне Государственная научная библиотека им. В. Г. Короленко). При его участии в 1892 г. в Сумах была организована городская библиотека с «кабинетом для чтения». Он профинансировал открытие в 1899 г. первого в мире памятника Тарасу Шевченко и собирался передать городу часть своей усадьбы, где он был установлен.

Казалось, ничто не предвещало беды дому Алчевских и бизнесу его хозяина. Но в конце XIX столетия к России стал приближаться экономический кризис, который уже охватил европейские страны. Алексей Кириллович хорошо понимал, что его последствия ударят не только по заводу и шахтам, но и не обойдут стороной банки. Готовясь достойно встретить тяжелые времена и стремясь обойтись по возможности малыми потерями, Алчевский, что называется, до последнего не сворачивал производство. Даже большевик К. Е. Ворошилов в своих воспоминаниях признавал: «Следует сказать, что завод ДЮМО был в то время как бы островком в бушующем океане экономического кризиса — здесь продолжали плавить чугун и сталь, выпускать разносортный прокат, хотя повсюду производство сворачивалось. Правда, в отличие от предыдущих лет продукция не находила сбыта… Но рабочих не увольняли. И именно поэтому здесь не чувствовались в полной мере те бедствия, которые уже катились по всей России».

В этой ситуации Алчевский решил обратиться за помощью к правительству. Перед отъездом в столицу пошутил: «Поездки в сановный Петербург можно сравнить разве что с летописными поездками русских князей в Орду, где могут и грамотой одарить, а могут и головы лишить.» Его проект преодоления кризиса не представлял собой ничего незаконного или невозможного. Предприниматель просил разрешить ему дополнительный выпуск облигационного займа, что позволило бы превратить краткосрочные долги ДЮМО и Алексеевскою горнопромышленного общества в долгосрочные. Кроме того, он просил обеспечить госзаказом Донецко-Юрьевский завод на равных основаниях со всеми другими частными предприятиями.

Однако произошло совершенно непредвиденное: правительство отдало контракты тем заводчикам, которые и раньше на них обогащались, причем цены соглашений были заведомо не выгодны казне. А заводу, который брался исполнить заказ на конкурсной основе, было отказано на том основании, что он ранее не состоял в числе казенных поставщиков. По соображениям столь же «логичным и основательным», но уже без всяких мотивов, Донецко-Юрьевскому обществу было отказано в выпуске второго облигационного займа, тогда как Брянское общество перед этим получило право даже на четвертый выпуск. Возможно, ответ этой загадки следует искать в том обстоятельстве, что Общество Алчевского было единственным крупным металлургическим предприятием Юга, основанным без участия иностранного капитала.

Хлопоты о разрешении облигационного займа и заказов продолжались не день и не два. Нужна была энергия Алчевского, чтобы пройти до конца эту волокиту. Но за его спиной стояли материальные интересы нескольких десятков тысяч людей, а гибель одного из предприятий непременно повлекла бы за собой и банкротство остальных. Эти обстоятельства заставляли Алексея Кирилловича настойчиво обивать пороги министерства финансов и добиваться положительного решения. Узнав о том, в какую ситуацию попал знаменитый бизнесмен, к нему тут же обратились бельгийские промышленники. Они просили продать принадлежащие ему 10 тыс. акций Алексеевскою горнопромышленного общества по 2 тыс. рублей за каждую (при номинальной стоимости 500 рублей). Согласившись с этим предложением, Алчевский мог получить 20 млн рублей, покрыть все задолженности и еще остаться в прибыли. Однако 66-летний харьковский предприниматель, ни минуты не раздумывая, отказался от этой выгодной сделки. Это решение он мотивировал нежеланием передавать свое дело в руки иностранцев, а также сказал: «Что же будут делать и чем будут заниматься мои сыновья, неужели станут тунеядцами-купонщиками? Нет, на это я не могу согласиться».

Алексей Кириллович неразрывно связал свою личную участь и все свое состояние с бизнесом, который был им устроен и выпестован. Последний и окончательный отказ чиновников он получил 4 мая 1901 г., а через 3 дня его уже не было в живых. И все же даже сегодня нет ответа на вопрос, что толкнуло этого сильного человека под колеса поезда. А. К. Алчевский оставил своим наследникам 15 млн долга, но парадоксальность ситуации заключается в том, что совокупная курсовая стоимость акций его предприятий на тот момент составляла почти 18 млн рублей. Следовательно, называть предпринимателя несостоятельным не было никаких оснований.

Сразу после его смерти Харьковский торговый банк был объявлен банкротом и закрыт, первый в России частный ипотечный Земельный банк был передан московским бизнесменам Рябушинским, а промышленные предприятия Алчевского стали собственностью государства. После смены собственника Харьковский земельный банк весьма быстро получил льготный правительственный кредит в 6 млн рублей, которого не мог добиться его прежний хозяин. Уже к середине 1902 г. банк полностью вышел из кризиса и возобновил полноценную работу.

В память об основателе металлургического завода ДЮМО железнодорожная станция Юрьевка по ходатайству российских промышленников была переименована в 1903 г. в станцию Алчевское. От станции получил название и заводской поселок, превратившийся впоследствии в город, название которого несколько раз менялось. С 1931 г. он был Ворошиловском — в честь начинавшегоздесь свою революционную деятельность большевистского функционера, в 1950-е гг. именовался то Алчевском, то Ворошиловском, а в 1961–1991 гг. — Коммунарском. В декабре 1991 г. на городском референдуме население высказалось за возвращение городу старого названия — Алчевск. Это решение отразило не только заслуги предпринимателя перед украинским народом, но и подвижничество членов его семьи — видных деятелей национальной культуры.

Жена Алчевского, Христина Даниловна (1841–1920), по праву считается выдающимся украинским педагогом-просветителем. Она прославилась как организатор знаменитых воскресных школ, соавтор библиографического 3-томного труда «Что читать народу?» и основоположник методики обучения грамоте взрослых. Не одну яркую страницу в истории отечественной культуры вписали дети Алчевских. Григорий (1866–1920) известен как педагог-вокалист и композитор, Иван (1876–1917) — певец с мировым именем, один из самых выдающихся представителей украинской и русской музыкальной культуры, Христина (1882–1931) — украинская поэтесса, переводчик и педагог.

Современный Алчевск — крупный промышленный и культурный центр Луганщины, в котором по-прежнему развита металлургическая и коксохимическая отрасли промышленности. Здесь же находится и Открытое акционерное общество «Алчевский металлургический комбинат» — одно из крупнейших предприятий Украины, которое в нынешнем названии сохранило память о своем основателе — талантливом предпринимателе Алексее Кирилловиче Алчевском.

(род. в 1844 г. — ум. в 1929 г.)

Немецкий изобретатель и предприниматель, один из пионеров автомобилестроения.

В феврале 1986 г. после реставрации открыл свои двери Штутгартский музей старейшей автомобильной фабрики мира «Мерседес-Бенц», где хранятся уникальные экспонаты. Основа нынешнего музейного собрания была заложена на заре автомобильной эры. Уже тогда в компаниях «Даймлер-моторен» и «Бенц» сохраняли экземпляры оригинальных моделей, родившихся в результате конструкторских экспериментов и патентных исследований. Это не просто выставка истории автомобилей. Здесь витает дух изобретательства, во всем видны стремления к совершенству решений, творческая одаренность — все, что является визитной карточкой фирмы. Каждый, кто осмотрел выставку, чувствует, что «Мерседес-Бенц», как сегодня, так и в будущем, будет представлять собой образец предпринимательства.

Основатель знаменитой компании Карл Бенц родился 25 ноября 1844 г. в Карлсруэ. Спустя 2 года в катастрофе трагически погиб его отец, Ганс Георг Бенц, который работал машинистом локомотива. О подробностях смерти отца Карл узнал гораздо позднее со слов матери, Жозефины Вайян. Уже будучи пожилым человеком, он с большой любовью и уважением вспоминал о своей матери: «Лишь герою по плечу было справиться с той тяжелой участью, которая постигла нас после смерти отца, и эта мужественная женщина справилась. Мама отдала все, даже свое скромное состояние, лишь для того, чтобы дать мне хорошее воспитание и образование, она жила только мной, всецело».

С детских лет у Карла стала проявляться склонность к технике. Особенно ему нравились паровозы, что часто вызывало чувство страха у фрау Жозефины. Она боялась за жизнь сына, а поэтому решила, что лучше всего будет подготовить его к профессии служащего. В гимназии мальчик проявил способности к физике и химии, увлекся фотографированием. Позже Бенц вспоминал о том, что именно фотографией он заработал первые в своей жизни деньги. Радость доставлял и ремонт часов. Для подобных работ мать предоставила в его распоряжение маленькую каморку под крышей, которая стала первой мастерской Карла.

В сентябре 1860 г. юноша сдал экзамен на право поступления в Политехническую школу Карлсруэ, славившуюся своими механическими мастерскими. Отдельные движущиеся механизмы, созданные благодаря великолепному педагогическому мастерству учителей и незаурядным способностям учеников, представляли собой подлинные шедевры техники и часто появлялись на технических выставках. В годы учебы в школе именно механика больше всего привлекала молодого Бенца. Эти занятия заложили фундамент для всей его последующей творческой деятельности.

Формально образование Карла завершилось 9 июля 1864 г., когда он получил документ, удостоверяющий окончание «двухгодичных курсов математического класса и школы машиностроения». Но чтобы перейти к профессиональной деятельности, нужно было еще поработать учеником на фабрике. Более двух лет проработал Бенц на паровозостроительном заводе. В своих воспоминаниях он писал: «Здесь я самым серьезным образом познал смысл выражения “люби дело — мастером будешь”, когда 12 часов подряд сверлил и шлифовал в полумраке». Но подобная работа не способствовала его профессиональному росту, поэтому в конце сентября 1866 г. Карл ушел с завода.

Затем Бенц два года работал чертежником на заводе в Мангейме, а потом переехал в Пфорцхайм и еще три года проработал на металлургическом и машиностроительном заводах братьев Бенкизер. Здесь молодой инженер встретил 20-летнюю дочь владельца строительной фирмы Берту Рингер, которая стала путеводной звездой всей его жизни. Как он написал однажды, «счастье снова и снова придавало мне новую энергию, как вторая пружина, необходимая в творческой борьбе против постоянно возникающих препятствий». На первый план выступили заботы о достаточных средствах к существованию и собственном доме.

По окончании франко-прусской войны экономика страны несколько оживилась. Карл решил, что выгоднее всего для него будет снова поселиться в Мангейме, который он достаточно хорошо знал, и открыть там собственное дело. Но для того ему не хватало средств, поэтому он объединился с механиком Риттером, и в августе 1871 г. оба партнера взяли в совместное владение участок земли вместе с деревянным сараем. Новое предприятие получило название: «Механическая мастерская Карла Бенца и Августа Риттера».

Однако нового товарища Карла предприятие интересовало исключительно в смысле финансового успеха, достижение же каких бы то ни было творческих целей его не волновало, а риск, связанный с налаживанием производства, откровенно пугал. Поэтому очень скоро, когда начались затруднения с выплатой денег за оборудование, между партнерами дело дошло до конфликтов. Здесь Бенца выручила невеста, которая упросила отца выдать ей приданое. В июле 1872 г. молодые люди вступили в брак, Карл вернул Риттеру его вклад, и с 1 августа 1872 г. механическая мастерская со всем имуществом перешла в единоличное владение Бенца.

Теперь его предприятие имело громкое название «Чугунолитейный завод и механическая мастерская». Бенц надеялся получать постоянные заказы на предметы первой необходимости, используемые в строительстве. В проспекте, где его фирма фигурировала как «Завод по производству машин для обработки листового железа», предлагались станки для сварки круговых швов, вальцевания проволоки, хомуты для подвески труб. Поначалу предприятие давало молодой семье возможность скромного существования, но вскоре стало испытывать серьезные затруднения, так как начался биржевой кризис.

Выйти из тяжелого положения помог коллега Карла по совместной работе у Бенкизеров, выдавший приятелю авансом 2 тыс. марок. Этой суммой было профинансировано строительство гидравлических прессов для производства табака и помещений для его последующего хранения. Но ожидаемых прибылей новое дело не принесло. В 1877 г. Карлу предстояло вернуть долг вместе с процентами. Супруги чувствовали, что их может спасти только нечто исключительное, что-нибудь такое, что произвело бы настоящий переворот в промышленности, и причем в масштабах всей страны. Для Карла Бенца это был период мобилизации всех его творческих сил. Молодой предприниматель решил заняться созданием двигателя и изучал все, что удавалось найти по этому вопросу.

Как раз в это время Николаус Отто получил патент на газовый четырехтактный двигатель, революционный для техники моторостроения. Бенц оказался первым, кто сумел успешно реализовать новое изобретение. Созданный им мотор отличался раздельными поршнями для газа и воздуха. Тем самым Карлу удалось избежать опасности взрыва, потенциально существующей из-за возможности возгорания смеси в поршне. В этот период его идеи невероятно быстро находили свое воплощение в проектах. Открытия следовали одно за другим. В последнюю ночь 1879 г. двухтактный двигатель Бенца был собран и протестирован на стенде.

В апреле 1881 г. Бенц заключил договор с коммерсантом Отто Шмуком, согласно которому Карл Бенц, «настоящий владелец завода газовых двигателей в Мангейме» (на самом деле завода еще не было), предоставлял партнеру полные права в расчете на то, что их предприятие будет быстро и успешно развиваться. И оно не только заработало, но и принесло быстрый успех. Уже в начале следующего года, благодаря значительному расширению производства, в заводской кассе было 30 тыс. марок. Банк убедил Бенца в необходимости создания акционерного общества, которое и было учреждено в октябре 1882 г. Капитал девяти акционеров составлял 100 тыс. марок, а дело, которое до этого вел Карл, было оценено в 45 тыс. марок.

Однако вскоре между компаньонами начались трения. Толчком к этому послужила постоянная опека одного из членов наблюдательного совета, который «как специалист» стал вмешиваться в незначительные технические вопросы. Бенц не был готов к бесконечным выяснениям отношений, поэтому спустя три месяца после основания акционерного общества «Завода газовых двигателей в Мангейме» он потребовал разорвать условия договора. Выйдя из общества, Карл понес большие убытки, лишившись оборудования своей мастерской. Он не мог распоряжаться и самой мастерской, так как по договору с прежними партнерами она перешла чугунолитейному заводу. Но доверия в деловых кругах Бенц не лишился, неизменной осталась и его вера в дело всей жизни.

К этому времени у супругов Бенц было уже четверо детей — Ойген, Рихард, Клара и Тильде. Позже — 16 марта 1890 г. — родилась дочь Элен. Но, несмотря на все заботы, семья всегда была для Карла источником новых сил. Да и фрау Берта прекрасно понимала и во всем поддерживала мужа. Вскоре Бенц познакомился с коммерсантом Максом Розе и инженером Фридрихом Эслингером. Оба предпринимателя, узнав о трудностях своего нового товарища и имея достаточный опыт в коммерческой деятельности, увидели для себя возможность совместной с Бенцем работы в области моторостроения.

Осенью 1883 г. партнеры основали торговое общество открытого типа «Бенц и К°, Рейнский завод газовых двигателей в Мангейме». В учредительном договоре была названа цель основания общества: «Производство двигателей внутреннего сгорания по планам Карла Бенца». Эслингер должен был предоставить необходимые средства для организации производства, в обязанности Розе вменялось обеспечение сбыта продукции.

Первым делом были получены авторские свидетельства во Франции и США на двигатель Бенца. Уже в 1884 г. стали поступать первые благодарственные письма покупателей, которые убедили компаньонов в правильности избранного пути. Вскоре мастерские достигли предела своих возможностей. Поэтому в невероятно короткий срок был построен новый завод, на котором работало около 40 сотрудников.

Успехи в моторостроении все больше убеждали Карла в том, что уже настало время заняться производством автомобилей, хотя он все еще не мог заинтересовать этим своих компаньонов. Однако в 1886 г. королевское патентное бюро в Берлине выдало мангеймскому фабриканту Карлу Бенцу «свидетельство о рождении» первого в мире автомобиля, трехколесного, скорее напоминающего коляску. Патент имел обычный пятизначный регистрационный номер 37435. В то время никто не мог представить, что это начало новой эры — эры автомобилестроения.

В сентябре 1888 г. на выставке в Мюнхене была представлена вторая самоходная коляска Бенца, которая привлекла внимание широкой общественности. Ее стоимость, составлявшая всего 2 тыс. марок, была сознательно занижена. Это обстоятельство свидетельствовало о стремлении Бенца добиться успеха в сбыте своих изделий. Был выпущен и первый рекламный проспект автомобиля. В нем обыгрывались преимущества машин с запатентованными двигателями. Машина подавалась как удобное средство передвижения, способное преодолевать небольшие подъемы и развивать скорость 16 км/час. Учитывались и расходы на использование машины — 30 пфеннигов в час. То обстоятельство, что не нашлось ни одного покупателя даже после такой рекламы, очень сильно разочаровало Бенца, но все же он не пал духом.

После выставки уверенность Розе и Эслингера в правильности выбранного пути уступила место сомнениям. Старший сын Бенца Ойген рассказывал, что Розе заявил однажды: «Господин Бенц, мы заработали достаточно денег, но теперь забудьте о своих автомобилях, иначе вы снова потеряете все». Но чем больше росла неуверенность относительно будущего развития фирмы у Розе и Эслингера, тем меньше сомнений оставалось у Карла. Так ине придя к единому мнению, компаньоны расстались.

В мае 1890 г. их место заняли коммерсанты Фридрих фон Фишер и Юлиус Ганс. У обоих был большой опыт работы за рубежом: Фишер работал в Японии, Ганс во Франции. Поскольку новые партнеры взяли на себя коммерческую организацию и сбыт, Бенц мог все свое внимание уделять машине. Наряду с этим значительно расширилась программа выпуска двигателей. К газовым моторам прибавились новые типы бензиновых двигателей.

С весны 1891 г. начались первые испытания четырехколесного автомобиля, а зимой работа уже была закончена. В феврале 1893 г. Бенц получил патент на управление машиной с цепной передачей, установленной касательно колесам. Тем самым был сделан еще один шаг к совершенно новой форме автомобиля. Новое изобретение получило название «Виктория» — от чувства радости по поводу одержанной победы.

В то время как в США братья Дюре только собирались создать свой первый автомобиль, а Генри Форд начал работу над своим первым образцом, Бенц уже организовал в Мангейме выпуск первой серии автомобилей.

Помощник Бенца, а затем и коммерческий директор, Йозеф Брехт, советовал строить по возможности дешевые и легкие автомобили. В апреле 1894 г. завод начал поставки модели «Вело», упрощенной конструкции «Виктории». Таким образом, Бенц нашел удобный и экономически выгодный способ перейти от одного типа машин к другому. К тому же «Вело» стал первым автомобилем постоянного серийного производства. Уже в следующем году на суд потребителей были представлены модели «Визави», «Фаэтон», «Брик». Среди них был и восьмиместный «Ландо» — прообраз первого автобуса. В 1895 г. два «Ландо» открыли первую линию автобусного сообщения между городами Зиген, Нетфен и Дойц.

В том же году 49 автомобилей и 19 двигателей Бенца были проданы в Париже. Спустя много лет предприниматель заметил, что первоначально его «дитя» на родине нашло лишь непонимание, тогда как французская чужбина превратилась для него в отчизну с плодотворной почвой. Бизнес постоянно расширялся. Если в 1895 г. поставки за рубеж составили 135 машин, то в 1898 г. их стало уже 434. Поставки во Францию достигли в 1898 г. своего наивысшего показателя, но затем стали заметно снижаться, поскольку существенно вырос сбыт в Германии и в других зарубежных странах. Торговые организации, руководимые Гансом, уже располагали широкой торговой сетью и представительствами в Берлине, Крефельде, Дрездене, Вене, Базеле, Нюмвегене, Брюсселе, Милане, Париже, Лондоне, Петербурге, Москве, Буэнос-Айресе, Сингапуре, Мехико и Капштадте.

К уже зарекомендовавшим себя типам машин в 1897 г. присоединились новые: «Дас-Э-Дас», «Милорд», «Дак», «Идеал», «Спиди». К концу 1899 г. Бенц выпустил двухтысячный автомобиль. Он достиг самых высоких производственных показателей — 572 единицы в год — и занял первое место в мире среди автопроизводителей.

В 1899 г. серьезно заболел Фридрих фон Фишер, которому фирма многим была обязана. Он предложил своим партнерам превратить предприятие в акционерное общество, чтобы сделать его независимым от деятельности одного лица. Предложение было принято. После реорганизации фирма стала называться «Бенц и К°», а среди ее основателей вновь появился Макс Розе. Акционерный капитал составил 3 млн марок. Членами правления были избраны Карл Бенц и Юлиус Ганс.

В это время в Европе возрос интерес к скоростным автогонкам. Бенц не сразу стал принимать в них участие, но хорошо понимал, что именно такие соревнования могут стать необходимым испытанием надежности и экономичности созданных машин. Автоспорт привлекал к себе все большее число поклонников. Мощность и скорость стали основными показателями марки автомобиля. По прошествии нескольких лет участие машин Бенца на всех турнирах вошло в традицию, а его достижения получили широкое признание.

Тем временем в автомобилестроении назревал производственный кризис. Кодовой выпуск заводов Бенца, достигший в 1900 г. шестисот автомобилей, резко сократился, в 1901 г. их было построено в два раза меньше. После нескольких тяжелых лет снова начался подъем производства, а вместе с ним вернулось и прежнее ведущее положение фирмы Бенца. Появились новые типы легковых автомобилей, автобусов, гоночных машин. Успешно развивалось производство грузовых автомобилей и фургонов.

Сам же хозяин фирмы в апреле 1903 г. удалился на заслуженный отдых. Правда, долго усидеть без дела Карл не смог. Уже в следующем году он вошел в наблюдательный совет фирмы «Бенц и К°» и включился в производственный процесс. За время его отсутствия в фирме произошли большие изменения, связанные не только с техническим развитием, но и с экономическим ростом. Убедившись, что компания, которой он отдал лучшие годы своей жизни, прочно стоит на ногах, бизнесмен мог позволить себе чаще бывать с семьей.

Знаменитый изобретатель стал уделять гораздо больше внимания сыновьям, которые в течение многих лет были ему верными помощниками: Ойген руководил моторостроением на заводе в Мангейме, а Рихард занимался конструированием автомобилей. После некоторых колебаний было решено открыть новое предприятие «К. Бенц и сыновья, Ладенбург», на котором уже с лета 1906 г. приступили к выпуску моторов и автомобилей. Само собой разумеется, речь не шла о конкуренции новой фирмы с заводом в Мангейме. Благодаря доброму имени и первоклассному качеству работы продукция компании стала вскоре пользоваться всеобщим признанием. Но после потрясений военного и послевоенного времени завод так сильно пострадал, что должен был перепрофилироваться лишь на выпуск запасных частей для автомобилей.

Самым волнующим и самым значительным событием в жизни Карла Бенца было слияние его фирмы с компанией Готлиба Даймлера. Концерн, объединивший «Бенц и К°» с обществом двигателей Даймлера, был создан в 1924 г. Через два года произошло преобразование новой фирмы в акционерное общество «Даймлер-Бенц».

Сразу после слияния акционерное общество «Даймлер-Бенц» предложило к продаже два новых автомобиля среднего класса с бескомпрессорными 6-цилиндровыми двигателями. Они получили типовое обозначение «Штутгарт» и «Мангейм». Наряду с этими моделями малой грузоподъемности был продемонстрирован лимузин повышенной комфортности: тип «Нюрнберг».

С 1926 г. все автомобили этой компании носят двойное название «Мерседес-Бенц», которое является торговой маркой для всех ее изделий. История возникновения легендарного имени такова. Весной 1899 г. торговый агент Эмиль Йеллинек на автомобиле фирмы Даймлера, оборудованном мощным 4-цилиндровым двигателем, выиграл гонку Ницца — Магаженон — Ницца. Так как в те времена было особенно модно участвовать в соревнованиях под псевдонимом, он записался в стартовом листе под именем своей девятилетней дочери Мерседес.

В следующем году фирма «Даймлер-моторен» улучшила концепцию автомобиля-победителя — мощность двигателя и расстояние между колесами увеличили, а центр тяжести опустили ниже. Йеллинек был в восторге от этой новой конструкции и заказал фирме 36 автомобилей на общую сумму 550 тыс. золотых марок. Вместе с тем, торговый агент оговорил такой большой заказ двумя условиями. Он вытребовал себе права монопольной продажи этой модели в Австрии, Венгрии, Франции и Америке. А также добился того, что автомобиль стал называться по имени его дочери: «Мерседес». Обозначение прижилось, и вскоре «Даймлер-моторен» дало его всем своим автомобилям. В 1902 г. это название было юридически защищено и началась эра «Мерседес».

Спустя 9 лет популярная торговая марка для продукции Общества «Даймлер-моторен» получила дополнение в виде трехконечной звезды. Затем сохранившаяся до сегодняшнего дня звезда была скомбинирована с именем нового партнера — концерна «Бенц» — и дополнена окантовкой из лавра.

В ноябре 1924 г. Карлу Бенцу исполнилось 80 лет. Несмотря на возраст, юбиляр чувствовал себя прекрасно. Чуть позже в своем дневнике он написал: «Да, в такие дни воспоминания звонят во все колокола. Борясь против устаревших предрассудков, я слишком долго стоял на передовой линии огня, чтобы обращать внимание на внешние почести и знаки отличия. Кто, как и я, шел своим путем, несмотря на бури и непогоду, кто начинал службу с низших должностей, тот по-настоящему понимает радости и горести рабочих, совсем не так, как те, кто о нищете и заботах бедных слоев населения знает только понаслышке. Верность за верность — один из самых важных моих принципов.»

Зима 1929 г. в Германии была исключительно суровой и принесла людям немало хлопот. Весной Карл Бенц заболел тяжелой формой бронхита и поэтому не смог участвовать в празднествах, посвященных своему 85-летию. В это время Рейнский автоклуб Мангейма, один из старейших клубов страны, объявил о специальном марше в честь патриарха автомобилестроения. Под лозунгом «Чтите своих Мастеров» по улицам торжественным строем проследовал нескончаемый ряд машин, из окон домов их радостно приветствовали жители города. Тяжело больному супругу фрау Берта передала лавровый венок, которым устроители мероприятия отметили заслуги мэтра.

Спустя несколько дней, 4 апреля 1929 г., Карл Бенц умер. Его бывший дом в Ладенбурге превратился в музей. Там же до сих пор находится офис учрежденного им акционерного общества «Даймлер-Бенц».

Сегодня концерн «Даймлер-Бенц АГ» — не только крупнейшее предприятие Германии, но и одна из наиболее известных международных фирм. Со времени своего основания сфера деятельности компании расширилась, в его состав вошли новые участники, а заводы и филиалы теперь разбросаны по всему земному шару. Эмблема концерна — трехлучевая звезда — известна на всех континентах. Ее впервые изобразил еще в 1880 г. на стене своего дома Готлиб Даймлер. Изначально она символизировала применение его двигателей на суше, воде и в воздухе. Автор звезды сопроводил рисунок пророческой фразой: «Звезда взойдет над этим местом и, надеюсь, благословит всех нас и детей наших».

Настоящее имя - Генрих Брокар (род. в 1836 г. - ум. в 1900 г.)

Российский парфюмерный магнат французского происхождения. Основоположник традиций русской парфюмерной школы. Основатель «Товарищества парфюмерного производствавМоскве “Брокар и К°”» (ныне фабрика «Новая Заря»).

Французский подданный Генрих Брокар был разносторонним человеком, сочетавшим в себе и удачливого бизнесмена, и великолепного химика, и даже знатока антиквариата. Однажды он подарил великой княгине Марии Александровне надушенный букет из восковых цветов, которые благодаря удачно подобранным ароматам едва можно было отличить от настоящих. В другой раз на промышленной выставке на удивление всем собравшимся он устроил грандиозный фонтан из цветочного одеколона. Предприниматель основал библиографическое общество в Москве, а также собрал уникальную коллекцию старинной мебели, бронзы и картин. К тому же этот неутомимый француз создал фабрику, которая производила великолепное мыло и духи. С тех пор прошло много лет. Россия пережила революцию, две мировые войны, стала называться Советским Союзом, потом опять Россией. А фабрика Брокара, хоть и менялась вместе со страной, однако выстояла во всех катаклизмах и процветает по сей день, правда, под другим названием — «Новая Заря».

«Некоронованный король русской парфюмерии», Генрих Брокар, появился на свет 1 августа 1836 г. всемье парижского мыловара. Атанас Брокар поначалу был виноделом, как и все его предки, но затем занялся парфюмерией, спрос на которую резко вырос в начале XIX столетия. В крохотной лавчонке на улице Шайо он производил помаду для волос, душистые масла и туалетные благовонные мыла, а также открыл секрет изготовления прозрачного и кокосового мыла.

Конкуренция в новом для него деле была настолько сильна, что Брокар-старший решил отправиться за океан, в неизбалованную хорошей парфюмерией Америку. В Филадельфии он открыл небольшую фирму, наладил бизнес, но, мучимый ностальгией, вернулся домой, оставив бизнес сыновьям — 16-летнему Александру и 14-летнему Генриху. Постепенно Генрих накопил деловой опыт и некоторое время даже руководил фирмой, поскольку старший брат скоропостижно скончался. Затем молодой предприниматель вернулся в Париж и, посоветовавшись с отцом, решил попытать счастья на необъятном рынке России, которая была значительно ближе к любимой Франции, чем далекая Америка.

Зимой 1859 г. он прибыл в Москву и устроился лаборантом на фабрику соотечественника-парфюмера Константина Гика. Поначалу Андрей Афанасьевич (так по-русски стали именовать приезжего инженера-технолога) получал гроши, зато в последующие три года хозяин не только платил ему ежегодно 2 тыс. рублей серебром, но и обеспечивал квартирой с отоплением и освещением.

В первое время Брокар не понимал ни слова по-русски и потому был рад знакомству с бельгийцем Равэ, владельцем магазина хирургических инструментов на Никитской улице. Еще больше он обрадовался, когда увидел дочь своего нового знакомого — очаровательную Шарлотту. Шарлотта Андреевна (вообще-то отца ее звали Томасом) родилась в России, воспитывалась в одном из лучших московских пансионов и считала себя русской. Внезапно вспыхнувший роман очень быстро закончился счастливым браком, и осенью 1860 г. 24-летний Андрей Афанасьевич был уже женатым человеком.

В это же время появилось на свет и первое изобретение Брокара. Талантливый химик разработал технологию изготовления концентрированных духов и продал ее за 25 тыс. франков фирме «Рур Бертран» из знаменитого Грасса — центра парфюмерной промышленности Франции. И хотя Генриху было предложено место директора во французской фирме «Легран», он решил остаться в Москве и вложить деньги в собственное дело.

Производство парфюмерии в России было тогда в зачаточном состоянии. До Брокара предметы личной гигиены считались роскошью и, как правило, ввозились из-за рубежа. Русским коммерсантам даже в голову не приходило, что духи или мыло могут стать массовой продукцией. Если привилегированное сословие познакомилось с мылом еще при Петре I, то простому народу импортный продукт был не по карману — обходились щелоком. Щелоком мылились, стирали белье, чистили котлы и полы. Со своими задачами он справлялся, но драл кожу и немало ей вредил. Брокар решил предложить замену дорогому мылу и щелоку, ориентируясь на «бедного» покупателя — крестьян и мастеровых. По совету жены он начал с детей, кожа которых наиболее чувствительна к едкой золе. Молодой предприниматель придумал состав, не раздражающий, а смягчающий кожу ребенка, и запустил его в производство.

В возглавляемой французом лаборатории «Брокар и К°», в которую в мае 1864 г. была переоборудована одна из конюшен Теплого переулка (ныне ул. Тимура Фрунзе), работало всего три человека: мастер Алексей Бурдаков (будущий главный технолог фирмы), дворовый мужик Герасим и сам хозяин. В трех огромных кастрюлях они варили мыло, которого получалось в день до сотни кусков, а затем сами развозили его по близлежащим лавкам.

В результате на свет появилось познавательное «Детское» мыло, на каждом бруске которого была оттиснута какая-нибудь буква русского алфавита, «Медовое», «Янтарное», мыло в форме шара, очень нравившееся москвичам, зеленое в пупырышках в виде огурца. И наконец, чрезвычайно дешевое «Народное» по копейке за кусок. Оно продавалось по всей России, на небольших ярмарках. Современники утверждали, что до появления брокаровского «Народного» русская деревня мыла почти не знала.

Производитель ширпотреба должен быть близок своим потенциальным покупателям. Удивительно, но Брокар этому требованию совершенно не соответствовал, во всем полагаясь на способности жены. Он плохо говорил по-русски и даже не пытался ассимилироваться. В отличие от мужа Шарлотта Андреевна прекрасно знала русский язык и умела вести переговоры с купцами. К тому же она имела обширные связи в среде московских торговцев, знала жизнь русской провинции и хорошо разбиралась в нуждах и потребностях простых людей. Знание российских реалий помогло ей при разработке дизайна фирменных упаковок и сочинении названий для мыла и одеколона. Таким образом, Шарлотту Брокар с полным основанием можно считать первой в России женщиной-менеджером.

Из дома Фаворской в Теплом переулке фабрика Брокара через несколько месяцев работы была переведена на Зубовский бульвар в дом Клярк, а спустя два года переехала в дом Соколова на Пресне, где трудились уже 30 работников и была установлена паровая машина. Бизнес шел успешно, ив 1869 г. Андрей Афанасьевич обзавелся собственным особняком на Мытной улице, а фабрику перевел за Серпуховскую заставу, где она потом раскинулась на весь квартал и сохранилась до сегодняшнего дня.

Через восемь лет после дебюта с «конюшенным» мылом Брокар открыл Торговый дом в Китай-городе на Никольской площади и отправился в Европу изучать новинки парфюмерной промышленности. Из Парижа он написал жене: «Выезжая из России за границу, переживаешь ощущение, будто снял с себя грязную сорочку и надел чистую. Вообще сравнение условий жизни в России с условиями жизни во Франции говорит в пользу последней. Париж, как всегда, очень оживлен, и вообще при сравнении с Россией получается впечатление, будто мы в России все спим. Однако жизнь здесь чрезвычайно дорога, квартиры вздорожали вдвое, и вообще здесь работать было бы гораздо труднее, чем в России».

Из поездки Андрей Афанасьевич привез домой огромную коллекцию новых парфюмерных препаратов и. популярного мастера, француза Шевалье, который стал первым и далеко не последним иностранным специалистом на его предприятиях. Секрет успеха «короля российской парфюмерии» заключался не только в его огромном трудолюбии. Как отмечал биограф, «будучи всесторонне осведомленным человеком, посещая самые крупные центры Западной Европы и Нового Света и бесконечно любя все отрасли изящных искусств, Генрих Брокар относил парфюмерное дело всецело к области эстетических искусств, вводя в производство духов чисто художественное творчество и комбинируя самые редкие и древние благовония со всевозможными цветочными эссенциями». Большую часть своего времени он посвящал исканиям «:новых и новых красот в парфюмерной отрасли», бесконечно изобретая и экспериментируя в области технологии и маркетинга. Так появилось на свет «Греческое мыло» из лучшего орехового масла. Во время русско-турецкой войны 1877–1878 гг. он стал выпускать мыло «Военное», «Национальное», а также помаду «Букет Плевны». Для дачников Брокар придумал особый набор, состоявший из 15 «парфюмерных предметов», в который входили флаконы одеколона, духов («запах по выбору»), туалетного уксуса и зубного эликсира, разные сорта мыла: глицеринового, сливочного, плавающего и пр.

Особое внимание на предприятиях Брокара уделялось яркой и оригинальной упаковке продукции. Этикетки заказывались знаменитым художникам, мастера конструировали оригинальные подарочные коробки и коробочки, а завод братьев Грибовых выпускал изящные флаконы и другие стеклянные емкости для кремов и помад. Со временем фирма «Брокар и К°» организовала свое стеклянное производство, ориентированное на выпуск эксклюзивных изделий.

Дело расширялось, при этом Андрей Афанасьевич никогда не доверял своим помощникам разработку рецептов и технологии изготовления новой продукции. На поток ставилось только то, что было лично придумано хозяином, соединявшим в одном лице изобретателя и бизнесмена. Брокар-технолог сделал множество открытий, чему немало способствовали его постоянные европейские поездки и знакомство с передовыми технологическими новинками. Именно он впервые стал использовать для окраски мыла экологически чистые вещества растительного происхождения. А Шарлотта Андреевна, в свою очередь, тщательно следила за тем, чтобы дизайн этикеток и название продукции соответствовали духу времени.

На парижской выставке 1878 г. ревнивые земляки Брокара сделали все, чтобы выше третьего места московский парфюмер не поднялся. Но даже это было оглушительным успехом, в результате которого оборот фабрики увеличился в 40 раз. В том же году Андрей Афанасьевич открыл фирменную торговлю на Биржевой площади и приурочил к этому событию блестящий рекламный ход. В газеты было дано объявление, что в продажу поступят красочные сувенирные коробки с уменьшенными образцами всего, что выпускала фирма (те самые «пробники», которые в XX в. примут на вооружение парфюмеры всего мира). Комплект из десяти предметов стоил всего 1 рубль. Эффект этой акции превзошел все ожидания: в первый же день прилавки штурмовала многотысячная толпа. Газеты писали: «Публика так навалила к магазину, что полиция к трем часам дня приказала прекратить торговлю и начала наводить порядок». Позже брокаровские торговые точки появились на Кузнецком мосту и Тверской, в Верхних Торговых рядах, в пассаже Солодовникова, а также в Петербурге на Невском проспекте.

Нестандартно подходил предприниматель и к организации труда на своей фабрике. На территории предприятия были специально оборудованы пруды, в которых плавали лебеди. Обычный рабочий у Брокара получал огромную по тем временам зарплату — около 15 рублей в месяц, причем расчет производился еженедельно. В качестве бесплатного приложения каждый сотрудник фабрики получал на каждого члена своей семьи набор гигиенических средств, взятых со склада готовой продукции. Старейший советский «парфюмер № 1» Павел Васильевич Иванов, работавший в свое время у Брокара, вспоминал: «Генрих Афанасьевич вставал раньше всех, с шести утра он трудился в лаборатории. Человек был сухой, зато справедливый, и к нам, работникам, относился хорошо. На фабрике было полно разных спиртов, но никто даже лизнуть не смел. В этом деле хозяин был строг: чуть заметит кого с похмелья, сразу выставляет за ворота фабрики… Сам труженик великий, он терпеть не мог всяких лентяев, лодырей тоже выпроваживал на улицу».

Андрей Афанасьевич всерьез пытался догнать и перегнать Европу по части производства парфюмерии. Во время одной из заграничных поездок он писал жене: «Что касается сортов хороших мыл и их качества, то здесь (в Германии и во Франции) все сорта мыл находятся на весьма невысоком уровне, и у нас вырабатываются гораздо лучшие сорта мыла. Вот видишь, каким гордым я стал». Действительно, темпы развития его производства были очень высокими. Если в начале деятельности годовой оборот фирмы едва превышал 12 тыс. рублей, то к концу 1880-х гг. он достиг полумиллиона, а через 10 лет — увеличился в пять раз.

Посетив некоторых европейских коллег и обеспечив поставки цветочных эссенций, Брокар приступил к выпуску одеколона «Цветочный», премьера которого сопровождалась очередной эффектной рекламной акцией. В 1882 г. на Всероссийской художественно-промышленной выставке в Москве, где «Цветочный» получил Большую золотую медаль, был сооружен фонтан, из которого вместо воды бил одеколон. Газеты взахлеб описывали ажиотаж, вызванный этим событием, и рассказывали, как посетители подставляли под одеколонные струи различные предметы туалета и верхней одежды, а потом долго благоухали, как клумбы. Рекламная акция сделала свое дело, и вскоре производством нового одеколона занимался целый корпус фабрики за Серпуховской заставой. Так же, как и «Народное мыло», «Цветочный» стал первым массовым одеколоном в России.

Формулу удачного произведения Андрей Афанасьевич хранил в строгом секрете, но скоро на рынке появилось огромное количество подделок, и фирме пришлось всерьез заняться защитой своей продукции. Подделывали не только аромат, но и этикетки, точно копировали коробки и даже хрустальные флаконы. Департамент торговли и Министерство финансов было вынуждено утвердить особое клеймо-марку (прообраз современных акцизных марок), которое невозможно было скопировать.

За московской золотой медалью последовали высокие награды в Ницце, Одессе и Бостоне. Но традиционное преклонение российского потребителя перед всем заграничным тормозило развитие бизнеса Брокара. Даже те, кто устраивал давку в надежде получить сувенирные коробки и готов был сигануть в фонтан с одеколоном, предпочитали французские духи, упорно считая, что «иностранное лучше». Брокар возмущался, но ничего не мог поделать. В одном из писем жене он писал: «В России хрустальная посуда для тонких духов не менее изящна, а порой выше и качеством и формой здешней, не говоря уже о самих духах».

Московский парфюмер относился к своему бизнесу как к высокому искусству. Он изучал влияние разных ароматов на эмоции людей и считал запах таким же объектом художественного творчества, как звук, цвет или объем. Но, создав конкурентоспособную «высокую парфюмерию», он не мог убедить покупателей в ее достоинствах. И тут на помощь пришла Шарлотта Андреевна. Она в тайне от мужа пригласила Алексея Ивановича Бурдакова, который к тому времени стал ее доверенным лицом, главным технологом и другом дома, и договорилась с ним о публичной провокации. Партия дорогих французских духов фирмы «Любэн» была разлита по брокаровским флаконам, а брокаровские духи перекочевали во французскую посуду и в таком виде поступили в продажу.

Через некоторое время значительная часть «русских» духов была возвращена в магазин с жалобой на низкое качество. Привередливые клиенты возмущались отвратительными отечественными духами и требовали «заграничные» духи.

После этого фирма Брокара объявила в газетах о своем умышленном обмане покупателей. Скандал был велик, но, кажется, именно такого скандала и добивалась Шарлотта Андреевна, чтобы доказать, что русская марка ничуть не хуже хваленой европейской.

Едва ли Андрей Афанасьевич всерьез рассчитывал вытеснить дорогие французские духи с российского рынка, однако закрепиться в этом секторе ему удалось. В 1889 г. на всемирной выставке в Париже «Персидская Сирень», созданная в лабораториях Брокара, получила Гран-при по разделу изящной и гигиенической парфюмерии. Впервые французы оказались на втором месте.

К 1893 г. маленькая российская парфюмерная фирма превратилась в солидное паевое «Товарищество парфюмерного производства в Москве “Брокар и К°”» с уставным капиталом около 2 млн рублей. Шесть огромных корпусов фабрики разместились на Мытной улице, а правление и основной склад — на Никольской, в так называемом Шереметевском подворье, в арендованных у графа Шереметева помещениях. Крупные оптовые склады были устроены также в Петербурге и на Нижегородской ярмарке. Фирма имела представительства в Варшаве, Риге, Минске, Екатеринославе. А. А. Брокар получил звание Поставщика российского и испанского императорских дворов, а его продукция экспортировалась во Францию, Бельгию, Испанию, США, Китай и Японию.

К слову сказать, московский парфюмер имел славу известного коллекционера живописи и антиквариата. Обладая хорошим вкусом, он ценил все изящное и оригинальное.

Андрей Афанасьевич постоянно посещал крупнейшие европейские аукционы, многое скупал у респектабельных московских антикваров и старьевщиков на знаменитом Сухаревском рынке. Чтобы показать свои сокровища людям, в 1891 г. Брокар арендовал Верхние торговые ряды (здание современного ГУМа) и устроил там бесплатную выставку, на которой было представлено более 2 тыс. экспонатов. Всё же его собрание состояло более чем из 5 тыс. предметов: картин, старинной бронзы и мебели. Московская печать отмечала, «что после Эрмитажа и Третьяковской галереи галерея Брокара является самой обширной и ценной из доступных обозрению публики частных художественных сокровищниц не только в России, но и в Европе».

После Октябрьского переворота в доме бывшего фабриканта открылся «Музей старины», ставший в 1923 г. филиалом Румянцевского музея. Правда, не прошло и двух лет, как его экспонаты были распределены по различным московским «центральным» музеям, а часть их была продана за границу.

Судя по письмам, которые Андрей Афанасьевич писал жене, к старости он мечтал отойти от дел и вернуться во Францию, по которой постоянно тосковал. В Париже он так и не пожил, но умер все же на родине — в Каннах, куда в 1900 г. выехал лечиться от болезни печени и водянки.

В России много писали о его кончине. В одном из некрологов говорилось: «Жизнь А. А. Брокара — яркое доказательство того, как многого может достигнуть человек, обладающий силой воли и упорным трудолюбием». Но наиболее емко пройденный путь бизнесмена оценил корреспондент «Московского листка»: «Вчера на юге Франции в Канне состоялись похороны “москвича” Брокара. Я не без умысла употребляю слово “москвич”: француз по происхождению, пришлый гость Москвы, покойный Брокар был, тем не менее, без сомнения, москвичом. У этого человека были три основных свойства: твердый промышленный ум, искренняя любовь к искусству и живая душа».

После смерти Генриха Брокара в декабре 1900 г. его дело продолжили сыновья — Александр и Эмилий. К началу Первой мировой войны Товарищество получило 14 золотых медалей на Всемирных выставках в Париже, Ницце, Барселоне и других мировых центрах, а также имело право клеймить продукцию тремя государственными гербами. В 1914 г., когда фирма «Брокар и К°» отмечала 50-летие со дня своего основания, ее оборот составил 8,3 млн рублей (начальный оборот был увеличен в 700 раз). Ежегодно на фабрике выпускалось 34,7 млн кусков мыла, 4,3 млн флаконов духов, 2,5 млн флаконов одеколона, миллионы коробок иных ароматных изделий. Брокаровская продукция славилась высоким качеством, доступностью цен, изяществом и затейливостью упаковки. Фабрика, основанная «французом-москвичом», считалась самым крупным парфюмерным производством в Европе, оправдывая свое прозвище — «империя Брокара».

В 1918 г. пришедшие к власти большевики окрестили ее Замоскворецким парфюмерно-мыловаренным комбинатом № 5 и отдали в подчинение тресту «Жир-кость». Когда же в Москву вслед за правительством переехали многие советские учреждения, то на территории фабрики разместили монетный двор (Гознак). Возглавлявшая мыльное производство революционерка Евдокия Уварова, работавшая еще у «буржуя Брокара», пошла на прием к Ленину. Благодаря ее усилиям, фабрику со всеми производственными мощностями удалось отстоять.

Помимо прекрасно оборудованных корпусов и технологических линий, новые «хозяева» чудом сумели сохранить квалифицированный персонал. В частности, в России остался ведущий парфюмер фирмы «Брокар и К°», француз Август Мишель, тот самый, который к 300-летию дома Романовых создал аромат знаменитых духов «Любимый букет императрицы». В 1925 г. он дал им новое имя — «Красная Москва», и он же предложил заменить безликое название «Пятый мыловаренный» на более благозвучное — «Новая Заря», которое сохранилось за фабрикой до сегодняшнего дня.

Настоящее имя — Болеслав Мауриций Вольф (род. в 1825 г. — ум. в 1883 г.)

Русский издатель, книготорговец и типограф польского происхождения, ставший, по мнению современников, «первым русским книжным миллионером». Основатель петербургской книгоиздательской и книготорговой фирмы «Товарищество М. О. Вольфа».

Сегодня самыми цитируемыми книгами в русскоязычной литературе специалисты называют «Толковый словарь живого великорусского языка» В. И. Даля, по праву считающийся краеугольным камнем всей духовной и словесной отечественной культуры.

Нынешнему читателю хорошо известно и репринтно воспроизведенное в советское время издание словаря 1880-х гг., и фактически запрещенное большевиками издание 1916 г. под редакцией И. А. Бодуэна де Куртенэ, которое было переиздано только в самом конце XX столетия. Человеком, давшим в свое время путевку в жизнь этому уникальному литературному труду, был петербургский книгоиздатель и книготорговец Вольф. Его профессиональное чутье, глубокое знание рынка и способность формировать спрос на литературу вызывали восторг и заслуженное уважение современников. Это о нем и его магазинах в Северной столице говорили стихами: «В Публичную пойдешь — не найдешь. К Вольфу заглянешь — достанешь».

Основатель известнейшей российской издательской и книготорговой фирмы родился 3 ноября 1825 г. в Варшаве в семье врача Юзефа Вольфа и Элеоноры Эстерейхер. Несмотря на скромные финансовые возможности, отец устроил маленького Мауриция в знаменитую Варшавскую гимназию, дававшую очень хорошее, по тем временам, образование. Мальчик учился с удовольствием, много читал и заслужил в классе прозвище «книговед». Больше всего на свете он любил рыться в книжных развалах, бывать в книжных магазинах, знакомиться с букинистами.

Юношеская любовь Вольфа к книге оказалась всепоглощающей страстью и многое определила в его судьбе. Сам будущий издатель относился к своему увлечению с какой-то фатальной предопределенностью: «Уже с детства я любил книги, но любил как-то особенно, не так, как любят их библиофилы, собирающие книги, и не так, как любят их ученые, которые ищут в книге только источник сведений и наслаждений. Я видел в книге нечто другое. Моя мечта, еще в детстве, была распространять как можно больше книг, покрыть страну огромною массою книг, которые покрыли бы мое имя славой благодетеля человечества.» Вопреки воле отца, он решил посвятить свою жизнь книжному делу.

Успешно окончив гимназию, Мауриций поступил учеником в книжный магазин А. Е. Глюксберга, расположенный в Вильно, но на месте не сидел, а колесил по всей Европе. В течение четырех лет начинающему предпринимателю довелось «странствовать со множеством ящиков книжного товара по разным местностям». Коммивояжер побывал в Париже, Лейпциге, Праге и Кракове. «В каждом более-менее значительном городе, — вспоминал он позднее, — я открывал на короткое время книжный магазин и, удовлетворив умственные потребности местной публики, переезжал в другой город. Зажиточность жителей, обычай в каждой семье иметь библиотеку, составленную не только из книг для легкого чтения, но и книг редких в библиографическом отношении, благоприятствовали торговле».

Поднабравшись практического опыта, Вольф вернулся в Варшаву, женился на дочери владельца книжного магазина и окончательно утвердился в мысли, что пора начинать свое собственное дело. Местом, где было решено создать базу для организации крупного издательства, была выбрана Россия.

В 1848 г. он переехал с семьей в Петербург и устроился на работу в крупное книготорговое предприятие Я. А. Исакова. На новом месте Маврикий Осипович (как стал он себя называть) быстро занял должность управляющего — заведующего французским отделением — и предупредил хозяина, что будет параллельно заниматься самостоятельной издательской деятельностью. Исаков в то время занимался только торговлей и не чинил толковому служащему никаких препятствий — конкурентами они стали гораздо позже. Пять лет службы в северной столице позволили Вольфу досконально изучить практику российской книготорговли, наработать связи, клиентуру и поднакопить капитал, достаточный для ведения самостоятельного бизнеса.

В 1853 г. молодой предприниматель ушел от хозяина на «вольные хлеба» и открыл в Суконной линии Гостиного двора собственный книжный магазин. Уже одно местоположение магазина служило ему отличной рекламой, поскольку витрины выходили прямо на Невский проспект. Соединив две соседние лавки в одно помещение, Вольф оборудовал его на европейский лад, чем привлек немало посетителей. О популярности, которую быстро приобрел новый магазин, можно судить по результату шутливого спора писателей С. В. Максимова, Н. А. Некрасова и М. Е. Салтыкова-Щедрина. Максимов уверял друзей в том, что любой извозчик по указанию: «Поезжай к Маврикию Осиповичу» довезет их до магазина Вольфа, и выиграл пари. Известно, что за четверть века работы общий оборот только этого петербургского магазина составил 6 млн рублей серебром.

Свою типографию Маврикий Осипович открыл в 1856 г. Впоследствии он получил право комиссионной поставки в Россию полиграфического оборудования и «всех вообще принадлежностей типографского, словолитного и литографского искусства и переплетного мастерства», стал заказывать шрифты в Европе и Америке. Первоначально в его типографии работало всего два станка, через 10 лет их число утроилось и появились три типографские машины, которые обслуживало около сорока рабочих. Политипажи печатались машинами, была введена стереотипия. В 1870 г. появились две паровые машины, число рабочих достигло ста человек. В то же время произошло слияние с типографией В. И. Головина, а в 1878 г. была приобретена лучшая словолитная мастерская «Ревильон и К°». В следующем году Вольф перевел типографию в новое просторное помещение на 16-ю линию Васильевского острова. Здесь Вольф разместил полтора десятка типографских машин и 7 паровых станков.

Маврикий Осипович брался печатать все, что «прилично и выгодно». Начав со скромного ассортимента изданий польских авторов (Крашевского, Корженевского, Качковского, Мицкевича), дебютант исключительно быстро превратился в «первого русского книжного миллионера», в «законодателя мод» на книжном рынке, к мнению которого прислушивались конкуренты. Издания Вольфа, благодаря налаженной им системе книготорговли, доходили до отдаленных уголков России, что позволило Н. С. Лескову шутливо сказать: «Маврикий — единственный царь русской книги. Его армия разбросана от Якутска до Варшавы, от Риги до Ташкента, в его руках судьба литературы.»

Современное оборудование позволило ему первым в стране приступить к систематическому изданию дорогих подарочных изданий — роскошных фолиантов, тисненных золотом и богато иллюстрированных. Каждое такое издание представляло собой незаурядное произведение оформительского искусства, а художественный вкус руководителя издательства и его работников позволял им избежать столь часто встречавшегося смешения стилей, чем грешили многие книжные «дизайнеры» того времени. Мастера типографии Вольфа использовали как русский, так и европейский опыт печатников — и с тем, и с другим Маврикий Осипович был хорошо знаком. К тому же иногда ему удавалось добыть у европейских коллег эксклюзивные клише. Так, для подготовки к набору сказок Шарля Перро из Парижа были получены подлинные деревянные доски с гравюрами Гюстава Доре, что позволило выпустить «вполне высококачественное», по мнению академика А. А. Сидорова, издание. С иллюстрациями того же мастера была выпущена и «Божественная комедия» Данте, и монументальная Библия.

На протяжении всей своей деятельности Маврикий Осипович внимательно следил за ситуацией на рынке и брался за издание той или иной книги лишь в том случае, если оно гарантировало прибыль. Этого принципа он придерживался независимо от тематики и назначения изданий (роскошно оформленные книги для состоятельных людей, массовые издания художественной литературы, учебники и т. п.). Вместе с тем, такой чисто коммерческий подход оказал серьезное воздействие на развитие просвещения в России.

Постоянно анализируя статистику продаж своих книжных магазинов, Маврикий Осипович прислушивался и приспосабливался ко вкусам и требованиям своих потребителей. Однако от издания книг, которые могли бы повредить репутации солидного издательства, Вольф был далек: он не шел на поводу у низменных вкусов публики, тщательно контролируя содержание рукописей. Обходя «острые углы» в общении с цензурой, издатель постоянно расширял диапазон своей книжной продукции.

Авторитет Маврикия Осиповича часто являлся определяющим фактором в принятии властями положительного решения об открытии того или иного журнала. Так, в апреле 1860 г. в Санкт-Петербургский цензурный комитет поступило прошение «книгопродавца М. Вольфа и коллежского асессора А. Разина о дозволении им издавать журнал “Вокруг света”». Вместе с прошением была представлена программа, в которой издатель и редактор писали: «Главная забота редакции будет состоять в том, чтобы постоянно давать статьи занимательные, изложенные очень популярно и просто, иногда в виде повести или путевых записок и всегда в форме, доступной для лиц, занимающихся не специально землеведением и естественными науками, для юношества, для молодых людей и для девиц». Прошение Вольфа из Петербургского цензурного комитета перекочевало в Главное управление цензуры, и там через месяц было принято решение: «Разрешить издание вышеупомянутого журнала по представленной программе, но с тем, чтобы из программы был исключен политический отдел». Кроме журнала «Вокруг света» Маврикий Осипович принимал участие в выпуске популярного в то время «Заграничного вестника».

Вольф первым начал издавать серии книг для юношества, учитывая психологические особенности возрастного детского восприятия. Чаще всего детские книги выпускались по типу немецких и французских «подарочных изданий» и группировались в серии: «Зеленая библиотека», «Розовая библиотека», «Нравственные романы для юношества» и др. В «Золотой библиотеке» впервые в России были опубликованы: «Приключения Тома Сойера» М. Твена, «Робинзон Крузо» Д. Дефо, «Путешествия Гулливера» Дж. Свифта, «Без семьи» Г. Мало, «Лучшие сказки» X. Андерсена, «Избранные сказки» братьев Гримм. Для детей же издавались собрания сочинений В. Скотта, Ж. Верна, Ф. Купера, И. И. Лажечникова и др. Особое внимание Маврикий Осипович уделял изданию детских журналов, среди которых наибольшей популярностью пользовалось «Задушевное слово», впервые увидевшее свет в 1877 г.

Для состоятельных читателей предназначались однотомные (более 1 тыс. страниц) собрания сочинений великих русских писателей — А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, В. Г. Белинского, Н. В. Гоголя, В. А. Жуковского. Каждая книга содержала жизнеописание писателя и много иллюстраций, выполненных в технике ксилографии. Почти в каждом интеллигентном доме Петербурга, Москвы, любого губернского города стояли на полках томики в красном коленкоровом переплете с рельефным тиснением на нем — из вольфовской «Библиотеки знаменитых писателей». Не забывал российский издатель и о научных работниках. Для них были выпущены солидные труды по философии, истории, социологии: «История цивилизации в Англии» Г. Бокля, «История новой философии» К. Фишера, «Учение о происхождении видов Ч. Дарвина», «История свечи» М. Фарадея, многотомная «Всемирная история» Ф. Шлоссера.

Большой заслугой М. О. Вольфа было предпринятое им в 1877 г. монументальное издание «Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении», едва ли не самый мощный географический издательский проект в отечественной истории. Проект был завершен только в начале XX в. Для его редактирования были привлечены: ученый и путешественник П. П. Семенов-Тян-Шанский, литературовед и библиограф С. А. Венгеров, известный историк Н. И. Костомаров, писатель В. И. Немирович-Данченко и многие знаменитые ученые. Издание представляло собой 16 книг, собранных в 11 богато оформленных томах большого формата, и содержало оттиски около 4,5 тыс. гравюр, вырезанных вручную на дереве.

Свободно владея основными европейскими языками, Вольф внимательно следил за книговедческой и библиографической литературой. Он и сам не был чужд занятиям библиографией. Составленный им лично каталог французских книг по всем отраслям знания, пользующихся спросом, выписывали даже за границей. Под руководством петербургского предпринимателя было издано около 200 каталогов, а также множество рекламных листовок и проспектов. В частности, каталог немецких книг, выпущенных с начала века, составили два его сотрудника, в будущем известные издатели — Г. Гоппе и А. Маркс.

В общей сложности за время своей издательской деятельности Вольф выпустил около пяти тысяч названий книг тиражом более 20 млн экземпляров. Однако его заслуга состоит не в поражающем воображение количестве томов.

По сути дела, Маврикий Осипович внедрил в широкие массы новую для России книжную продукцию, например научно-популярную литературу. Фактически им были созданы целые разделы литературы, вроде детской, введена в практику цветная печать и тому подобное. До него все это существовало в зачаточном виде. Он многое сделал, чтобы книга стала доступной для среднего класса русских читателей, поднял ее культуру до общеевропейского уровня и внедрил множество других полезных начинаний в области книгопроизводства.

В 1882 г. Маврикий Осипович реорганизовал свое предприятие, основав издательство на паях «Товарищество М. О. Вольфа». Основными пайщиками, помимо самого издателя, стали его жена и сыновья — Александр, Евгений и Людвиг. Однако в этом составе издательство просуществовало не долго: 19 февраля 1883 г. знаменитый книготорговец и издатель умер. Похоронили его на Смоленском лютеранском кладбище Санкт-Петербурга.

После смерти создателя фирмы ее издательская деятельность сохранялась такой же, какой была при его жизни. По-прежнему издавались и переводились книги для детей и юношества, печатались детские журналы, беллетристика, научно-популярная и религиозно-нравственная литература, книги по технике, естественным наукам и сельскому хозяйству.

Наследники Маврикия Осиповича хорошо понимали коммерческую перспективность периодических изданий. Так, уже в 1884 г. был основан журнал «Новь» — двухнедельный иллюстрированный вестник современной жизни, литературы, науки и прикладных знаний. Позднее при книжном магазине Товарищества помещалась главная контора журнала «Мир искусства», первый номер которого вышел в 1899 г.

До революции издательская фирма, основанная знаменитым петербургским предпринимателем, оставалась одним из лидеров российского книжного рынка. После Октябрьского переворота «Товарищество М. О. Вольфа» прекратило свое существование. В советский период в адрес Маврикия Осиповича Вольфа было высказано немало несправедливых упреков. Но вот свидетельство современника: «Среди громадного количества изданий Вольфа не было ни одного заведомо реакционного, пошлого, вредного, вообще не было ничего такого, что могло бы дать крупные барыши, но вредило бы репутации издателя».

(род. в 1892 г. — ум. в 1976 г.)

Известный американский миллиардер, нефтяной магнат, считавшийся в 1960-х гг. самым богатым человеком в мире. Филантроп, пожертвовавший на благотворительные цели более 200 млн долларов. Мистик, всю жизнь веривший в то, что в него переселился дух римского цезаря А дриана.

В одной из лондонских клиник 6 июня 1976 г. скончался самый богатый человек планеты Жан Пол Гетти. Оглашение его завещания произвело эффект разорвавшейся бомбы. Четыре сына и 14 внуков Пола Гетти, а также его преданные слуги получили жалкие гроши. К примеру, одному из сыновей, Роналду, достался в наследство от отца только дневник с критическими замечаниями по поводу его способностей. Все свои миллиарды Гетти завещал музею в Малибу — так он захотел обрести бессмертие. Сейчас это самый богатый музей в истории человечества, его содержимое стоит около 2,5 млрд долларов.

Отпрыски Гетти, долгое время враждовавшие между собой, после смерти миллиардера стали наведываться друг к другу в гости. Есть только одно место на земле, куда никто из них не любит приезжать, — это старое родовое поместье в Малибу, штат Калифорния, неподалеку от Голливуда.

В главном зале музея находится мраморный бюст покойного хозяина, выполненный еще при его жизни. По приказу старика скульптор особо подчеркнул сходство оригинала с древними статуями цезаря Адриана, ведь Гетти всю жизнь был уверен, что в нем живет дух римского императора. Очевидно, останутся в истории и некоторые интересные высказывания эксцентричного миллиардера: «Бескорыстная дружба возможна только между людьми с одинаковыми доходами. Если у вас нет денег, вы все время думаете о деньгах. Если у вас есть деньги, вы думаете уже только о деньгах».

Гетти мог войти в историю как самый богатый человек своей эпохи — ведь денег у него было больше, чем у любого из Рокфеллеров. Однако мир запомнил его по другой причине. Гетти до самой смерти верил, что его телом завладело таинственное существо, которое заставляло его вести нефтяные войны, хладнокровно уничтожать конкурентов и охотиться за сотнями женщин. Он считал, что дух цезаря Адриана разрушил его жизнь и превратил в самого несчастного богача на планете.

Родители Пола — Джордж Франклин Гетти, ирландец по происхождению, и Сара Кэтрин Макферсон, дочь шотландских эмигрантов, строго следовали канонам методистской церкви и верили, что за соблюдение христианских заповедей Всевышний вознаграждает богатством. Несчастье заставило набожного главу семьи совершить опасный для христианина поступок: после смерти десятилетней дочери Гертруды, которая умерла в 1890 г. от тифа, он начал искать утешения в оккультных науках. Джордж проводил вечера на спиритических сеансах, вызывая духов и умоляя их о рождении наследника. Однажды, из уст вошедшего в транс медиума, он услышал ожидаемое известие. Некий дух, поведавший о себе лишь то, что при жизни он был наделен императорской властью в Древнем Риме, пообещал, что через два года в семействе Гетти родится сын.

Пророчество сбылось, 15 декабря 1892 г. на свет появился мальчик, которому родители дали имя Жан Пол. Будущий создатель нефтяной империи рос маленьким, слабым и некрасивым. Мать очень любила своего сына, но старалась сдерживать чувства, чтобы не избаловать его, и запрещала общаться со сверстниками, чтобы избежать дурного влияния. Впоследствии Гетти вспоминал, что в детстве ощущал себя одиноким и лишенным родительского тепла. Строгое воспитание и многочисленные запреты сыграли с Полом плохую шутку: в конце концов его буйный нрав вырвался наружу.

Отец Пола редко бывал дома. Начав со страхового бизнеса, он вскоре поддался овладевшей Оклахомой нефтяной лихорадке и без устали увеличивал свой капитал. В 1906 г. Гетти-старший стал миллионером. Обратив, наконец, внимание на подросшего сына, он с удивлением обнаружил, что тот совершенно отбился от рук. В день, когда ему исполнилось 14 лет, Пол гордо объявил, что давно уже лишился невинности. В 17-летнем возрасте он бросил учебу и с головой окунулся в ночную жизнь. В это же время Пол начал упорно, даже фанатично зарабатывать деньги на нефтяных приисках своего отца.

Родители не знали, что и думать, а на самом деле все было очень просто. Пол увидел в школьном учебнике статую цезаря Траяна Адриана Августа — и сразу же мальчика охватило странное, необъяснимое чувство, природу которого он смог понять значительно позже. Пол считал, что с ним вернулся на Землю дух римского императора, на которого он был действительно похож внешне. Постепенно юноше стало казаться, что он смотрит на мир глазами римского диктатора и слышит его грозный голос. Этот голос страшно раздражал, но сопротивляться его приказам было невозможно. Поэтому молодой человек решил сделать все, чтобы и самому жить, как императору. Для этого необходимо было стать сказочно богатым и довести список своих любовниц до 400.

Чтобы приблизиться к своей мечте, Полу нужны были деньги. Только они могли дать юноше то, что закаленный в боях римский император привык брать силой. И Пол Гетти начал создавать свою собственную империю.

Когда ему исполнилось 20 лет, он взял у родителей в долг 500 долларов и стал владельцем первой собственной нефтяной скважины. Через два года, давно уже выплатив долг, он смог с гордостью объявить родителям: «Я только что заработал свой первый миллион долларов, и можете мне поверить, он не последний!» Действительно, это было только начало долгой цепи удач. Пол обладал исключительным нюхом, позволявшим ему распознавать богатые нефтяные месторождения. Надо отметить, что именно по его совету Джордж Гетти совершил самую лучшую сделку в своей жизни: приобрел в Санта-Спринг концессию, от которой все отказывались.

Родители могли бы спокойно смотреть на будущее своего наследника. Но ни его способности, ни достигнутые им блистательные результаты, соединенные с бережливостью, их не успокаивали. Они признавали, что Пол честолюбивый и работящий, не бросает денег на ветер. Однако чрезмерное увлечение сына женщинами и так называемой «сладкой жизнью» шло вразрез с их пуританскими взглядами. Потому, опасаясь, как бы излишества сына не сказались на состоянии семейного бизнеса, они решили как можно дольше не подпускать его к делам фирмы, несмотря на то что рано или поздно это должно будет произойти, так как он был их единственным наследником. Более того, они убедили друг друга, что Пол не обладает настоящими профессиональными качествами, хотя он ежедневно доказывал обратное. Родители упорно твердили, что ему попросту везет и долго так продолжаться не будет. А потому перед смертью Джордж Гетти в завещании назначил жену распорядительницей всего своего состояния, оценивавшегося в несколько десятков миллионов долларов, поставив сына под унизительную финансовую опеку.

Для осуществления своих гигантских планов Пол не располагал достаточным резервом наличных денег. Тут он мог рассчитывать только на капитал, добытый собственным трудом, то есть на десять тысяч акций «Гетти ойл компани». Вступившая в права наследства Сара дала сыну понять, что от нее он не получит ни цента. Пол прекрасно сознавал, что ему не сломить твердости матери, тем более что она, крайне недовольная распутным образом жизни, рассказывала всем, будто сын у нее ни на что не годен и ему просто нельзя ничего доверить.

Однако, когда произошел финансовый кризис 1929 г., Пол сумел показать, на что он способен. Для дальновидного и дерзкого игрока вроде него появилась масса возможностей обогащения. Не колеблясь и вопреки советам матери, он продал акции семейной фирмы, а полученные деньги вложил в предприятие, в способность которого пережить кризис верил, кажется, он единственный: предприятие называлось «Пасифик уэстерн ойл компани».

При всей рискованности это был мастерский ход. Операция оказалась до того успешной, что даже Сара поколебалась во мнении, которое у нее сложилось о сыне. Ну а амбиции Пола, и без того огромные, возросли еще более. В один миг он принял решение, определившее цель его жизни: собирать необходимые средства столько, сколько понадобится, но получить контроль над «Тайдуотер ассошейтед ойл компани», одной из самых крупных фирм в Соединенных Штатах.

Он фанатично стремился добиться успеха, сражаясь за черное золото со всем остальным миром, — и побеждал, захватывая все новые сферы влияния. Сначала нефтяные магнаты не обращали внимания на молодого выскочку. Гетти подкрадывался к своим жертвам медленно и осторожно, и конкуренты не сразу замечали, что им угрожает смертельная опасность.

В кабинете на третьем этаже парижского отеля «Георг V» Пол работал сутками, порой даже забывая о еде. За двадцать лет он поглотил половину своих конкурентов, и всякий раз жертва была в несколько раз крупнее хищника. В бизнесе Гетти отличался ледяной выдержкой и фантастической памятью. Он строил свою империю целенаправленно и вскоре владел сотнями нефтяных вышек в Америке и на Ближнем Востоке, целым флотом танкеров и армией подчиненных.

В 1933 г. мать наконец-то передала Полу управление «Гетти ойл компани», предоставила в его полное распоряжение почти весь капитал семейного предприятия, хотя и оставила в общем пользовании определенную часть, которая смогла бы послужить им обоим гарантией в случае, весьма возможном, по ее мнению, если они окажутся перед лицом краха. И наконец, Сара, хотя и с немалым скепсисом, дала сыну свое материнское благословение на осуществление грандиозных завоевательных планов, которые, как он был убежден, обязательно увенчаются успехом.

Спустя два года Полу представилась возможность вплотную подступить к исполнению своей заветной мечты. Воспользовавшись тем, что подконтрольный ему капитал резко вырос (из-за решения матери), Гетти захватил контроль над одной из дочерних компаний «Тайдуотер». Под самым носом у Джона Д. Рокфеллера, неоспоримого нефтяного короля, ему удалось проесть дырочку, совсем крохотную, в этом огромном и таком соблазнительном куске сыра. Затем последовали несколько лет ожесточенной борьбы, но он все же достиг своей цели — в 1939 г. произошло слияние «Тайдуотер» и «Гетти ойл». С той поры состояние Пола Гетти стало расти бешеными темпами. Изначально немалое, оно увеличивалось так стремительно и с таким постоянством, что в конце концов Пол стал одним из богатейших людей на свете.

Прошло еще 25 лет, и Гетти одержал победу над всемогущей некогда «Стандард ойл», принадлежавшей клану Рокфеллеров. Уже к середине 1960-х гг. прибыли «Гетти ойл» достигли фантастических размеров: нефтяной магнат увеличил унаследованное им состояние, составлявшее 15 млн долларов, до небывалой суммы — 700 млн долларов, а совокупная стоимость активов его компании значительно превысила 3,5 млрд долларов. Согласно подсчетам журнала «Форчун», в те годы Гетти ежедневно увеличивал свой капитал на полмиллиона долларов.

Со временем американского выскочку стали ненавидеть не только бизнесмены, но и британская знать — за то, что он по дешевке скупал имения обнищавших аристократов. Свое английское имение Саттон-плейс Пол Гетти купил у разорившегося герцога Сазерлендского всего за 600 тыс. фунтов. В те годы он зарабатывал такие деньги за два дня.

Однажды в одной из оккультных книжек Гетти прочитал, что сексуальная активность является одной из девяти причин реинкарнации. С тех пор он воспринимал секс как лекарство от старости. Известно, что он занимался любовью до преклонных лет, тщательно подбирая партнерш. На личном «фронте» его трофеями становились самые прекрасные женщины. Большой победой своей жизни Гетти считал роман с Мари Тессье, внучатой племянницей кого-то из русских Великих князей, хотя забыл он ее так же быстро, как и всех остальных. Ни одной из его пяти жен не удалось удержаться рядом с Полом больше, чем на три года. Как только очередная супруга объявляла ему, что беременна, Пол тут же прекращал с ней всякие отношения. Даже тем, кто хорошо знал Гетти, это казалось странным. Они не знали, что император Адриан ненавидел всех, в ком видел своих преемников на трон, и умер бездетным. А Пол Гетти во всем старался подражать его жизни.

Чтобы снять стресс, вызванный постоянной нервной нагрузкой, Гетти увлекся наркотиками. Они уносили его в мир фантазий, примиряли два его ”Я“ между собой. Однако он смог вовремя остановиться и избавиться от наркотической зависимости. Позднее, чтобы отвлечься от дел, Пол занялся филантропической деятельностью. Подражая своему кумиру, бизнесмен вложил целое состояние в произведения искусства. Хотя Гетти не мог отличить работы одного художника от другого, первой его покупкой стал драгоценный пейзаж ван Гойена. Сельский домик на картине просто приглянулся бизнесмену и напомнил ему его детство. Следующим приобретением в 1940 г. стал «Портрет купца Мартена Лутена» кисти великого Рембрандта. Здесь его привлекла дешевизна: хозяин картины, голландский еврей, уступил ее всего за 65 тыс. долларов, так как был напуган приближением нацистов. В общем, коллекционируя предметы искусства, Гетти оставался в первую очередь бизнесменом, покупая чаще всего то, что продавалось по бросовой цене.

Единственное, что его по-настоящему интересовало, — это мраморные скульптуры. Мистер Гетти приобретал древнеримские изваяния у разных владельцев. В конце 1960-х гг. он купил у лорда Лансдоуна часть римской статуи Геркулеса. Когда старинный осколок доставили Гетти, он произвел на коллекционера необъяснимое, едва ли не мистическое впечатление. Миллиардер немедленно перезвонил лорду Лансдоуну и спросил, где была найдена скульптура. Как оказалось, статуя была обнаружена во время раскопок древнего дворца Вилла деи Папири, погребенного под слоем вулканического пепла после извержения Везувия в 79 г. н. э. Именно там, по свидетельствам историков, несколько лет прожил великий римский император Траян Адриан Август.

Бизнесмен бросил все свои дела и отправился в Италию. «Я уже был здесь в прошлой жизни», — записал он позже в своем дневнике. Гетти приказал сделать подробные чертежи здания и решил построить на Малибу точную копию Вилла деи Папири. По его приказу из Тиволи были привезены 16 тонн золотистого камня травертина, из которого была построена вилла Траяна. Благодаря нефтяным миллионам, время повернуло вспять: под солнцем зазеленели сады роскошного древнего дворца, заблестели брызги фонтанов и водопадов.

Это была отчаянная попытка миллиардера прорваться в бессмертие. Подобно императору Адриану, который увековечил свое имя строительством обновленного римского Пантеона, старый Гетти попытался вложить всю энергию своих долларов в один гигантский прыжок к вечной славе. Со временем частный дом Гетти на Малибу превратился в уникальный музей, где хранились сотни драгоценных живописных полотен, скульптур и предметов антиквариата. Но сам владелец этого роскошного поместья так никогда и не увидел его своими глазами. Пол Гетти руководил строительством из Лондона и из-за старости уже не мог переносить трансатлантических морских путешествий, а летать на самолетах он панически боялся.

Под конец жизни дух Адриана полностью подчинил себе психику старика, и его начали преследовать страхи и необъяснимые мании. Сначала бизнесмен завел себе живого льва по кличке Нерон, так как внутренний голос подсказывал Полу, что только львы смогут защитить его от опасности. Любовь к хищникам сопровождалась приступами злобы по отношению к окружающим его людям. Когда внука нефтяного магната, Жана Пола Гетти Третьего, похитили калабрийские мафиози, старик отказался заплатить им 2 млн долларов выкупа. И только когда ему прислали по почте отрезанное ухо мальчика, он согласился передать деньги. До конца жизни он был убежден, что похищение внука было подстроено самим 16-летним пареньком и его мамашей, чтобы заставить старого Пола раскошелиться. А когда от СПИДа умерла внучка миллиардера, у него не нашлось даже нескольких сочувственных слов для телеграммы. Судьба детей и внуков волновала бизнесмена намного меньше, чем будущее благородного духа, который жил в его теле. Старик очень боялся, что после его смерти дух перейдет в недостойную оболочку.

Он категорически не желал умирать, до последних дней пытался сохранить молодость при помощи пластических операций и развлечений с женщинами. Когда Гетти узнал, что цезарь Адриан умер в собственной постели, он велел убрать из своей комнаты кровать и проводил ночи, сидя в мягком кресле, завернувшись в плед. В последние годы жизни его лицо, изуродованное неудачной пластической операцией, походило на посмертную маску римского императора. Он часами неподвижно сидел в кресле с закрытыми глазами. На его коленях «дремал» плюшевый львенок Нерон.

Умер Пол Гетти во сне в возрасте 84 лет. «Скончался самый богатый, самый одинокий и самый эгоистичный человек на свете. Ни разу в своей жизни он не пожертвовал ни единого доллара ни одной благотворительной организации», — так охарактеризовал это событие один из ведущих программы новостей в день его смерти, 6 июня 1976 г. По словам врачей, смерть произошла от инфекции дыхательных путей, хотя основной причиной был рак простаты. Гроб самолетом был отправлен из Англии в Калифорнию. И сразу после смерти тень этого странного человека, положившего жизнь на алтарь служения собственной мании, легла на его наследников.

Старшего сына Пола Гетти, Джорджа, быстро сгубил алкоголизм, он покончил с собой. Жизнь второго сына, Роналда, тоже не удалась. После оглашения завещания он стал нищим жителем ЮАР. Третий отпрыск нефтяного императора — Пол Гетти-младший — вошел в историю как «золотой хиппи из Марокко». Долгое время он кутил и развратничал на своей африканской вилле со странным названием — «Дворец страсти», пытаясь «переплюнуть» в развлечениях и разврате папашу. Однако закончилось все это клиникой, где у него обнаружили диабет, цирроз печени и целый букет хронических венерических болезней. Самый младший из потомков старого Гетти — Гордон — пострадал от семейных проблем меньше всего. Возможно, только потому, что еще при жизни отца общался с ним крайне редко. Однако и его мечтам не суждено было сбыться: рухнули надежды Гордона открыть свой оперный театр на причитающиеся ему после смерти родителя деньги.

К середине 1990-х гг. небеса, кажется, сжалились над потомками нефтяного императора. Пол Гетти-младший окончательно излечился от наркомании и даже увлекся крикетом. Гордон Гетти разбогател, купил себе «боинг» и особняк в Калифорнии. Роналд Гетти живет новыми надеждами — обе его дочери вышли замуж за миллионеров. Кто знает, может мир еще услышит о новом миллионере по фамилии Гетти.

Настоящее имя — Шмуль Гелбфиц (род. в 1879 г. — ум. в 1974 г.)

Пионер американской киноиндустрии и бизнесмен. Независимый продюсер, основатель кинокомпании «Метро-Голдвин- Майер» и «Сэмюэл Голдвин инкорпорейтед». Создатель более 70 фильмов, которые вошли в сокровищницу мирового кинематографа.

Бывший подданный Российской империи Сэмюэл Голдвин по праву считается одним из ярчайших представителей предпринимательской братии Нового Света, доказавшим всему миру, что пресловутую «американскую мечту» можно воплотить в жизнь. Благодаря своим личным талантам и настойчивости обычный уборщик-эмигрант без образования и средств к существованию, со временем превратился во влиятельного голливудского киномагната. Этого бизнесмена-одиночку, добившегося всего своими руками, журналисты окрестили «символом Америки еще в большей мере, чем яблочный пирог», а пример его карьеры вошел во все пособия для будущих миллионеров.

Один из самых известных отцов-основателей Голливуда, определявший его политику на протяжении нескольких десятилетий, родился в Варшаве 27 июля 1879 г. в семье ортодоксального еврея, мелкого лавочника Гелбфица. О своем детстве Голдвин вспоминать не любил, характеризуя его как «бедное, бедное, бедное». На самом деле все было не так плохо, но маленький Шмуль уже тогда понимал, что разбогатеть и прославиться на окраине Российской империи ему вряд ли удастся.

Реализовать заветную мечту о богатстве мальчик решил ничему не учась, всецело положившись на удачу. В 1895 г. 16-летний искатель приключений вышел из дома и отправился куда глаза глядят. Выйдя за околицу, он решительно свернул на запад, не видя в восточном направлении перспективных для себя стран. Пройдя пешком половину Европы, Шмуль добрался до Франции, переправился через Ла-Манш и два года отирался в Англии. Здесь он видоизменил свою фамилию на английский манер — Голдфиш («золотая рыбка»), а заодно и имя — Сэмюэл. Однако эта метаморфоза с переименованием не принесла ему вожделенного богатства. Наоборот, местные жители не заметили у юноши никаких талантов и не торопились предоставлять ему работу.

Не найдя постоянного занятия, будущий бизнесмен дошел до того, что просил подаяние на улицах и даже воровал продукты на рынке. Наконец его осенило, что нужно двигаться дальше на запад — в Америку, в страну «равных возможностей», где в отличие от негостеприимной Британии он сможет найти свою судьбу. Вслед за миллионами таких же искателей лучшей доли Сэм пересек Атлантический океан на грузовом пароходе и очутился в Канаде. Однако здесь его тоже никто не ждал, и, не задерживаясь надолго, юноша двинулся дальше на юг.

В 1898 г. Голдфиш пешком пришел в Гловерсвилл, штат Нью-Йорк, и наконец-то устроился на работу в компанию, выпускавшую перчатки. Начал он с самой нижней ступеньки — с уборщика, но через некоторое время смог обратить на себя внимание начальства и был назначен помощником мастера-перчаточника. Параллельно с освоением мудреной специальности Сэмюэл закончил вечернюю школу, затем перебрался из цеха в отдел сбыта и стал демонстрировать чудеса работоспособности и предприимчивости, выполняя обязанности коммивояжера.

В начале XX столетия 20-летний предприниматель достиг заветного результата, который и не снился его варшавским друзьям, — у него была перспективная работа и приличный заработок. Теперь можно было подумать о женитьбе, о собственном доме и. о смене работы, так как торговля дамскими перчатками ему уже наскучила. Эта завидная непоседливость со временем станет визитной карточкой Сэмюэла Голд фиша — он будет уходить от работодателей и компаньонов, не считаясь с перспективой потери доходов, до тех пор пока над ним не останется ни одного начальника. Видимо, по этой же причине он всегда противился трансформации своих компаний в акционерные общества и появлению в них профсоюзов.

В 1910 г. молодой бизнесмен обратил внимание на новый аттракцион, семимильными шагами шедший на смену цирку, театру и другим массовым увеселениям и имевший сложное название — кинематограф. В США кинопроектор (а также кинопроизводство и кинопрокат) были своевременно запатентованы известным изобретателем Томасом Эдисоном, поэтому на Восточном побережье страны экспериментировать с новым бизнесом было бесполезно. Но существовала еще огромная территория «Дикого Запада», где за соблюдением патентного законодательства невозможно было уследить. Туда, в Калифорнию, и отправился Сэмюэл Голдфиш, надеясь отыскать свою золотую жилу, как некогда нашли ее первые переселенцы, положившие начало «золотой лихорадке».

Так, бывший коммивояжер оказался в малоизвестном пригороде Лос-Анджелеса — Голливуде, где стали, как грибы после дождя, появляться частные кинофабрики. Одной из них была «Джесси Ласки фичер фотоплэй компани», которую вместе с Голдфишем возглавлял специалист по водевилям, театральный импресарио Джесси Ласки, а также будущая звезда американского кино, режиссер и продюсер Сесил де Милль. Их совместным дебютом в 1914 г. стал фильм де Милля «Женатый на индианке», вошедший во все справочники и энциклопедии кино. Некоторые кинокритики называют эту ленту первой полнометражной художественной кинокартиной калифорнийской «Фабрики грез».

Как бы там ни было, но первый опыт оказался очень успешным, и компания получила хорошие перспективы на будущее. Спустя три года плодотворной работы она объединилась со студией Адольфа Цукора «Феймоуз плэйере», став основой для создания одного из «столпов» Голливуда — кинокомпании «Парамаунт пикчерс».

Несмотря на то что стабильно развивающаяся компания была семейной (Ласки приходился Сэмюэлу тестем), «Одинокий волк Голливуда», как называли Голдфиша газетчики, не удержался от своего «коронного номера». Не объясняя причин, он покинул сначала жену, Бланш Ласки, а потом и компаньонов, найдя взамен двух других — братьев Эдгара и Арчибальда Селвинов. Новая киностудия получила название «Голдвин пикчерс корпорейшн», объединив в своем имени фамилии учредителей. Получившееся в результате слово «Голдвин» Шмуль Гелбфиц взял себе в качестве очередного псевдонима и не расставался с ним уже до самой смерти.

Однако и на новом месте Сэмюэл долго не задержался, подтвердив в очередной раз репутацию человека, который либо делает все по-своему, либо не делает ничего. Не прошло и года после слияния «Голдвин пикчерс корпорейшн» со студией Маркуса Лэва «Метро пикчерс» и фирмой эмигранта Льюиса Б. Майера (в родном Минске его звали Лазарем Мойрамом), как главный идеолог этого объединения не стал дожидаться результатов совместной деятельности и в очередной раз «хлопнул дверью». Когда в 1928 г. на экраны вышел их первый полнометражный фильм «Лев Лео», непредсказуемый компаньон, имя которого так и осталось в названии студии «Метро-Голдвин-Майер», уже 4 года успешно руководил своим собственным производством «Сэмюэл Голдвин инкорпорейтед лимитед».

Что поделать, если человек, удостоившийся множества лестных эпитетов от кинокритиков и зрителей, автор сентенции «Если зрители не идут на ваш фильм, вы бессильны заставить их это сделать», в жизни имел буйный темперамент, следствием которого были многочисленные скандалы и судебные иски. Утихомирить разбушевавшуюся творческую личность удавалось только его второй жене, кинозвезде Фрэнсис Хауард, на которой Сэмюэл женился через 6 лет после развода с Бланш.

Широкую известность получил скандал с земельным участком, который приобретался для компании «Юнайтед артисте». Эта фирма занималась прокатом фильмов, снятых на студии Голдвина, и он не отказался от предложения войти в число пайщиков-покупателей. Трудно объяснить, что заставило его вскоре выйти из состава пайщиков и судиться из-за этого участка с «железной леди Голливуда» актрисой Мэри Пикфорд. В результате длительного судебного процесса бизнесмен вынудил Пикфорд и других владельцев фирмы выставить участок на аукцион, на котором сам же купил его. Эта невинная «шалость» нанесла немалый урон репутации Сэмюэла, поскольку общественность была целиком на стороне Пикфорд, «одинокой бедной женщины, которую всякий может обидеть» (обладавшей, кстати, железной хваткой, что позволило ей со временем стать первым голливудским миллионером).

Кроме того, Голдвин прославился невероятной скупостью и постоянными обещаниями премий и надбавок к жалованию по случаю успешной сдачи очередной картины. Сотрудники привыкли к тому, что хозяин никогда свои обещания не выполнял, но постоянно надеялись на то, что на следующей картине в нем заговорит совесть, и они получат сполна. Но проходила очередная триумфальная премьера, а продюсер и не думал раскошеливаться. При этом любил повторять один из своих любимых афоризмов: «Устное соглашение не стоит и той бумаги, на которой оно написано».

Вообще его афоризмы, вошедшие во всевозможные сборники крылатых слов и выражений, заслуживают отдельного разговора. Журналисты даже придумали для них специальный термин — «голдвинизмы» — и поставили их на одном уровне по популярности со знаменитыми законами Мерфи и Паркинсона. Самым известным голдвинизмом, пожалуй, является следующий: «Сообщаю вам свое окончательное решение: может быть». Помимо этого, зафиксированы и другие: «Никогда ничего не предсказывайте, особенно будущее», «Лучше ежедневно общаться с умным идиотом, чем с глупым гением», «Любому, кто собрался на прием к психиатру, следует сначала проверить, все ли в порядке с головой психиатра», «Больница — это не место для больного», «Утром меня посетила грандиозная идея, но она мне не понравилась», «Не думаю, что нужно садиться за автобиографию, пока ты еще жив», «Если бы Рузвельт был жив, он бы перевернулся в гробу», «Эти режиссеры вечно режут руку, кладущую золотые яйца» и т. д.

Долгое время окружающие записывали за Сэмюэлом все его «перлы», рассматривая их как свидетельство искрометного юмора творческой личности. Но однажды он проговорился, что все его глубокомысленные афоризмы появились на свет в результате плохого знания английского языка, что ему, как уроженцу Варшавы, было простительно. Голдвин заявил, что обычно он хотел высказать обыкновенную мысль, а получалось нечто совершенно иное, то, что всем казалось верхом остроумия. Впрочем, киномагнат явно лукавил и, скорее всего, просто напрашивался на очередной комплимент.

Новый этап в жизни бывшего уборщика и продавца перчаток, наконец-то добившегося финансовой и творческой самостоятельности, к которой он стремился долгие годы, начался в 1924 г., с момента основания компании «Сэмюэл Голдвин инкорпорейтед». С первого же дня руководства собственной фирмой независимый продюсер удивил Голливуд непривычной для конкурентов тактикой. В отличие от всех своих коллег, он был уверен, что распыление ресурсов при работе над несколькими фильмами одновременно — это порочная практика. Вместо этого он запускал в производство один тщательно подобранный проект, говоря: «Я готов нанять дьявола, если он напишет мне хороший сценарий», и привлекал к съемкам лучших писателей (Рекса Бича, Гертруду Атертон, Мориса Метерлинка), режиссеров и актеров, не считаясь с затратами. «Все, что нам нужно, — любил повторять Сэмюэл, — это картина, завязкой которой служит сцена землетрясения, а дальше все развивается по восходящей до самой кульминации».

На практике кинопроизводство на его студии выглядело так: один фильм находился на стадии подготовки, вторую картину снимали, третью готовили к прокату, обращая особое внимание на массированную рекламу. Сам хозяин частенько говорил: «Из всех видов рекламных объявлений я обращаю внимание только на те, в которых одни факты и ничего больше». Этот подход в корне отличался от принятого в Голливуде конвейерного метода, давая хотя и меньше кассовых рекордсменов, но и не допуская провалов. Принцип, придуманный Голдвином, безотказно работал на протяжении пятидесяти лет, подтверждением чему служит весомый перечень созданных на его студии картин, относящихся исключительно к категории «А» (сегодня такие ленты называют хитом сезона).

Вторым слагаемым предпринимательского успеха независимого продюсера Голдвина была уверенность в перспективности звукового кино. В 1920-х гг. вывод, что за «звуком» будущее, был не столь однозначен, как сегодня. Тогдашние кинематографисты искренне считали, что первый же озвученный фильм убьет их профессию и похоронит бизнес. Например, гениальный комик и режиссер немого кино Чарли Чаплин в звуковое кино так и не поверил. По этому поводу он шутил: «Ничто не заменит удовольствия видеть, как женщина открывает рот, и при этом не слышать ее слов». Однако студия «Сэмюэл Голдвин инкорпорейтед» была иного мнения и смело внедрила новшество. Уже первые ее звуковые фильмы «Бульдог Драммонд», «Уличная сценка» и «Эрроусмит», вышедшие на экран в начале 1930-х гг., принесли десятки миллионов долларов кассовых сборов, во много раз превысив затраты на производство.

Голдвин экспериментировал не только со звуком. Во времена «Великого немого» большое внимание уделялось экранным нарядам актеров, которые несли в фильме самостоятельную смысловую нагрузку. Костюмеры рыскали по домам моделей, выискивая новинки и наряжая звезд в экстравагантные платья. Сэмюэл пошел еще дальше: он заключил с Коко Шанель немыслимый по тем временам контракт на 1 млн долларов, согласно которому Парижский дом моды обязался одевать актрис его студии и на сцене, и в жизни. Однако этот проект с треском провалился после того, как кинодива Глория Свенсон сочла, что выглядит в платье от Шанель недостаточно ярко. Следом за ней от навязанных им услуг отказались и другие артистки.

Помимо обычных боевиков и мелодрам, студия «Сэмюэл Голдвин инкорпорейтед» первой рискнула снять киноверсию мюзикла. Именно под руководством ее хозяина был выпущен первый шедевр этого жанра — фильм «^йоорее!». Для работы над этой картиной был приглашен никому не известный нью-йоркский композитор и аранжировщик Альфред Ньюмен. После выхода ленты в прокат, с легкой руки дальновидного продюсера, Ньюмен на три с лишним десятилетия превратился в одного из самых востребованных композиторов американского кино.

К слову сказать, Ньюмен был не последней звездой на голливудском небосклоне, которую «зажег» Сэмюэл Голдвин. Сам он скромничал по этому поводу: «Звезды создает Бог. Я лишь выпускаю их в свет». Но даже простой перечень имен людей, которым он помог стать на ноги, говорит сам за себя: актеры Гари Купер, Дэвид Нивен, Лоуренс Оливье, актрисы Мерл Оберон и Сьюзен Хейуорт, режиссер Уильям Уайлер, композитор Джордж Гершвин, драматург Лиллиан Хелман, писатель Синклер Льюис и др. На студии Голдвина были поставлены серьезные драмы («Лисички», «Грозовой перевал»), комедии («Руки вверх!»), мюзиклы («Парни и куколки» с Фрэнком Синатрой и Марлоном Брандо), а также биографический фильм о легенде бейсбола Лу Гериге («Гордость команды “Янки”»).

В 1946 г. американские зрители увидели ленту «Лучшие годы нашей жизни» — трехчасовую драму о вернувшихся с фронта соотечественниках. Картина, снятая режиссером У. Уайлером, была признана классикой кинематографа и собрала восемь «Оскаров», больше на тот момент не было ни у одной студии. Такой успех трудно было предугадать заранее, но, когда во время съемок дирекция картины закатила хозяину истерику по поводу серьезного превышения бюджета, Сэмюэл Голдвин заявил: «Мне наплевать, что она принесет гроши. Но я сделаю ее такой, что ее посмотрит каждый мужчина, каждая женщина и каждый ребенок в Штатах!»

Вместе с тем, случалось, что коммерческое чутье подводило знаменитого продюсера. Своим главным «проколом» он считал отказ от экранизации сказки Ф. Баума «Волшебник страны Оз», известной нашим читателям по пересказу А. Волкова «Волшебник Изумрудного города», а зрителям — по одноименному мультфильму. Голдвин счел ее бесперспективной и в 1938 г. продал права на постановку своим бывшим партнерам из компании «Метро-Голдвин-Майер» за смешную цену — 75 тыс. долларов. Результат (4,5 млн долларов кассовых сборов) настолько поразил Сэмюэла, что он просто отказывался верить в то, что какая-то обыкновенная сказка смогла оказаться на одном уровне по популярности с легендарным довоенным полотном «Унесенные ветром».

Голдвин был убежден в том, что «кино не умрет, пока в кинотеатрах будут гасить свет». Этот вывод следовал из неизменности человеческой природы. По его мнению, во всех странах влюбленные всегда будут ходить в кинотеатры, чтобы целоваться в темноте. Однако в своих фильмах он считал недопустимым использование сцен, нарушающих моральные устои: «Джентльмену не должно быть стыдно, если он пришел в кинотеатр с женой. Тому, что происходит в спальне, не место на киноэкране». К тому же этот принцип распространялся не только на сексуальную, но и на религиозную сторону жизни.

Этот здоровый консерватизм Голдвина со временем стал давать плохие плоды. Если в 1950-е гг. его картины («Жена епископа», «Мое глупое сердце», «Порти и Бесс») исправно приносили студии и прибыль, и «Оскаров», то в следующем десятилетии грянула «сексуальная революция», которая потребовала кардинального переворота в киноискусстве. Владелец студии понял, что его время прошло, и не стал «сражаться с ветряными мельницами». Он отошел от дел, передав семейный бизнес сыну — Сэмюэлу Голдвину-младшему.

Вдали от суеты «Одинокий волк Голливуда» прожил еще полтора десятилетия, оставаясь влиятельной фигурой в киношной тусовке. К его мнению прислушивались бывшие компаньоны, друзья и конкуренты, а журналисты не позволяли себе упоминать имя «почетного киномагната Америки» в скандальных репортажах. Когда 31 января 1974 г. Сэмюэл Голдвин скончался в Лос-Анджелесе — это известие вызвало глубокую скорбь не только у тех американцев, которые знали его лично, но и у всех, кто хотя бы раз видел его замечательные фильмы.

Яркий представитель первой волны российской эмиграции, ковавшей мощь Голливуда, Голдвин остался в истории «Фабрики грез» редчайшим примером киномагната-одиночки, частенько повторявшего: «Я всегда был независим, даже когда имел партнеров».

(род. в 1862 г. — ум. в 1936 г.)

Российский капиталист и глава крупной московской торговой фирмы. Один из самых противоречивых политиков начала XX в., лидер октябристов. Председатель 3-й Государственной Думы, член Госсовета, председатель Центрального военно-промышленного комитета, военный и морской министр Временного правительства.

Накануне очередных выборов в Госдуму РФ, в августе 1999 г., журналистам стало известно, что в Обществе купцов и промышленников России разработан проект подготовки лоббистов для малого и среднего бизнеса. Председатель совета Общества Олег Второв сказал в интервью, что «в этом документе мы именно так ставим вопрос: в предпринимательской среде надо искать подходящих людей, готовить их, выдвигать, чтобы они на всех уровнях власти могли отстаивать интересы своего сословия». При этом современные «купцы и промышленники» не боятся вслух употреблять термин «лоббисты», который в «Толковом словаре» трактуется как «закулисные дельцы, кулуарно влияющие на членов парламента путем подкупа и взяток; явление, характеризующее коррупцию.»

«Это не совсем так, — считает О. Второв. — В США, и в Европе «лоббизм» — не ругательство, этим занимаются нормальные, серьезные люди. Но в Европе свободному рынку двести — триста лет и лоббисты естественным путем возникают из предпринимательской среды. А нам придется учить людей заново». В Обществе надеются, что когда предприниматели будут избраны в Думу, они сразу же начнут создавать законы, благоприятствующие развитию бизнеса: «Скажем, рассматривается закон о налогообложении. А в нем, на взгляд предпринимателя, есть пункты, ущемляющие его интересы. И он, лоббист, предлагает, убеждает, настаивает, голосует. А эффективно и грамотно это могут делать только люди, которые на своей шкуре почувствовали, что такое предпринимательский труд. Или покрутились в предпринимательской среде, знают проблематику, обладают эрудицией, красноречием, напористостью, даром убеждения.

Между прочим, до революции Государственная Дума на треть состояла из купцов и промышленников. И депутаты открыто занимались лоббированием. В этом не раз упрекали председателя Думы А. И. Гучкова. Тот отвечал на это: “А почему, собственно, нельзя лоббировать тех, кто не только наращивает экономическую мощь страны, но и обеспечивает социальную сферу, зарплату, рабочие места, занимается благотворительностью, меценатством?” Кстати, нашли кого упрекать! Именно Гучков в 1905 г. за свой счет снарядил санитарный поезд, который спасал наших раненых на полях маньчжурских сражений. И подобным образом распоряжались своими средствами многие предприниматели».

Если попытаться в нескольких словах охарактеризовать такую яркую личность, как Александр Иванович Гучков, то прежде всего следует назвать мужество, непреклонность воли, последовательность, откровенность и прямоту, искренний патриотизм. Эти качества политика и бизнесмена Гучкова вызывали восхищение у одних и раздражение у других, помогая ему добиваться в жизни поставленных целей и осложняя его отношения с окружающими.

Родился будущий капиталист и политический деятель 14 октября 1862 г. в Москве, в купеческой старообрядческой семье, давно известной в предпринимательских кругах России. Еще его дед, бывший крепостной крестьянин Федор Алексеевич Гучков, переселившийся в Москву из Калужской губернии, основал в 1789 г. в селе Преображенском суконную мануфактуру, вскоре превращенную им же в большую шерстяную фабрику. Успех Ф. А. Гучкова был обусловлен его личными способностями и трудолюбием, а также существовавшей в то время системой крепостного предпринимательства, когда отпущенный на промысел крепостной, разбогатев, платил выкуп. Немалую роль в превращении бывшего крестьянина в заводчика сыграла экономическая политика Преображенской старообрядческой общины, куда он был отдан на обучение. Ее суть состояла в том, что любой член общины под поручительство попечителей мог взять беспроцентный кредит. При этом допускалось возвращать кредит не в полном объеме, если полученная прибыль шла на расширение дела.

Сыновья Федора Алексеевича — Иван и Ефим — почти 30 лет руководили семейным текстильным предприятием. Приняв у отца дело в 1825 г., братья посетили торговые и промышленные центры Англии, Германии и Франции, где заказали современные прядильные и чесальные машины, а затем учредили первую в России камвольно-прядильную фабрику для выработки пряжи из шерсти овец испанской породы. К середине 1840-х гг. они сумели сделать ее «знаменитейшей в России», как написано в Атласе промышленности Московской губернии того времени. Все заграничные новинки и усовершенствования немедленно внедрялись в производство и затем заимствовались заводчиками по всей России.

Фабрика выпускала терно, кашемиры и люстрины; шерстяные, смешанные с шелком и бумагой, а также набивные материи; бархатные ковры и синелевые платки и считалась самой крупной в Москве. В 1853 г. на ней работало около 2 тыс. рабочих, а сумма производимой за год продукции составляла 700 тыс. рублей серебром. Министры финансов Канакрин и Вронченко часто направляли туда делегации российских сановников и иностранных гостей. Сбыт товаров осуществлялся через фирменные магазины в Москве на Кузнецком мосту и в Петербурге, а также в Прибалтике, Польше, Придунайских землях, в Средней Азии и Персии.

Со временем фабричным производством стал заниматься Ефим Федорович, а Иван Федорович в 60-е гг. XIX в. был избран старостой Московской купеческой управы, затем — членом Совета торговли и мануфактур, почетным мировым судьей Москвы, служил в конторе Государственного банка, избирался в старшины Московского биржевого комитета. Его сыновья — Александр и Константин, близнецы Николай и Федор, — стали продолжателями семейного бизнеса и работы на благо общества. Николай Иванович, например, был московским градоначальником и фактически ввел в столице всеобщее начальное образование. Однако занятия общественной деятельностью шли в ущерб предпринимательству: в 1876 г. фабрика была закрыта, а Торговый дом «Ефима Гучкова сыновья» просуществовал до 1911 г.

Если первое поколение Гучковых занималось исключительно производством и торговлей, то второе и третье отдавали предпочтение финансам. В сферу их деятельности входили крупные банки и страховые конторы. В деятельности следующего поколения, к которому принадлежал Александр Иванович Гучков, бизнес отошел на второе место после политики.

Еще в детстве Саша Гучков проявил качества, унаследованные от матери-француженки: предприимчивость, энергию и склонность к рискованным предприятиям, за что был прозван «шалым». Он даже собирался бежать на русско-турецкую войну, чтобы сражаться за освобождение Болгарии. Учился Александр во 2-й московской гимназии на Разгуляе — одном из самых крупных и престижных средних учебных заведений конца XIX в., где получили образование многие известные общественные деятели России, артисты, писатели, ученые. В это время у мальчика проявилась склонность к гуманитарным наукам, поэтому в 1881 г. он поступил на историко-филологический факультет Московского университета.

После окончания университета в 1885 г. он вознамерился было защищать магистерскую степень по истории, но был призван на действительную военную службу в 1-й лейб-гвардии Екатеринославский полк рядовым. Уже в октябре того же года, выдержав экзамен, Гучков был произведен в младшие унтер-офицеры и уволен в запас. Вернувшись домой, юноша остался еще на один год вольнослушателем на том же факультете, занимаясь у знаменитых профессоров В. И. Герье, П. Г. Виноградова, В. О. Ключевского. Затем Александр слушал лекции по истории и философии в Берлинском и Гейдельбергском университетах.

Еще в Московском университете Гучков занимался в кружке молодых историков, юристов и экономистов. Здесь выступали со своими первыми научными докладами известные впоследствии ученые: П. Н. Милюков, А. А. Кизеветтер, С. Ф. Фортунатов, А. А. Мануйлов, В.Ф. Дерюжинский. Однако деятельной натуре Гучкова было мало одних только занятий историей, его научная карьера не складывалась, и он со всей страстью отдался общественной деятельности. Александр Иванович с 1888 г. неоднократно избирался почетным мировым судьей, был членом городской управы Москвы, гласным Городской думы. При его деятельном участии была завершена постройка водопровода в Мытищах и проведена первая очередь канализации. В 1894 г. за отличие в службе он получил свою первую награду — орден Святой Анны III степени. Однако все это не удовлетворяло молодого человека, жаждавшего острых ощущений. В 1895 г. Гучков отправился в опасное путешествие по охваченным антиармянскими выступлениями землям Оттоманской империи и совершил переход через Тибет. Затем поступил на службу младшим офицером казачьей сотни на охране КВЖД в Маньчжурии, верхом на лошади путешествовал по Китаю, Монголии, Средней Азии, но в 1899 г. был уволен со службы за дуэль. В этом же году он отправился волонтером в Южную Африку и сражался на стороне буров против англичан, получил ранение и даже попал в плен, но был отпущен «под честное слово».

В 1903 г., накануне собственной свадьбы, Гучков умчался сражаться в Македонию, где началось антитурецкое восстание. Невеста Александра Ивановича, Мария Ильинична Зилоти, дождалась своего жениха, и свадьба все-таки состоялась. В этом браке родилось двое детей: сын Лев, который умер в 1916 г., и дочь Вера.

Женитьба не изменила характер Александра Ивановича. Началась русско-японская война, и он выехал на театр военных действий в качестве представителя Московской городской думы и Комитета великой княгини Елизаветы Федоровны, а также как помощник главного уполномоченного общества Красного Креста при Маньчжурской армии. Весной 1905 г. Гучков попал в плен к японцам, так как не посчитал возможным уйти вместе с отступающими от Мукдена русскими войсками и оставить находящихся в госпитале раненых. Японцы отпустили известного капиталиста, и в Россию он вернулся героем.

Оказавшись в России во время революционных событий 1905 г., Александр Иванович стал одним из крупнейших деятелей либерального движения. Он принимал участие в земско-городских съездах, стал одним из лидеров правого, «шиловского», меньшинства, участвовал в создании и возглавил «Союз 17 Октября». С 1906 г. Гучков состоял председателем ЦК этой партии помещиков и торгово-промышленной буржуазии, участвовал в работе всех ее съездов и конференций, внося немалый вклад в реформирование российской экономики. Став одним из идеологов «октябризма», он полагал, что монархия в единстве с народом через Думу и конституцию будет способствовать общественному прогрессу. Выступая за равенство перед законом, гарантию прав личности и введение гражданских и политических свобод, октябристы не ставили вопрос о ликвидации помещичьего землевладения и поддерживали реформы П. А. Столыпина.

В 1907 г. Гучков был избран депутатом 3-й Государственной Думы, где возглавил фракцию «октябристов» и комиссию Думы по обороне. В следующем году он купил для своей семьи особняк на Фурштатской улице и окончательно поселился в Петербурге. С марта 1910 по март 1911 гг. Александр Иванович уже являлся председателем Государственной Думы. Будучи прямым и бескомпромиссным человеком, он нередко вступал в конфликты с думскими депутатами, доходившие иногда до столкновений. «Московский купчик» воспринимался там как один из главных противников трона и династии. Так, он вызывал на дуэль П. Н. Милюкова, дрался с графом Уваровым и жандармским подполковником Мясоедовым. В нескольких речах, посвященных деятельности Военного министерства, МВД и Синода, он крайне резко критиковал великих князей и Распутина.

Следующие несколько лет Гучков продолжал свои предпринимательские занятия. Он входил в совет Петербургского учетного и ссудного банка, стал членом совета Страхового общества и многих других подобных организаций. В то же время он не оставлял и общественной деятельности.

Когда началась Первая мировая война, «политик-бизнесмен» в качестве уполномоченного общества Российского Красного Креста активно занялся организацией госпиталей и обеспечением их медикаментами, оборудованием и персоналом, часто ездил на фронт. Он был одним из создателей и председателем Центрального военно-промышленного комитета, членом Особого совещания по обороне государства.

Его популярность и влияние в годы войны резко возросли. В сентябре 1915 г. Александр Иванович был избран членом Государственного совета от торгово-промышленной курии. Война окончательно убедила Гучкова в необходимости смены власти. Об этом Александр Иванович говорил в октябре 1915 г. на заседании президиума Прогрессивного блока, объединившего многих деятелей Государственной Думы и Госсовета в оппозиции к власти. «Режим фаворитов, кудесников, шутов», — так называл он правящие круги России в 1915 г. Скоро Александр Иванович пришел к мысли о целесообразности династического переворота и создания ответственного перед Думой министерства из либеральных политиков.

Однако даже на осуществление имеющихся проектов не хватило времени, а главным образом сил. Попытки Гучкова и его сторонников привлечь кого-либо из высших офицеров к планам отстранения от государственных дел Николая II успехом не увенчались: большинство генералов, даже сочувствующих идее переворота, наотрез отказались от участия в заговоре. Сам Александр Иванович сыграл заметную роль в кульминационном акте монархической драмы в конце февраля 1917 г. Когда царская власть в столице пала, он резко изменил свою позицию и настаивал на том, чтобы «быстро и решительно» спасать монархию. Не вступая ни в какие соглашения на этот счет с Петроградским Советом, настаивал ехать к Николаю II в Псков и «привезти отречение в пользу наследника». Именно Гучков вместе с В. В. Шульгиным и доставил в столицу тот самый манифест царя об отречении, который положил начало развалу Российской империи.

В первом составе Временного правительства Гучков получил портфель военного и морского министра. Наблюдая усиление хаоса в стране, он считал возможным и необходимым осуществлять жесткие меры по подавлению параллельных Временному правительству органов власти — Советов. Но подобная тактика не была поддержана кабинетом министров, и 2 мая Александр Иванович ушел в отставку. Однако общественной деятельности он не оставил: был участником Государственного совещания в Москве, членом Временного совета Российской республики (предпарламента). Он идейно, организационно и финансово поддерживал генерала Л. Г. Корнилова в его подготовке к решительным мерам по установлению «порядка» в стране. После ликвидации «корниловского мятежа» в августе 1917 г. Гучков был арестован в числе его главных организаторов и руководителей, но через несколько дней выпущен на свободу.

К началу 1917 г. состояние А. И. Гучкова оценивалось в 600–700 тыс. рублей. Этот капитал был вложен в акционерные банки и промышленные компании. Но с приходом болыпивиков к власти большая часть состояния была национализирована. Александр Иванович уехал сначала в Москву, а затем, осенью 1917 г., - в Кисловодск. На юге России Гучкову прежде всего хотелось «расквитаться» с новыми властителями России.

Когда генерал М. В. Алексеев начал формировать Добровольческую армию, он одним из первых, в декабре 1917 г., дал ему 10 тыс. рублей. Несколько раз чекисты пытались арестовать Гучкова. Весной следующего года он ушел в подполье, нелегально жил недалеко от Ессентуков, а затем перебрался в Екатеринодар. Здесь он сблизился с генералом А. И. Деникиным, пытался разобраться сам и объяснить Деникину причины непопулярности Добровольческой армии в народе, психологические проблемы в офицерской среде. В январе 1919 г. по просьбе Деникина он выехал в Париж во главе специальной миссии, которой было поручено ведение переговоров с правительствами стран Западной Европы об оказании материальной помощи Белому движению.

Этот отъезд, по сути, стал для Александра Ивановича эмиграцией. По пути во Францию он посетил Турцию и Италию. В мае вместе со своим бывшим помощником в Военном министерстве генерал-лейтенантом Д. В. Филатьевым он выступил с докладом на совместном заседании представителей российских эмигрантских организаций и Антанты. На переговорах в Париже с президентом Франции Р. Пуанкаре он пытался доказать необходимость расширения финансовой и военной помощи белым армиям, а летом провел переговоры с лидерами Великобритании. В целом, однако, он убедился, что интервенция в Россию не пользуется поддержкой на Западе.

В переписке с Черчиллем Гучков требовал скорейшего нанесения смертельного удара по большевизму, овладения Москвой и Петроградом. Он предлагал вербовать в Болгарии добровольцев для борьбы с Советской властью и создавать армию из русских военнопленных, находившихся за границей. Отчасти результатом его настойчивости стало оказание в августе 1919 г. английской финансовой помощи правительству Русской Северо-Западной области, созданному генералом Н. Н. Юденичем в Ревеле.

Летом 1920 г. Александр Иванович ненадолго приезжал в Крым к главкому П. Н. Врангелю. Между ними установилось полное взаимопонимание. Когда Русская армия барона Врангеля эвакуировалась из Крыма в Турцию, Гучков приложил немало усилий к ее сохранению.

В 1921–1923 гг. Гучков являлся председателем Русского парламентского комитета, созданного в целях защиты «русского дела» перед правительствами западноевропейских стран. Он стремился не упустить ни одной возможности для борьбы с Советской властью. Однако довольно строго относился к выбору союзников и попутчиков в этой борьбе. Так, Александр Иванович предостерегал генерала Врангеля от каких-либо контактов с атаманом Г. М. Семеновым, чьи отряды были известны своими зверствами в отношении мирного населения на Дальнем Востоке и похитили часть золотого запаса страны, отправленного А. В. Колчаком во Владивосток. В январе 1922 г. Врангель предложил Гучкову мобилизовать эмигрантские силы, главным образом торгово-промышленные и банковские круги, на срыв намеченных в Генуе экономических переговоров с Советской Россией. Но эта затея не удалась из-за серьезных разногласий, существовавших в среде российской эмиграции.

В апреле 1922 г. была предпринята попытка объединить различные эмигрантские торгово-промышленные группы. В Париже состоялось совещание их представителей. Александр Иванович, зная ситуацию, не явился на него. Он ясно видел, что русские предприниматели-эмигранты боятся взять на себя какие-либо моральные и материальные обязательства, скомпрометировать себя связью с Врангелем. Поэтому опытный политик советовал барону не устанавливать крепких связей, но и не порывать ни с кем. В конце года Гучков выступил фактическим инициатором государственного переворота в Болгарии, считая это единственным средством спасти находившиеся там части Русской армии. Русские офицеры приняли участие в подготовке переворота, и 9 июня 1923 г. правительство А. Стамболий-ского было свергнуто.

В то же время Александр Иванович стал настаивать на переносе центра борьбы с большевизмом в Россию. Он предлагал «проникать» в Россию всеми способами: «индивидуально, группами, в виде предприятий, торговых, промышленных, издательских и т. п.», что, по его мнению, должно было помочь получить «деятелей на местах».

В эмиграции Гучков отошел от политических организаций. Он осуждал правительства европейских государств за признание советского правительства и готовность к экономическому сотрудничеству с Советами. Для противодействия этому по инициативе Александра Ивановича было образовано Информационное бюро при «Русском экономическом бюллетене» в Париже. Оно должно было собирать сведения о хозяйственном положении в СССР и поставлять эту информацию заинтересованным лицам и организациям.

Гучков, живя сначала в Германии, а затем во Франции, участвовал во многих общерусских съездах, часто ездил по странам, где проживали соотечественники, работал в Главном управлении зарубежного Российского общества Красного Креста. В начале 1930-х гг. он возглавил работу по координации помощи голодающим в СССР, постоянно и с обостренным вниманием изучал все сведения о положении на родине, отслеживал ситуацию в среде российской эмиграции, анализировал отношение ведущих политиков Запада к Советской власти. Вел активную переписку, публиковал многочисленные статьи, делал различные записи и справки по этим вопросам.

Известно, что разведслужбы СССР остро интересовались деятельностью Гучкова в эмиграции. Им удалось даже завербовать его дочь, Веру Трэйл. Александр Иванович узнал о том, что каждый его шаг становится известен советской разведке, только в 1932 г. Потрясенный этим, он тяжело заболел. Зимой 1935 г. его здоровье особенно ухудшилось, но ему было не до лечения. Только в конце года Гучков согласился пройти курс обследования. Врачи госпиталя Бусико определили у него рак кишечника. Он не испытывал сильных болей и поэтому не прекращал активной деятельности. Его даже перевели в частную лечебницу Мирабо, где был более свободный режим. Там Александр Иванович диктовал письма, говорил по телефону, общался с посетителями. Он даже ставил врачам условие: «Мне нужно иметь возможность работать. Это — мое условие. Существование без работы мне не нужно».

И в последние месяцы жизни Александр Иванович продолжал размышлять над вопросом: неотвратима ли была революция и гражданская война в России? Он считал, что избежать их было мало шансов из-за «слабого монарха» и подорванных моральных основ правящего сословия. Он писал воспоминания, но они так и остались незаконченными.

Гучков умер в Париже 14 февраля 1936 г., по словам П. Н. Милюкова, «одинокий, молчаливый, среди чужих и не вполне разгаданный». Заупокойная литургия состоялась в храме Александра Невского. На ней присутствовали практически все видные представители эмиграции, принадлежащие к разным, враждующим между собой партиям и объединениям. «Левые» и «правые» политики, военные, литераторы, деятели искусства, которые в другой обстановке не подавали друг другу руки, все пришли почтить его память. Тело знаменитого политика-предпринимателя было кремировано, а урна с прахом установлена в колумбарии на кладбище Пер-Лашез во французской столице.

Пьер Дюпон

Династия американских магнатов, финансистов и промышленников, владеющих крупнейшим в мире химическим транснациональным концерном. По ориентировочной оценке, произведенной в 1974 г., под контролем этого семейства была огромная сумма — 150 млрд долларов, что определило их третье, после Морганов и Рокфеллеров, место среди лидеров большого бизнеса в США.

За свою 200-летнюю историю «Е. И. Дюпон де Немур» успел стать легендарной компанией. Среди основных направлений деятельности концерна можно отметить производство сельскохозяйственных химикатов и продуктов питания, покрытий и полимеров, пигментов, полистирола, нейлона, электронных компонентов. Практически нет ни одного направления в химии, разработкой которого «Дюпон» бы не занимался. Сегодня — это компания, выпускающая наукоемкую продукцию, ориентирующаяся при этом не на само производство, а на свои научно-исследовательские и опытно-конструкторские разработки.

«Дюпон» с полным правом можно назвать транснациональной корпорацией. Работая в 70 странах мира, она владеет 135 заводами и другими производственными мощностями. Компании принадлежит также более 40 исследовательских центров, а ее лаборатории расположены в 11 странах мира. Глобальный территориальный охват позволяет концерну долгое время оставаться одним из лидеров мировой химической промышленности.

Основатель семьи американских химических магнатов француз Пьер Сэмюэль дю Пон де Немур по рождению был мелким буржуа. Благодаря своему уму, изворотливости и обаянию он сумел пробиться в парижское высшее общество, и когда произошла революция, был избран делегатом в Учредительное собрание. Приветствуя падение Бастилии, дю Пон совершил необдуманный поступок, вступив в члены «Клуба 1789-го года» и причислив себя, таким образом, к умеренным. Для якобинцев это было равнозначно оказанию помощи врагу, и в 1791 г. Пьер Сэмюэль был отстранен от участия в политической деятельности. Год спустя революционеры внесли его имя в черный список, а вступив в ряды швейцарской гвардии, защищавшей короля, он оказался в числе обреченных на ликвидацию. В июне 1794 г. дю Пона арестовали, и, если бы не контрреволюционный переворот, свергший якобинскую диктатуру и освободивший его из тюрьмы, он не избежал бы гильотины.

В 1799 г. семья дю Понов, которая насчитывала к тому времени 13 человек, оставила родину и отправилась в Америку. Они обосновались в городе Ньюпорт, штат Род-Айленд, и стали называться Дюпонами. Там Дюпон-старший попытался осуществить свой давний замысел создания земельной и поселенческой компании. Однако эта затея полностью провалилась, так как в ряде штатов иностранцам не разрешалось владеть землей. Будущее семьи выглядело довольно мрачным, но все-таки счастье им улыбнулось. Одному из сыновей Дюпона — Энетелье Иренье — однажды пришла в голову счастливая мысль, что здесь вполне пришелся бы кстати завод по производству пороха. Во Франции он работал химиком у самого Лавуазье, а посещение местного порохового предприятия убедило его в некомпетентности американских промышленников и в том, что он вполне способен их превзойти. Иренье рассчитал, что, затратив на создание завода 30 тыс. долларов, он сможет выработать 160 фунтов пороха в год и получить на этом 10 тыс. прибыли. Дюпон-отец дал свое согласие, и Иренье с братом Виктором отправились во Францию добывать оборудование и специалистов.

В это время на их родине правил Наполеон. Он позволил Дюпонам осуществить свои планы, чтобы составить конкуренцию англичанам, которые были основными поставщиками пороха для США. Была организована семейная компания с капиталом 36 тыс. долларов для обеспечения 18 учредительских акций, 12 из которых сохранили за собой Дюпоны, а остальными владели несколько американских и иностранных инвесторов. Пост директора с годовым жалованьем 1,8 тыс. долларов занял Иренье Дюпон.

Завод построили на месте фермы в Делавэре, и вскоре компания при содействии Джефферсона, с которым был знаком Дюпон-старший, получила первый правительственный заказ. В 1802 г. у фирмы появились два филиала: нью-йоркский и парижский, но они через короткое время обанкротились. А дела на заводе в Делавэре шли успешно: всего за один 1804 г. объем продаж вырос с 15 тыс. долларов до 97 тысяч.

Пьер Сэмюэль решил не отставать от сыновей и в 1811 г. основал ткацкую фабрику, сырьем для которой служила шерсть специально выведенной мериносовой овцы. Война 1812 г. способствовала бизнесу, поскольку потребовала не только пороха, но и тканей для обмундирования солдат. Однако через несколько лет после окончания войны, фабрику пришлось закрыть, и основной продукцией Дюпонов продолжал оставаться порох. Изготовляемый ими сорт пороха обеспечивал наибольшую дальность полета пули или ядра, поэтому в заказах недостатка не было. Очень удачным по времени было образование запаса селитры на заводе как раз накануне войны, что позволило фабрикантам выполнить заказ правительства на поставку 200 тыс. фунтов пороха. Через год объем правительственных заказов достиг 500 тыс. фунтов. Дюпоны приступили к расширению дела и, приобретя соседние земли, вдвое увеличили производственную мощность предприятия и заняли ведущее место среди производителей пороха в Америке. Французских эмигрантов считали уже настоящими американцами, а Виктора даже избрали в законодательное собрание штата Делавэр.

В 1815 г. на предприятии произошел взрыв, который унес жизни 9 рабочих и причинил ущерб в 20 тыс. долларов. Однако завод продолжал функционировать. Взрыв, произошедший через три года, уничтожил 40 человек и нанес ущерб в 120 тыс. долларов, но и на этот раз компания успешно преодолела последствия несчастного случая.

После смерти Виктора в 1827 г., а затем, семь лет спустя, и Иренье, контроль над фирмой перешел к Альфреду, сыну Иренье. Семья, разместившаяся на территории вокруг завода, жила и работала как замкнутая община. Она владела всей землей, домами и имуществом, обеспечивая себя всем необходимым. Жалованья никто не получал, а наличные выдавались каждому по мере надобности.

Для войны с Мексикой в 1848 г. правительство закупило 1 млн фунтов пороха, что снова значительно увеличило доходы компании. Управление фирмой перешло от Альфреда к его брату Генри, который окончил Уэст-Пойнт и отслужил в армии. Новый хозяин вел дела компании по-военному, требуя беспрекословного выполнения приказов, за что получил прозвище — «генерал».

Когда ему стало известно, что конкуренты изготовляют дешевый порох для горняков, Генри выведал его рецептуру, а затем собрал соперников и сообщил, что готов развязать войну цен, если только они не захотят с ним сотрудничать. В результате переговоров было подписано соглашение, которое включало в себя регулирование цен и другие меры, а Дюпоны продолжали поставлять порох для Крымской и других войн. Хотя Генри умело использовал экономические рычаги, в области техники он оказался менее удачлив. Если бы не его племянник Ламот, настоявший на применении новейшей технологии производства взрывчатых веществ, компания оказалась бы в хвосте технического прогресса в этой отрасли. Ламот создал пироксилиновый порох большей взрывной силы, чем черный, изготавливаемый по традиционной технологии, и убедил «генерала» в том, что предложенный им продукт может быть использован для промышленных целей.

И снова война дала толчок бизнесу Дюпонов: за время Гражданской войны они продали федеральному правительству примерно 4 млн фунтов пороха. Но в это же время пришлось сократить выпуск продукции для гражданских целей, и их конкуренты воспользовались ситуацией. В апреле 1872 г. Генри был вынужден снова вступить в переговоры и благодаря испытанным ранее методам давления на конкурентов убедил все главные фирмы объединиться в Ассоциацию пороховых предприятий США. В Ассоциации все решала «большая тройка», а в этой тройке господствовали Дюпоны. Все участники треста продавали порох по одной и той же цене и поделили между собой страну на районы, закрепленные за ними для монопольного использования.

После этого Дюпоны приобрели фирму «Калифорния паудер уоркс», чтобы превратить ее в свой опорный пункт на Западном побережье США. Затем были приобретены акции «Хазард компани», одной из фирм «большой тройки» треста. В пороховом концерне Дюпоны теперь не только главенствовали, но и установили над ним свой абсолютный контроль. Калифорнийское приобретение открыло Дюпонам доступ также и на рынок динамита.

Примерно к этому времени относится острая борьба семьи Дюпонов с Рокфеллерами, которые контролировали почти весь рынок азотной кислоты и других материалов, применяемых в крекинге бензина и производстве динамита. Руководители «Стандард ойл» решили, что они могут включить в сферу своих владений и производство взрывчатки. Дюпоны с этим не согласились, и, когда Рокфеллеры приступили к строительству нескольких динамитных заводов в Нью-Джерси, между промышленниками развернулась настоящая война. Независимые химические фирмы встали на сторону Дюпонов, но сражение прекратилось лишь тогда, когда «Стандард ойл» оказалась связанной правительственными судебными преследованиями на основе антитрестовских законов и потеряла интерес к расширению производства.

Старый «генерал» умер в 1889 г., и во главе дела встал его племянник Юджин, служивший в компании инженером-химиком. Однако его двоюродный брат, Альфред И. Дюпон, потребовал больше прав в управлении компанией, хотя остальные члены семьи были против этого. Альфред «прославился» тем, что не сумел выведать французские секреты производства бездымного пороха, и семье пришлось заплатить в 1897 г. за патент Хадсона Максима 81,6 тыс. долларов. Но разрешить спор оказалось возможным только после решения отказаться от товарищества и образовать корпорацию «Е. И. Дюпон де Немур энд компани». Пост президента в ней получил Юджин, другие члены семьи заняли различные руководящие должности, а Альфред был назначен директором.

Когда в 1902 г. умер Юджин, Дюпоны пришли к выводу, что дальше не в состоянии справляться с делом, и решили продать свой бизнес компании «Лэфлин энд рэнд» за 12 млн долларов. Однако Альфред стал энергично возражать против этого и заявил, что за такую сумму он и сам готов приобрести семейную фирму, только ему нужно немного времени, чтобы раздобыть деньги. Он привлек к делу своих двоюродных братьев Колемэна и Пьера, которые предложили выплатить названную сумму и процент с доходов в течение недельного срока, причем наличными — лишь 2,1 тыс. долларов, а остальное облигациями. Была учреждена новая фирма Дюпонов, президентом которой стал Колемэн, вице-президентом — Альфред, а казначеем — Пьер.

В то время концерн Дюпонов представлял собой холдинговую компанию, контролирующую ряд фирм, которые формально считались конкурентами. Из 22 американских компаний, производивших взрывчатые вещества, 15 являлись дочерними предприятиям либо Дюпонов, либо «Лэфлин энд рэнд», а интересы этих двух гигантов были тесно переплетены. Если бы концерн «Лэфлин» решил купить фирму основного конкурента, положение последнего оказалось бы безнадежным. У новых владельцев «Дюпона» оставался один выход — самим купить компанию «Лэфлин энд ренд». Колемэн так и поступил, сойдясь на цене 4 млн долларов. Условия сделки здесь были такие же, как и в приобретении старой фирмы Дюпонов: наличный взнос составлял сущий пустяк — 2 тыс. долларов, а основная сумма — облигациями. Для реализации облигаций на биржах была учреждена фирма «Делавэр секьюритиз». И фактически за сделку заплатили не Дюпоны, а покупатели облигаций.

Когда все компании, занимавшиеся производством взрывчатки, оказались столь тесно связаны друг с другом, уже не было необходимости в Пороховом тресте. Колемэн распустил его, чтобы не привлекать внимания бдительного правительства.

Со временем молодые Дюпоны поняли, что порох может открыть им доступ в мир химии. Они создали несколько исследовательских лабораторий и приобрели свой первый лакокрасочный завод. Организационная структура управления фирмой была усовершенствована, вновь учрежденный исполнительный комитет возглавил Колемэн. Старые методы «генерала» уже не годились. В 1905 г. была проведена новая реорганизация фирмы — она была преобразована по образу кооперативной иерархии под руководством Пьера, тихого человека с бухгалтерским складом ума. Отделы создавались по функциональному признаку: производство, сбыт, снабжение, техника и технология, исследование и внедрение. По организационной структуре компания Дюпонов стала неотличимой от любой другой крупной корпорации. Продажа продукции шла достаточно хорошо, позволяя выплачивать акционерам щедрые дивиденды, хотя основная часть доходов доставалась, конечно, членам семьи.

И все же не все шло гладко. Семья не одобряла неосмотрительные поступки Альфреда — его развод и немедленно последовавший за этим новый брак вызвали осуждение. Считалось, что Альфред сумасброден, а сообщения о его похождениях слишком часто появляются в печати. К тому же компания Дюпонов оказалась втянутой в еще одно антитрестовое судебное дело, начатое правительством в 1907 г., ипо мнению семьи Альфред относился к этой проблеме недостаточно серьезно. Как представляющего угрозу делу, родственники постепенно отстранили его от выполнения возложенных на него обязанностей. Уязвленный махинациями своих двоюродных братьев и сочтя себя уволенным, Альфред в 1911 г. переехал в Париж и стал жить там на ежегодный доход в 400 тыс. долларов.

Антитрестовое дело тем временем принимало для Дюпонов скверный оборот: все доказательства и свидетельские показания оказались в пользу правительства. Было доказано, что с 1902 г., когда семейное предприятие возглавил Колемэн, его компания поглотила 64 фирмы и установила контроль еще над 69. Но, к счастью для Дюпонов, в процесс вмешались представители армии и военно-морского флота, которые настаивали на том, чтобы сохранить монополию в интересах национальной безопасности. В результате за концерном Дюпонов осталось 12 заводов, и 11 заводов поменьше перешли к вновь созданной фирме «Геркьюлиз паудер», а еще 10 образовали собой фирму «Атлас паудер компани». При этом лидирующую позицию сохранила компания Дюпонов.

Колемэн, несмотря на плохое состояние здоровья, продолжал участвовать в управлении производством, хотя главным руководителем компании теперь стал Пьер. Дела фирмы шли хорошо: с 1904 по 1910 гг. дивиденды повысились почти на 12 %. Кроме того, Колемэн занимался еще другими предприятиями, отнимавшими большую часть его времени — его любимыми детищами были «Хоутел Макальпин» и «Эквитебл билдинг» в Нью-Йорке. Война опять маячила на горизонте, и фирма Дюпонов уже готовилась вновь поставлять в огромных количествах порох, пироксилин и тринитротолуол.

Но здоровье Колемэна продолжало ухудшаться, а с Пьером у него возникли расхождения по некоторым вопросам направления деятельности компании. К тому же Пьер стал набирать персонал из числа лиц, не являющихся членами семьи. Нуждаясь в наличных средствах для своих собственных спекулятивных операций, Колемэн поставил вопрос о продаже своей доли в компании. Дабы избежать новых внутрисемейных ссор, он предложил, чтобы лица, выступающие как «некие служащие» компании, приобрели 20 тыс. акций по 160 долларов за штуку. Союзные державы в Европе встревожились было, как бы Германия не приобрела долю в компании Дюпонов. Однако скоро стало совершенно ясно, что покупатель этих акций уже определился и это не кто иной, как Пьер.

И действительно, для приобретения акций уже был образован синдикат в составе членов семьи и их близких. Финансирование операции взял на себя вездесущий Дж. П. Морган, получивший 500 тыс. долларов комиссионных за размещение займа в 8,5 млн долларов. Альфред утверждал, что успех займа был обеспечен не личным авторитетом Пьера, а престижем компании. Поэтому, заявлял он, акции должны поступить в собственность компании. Пьер, не обращая внимания на Альфреда, учредил холдинговую компанию для контроля над предприятиями Дюпонов, а для финансирования приобретения пакета акций Колемэна образовал «Кристиана секьюритиз корпорейшн». Возмущению Альфреда не было границ. В отместку он открыл в Уилмингтоне банк, который должен был соперничать с финансовым делом Дюпонов, и построил для него здание, более высокое, нежели офис дюпоновской компании.

Но все это были лишь обходные пути, а направлением главного удара явилось судебное дело, которое родственники, сочувствующие Альфреду, возбудили против Пьера и его компаньонов, чтобы принудить их вернуть компании пакет акций Колемэна. Когда в 1916 г. дело дошло до федерального суда, стоимость спорного пакета акций повысилась до 60 млн долларов. В ходе судебного следствия обнаружилось, что все члены банковского консорциума Моргана являлись держателями вкладов компании Дюпонов. На другой день после заключения сделки о займе в одиннадцати из этих банков сумма дюпоновских вкладов внезапно возросла втрое.

Пьер объявил все это случайным стечением обстоятельств, он клятвенно утверждал, что ему неизвестно, какие банки вступили в моргановский синдикат. Банкиры в свою очередь клялись в суде, что заем был предоставлен под личные обязательства Пьера, а последний доказывал, что занятая Альфредом позиция могла нанести ущерб компании. Все обвинения и контробвинения полностью убедили судью в том, что жертвой здесь оказался Альфред, но, вместо того чтобы вынести четкое решение, он постановил провести собрание акционеров для выборов нового руководства компании. В последовавшем сражении Пьер запугал всех акционеров, в большинстве своем членов семьи Дюпонов, опасностью «серьезных хозяйственных последствий» и таким образом сумел добиться победы. Взбешенный Альфред перенес дело в Верховный суд США, где его иск был отвергнут в 1919 г.

Впрочем, после всего этого Альфред совсем не обеднел. Десятилетие спустя он безошибочно предвосхитил наступление биржевого краха, вовремя продав ценные бумаги на 2 млн долларов. Проведенные им во Флориде спекуляции недвижимостью и банковские операции умножили его и без того солидное богатство. Когда в 1935 г. он умер, состояние его оказалось столь же значительным, как и у любого из Дюпонов. Стоимость оставшейся после Альфреда собственности к 1962 г. оценивалась в 300 млн долларов, а годовой доход от нее превышал 8 млн долларов, причем основная его часть досталась вдове. Наследство А. Дюпона включало крупные вклады примерно в 30 банках, большую бумагоделательную фабрику, обширные лесные угодья, несколько железных дорог, независимую телефонную компанию, свыше 700 тыс. акций компании «Е. И. Дюпон де Немур», 400 тыс. акций «Дженерал моторе» и значительные владения недвижимостью во Флориде и Делавэре.

Компания Дюпонов также процветала, особенно на военных заказах. Во время Первой мировой войны союзным державам заявили, что их потребности во взрывчатых веществах могут быть удовлетворены при условии, если 50 % стоимости поставок они будут оплачивать наличными и согласятся на такой уровень цен, который позволит фирме Дюпонов быстро амортизировать увеличенные производственные мощности. Чтобы удовлетворить этим условиям, за фунт взрывчатки следовало платить 1 доллар. К концу 1916 г. компания Дюпонов производила 100 тыс. тонн тринитротолуола в месяц, что составляло 40 % огневой мощи союзников. Но когда в войну вступили Соединенные Штаты, цена на бездымный порох была снижена до 47,5 цента за фунт, так как конгресс отказывался платить больше.

С 1914 по 1919 гг. ежегодная прибыль фирмы Дюпонов приближалась к 60 млн долларов, тогда как накануне войны она составила только 5 млн долларов. Главную выгоду из этого извлекли держатели акций, т. е. семья Дюпонов. Компания приобрела новые лакокрасочные предприятия, по дешевке скупила военные излишки и при этом в ее распоряжении все еще оставалось 90 млн долларов, которые нужно было выгодно вложить.

Джон Рэскоб, один из ближайших компаньонов Пьера, предложил приобрести дополнительное количество акций «Дженерал моторе». Еще в 1915 г. «динамитная» династия внедрилась в автомобильную компанию, купив 3 тыс. ее акций. Вскоре после этого четверо Дюпонов оказались в ее совете директоров, а председателем совета стал сам Пьер. Рэскоб быстро сообразил, что автомобильная компания может стать крупным покупателем красителей и лаков. В результате Дюпоны в 1918 г. вложили в «Дженерал моторе» 25 млн долларов, а в следующем году еще столько же. Во время послевоенного кризиса в руках Дюпонов уже была сосредоточена одна треть активов «Дженерал моторе», и они реорганизовали фирму, дела которой в то время пошатнулись, согласно своим собственным представлениям. Это была непростая и кропотливая работа, но в конце концов она превратила «Дженерал моторе» в лидера отрасли.

Правительство не было в восторге от «брака» между «Дженерал моторе» и фирмой Дюпонов. В 1927 г. оно предприняло официальные меры, чтобы добиться развода двух гигантов, однако антитрестовые мероприятия Вашингтона оказались тщетными. Затем сенаторы в 1934 г. атаковали компанию Дюпона, обозвав ее «торговцем смертью», и обвинили в том, что она поддерживает фашистские и антисемитские группировки и одновременно создает международный картель, объединяющий производителей боеприпасов. В 1949 г. против Дюпонов было возбуждено еще одно судебное дело, но правительству также не удалось его выиграть.

Наконец в 1957 г. Верховный суд определил, что хотя Дюпоны фактически и владеют достаточным количеством акций «Дженерал моторе», создающим возможность монополии, но в действительности у них нет желания нарушить закон. Тем не менее Дюпонам был предоставлен десятилетний срок, чтобы избавиться от 63 млн акций «Дженерал моторе» общей стоимостью свыше миллиарда долларов. Однако, поскольку выброс такого количества ценных бумаг на рынок породил бы на биржах панику, об этом даже страшно было подумать. С другой стороны, распределение их среди собственных акционеров означало бы необходимость платить налог с увеличенного капитала, что также не устраивало семью. Выход из положения нашел сенатор из Делавэра, внесший специальную поправку к налоговым законам, позволяющую осуществить «упорядоченное» избавление от акций, при котором бы никто не пострадал.

К этому времени деятельность компании Дюпонов уже давно не сводилась лишь к производству пороха и красителей. Изобретенный в 1868 г. целлофан в 1920-х гг. попал под контроль «динамитного» концерна. Патент на изготовление кожемита оказался в руках фирмы, когда она в 1910 г. приобрела «Фабрикоид компани». Далее Дюпоны купили предприятие по производству вискалоида, синтетика из семейства целлулоидных. Приобретение в 1928 г. за 60 млн долларов компании «Грашелли кемиклз» возвестило о вступлении Дюпонов в производство пластмасс. К 1958 г. их фирма могла уже похвастаться выпуском 1200 различных видов продукции. Но самым примечательным событием явилось изобретение нейлона, сделанное в 1934 г. главным химиком компании — Уоллесом Карузерсом.

В 1952 г. Дюпоны начали принимать заказы на поставки полиэтилена — еще одного синтетического продукта — от всех желающих. Компания распространила свою деятельность на весь земной шар, она обосновалась в Великобритании, Бельгии, Франции, Швейцарии, Голландии, Канаде. Сейчас она занимается производством продуктов питания, полимеров, химикатов для сельского хозяйства, пигментов, полистирола и электронных компонентов.

Последнее десятилетие XX столетия в целом сложилось удачно для «Е. И. Дюпон де Немур». Исторический пик экономического развития компании был отмечен в середине 1990-х гг. Тогда доходы «Дюпона» превышали 35 млрд долларов в год, а чистая прибыль была свыше 3 млрд. Однако затем произошло изменение стратегии развития компании. Благодаря реструктуризации часть «лишних» производств была выведена из компании, что сильно отразилось на ее финансовом состоянии. Но к 2000 г. положение несколько выправилось, и ее доходы составили уже 28 млрд долларов при размере чистой прибыли в 2,3 млрд.

По нынешним временам положение компании «Дюпон» на бирже выглядит весьма неплохо на общем фоне. Ей удалось избежать значительного снижения капитализации во время падения основных фондовых индексов американского рынка. Однако до лучших показателей курсовой стоимости акций еще далеко. Исторический максимум курса бумаг «Дюпона» был отмечен в мае 1998 г., когда он превышал 80 долларов. Но уже в 2001 г. средним уровнем, вокруг которого колебался курс акций, являлись 45 долларов. После событий 11 сентября произошло самое значительное падение котировок ценных бумаг «Е. И. Дюпон де Немур» за пять лет — они опускались даже ниже 35 долларов, однако в результате наступившей коррекции они вернулись на привычный уровень.

Г. Г. Елисеев

Русские предприниматели, владельцы Торгового дома «Братья Елисеевы». Создатели первой российской розничной сети гастрономических магазинов в Москве, Петербурге, Киеве. Акционеры и соучредители различных торгово-промышленных компаний. Владельцы доходных домов, имений, специализированных складских помещений, пароходов, автомобилей, конного завода, обширных сельскохозяйственных угодий. Известны своей плодотворной общественной и благотворительной деятельностью.

Прародителем знаменитой купеческой фамилии был Петр Елисеев, крепостной крестьянин из деревни Новоселка Ярославской губернии, служивший садовником в тамошнем поместье графа Шереметева. Согласно семейной легенде, в канун Рождества 1812 г., граф давал бал, на который съехалось множество именитых гостей. В самый разгар застолья лакеи внесли огромные подносы со свежей земляникой, что вызвало восторг и удивление собравшихся. Барин вызвал «виновника торжества» и публично пообещал выполнить его самое заветное желание. Петр, недолго думая, попросил дать ему вольную…

Совсем недавно были обнаружены архивные документы, из которых стало известно, что село Новоселка Шереметевым никогда не принадлежало. Но в начале XX в. красивая сказка о талантливом крепостном очень вписывалась в официальную историю одного из богатейших торговых домов Российской империи. В то время в Америке хорошим тоном было уверять публику, что предки американских банкиров начинали с продажи газет или чистки сапог, а русские купцы должны были вести свой род от крепостного, своим умом или руками добившегося свободы.

Одним словом, «бывший садовник» оказался в Петербурге, имея при себе деньги («граф дал еще и сто рублей в придачу») и горя желанием начать какое-нибудь свое коммерческое дело. Сначала он недолго торговал заморскими апельсинами с лотка, приглядываясь к столичным порядкам. И уже в 1813 г. открыл на Невском проспекте у Полицейского моста скромную лавку для торговли вином и, как тогда говорили, колониальными товарами — «сырыми продуктами жарких поясов Земли».

Природная сообразительность, интуиция и свойственная его характеру деловитость помогли этому не обученному коммерции и иностранным языкам крестьянину быстро сориентироваться в ассортименте и конъюнктуре импортных продуктов. Несмотря на то что закупать их Петру Елисееву приходилось из третьих рук, он за несколько лет не только укрепил, но и расширил свое дело так, что смог войти в купеческое сословие со всем своим родом.

В 1821 г. он уже арендовал склад на Санкт-Петербургской таможне для оптовой торговли иностранными винами, а через три года открыл розничный магазин в Биржевой линии на Васильевском острове. В 1825 г. Петр Елисеев скончался. Бизнес долгое время продолжала вести его энергичная вдова Мария Гавриловна вместе с сыновьями Сергеем, Григорием и Степаном. К 1843 г. семейное предприятие было уже хорошо налажено, а накопленные 8 млн рублей позволили наследникам бывшего крепостного крестьянина основать свой собственный Торговый дом под названием «Братья Елисеевы».

Ведущую роль в руководстве фирмой играл средний брат, Григорий Петрович (1804–1892). Обладая большим коммерческим чутьем, хорошо зная конъюнктуру продовольственного рынка не только России, но и других стран, он сумел наладить поставки лучших товаров непосредственно от производителя. С этой целью он, первым среди Елисеевых, начал вести обширную переписку на иностранных языках с известными заграничными бизнесменами. Масштабы его коммерческих сделок по тем временам были просто поразительными. Он закупал товары целыми кораблями, не боясь при этом приобретать помимо самых ходовых, популярных продуктов, и новые или мало знакомые отечественному потребителю. Все это позволило фирме наладить свою торговлю практически во всех «главнейших провинциальных городах», снабжая их разнообразной гастрономией, винами, фруктами, чаем, кофе, прованским маслом и даже дорогими гаванскими сигарами.

Для доставки своих товаров в Россию елисеевская фирма в 1845 г. приобрела в Голландии три специально оборудованных парусных судна: «Архангел Михаил», «Святой Николай» и «Конкордия». Позднее собственностью фирмы стал и один из лучших пароходов того времени — «Александр II». Но поскольку эта торговая «флотилия» успевала сделать за год только два рейса, Григорий Петрович стал арендовать подвалы и склады непосредственно на месте производства винодельческой продукции: в Бордо, Хересе, Опорто и на острове Мадейра. Кроме того что вино надежно сохранялось там до будущей навигации, эти места были удобными перевалочными пунктами для других «колониальных товаров».

К 1850-м гг. фирма Елисеевых завоевала мировой авторитет. Многие известные торговые дома Франции, Испании, Португалии старались установить с нею прочные связи. Не последнюю роль в их стремлении к сотрудничеству играло и то обстоятельство, что российские предприниматели, в отличие от многих других, вели расчеты в основном наличными деньгами. Обилие предложений от зарубежных поставщиков позволяло Елисеевым «делать строгий отбор среди товаров, широко браковать их и требовать от заграничных домов вин лучших урожаев».

Были случаи, когда Григорий Петрович скупал в некоторых винодельческих провинциях Франции всю продукцию одного урожая и, после выдержки и розлива вин в собственных подвалах, поставлял их в Лондон, Нью-Йорк или в те же Бордо и Опорто. Это происходило тогда, когда вина известных сортов и сроков выдержки становились на заграничных рынках большой редкостью. Таким образом, вывозя из европейских стран высококачественное сырье, Елисеев перерабатывал его в готовый продукт и с большой выгодой, теперь уже за валюту, продавал его обратно в Европу, приобретая для себя тем самым, помимо капитала, мировую популярность и высокую репутацию.

«Вина иностранные, выдержанные в их подвалах, считаются редкостью и в огромном количестве выписываются не только европейскими странами, но и Америкой», — писал поверенный Елисеевых в одном из документов в эти годы. Торговый дом братьев Елисеевых участвовал во многих международных выставках в Вене, Лондоне, Париже и, как правило, привозил награды — почетные дипломы и золотые медали.

Большие закупки товара требовали обширных складских и других производственных помещений, обеспечивающих необходимые условия его хранения и последующей переработки, не только за рубежом, но и в России. И с 1862 г. Г. П. Елисеев развернул постройку большого количества складов, подвалов и кладовых на Васильевском острове в Петербурге. Строительство заняло несколько лет. В результате фирма получила самые грандиозные помещения такого рода во всей Российской империи. Современники писали о них: «Чтобы обойти все отделения подвалов и кладовых, вникнуть в детали разнообразных приспособлений, приноровленных к громадным ежедневным отправкам, к хранению разнообразных колониальных товаров, к воспитанию и розливу вина, недостаточно и дня. Это в своем роде маленький город с сильно бьющимся пульсом живой работы».

Особенно поражали воображение очевидцев размеры винных подвалов и условия хранения, созданные в них. Помещения были высокими, вместительными, в них обеспечивался постоянный температурный режим. Каждый сорт вина хранился отдельно в условиях, соответствующих характеру его выдержки в бочках и бутылках. Здесь осуществлялась доливка бочек, осветление и фильтрование вина и переливка его в бутылки, крайне редко производилось его купажирование. Коньяки выдерживались обычно в бочках. Ежедневный розлив продукции фирмы составлял до 15 тыс. бутылок.

Хранилось в елисеевских подвалах также прованское и оливковое масло. Оно очищалось путем отстаивания в мраморных цистернах, что позволяло получать продукт более высокого качества, чем при обычном фильтровании. Особые помещения были выделены для кофейного и чайного отделений, хранения различных сортов сыра и сардин. Для торговли этими гастрономическими товарами и винами Г. П. Елисеев построил в центре Петербурга, на Невском проспекте огромный по тому времени гастроном.

Григорий Петрович Елисеев оставался главным руководителем семейного бизнеса до самой своей смерти в 1892 г. Это был энергичный, подтянутый и крепкий человек. Кроме того что он сам был способен выдерживать сумасшедший ритм деловой жизни, важной его чертой было также умение и в других людях порождать чувство ответственности за свое дело, стремление работать не за страх, а за совесть. Во многом благодаря его организаторскому таланту и самоотдаче, Торговый дом «Братья Елисеевы» получил в 1874 г. почетное право изображать Государственный герб России на своих вывесках, этикетках и клеймах, что в те времена было своеобразным подтверждением высокого качества. Талантливый предприниматель занимал видное место в общественной и экономической жизни Петербурга. В разные годы он избирался гласным городской Думы, выборным от купечества, биржевым старшиной, членом совета государственных кредитных установлений и др. В 1875–1882 гг. он был председателем Петербургского учетного и ссудного банка.

Много сил и энергии Григорий Петрович отдал не только предпринимательским и общественным делам, но и благотворительности. На его средства строились больницы для бедных, дома призрения, содержались ремесленные училища и другие учебные заведения. В память о единственной и особенно дорогой его сердцу дочери Елизавете, умершей в 1849 г., он купил в Петербурге одноэтажный каменный дом и организовал в нем Елизаветинскую богадельню Елисеевых.

Двое сыновей Г. П. Елисеева — Александр и Григорий еще при жизни отца принимали самое живое участие в семейном деле. Однако, став членом совета Государственного банка в 1895 г., Александр отошел от торговли, занявшись всецело финансовой и благотворительной деятельностью. И со следующего года единственным владельцем фирмы стал его брат Григорий — достойный и последний продолжатель семейных традиций. Именно в годы его руководства предприятие достигло наивысшего расцвета.

К 1896 г. Григорий Григорьевич Елисеев (1858–1949) был уже опытным, весьма инициативным и энергичным предпринимателем. В отличие от бородатых, крестьянского вида предков, наследник знаменитых купцов внешне выглядел как денди. По воспоминаниям современников, это был «стройный блондин в безупречном фраке», элегантный, светлоглазый, с красивым лицом и безукоризненно светскими манерами, отличающийся тонким, острым умом, смекалкой и небывалой смелостью.

Первым делом новый хозяин решил реорганизовать фамильное предприятие. Вместе со своей женой Марией Андреевной, происходившей из знаменитого купеческого рода Дурдиных, он учредил акционерное общество «Торговое товарищество “Братья Елисеевы”» с основным капиталом в 3 млн рублей. В эту новую структуру, созданную в 1896 г. на базе семейного Торгового дома, входили на паях как учредители, так и приглашенные ими лица (например богатейший биржевик А. М. Кобылин). Таким образом, в дело удалось привлечь огромные капиталы — в первый же год работы новой фирмы ее оборот возрос до 64 млн рублей.

После этого Григорий Григорьевич приступил к осуществлению давно вынашиваемой идеи — созданию сети крупнейших гастрономов в столичных городах России. Помимо реконструированного им в 1898 г. отцовского магазина он открыл в Петербурге еще один, также на Невском проспекте. Этот центральный гастроном столицы был выстроен в 1904 г. архитектором Г. В. Барановским в стиле «раннего модерна» и имел даже свой собственный театральный зал на 480 мест (сейчас это Театр комедии). За ним последовали магазины на Большом и Литейном проспектах. Всего только в этом городе было открыто семь крупнейших торговых заведений.

Аналогичная торговля была организована и в Клеве. Пока не удалось установить дату, когда Елисеевы открыли там свой первый магазин. Дело в том, что они не помещали объявлений в газетах, считая, что всемирно известная фирма не нуждается в рекламе. Название «Бр. Елисеевы» говорило само за себя. Известно, что уже в конце 1880-х гг. магазин работал на Крещатике, 11, а через несколько лет был переведен в другое здание, поближе к Думской площади. А вот дата открытия гастронома на одной из красивейших и аристократических улиц города, Николаевской, известнаточно. Это произошло 16 декабря 1898 г.

Но особое внимание Г. Г. Елисеев уделял сооружению фирменного гастронома в Москве. Его выбор пал на знаменитый дом на Тверской, сооруженный в конце XVIII в. по проекту родоначальника русского классицизма Матвея Казакова. Это здание пользовалось широкой известностью у горожан, поскольку с ним были связаны имена многих выдающихся людей: Пушкина, Вяземского, Одоевского, Муравьева, Зинаиды Волконской и др. За свою долгую жизнь оно неоднократно перестраивалось и к тому времени, как на него обратил внимание Елисеев, давно уже утратило свой первоначальный облик. Григорий Григорьевич поручил реконструировать его все тому же архитектору Г. В. Барановскому, который «зашил весь дом тесом, что было для Москвы новинкой, и получился гигантский деревянный ящик, настолько плотный, что и щелочки не осталось».

Три года окружали стройку эти плотные леса, и любопытные прохожие рассказывали о ней разные небылицы. В 1903 г. леса наконец были сняты, и москвичи увидели, как писали тогда газеты, «настоящий храм чревоугодия». Полностью перестроенное огромное здание сверкало зеркальными стеклами и модной вывеской «Магазин Елисеева и погреба русских и иностранных вин». После освящения помещений владелец устроил банкет, на котором присутствовал весь цвет московского общества. Явилось, «сверкая орденами и лентами, военное начальство, штатские генералы в белых штанах и плюмажных треуголках, духовенство в дорогих лиловых рясах». Среди приглашенных находился и князь Лев Голицын, «первый знаток вин, создавший огромное виноделие Удельного ведомства и свои образцовые виноградники «Новый Свет» в Крыму и на Кавказе. Григорий Григорьевич в безукоризненно сидевшем на нем фраке, с «Владимиром» на шее и французским орденом «Почетного легиона» в петлице, сам встречал гостей» (первый орден он получил за крупное пожертвование на благотворительность, а второй — за коллекцию марочных вин на Всемирной выставке в Париже).

Что же касается самого магазина, то он поражал не столько своим богатым убранством, блеском и комфортом, сколько причудливыми сооружениями из различных, неведомых доселе в Москве товаров. Вот как описывал эту гастрономическую роскошь В. А. Гиляровский: «Горами поднимались заморские фрукты; как груда ядер высилась пирамида кокосовых орехов, с голову ребенка каждый; необъятными пудовыми кистями висели тропические бананы; перламутром отливали разноцветные обитатели морского царства — жители неведомых глубин, а над всем этим блистали электрические звезды на батареях бутылок, сверкая и отражаясь в глубоких зеркалах, вершины которых терялись в туманной высоте».

Магазины Елисеева были своеобразной революцией в торговом бизнесе. Судя по прессе того времени, нигде в Европе не было ничего подобного по размаху, комфорту, ассортименту высочайшего качества и не менее высокой культуре обслуживания. Продавцы «Елисеевского», по воспоминаниям современников, отличались «наблюдательностью, расторопностью и предупредительностью», знали вкусы клиентов и всячески старались им угодить. Они так ответственно относились к делу, что было невозможно «на гроздьях винограда найти хотя бы одну обмякшую ягодку». Руководство Товарищества постоянно заботилось о своих сотрудниках, считая их членами одной большой семьи. Практически ни одна свадьба, крестины или похороны не проходили без участия Елисеевых. Как отмечают историки, работников магазинов отлично кормили в красиво сервированных столовых, некоторые жили в елисеевских домах, а те, кто состарился и овдовел, — в елисеевских богадельнях, где жилье и питание были бесплатными. К праздникам и юбилеям служащих обязательно премировали.

Торговый бизнес давал такой доход, что вскоре Григорий Григорьевич стал одним из богатейших людей в России. За 15 лет его деятельности суммарный оборот «Торгового товарищества» достиг 369 млн рублей, а государство получило 12 млн рублей пошлины. Учитывая стабильность российской валюты, Елисеев хотел создать по типу своих гастрономов сеть «американских» магазинов в США. Но этому замыслу помешала Первая мировая война.

Помимо расширяющейся розничной торговли елисеевская фирма имела большое и разнообразное вспомогательное хозяйство, обеспечивающее доставку, хранение, переработку и даже собственное производство гастрономических товаров. Одним из первых в России Г. Г. Елисеев обзавелся целым автопарком для перевозки грузов. Он создал немало производственных предприятий: водочный завод и кондитерскую фабрику в Петербурге, колбасный завод в Москве, шоколадный, уксусный и масляный цехи и др. Среди большого штата рабочих и служащих его фирмы было много различных специалистов, экспертов, а также людей редких и даже забытых сегодня профессий. Были у него свои правоведы, бухгалтера и даже ветеринарные врачи.

Предпринимательские интересы последнего хозяина «елисеевской гастрономии» не замыкались в рамках торговли. Он владел многими доходными домами в Москве и Петербурге, крупными земельными участками, имениями, являлся директором правления пивоваренной компании «Новая Бавария», кандидатом в члены правления АО «Санкт-Петербургская химическая лаборатория», занимавшегося производством парфюмерии.

На юге России у Григория Григорьевича были виноградники, в его имении, в Екатеринославской губернии, — конный завод, на котором разводились отличные рысаки, отмечавшиеся высшими наградами на всех российских выставках. Здесь же выращивалась знаменитая на юге семенная рожь «Елисеевка». В 1897 г. Елисеев стал одним из учредителей первой российской автомобильной фабрики АО «Фрезе и К°».

Так же как его отец и другие представители семьи Елисеевых, Григорий Григорьевич посвящал много времени и средств общественной и благотворительной деятельности. Более двадцати лет он состоял членом училищной и благотворительной комиссии Петербургской Городской Думы. Пользуясь большим авторитетом в купеческой среде, он неоднократно являлся выборным в купеческой управе. А в годы русско-японской войны предприниматель одновременно состоял членом наблюдательного комитета Красного Креста и попечителем Петербургской барачной больницы, основанной еще его отцом в 1881 г.

Особое внимание Григорий Григорьевич уделял вопросам народного образования. В течение нескольких лет он являлся чиновником по особым поручениям при главном начальнике военно-учебных заведений. По его инициативе в России были учреждены первые коммерческие общедоступные курсы, куда в качестве лекторов им были приглашены лучшие знатоки коммерческих наук. Являясь почетным попечителем первого Петербургского учительского института, Елисеев вносил ежегодно субсидию в размере тысячи рублей и плату за одного из беднейших воспитанников. В 1902 г. в своем имении в Могилевской губернии он организовал сельскохозяйственную школу, ученики которой составляли главный контингент ремесленников того района. При ней было устроено общежитие и библиотека, где по праздникам устраивались чтения.

Благотворительная деятельность Г. Г. Елисеева не осталась незамеченной. В 1910 г. он был «за особые заслуги на пользу и преуспеяние отечественной промышленности Всемилостивейше возведен в потомственное дворянское Российской империи достоинство». Судьба удачливого предпринимателя складывалась как нельзя лучше: он имел большие капиталы, славу, известность, пользовался уважением и авторитетом у сограждан. У него была большая семья: жена и пятеро взрослых сыновей, внуки. Казалось бы, все было благополучно. Но однажды с ним произошло то, что перевернуло его жизнь и жизнь его близких, круто изменило ход событий и перспективу на будущее.

Уже перешагнув 50-летний рубеж, Григорий Григорьевич неожиданно влюбился в жену одного крупного ювелира. Когда он попросил развод у своей супруги Марии Андреевны, та ответила категорическим отказом. Елисеев настаивал, но согласия так и не получил. Для Марии Андреевны распад семьи был страшной драмой. Понимая, что предотвратить его она не может, несчастная женщина пыталась дважды покончить с собой. На третий раз ей это, к сожалению, удалось — она повесилась в своей комнате на полотенцах и была похоронена в семейной усыпальнице на Большеохтинском кладбище.

Получив такой страшной ценой желаемую свободу, Елисеев через две недели обвенчался с новой женой. Но отношения с сыновьями после смерти их матери и его женитьбы осложнились. Они отказались принять наследство, и Григорий Григорьевич, свернув свое дело, уехал за границу. Остаток своей жизни он прожил во Франции, в Париже. Скончался предприниматель в 1949 г. и был похоронен на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, где нашли свой покой многие его соотечественники-эмигранты, в том числе и его сыновья — Николай и Сергей со своими женами. Могила последнего владельца торгового дома «Братья Елисеевы» и его супруги, в отличие от могил его сыновей, выглядит заброшенной — внуки так и не простили своего деда.

У двух других наследников знаменитого бизнесмена — Григория и Петра — судьба сложилась трагически. Оставшись в России после революции, первый из них работал хирургом в больнице. В 1937 г. его вместе с братом сослали в Башкирию, где они оба и погибли в лагере. После смерти последнего сына Григория Григорьевича — Александра — история торговой деятельности этой династии закончилась, поскольку никто из оставшихся в живых наследников склонности к коммерции не проявлял. И сейчас в различных странах мира — Франции, Швейцарии, США — живет немало потомков рода Елисеевых. Среди них есть люди самых различных профессий, но нет ни одного коммерсанта.

(род. в 1855 г. — ум. в 1932 г.)

Американский изобретатель и предприниматель, создатель фирмы по производству одноразовых бритв и разборных бритвенных станков, обладатель одного из самых крупных состояний в Америке.

История бритвы началась за несколько тысячелетий до того, как Жиллета осенила гениальная идея одноразового станка. Египтяне делали свои бритвенные приборы из меди, с появлением бронзы лезвие стало прочнее и острее, а железо, а затем и сталь оказались еще более удачными и долговечными материалами. Ими стали пользоваться примерно за 2,5 тыс. лет до н. э. Римляне носили бороды до 200 г. до н. э., когда Сципион, победитель Ганнибала, побрился. Он стал первым в истории государственным деятелем, обрекшим себя на ежедневное бритье. Скоро бороды остались лишь у крестьян и рабов, а ежедневное бритье стало неотъемлемым ритуалом цивилизованного человека.

День первого бритья молодого римлянина был праздником, первая сбритая щетина приносилась в жертву богам. Нерон хранил свою первую сбритую бороду в золотом ларце, инкрустированном жемчугом. Тогда же появились первые брадобреи, открывшие первые цирюльни. Но вместе с ними не исчезла проблема тупой бритвы, которая оставалась актуальной на протяжении веков. Однако все усилия «заинтересованных лиц» прилагались лишь к тому, чтобы продлить срок службы лезвия. Жиллет пошел другим путем. Самообслуживание и одноразовость — вот две идеи, которые позволили его детищу покорить мир.

Знаменитый изобретатель и бизнесмен не просто придумал и «раскрутил» безопасную бритву. Он привил покупателям новую культуру потребления — когда вещь после использования просто выбрасывается, а не служит годами. Он придумал новую идеологию, открыл эпоху одноразовых носовых платков, зажигалок, стаканчиков и тарелок. Это была блестящая идея, которая приносит свои плоды до сих пор. Каждый год последователи Жиллета осваивают новые сферы производства, делая мир вещей все более одноразовым.

Кинг Кемп Жиллет родился 5 января 1855 г. в провинциальном городишке со звучным французским названием Фон-дю-Лак (Озерная Глубь), в штате Висконсин. Здесь от всего веяло замшел остью и основательностью. Неторопливая жизнь, патриархальные устои, серьезные бородатые лица, долгие зимние вечера. Это было не для него. Как, впрочем, и не для его отца, от которого он унаследовал живость ума и немалое самолюбие. Чтобы заняться бизнесом и дать сыну образование, отец Жиллета перевез семью в Чикаго: большой город — большие возможности, говаривал он. Там отец открыл мастерскую по ремонту и обслуживанию швейных машин. Она приносила неплохой доход, и это внушало надежды на лучшее. Все рухнуло из-за Чикагского пожара 1871 г. — легендарной катастрофы в американской истории, которая смешала карты и переплавила многие судьбы. Мастерская сгорела, а с ней и все дело. Вскоре отец запил и Кингу пришлось взять содержание семьи на себя.

Работу он нашел быстро. Небольшая компания по продаже бытовых мелочей приняла улыбчивого и энергичного юношу на должность торгового агента. Продавать Жиллет умел и быстро завоевал репутацию перспективного работника. Он разъезжал с товаром не только по американским просторам, но освоил также и Англию, прорубив для компании окно в Европу. Однако детская мечта стать изобретателем не оставляла его. Тем более что склонность к изобретательству была дана парню с рождения. По его словам, «в старых записях патентной организации можно найти много проектов, созданных моим отцом и моими братьями».

Рубеж XIX и XX столетий представлял собой эпоху огромного количества больших и малых технических новаций, время технической эйфории, когда казалось, что стоит все электрифицировать и механизировать, и настанет окончательный техногенный рай на Земле. А изобретения сыпались как из рога изобилия: телефон и радио, электрические лампочки и автомобили, граммофоны и киноаппараты.

В 1891 г. Кинг Жиллет устроился на новую работу в компанию «Балтимор Сиал», производившую пробки для закупорки бутылок. Эту работу ему помог получить Уильям Пэйнтер, изобретатель штопора и нескольких типов пробок для пивных бутылок. Последним его изобретением человечество пользуется до сих пор. Это так называемая пробка «краун корк», представляющая собой жестяную крышку с внутренней пробковой прокладкой, закрывающей горлышко бутылки.

С момента первой встречи двух изобретателей у них завязались тесные дружеские отношения, и когда Кинг заезжал по делам службы в Балтимор, то останавливался не в отеле, а в квартире или загородном доме своего нового товарища. Позже Жиллет вспоминал: «Во время таких посещений мы вели долгие увлекательные беседы об его изобретениях. Мистер Пэйнтер был очень интересным собеседником, особенно когда дело касалось близких его сердцу предметов. Он мог часами рассказывать об их свойствах и возможностях и заставлял каждого поверить в то, что сфера их применения не имеет границ.

Однажды он сказал мне слова, которые я помню до сих пор, они, кажется, навсегда застряли в моей голове. Он сказал: “Кинг, ты постоянно изобретаешь что-то абстрактное, почему бы тебе не сконцентрироваться на чем-нибудь, типа «краун корк», вещи, которую, использовав, не жалко выбросить и за которой покупатели будут постоянно приходить в магазины. Каждый, купивший ее однажды, уже не сможет обойтись без нее и будет приносить постоянный доход”. Я ответил: “Очень просто дать такой совет, но уже изобретено огромное количество таких предметов: пробки, иголки, булавки и тому подобное”. Он возразил мне: “Кинг, никто не знает, удастся ли тебе придумать что-либо стоящее, но что тебе стоит попробовать?” Не помню, чтобы мы еще возвращались к этой теме, разве что спустя годы, когда я показал ему модель станка. В то время он был уже болен и отошел от дел. Он тогда сказал: “Кинг, похоже, это настоящее изобретение с огромными возможностями, жаль, что здоровье не позволяет мне помочь тебе, но, что бы ты ни делал, не упусти этот шанс”».

Мысль Пэйнтера Кингу понравилась. От нее веяло новизной. Он давно уже сам пришел к выводу, что пора отбросить амбиции изобретателей прошлых веков, которые претендовали на вечность, и искренне считал, что надо быть проще. Сказано — сделано. Сделано — использовано. Использовано — выброшено. Очень в духе времени. Идеологии и вдохновения хватало, но требовался научный подход. После того памятного совета изобретение нового товара повседневного спроса, с непродолжительным сроком действия стало для Жиллета навязчивой идеей: «Я обдумал почти все потребности человека, все сферы его деятельности, но безрезультатно, пока летом 1895 г., подобно долгожданному ребенку, не родилась идея. Она появилась так естественно, как будто развивалась в моем подсознании и только ждала нужного времени».

Однажды в Бруклине, штат Массачусетс, 40-летний агент по продажам Кинг Кемп Жиллет, успешный распространитель бутылочных пробок нового типа, обреченно приступил к ненавистной процедуре утреннего бритья. Взглянув в зеркало и начав бриться, он тут же обнаружил, что его бритва безнадежно тупа: «Она была не просто тупа, а именно безнадежно. Заточить ее самому мне было не под силу. Нужно было идти к цирюльнику или в точильную мастерскую. Я стоял, растерянно глядя на бритву, и вот тут-то в моей голове и родилась идея. Или картина. Не знаю. Во всяком случае я точно знаю, что в этот миг и родилась жиллетовская бритва. Все происходило быстро, как во сне, и напоминало скорее откровение, чем рациональное размышление».

За считанные секунды в его голове промелькнуло множество вопросов, ответы на них возникали моментально, как будто они были заранее известны. Американские бритвы конца 1890-х гг. почти в точности повторяли, как это ни удивительно, свой древнеегипетский прототип. Они состояли из лезвия, задняя часть которого крепилась к ручке и была намертво впаяна в нее. Идея Жиллета состояла в том, что задняя часть не нужна: «Бритва — это всего лишь тонкая полоска лезвия, а оставшаяся часть служит только для его поддержки. Зачем нужно тратить столько материала и времени на украшение задней части бритвы, когда она не используется в самом процессе бритья? Почему не учитываются издержки на лишнее количество стали и дополнительный труд рабочих, когда можно получить тот же самый результат, используя минимум материала, необходимый, чтобы удержать лезвие.

В тот момент мне казалось, что я уже вижу, как можно удержать лезвие. Появилась идея заточить второй край тонкой стальной пластины, удвоив тем самым срок ее использования. Затем я представил себе зажимы для лезвия и ручку, расположенную точно посередине между заточенными краями. Это не было плодом раздумий, перед моими глазами просто стояла картинка, как будто я уже держал в руках готовый образец. Я продолжал стоять перед зеркалом, потрясенный увиденным. Первый шаг был сделан, но я так мало знал о станках и еще меньше о стали, я не мог тогда представить, какой длинный путь придется мне пройти, прежде чем станок будет создан. Но я верил в удачу».

В тот же вечер Жиллет написал жене, гостившей у родственников в Огайо: «Я придумал — наша судьба устроена». В этом письме он описал бритвенный станок и сделал несколько рисунков, чтобы было понятно, как он устроен. Однако Жиллет поторопился с выводами, как все изобретатели, уверенные в том, что стоит только миру узнать о том, что они придумали, как блага посыплются на героя золотым дождем. Потребовалось 11 лет проб и ошибок, прежде чем его изобретение принесло первый цент. Но Кинг об этом пока не догадывался. В Бостоне, в магазине скобяных изделий Вилкинсона он купил несколько кусков желтой меди, стальную ленту для изготовления часовых пружин, небольшие ручные клещи, несколько напильников, с помощью которых и был изготовлен первый станок Жиллета.

Изобретатель сделал бесконечное число набросков, которые впоследствии использовались в заявке на патент и были основными показателями времени создания станка, его идеи. Эти наброски до сих пор хранятся в архиве компании «Жиллет». Через неделю на свет появился первый опытный экземпляр бритвы с одноразовыми лезвиями. На смену борьбе за долговечность лезвия пришла борьба за дешевизну. Кинг был уверен в успехе своего предприятия. Ведь моток ленты стоил всего 16 центов за фунт, а из фунта, по его подсчетам, должно было получаться до 500 лезвий.

«Не получив технического образования, я и не подозревал, что мне требовалась сталь особого качества, значительно более дорогостоящая, чем та, с которой я начал свои эксперименты». Но Жиллет буквально помешался на своей идее, изготовляя все новые и новые модификации бритвы. За последующие 8 лет опытов в изнурительной борьбе за дешевизну лезвия он истратил более 25 тыс. долларов. Изобретатель почти ни с кем не виделся и целыми днями просиживал в лаборатории или над чертежами. Нужна была тонкая, прочная и при этом дешевая сталь.

Он обошел всех точильщиков, все специализированные технические магазины в Бостоне и даже некоторые в Нью-Йорке, пытаясь узнать, как можно сделать тверже тонкую сталь, при какой температуре ее лучше закалять, чтобы избежать искривления. Он не знал, что даже Технологическому институту штата Массачусетс, проводившему исследования на ту же тему, не удалось добиться положительных результатов. Все, у кого консультировался изобретатель, советовали ему бросить эту затею: «Они не верили, что даже если заточить тонкий лист, то он будет брить. Мне говорили, что я просто бросаю деньги на ветер, поскольку бритву можно сделать только из литой стали, выкованной молотком, что только на ней будет держаться лезвие».

Если бы Кинг получил соответствующее техническое образование, он бы давно махнул рукой и сдался: «В поисках необходимого капитала я обращался с предложениями к друзьям и посторонним людям, но все безрезультатно. Когда очередной потенциальный инвестор холодно встречал меня, я терял весь свой пыл и даже не пытался отстаивать свою точку зрения. Друзья шутливо относились к моей идее и, как правило, встречали меня приветствием: “Ну что, Жиллет, как поживает твой станок?” Никто из них не хотел вкладывать в него деньги».

Но изобретатель не отступал. Дело сдвинулось с мертвой точки в 1900 г., когда он совершил еще один правильный шаг, обеспечивший будущий коммерческий успех, — доверил технологию профессионалу. За техническое воплощение идеи взялся Уильям Никерсон, выпускник Массачусетского технологического института. Именно Никерсон разработал способ крепления и заточки стальной ленты. Это было еще одной составляющей успеха Жиллета — инновация, которая помогла ему «пробить» с нуля компанию, имеющую сегодня восьмимиллиардный годовой оборот и торговую марку, известную во всем мире.

Через несколько месяцев кропотливой работы решение было найдено, и Кинг закончил разработку окончательной модели. Однако когда он наконец выполз из своего добровольного заточения, то столкнулся еще с одной проблемой. Беда была в том, что, как на грех, бороды снова стали входить в моду. Первыми перестали бриться представители королевских фамилий Европы, а затем волна докатилась идо Америки (тогда США были мировой провинцией).

Но Жиллет не растерялся, а проявил себя в этой ситуации еще и гениальным рекламистом. Если переломить моду на небритые физиономии нельзя, то возможен компромисс — усы. Так появились те самые знаменитые жиллетовские усы, которые стали фирменным знаком компании. Правда, в их волшебную силу не верили еще ни сам обладатель усов, ни те, кому он пытался предложить свое изобретение. Друзья посмеивались над бизнесменом, а инвесторы были равнодушны.

И все же в 1901 г. Кингу удалось убедить нескольких друзей вложить в дело небольшие суммы в качестве первоначального капитала. Набрав 5 тыс. долларов, он получил патент на свое изобретение и открыл небольшую фирму. Компания, получившая название «Чикаго групп, Таунсенд энд Хант» в честь ее торгового агента, начала продавать первые наборы, состоявшие из станка и 20 лезвий, по цене 5 долларов. Вскоре она перешла к более выгодной упаковке с 12 лезвиями по цене 1 доллар. В 1903 г. на рынке появились первые «одноразовые» обоюдоострые бритвы Жиллета. В октябре того же года была напечатана первая реклама в журнале «Систем Мэгэзин», которая предлагала 30-дневную гарантию на продукцию. Однако в этом году удалось продать всего 51 бритву и 168 лезвий.

Следующий год стал переломным для компании. Жиллет произвел 90 тыс. бритв и 12,4 млн лезвий по так называемому заказу на получение патента международной корпорации. Продукция мгновенно разошлась, патент незамедлительно был получен и компания приобрела шестиэтажное здание на Первой улице Южного Бостона, куда в 1905 г. было переведено все производство. Уже к концу года выпуск продукции возрос до 250 тыс. наборов и около 100 тыс. упаковок лезвий, по дюжине лезвий в каждой. В 1906 г. компания выплатила первые дивиденды своим акционерам, и в том же году продажа лезвий превысила продажу наборов со станками. В следующие 10 лет наборы продолжали продаваться в размере от 300 тыс. до 400 тыс. штук в год, а продажи лезвий увеличились с 450 тыс. упаковок по 12 штук до 7 млн упаковок в год. Спустя пять лет с момента выхода на рынок нового товара, объем продаж превысил 13 млн долларов, но Жиллет не собирался жить на дивиденды от заработанного ранее капитала. В 1911 г. в Южном Бостоне было куплено еще три фабрики, на которых в общей сложности уже работало 1,5 тыс. человек.

Не считая идеи коммерческой, более всего близки были Жиллету идеи утопического социализма. Уже разбогатев на бритвах и лезвиях, он даже начал писать книги о плановой экономике и обществе, рационально организованном инженерами. В 1910 г. бизнесмен разбогател настолько, что набрался смелости и предложил бывшему президенту страны Теодору Рузвельту миллион долларов, чтобы тот дал согласие стать президентом его корпорации в штате Аризона. Рузвельт ответил: «Я бы с радостью, но, честно говоря, я не очень доверяю человеку, который делает бритвы и носит усы».

С началом Первой мировой войны наступил звездный час Жиллета. К 1916 г. ежегодно продавался 1 млн бритв и 120 млн лезвий. Военное время и походные условия требовали упрощенного быта. Одноразовые бритвы были весьма кстати. Они решали сразу множество проблем: были дешевы, просты в обращении, не требовали ухода и гарантировали гигиеничность. Кроме того, вместе с ними отпадала необходимость в полковом брадобрее. Жиллетовские бритвы начали расходиться в небывалых количествах и стали восприниматься солдатами ассоциативно почти как индивидуальные медицинские пакеты. В апреле 1917 г. правительство разместило беспрецедентный во всей истории компании заказ в размере 3,5 млн станков и 36 млн лезвий.

Война закончилась, а привычка бриться самостоятельно осталась. Знаменитый парадокс «Кто бреет брадобрея, если он бреет только тех, кто не бреется сам?» ушел в историю. Наступил 1921 год. 20-летний срок первоначального эксклюзивного патента истекал, а это означало, что на следующий же день после его окончания любая компания могла выбросить на рынок одноразовые бритвы и составить «Жиллету» конкуренцию. Со всех сторон Кингу говорили, что несколько производителей уже готовы выпускать дешевую имитацию его фирменных бритв. Судьба компании висела на волоске. За шесть месяцев до истечения срока патента Жиллет разработал и выпустил новую модель ценой 1 доллар за штуку (предыдущие стоили от 5 долларов). В тот год доход компании был рекордным.

В конце 1928 г. Генри Дж. Гейсман, владелец фирмы «Авто Строп» решил продать компании «Жиллет» идею изготовления двусторонних лезвий. Сначала старый хозяин отверг это предложение и попытался наладить аналогичное производство самостоятельно. Однако проблема заключалась в том, что лезвия Гейсмана были уже запатентованы, и опытный предприниматель опять сделал правильный выбор. Дальнейшая конфронтация привела бы к потерям обеих сторон, поэтому в ноябре 1930 г. компания приобрела фирму «Авто Строп» на выгодных для последней условиях.

Знаменитый изобретатель и бизнесмен Кинг Кемп Жиллет умер в Калифорнии 14 месяцев спустя, 9 июля 1932 г., в возрасте 77 лет. Он оставлял в наследство своей семье одно из самых крупных состояний в Америке. Перед смертью, будучи в твердой памяти, Жиллет «скромно» отметил, подводя итог: «Из всех великих изобретений одноразовая бритва — величайшая из мелочей».

Вплоть до начала Второй мировой войны «Жиллет» продолжала расширяться. В моду вошла бритва, в которой лезвие было вставлено в цельный пластмассовый корпус. После использования ее выбрасывали всю, а не только лезвие. Кроме того, компания стала производить бритвенные аксессуары и кремы для бритья. В 1947 г., уже после смерти изобретателя, одноразовая бритва пережила второе рождение. На смену привычным, завернутым в промасленную бумагу отдельным лезвиям пришли безопасные кассеты с встроенными лезвиями. Спустя 10 лет появилась первая бритва «Жиллет» с подвижной головкой.

Сегодня компания «Жиллет» является ведущим производителем станков и лезвий в Северной Америке, а также на многих международных рынках. Сохраняя свою ведущую позицию в секторе бритвенных принадлежностей, компания расширила рамки своей деятельности. Сейчас она продает более 900 наименований товаров миллионам потребителей в 200 странах. Ежегодные продажи составляют несколько миллиардов долларов, в компании работает около 40 тыс. сотрудников.

К основным направлениям деятельности компании относятся: производство и продажи товаров для бритья, продукции для ухода за полостью рта, парфюмерии и средств для ухода за волосами, пишущих инструментов и электротоваров. Компании «Жиллет» удалось удержать свою позицию на этих рынках с высокой конкуренцией благодаря серьезным исследовательским программам, инновационным маркетинговым планам и постоянному интенсивному контролю качества продукции.

Последняя модель жиллетовской бритвы с тремя лезвиями под названием Масй много раз мелькала в рекламных роликах на экранах телевизоров нашей страны. И мы, как и все прогрессивное человечество, влились в цивилизованное одноразовое русло, внеся свой вклад в миллиардные продажи бритв, 40-миллиардные продажи лезвий, в работу тысяч фабрик не только в Америке, но и в Аргентине, Австралии, Канаде, Бразилии, Мексике, Англии, Франции, Германии и Швейцарии. Теперь и в наших домах появились упаковки со знаменитыми усами изобретателя одноразовых бритв Кинга Жиллета.

(род. в 1811 г. — ум. в 1875 г.)

Американский изобретатель и предприниматель, основатель и владелец старейшей мультинациональной фирмы по производству и продаже швейной машинки собственной конструкции.

Не каждая компания может похвастаться тем, что ее основатель вошел во все мировые энциклопедии. Кроме того, этот предприниматель относится к небольшой группе людей, чьи фамилии стали именами нарицательными. Он стоит в одном ряду с Пастером, Дизелем, Ампером, Фордом, Липтоном и др. Основное достижение Зингера заключается в том, что он придумал персональную швейную машинку. Благодаря его изобретению домохозяйка впервые смогла справиться с шитьем без посторонней помощи. Так, с середины XIX столетия машинка перестала быть исключительно промышленным оборудованием и превратилась в предмет домашнего обихода.

Будущий гениальный предприниматель Исаак Меррит Зингер родился 27 октября 1811 г. в городке Трой, штат Нью-Йорк. Поскольку его отец был мастером по ремонту телег, мальчик с детства любил мастерить всевозможные механические штучки. Правда, большой усидчивостью он никогда не отличался. Размеренная и неторопливая жизнь провинциального Питстона, куда семья вскоре переехала, наводила на непоседливого Исаака тоску, и ему приходилось развлекать себя самостоятельно.

Он наряжал собаку в свой школьный костюм, пробирался на чужие огороды и «пересаживал» луковицы корнями вверх, дразнил проходящих по улице почтенных горожан. Однажды будущий бизнесмен стащил у отца банкноту и карандашом пририсовал к напечатанной цифре длинный ряд нулей. От его шалостей и проделок в городке не было покоя ни родителям, ни учителям, ни соседям. Поэтому, когда в 12-летнем возрасте Исаак сбежал из дому, его не особенно упорно искали.

Объявился он в Рочестере, городе на берегу озера Онтарио, и сначала вел себя прилично. Подросток устроился подмастерьем к механику и принялся осваивать ремесло. Природная сообразительность позволила ему довольно быстро научиться ремонтировать немудреную технику того времени, но терпения хватило ненадолго. Исааку хотелось приключений, и достаточно было легкого толчка, чтобы он снова сорвался с места. Таким событием стало знакомство с труппой бродячего театра, прибывшего в Рочестер. Когда артисты, отыграв программу, покинули город, вместе с ними уехал и вчерашний подмастерье Исаак Зингер. Наверное, не зря предки наградили его звучной фамилией, означающей в переводе с английского языка — певец.

О том, каким он был актером, история умалчивает. Известно, что Исааку стукнуло 20 лет, когда он наконец понял, что пора заняться более серьезным делом. В начале 1840 г. судьба занесла его в город Фридериксбург (Фридериктаун), штат Огайо, где любимец театральной публики устроился работать на завод. Правда, бывшему артисту доверили не самую интересную работу, — он просто стоял у станка и изо дня в день вытачивал деревянные болванки. Но именно тогда и состоялось подлинное рождение изобретателя-самоучки Зингера.

Очень скоро ему наскучила монотонная работа, и тогда он усовершенствовал свой станок и изобрел деревообрабатывающую машину оригинальной конструкции. С механизацией в те времена дела обстояли неважно, и новая машина имела определенный успех. Наладив производство и сбыт своего изобретения, Зингер мог бы безбедно существовать в провинциальном Фридериксбурге до конца своих дней. Но скромная жизнь была не для него. В 1849 г. он бросил налаженный бизнес и перебрался в Нью-Йорк.

Однако в Нью-Йорке дело пошло не так хорошо, как хотелось бы, и через некоторое время фирма перебралась в Бостон. Теперь предприниматель Исаак Зингер был не один — у него появился компаньон Джордж Зибер, ранее занимавшийся издательским бизнесом. Увы, партнеров ждало горькое разочарование, так как их специфическая продукция была никому не нужна. Потребители вовсе не спешили выстраиваться в очередь за деревообрабатывающими станками, а сбережения таяли на глазах. Нужно было срочно найти выход из создавшейся ситуации.

По счастливому стечению обстоятельств офис фирмы «Зингер и Зибер» находился в мастерской механика Орсона Фелпса — мелкого производителя швейных машин. И Зингер от нечего делать начал изучать устройство «чудо-техники», которой было завалено соседнее помещение. Конструкций швейных машин в то время было довольно много, а первую из них запатентовали еще в 1846 г. Однако все эти агрегаты функционировали не так хорошо, как хотелось бы их создателям. К тому же это были слишком дорогие и громоздкие устройства, не способные стать предметом массового спроса.

Машинка, которую производил Фелпс, была запатентована некими Дж. Лероу и С. Блоджеттом. Судьба этого изобретения складывалась несчастливо. В этом не было ничего удивительного, так как приспособление, которое Зингер разобрал на детали, не имело никакого права именоваться швейной машиной. Игла, вращавшаяся на специальном барабане по кругу, позволяла строчить исключительно по прямой линии, причем через несколько стежков нить запутывалась, так что приходилось вынимать ткань и начинать все сначала.

Подгоняемый угрозой разорения, Исаак решил усовершенствовать конструкцию машинки и, как гласит легенда, ровно десять дней не выходил из мастерской. Ему удалось найти блестящее техническое решение, которое стало настоящей революцией в этой области. Зингер убрал барабан, расположил челнок горизонтально и сконструировал ножку-держатель, так что игла стала двигаться не по кругу, а вверх-вниз. С обрывами нити было покончено, мало того, теперь можно было поворачивать ткань при шитье в нужную сторону. Но и это еще не все. Изобретатель-самоучка использовал поистине гениальную находку, проделав ушко для продевания нитки в прошивающей, нижней части иглы. Кроме того, он соорудил специальный стол-доску для ткани и ножную педаль для вращения маховика. Получившаяся машинка отличалась такой эффективностью, что запросто могла прострочить свинцовую пластину. Это была настоящая победа.

На этом изобретение, собственно, и было завершено. Главные принципы конструкции, определившие успех швейной машины «зингер», прогремевшей, без преувеличения, на весь мир, автор действительно разработал сразу, за те самые десять легендарных дней. Затем началась не менее интересная и захватывающая история ее триумфального шествия по планете.

Первый же проданный экземпляр швейной машинки не только окупил все затраты на предварительные разработки, но и принес прибыль. Это был крайне редкий, а возможно, и единственный случай в истории предпринимательства. Новое изделие легко завоевывало рынок — слишком неоспоримыми достоинствами оно обладало. Однако стоимость одной машины поначалу была очень высока: 125 долларов США по курсу 1850 г. Такие траты могли себе позволить только крупные промышленные предприятия, даже не каждому состоятельному портному было по карману подобное приобретение.

Для производства новоизобретенной машинки была организована фирма, в которую компаньоны приняли своего арендодателя Орсона Фелпса, а первым ее клиентом стала фабрика по производству рубашек в Нью-Хейвене, закупившая сразу 30 новых машин. К лету 1851 г. компания «Зибер, Зингер и Фелпс» уже чувствовала себя уверенно и едва успевала выполнять заказы.

Однако не обошлось и без неприятностей. В это время в Штаты вернулся американский инженер Элиас Хоуи, автор одной из первых швейных машин, которую он безуспешно пытался продавать сначала на родине, а затем в Англии. Прибыв домой, он с изумлением обнаружил, что за время его отсутствия были запатентованы две модели швейных машин, которые представляли собой, по его мнению, чистейший плагиат. Возмущению Хоуи не было предела. Не долго думая, он подговорил еще троих коллег-изобретателей и подал в суд на «какого-то выскочку» Зингера. Так начался знаменитый процесс под названием «война швейных машин», затянувшийся на несколько лет.

С началом «судебной тяжбы века» партнеры Зингера дрогнули. Сначала Джордж Зибер, а за ним и Орсон Фелпс вышли из дела, посчитав, что первых полученных прибылей им вполне достаточно и дальше рисковать не стоит. Но Исаак верил в себя и свое детище. Собственных средств, чтобы выкупить акции компаньонов, ему не хватало, и он привлек перспективного инвестора — известного адвоката Эдварда Кларка.

Новые совладельцы образовали гармоничную пару: трезвая расчетливость Кларка и богатое воображение Зингера составили тот дуэт, который позволил опередить всех конкурентов. Благодаря стараниям Эдварда, прекрасно ориентировавшегося во всех юридических тонкостях, судебная тяжба, в конце концов, прекратилась. Кларк заставил жалобщиков подписать договор, по которому в течение определенного периода с каждой проданной машинки любой марки отчислялось 15 долларов в общую для всех кассу. Полученные таким образом средства, затем поровну делились между участниками соглашения. А дальше дело было за покупателями, которые должны были «проголосовать кошельком». Вскоре модель Зингера, гораздо более совершенная, чем разработки конкурентов, захватила большую часть рынка.

Массовое производство фирмы Кларка и Зингера началось уже в 1852 г. Новые партнеры показали себя блестящими маркетологами, несмотря на то что ни такого слова, ни такого понятия еще не существовало. В первые годы основную часть произведенной ими продукции покупали швейные фабрики. Для рядового человека она по-прежнему стоила слишком дорого. Стоимость швейной машины «зингер» составляла примерно четверть годового бюджета средней американской семьи. Кларк предложил компаньону выгодный коммерческий ход — организовать продажу швейных машин в кредит. Партнеры разработали систему сбыта своей продукции в рассрочку, не скупились на скидки оптовым покупателям, навербовали целую армию коммивояжеров, добиравшихся до самых отдаленных уголков американской провинции.

Через 6 лет такой торговли на Зингера уже работали четыре завода в штате Нью-Йорк, а количество проданных машин достигало 3 тыс. в год. Спустя 10 лет ежегодные продажи выросли до 20 тыс. экземпляров, и в 1863 г. на смену старой фирме пришла компания «Зингер мэнью-фэкчерин компани». Разбогатевший изобретатель уже мог позволить себе не участвовать в повседневных делах производства и назначил первого наемного президента — Инсли Хоппера. Хоппер принялся воплощать в жизнь международные планы своего хозяина, понимавшего, что США — это еще не весь мир. В 1867 г. компания открыла свой первый завод за пределами Америки — в шотландском Глазго. Возможно, только за это ее следует считать старейшей мультинациональной корпорацией. Вскоре по всему миру стали появляться заводы, производящие швейные машинки Зингера: во Франции, Германии, России, Ирландии и других странах.

Компания «Зингер» вошла в историю бизнеса как первая компания, тратившая на рекламу более миллиона долларов в год. Все газеты обошла фотография индейской женщины из племени семинолов, одетой в яркие национальные одежды, склонившейся над швейной машинкой.

Карьера актера не прошла для Исаака даром: он умел не только исполнять любые роли, но и поражать воображение любого клиента. Во время Гражданской войны Севера и Юга он придумал новую рекламную кампанию под девизом «Мы одеваем армию». Вместе с тем, его реклама никогда не была голословной и не вводила покупателей в заблуждение. Качество продукции, выпускаемой компанией Зингера, было очень высоким, к тому же сами машины постоянно совершенствовались.

Новый индустриальный прорыв на своих заводах Зингер осуществил еще до войны. В изготовление швейных машин он внедрил процессы обработки деталей, которые существовали тогда в самом развитом секторе производства — оружейном. В результате себестоимость одной машинки упала до десяти долларов. В 1870 г. фирма производила уже более 130 тыс. машин, а их цена была снижена до 60 долларов за штуку. При этом Зингер уничтожал все устаревшие экземпляры, чтобы не допустить насыщение рынка и не дать продажам сократиться, а ценам слишком сильно упасть. Его изобретение пользовалось постоянно возрастающим спросом.

Другой частью рекламы, не оплаченной заказчиком, но крайне эффективной, оказалась личная жизнь знаменитого бизнесмена. Те драмы и комедии, которые он в свое время не доиграл в театре, Зингер продолжал играть в жизни. Он был трижды женат, «официально» имел четырех любовниц, а перипетии его непростой судьбы давали обильную информацию для светской хроники.

Первым браком Исаак был женат на белошвейке Кэтрин Хэлей, которая родила ему двоих детей. Но, увидев на сцене одного из балтиморских театров 18-летнюю Мэри Спонслер, пылкий молодой человек решительно изменил свою судьбу. Разыскав за кулисами молодую актрису, он покорил ее дешевым каламбуром: «Мисс Спонслер, вам не нужен спонсор?» Меньше чем через месяц они стали жить в гражданском браке и пробыли в нем ни много ни мало — 24 года. За это время Мэри родила Исааку десятерых детей, но смогла выйти за него замуж только в 1860 г., после того как застала своего благоверного в объятиях некой особы по имени Мэри Макгониал.

Эта вторая Мэри вовсе не была случайной связью Зингера. Незаметно для окружающих он умудрился прижить с ней пятерых детей. Еще через некоторое время обе Мэри с изумлением узнали о параллельном существовании их третьей тезки — Мэри Уолтер, матери еще одного маленького Зингера, который носил фамилию Меррит. Позже в разных точках мира объявилось еще пятеро наследников, и общее число детей Зингера достигло двадцати трех.

Это переходило всякие границы приличия, и Кларк тоже не мог больше закрывать на все глаза. Он стремился всеми силами не допустить скандала, который повлиял бы на дела фирмы. Поэтому Эдвард предложил любвеобильному компаньону временно обосноваться в Европе и руководить компанией оттуда.

Но Зингер не угомонился и там. В 1865 г. бизнесмен встретил свою последнюю любовь в лице молодой француженки Изабель Соммервилль, которая вскоре стала его очередной женой.

По одной из версий, именно с этой дамы изваяна знаменитая Статуя Свободы, ныне украшающая Нью-Йорк и имеющая неофициальное прозвище «статуя Свободы нравов».

Знаменитый предприниматель все больше отходил от дел и посвящал все свое время развлечениям. Большую часть года он проводил с молодой женой на Британских островах и в Европе, поражая публику своими необычными проектами, начиная с сооружения повозки для трех десятков пассажиров, со спальней и кухней, и кончая приобретением роскошного дворца в греко-римском стиле стоимостью в 500 тыс. долларов, который он скромно называл «вигвамом».

Прожив всего лишь 64 года, став богатым и уважаемым членом американского общества, Исаак Меррит Зингер умер 23 июля 1875 г. Инсли Хоппер продолжил успешно вести процветающее дело, перешедшее по наследству многочисленным потомкам знаменитого бизнесмена-изобре-тателя.

С 1875 г. компания «Зингер» продавала уже более 200 тыс. швейных машин в год. А когда через 14 лет специалисты фирмы сконструировали первую электрическую швейную машину, продажи подскочили до 1,35 млн единиц в год. В 1880 г. была зарегистрирована собственная торговая марка, это была красиво изогнутая заглавная буква фамилии основателя предприятия. В мире бизнеса наступала эпоха брэндов, и «Зингер компани» вступила в нее одной из первых.

В начале XX в. фирму возглавил Дуглас Александер. Именно при нем был возведен «Зингер билдинг» на Бродвее. Эта штаб-квартира корпорации стала первым небоскребом в Нью-Йорке и долгое время оставалась самым высоким зданием в мире.

Экспортная деятельность компании также набирала обороты. Еще при жизни своего основоположника фирма вступила и на российский рынок, постепенно расширив число своих отделений до 65. Сначала это были небольшие мастерские по сборке швейных машин в подмосковном Подольске. Затем, в 1900 г., стремясь к снижению себестоимости продукции, компания купила участок земли и, как говорилось в протоколе заседания акционерного общества «Зингер в России», приступила к постройке «завода значительных размеров для фабрикации в России швейных машин».

В 1902 г. завод начал выпуск первых машин, через 10 лет доведя его объем до 600 тыс. штук. Продавались машинки «Зингер» в фирменных магазинах, которых по всей России открылось больше трех тысяч. Продукция завода вывозилась за границу: в Турцию, Персию, Японию и Китай, а сама компания стала гордо именоваться «Поставщиком двора Его Императорского Величества».

Подольскую фабрику большевики забрали у «Зингер компани» сразу после революции. Однако производство не было остановлено и предприятие продолжало изготовлять ту же самую продукцию, но уже под маркой «Госшвеймашина», а потом ПМЗ («Подольский механический завод»). Разработанная впоследствии собственная марка швейных машин «Подольск» была довольно популярна в стране, но до настоящего «зингера» ей было далеко. После горбачевской перестройки фирма «Зингер» собиралась выкупить Подольский завод швейных машин, но это ей не удалось в связи с кризисом в самой компании.

Во всем остальном мире корпорация продолжала наращивать обороты. В 1951 г., когда ее возглавлял уже Милтон Лайтер, а число акционеров достигло 4,5 тыс. человек, годовые продажи фирмы достигли 307,8 млн долларов. Сто лет спустя после изобретения швейной машины Зингера его компания была бесспорным мировым лидером в своем секторе экономики. Если в 1957 г. объем продаж составлял 359 млн долларов, то в 1958 г. он вырос до 507 млн. Для постоянного движения вперед руководителям компании требовалось делать только две вещи — увеличивать акционерный капитал, выпуская все новые ценные бумаги, да время от времени демонстрировать потребителям новые слегка усовершенствованные модели.

В начале 1960-х гг., когда темпы роста компании стали замедляться, ее новый президент Дональд Кирхнер взял курс на освоение новых секторов рынка. В числе первых объектов для атаки было выбрано производство офисного оборудования. Компания «Зингер» применила прием, который потом не раз успешно повторяла: купила одного из лидеров этой отрасли — американскую корпорацию «Фрайден Инк.». В 1965 г. увеличившейся в размерах компании не хватило всего 20 млн долларов до первого миллиарда годовых продаж.

Через 3 года было осуществлено еще более внушительное поглощение. На этот раз была куплена корпорация «Дженерал прецижн эквипмент» — крупнейший производитель и дистрибьютор высокотехнологичного оборудования для правительственных, военных и космических программ. К 1971 г. общие продажи корпорации «Зингер» выросли уже до 2 млрд долларов, в производстве было занято 120 тыс. человек, а число акционеров достигло 60 тысяч. Вскоре акции компании стали котироваться не только на нью-йоркской фондовой бирже, но и на лондонской.

В последующие годы «Зингер» по-прежнему лидировал на рынке и ничто не предвещало заката его могущества. В штате работали высокооплачиваемые профессионалы, компания пользовалась услугами дорогих консультантов и всегда старалась следовать новым маркетинговым и управленческим веяниям. Но к середине 1990-х гг. темпы роста все более замедлялись. Прибыли постепенно исчезали, а затем вообще сменились убытками. Для снижения издержек было принято решение постепенно перевести производство в третьи страны. Сейчас самые большие фабрики компании находятся в Бразилии и на Тайване.

Начиная с 1994 г. «Зингер», как предписывала современная маркетинговая мода, каждый год выпускала на рынок «принципиально» новый продукт. А люди во всем мире с каждым годом предпочитали ее продукцию все реже. Спустя четыре года, через 148 лет после открытия компания была подвергнута принудительному банкротству. Но позднее ее новым владельцам удалось все же набрать обороты в бизнесе, и первую половину 2002 г. легендарная фирма окончила с прибылью.

Самое удивительное, что швейные машинки «зингер» неподвластны возрасту. Они работают, не ломаясь, сколько бы времени ни прошло с момента их изготовления. Правнуки тех, кто когда-то купил эту машинку, пользуются ею до сих пор. Может быть, для того чтобы избежать нынешнего кризиса перепроизводства, Зингеру надо было подумать о своих преемниках и создать чуть менее долговечную машинку. Или вложить в нее какую-нибудь деталь, которая выходила бы из строя хотя бы лет через сто.

(род. в 1854 г. — ум. в 1932 г.)

Американский изобретатель, предприниматель и филантроп, создавший первый фотоаппарат «Кодак» (слово, которое стало торговой маркой) и рулонную пленку. Основатель фирмы «Истмен Кодак компани», которая и сегодня занимает ведущее место в мировой фотоиндустрии.

В 1875 г., российский политэмигрант Владислав Малаховский, принявший английское подданство под именем Лейона Варнерке, сконструировал фотоаппарат, который стал прототипом современных любительских камер. Однако его фотографическая система несколько опередила свое время. Стоимость камеры и светочувствительного материала для нее была слишком высока, поэтому коммерческого успеха изобретение не имело. К тому же в 1898 г. Малаховский был обвинен в уголовном преступлении и, несмотря на отсутствие доказательств, застрелился. Его идеями с успехом воспользовался другой изобретатель. Американец Джордж Истмен не был великим инженером или химиком, но обладал уникальной способностью находить перспективные научные открытия и воплощать их в жизнь. Он был поистине великим бизнесменом.

Легендарный создатель «Кодака» родился 12 июля 1854 г. в деревне Уотервилл, неподалеку от города Рочестер (штат Нью-Йорк) в небогатой семье Дж. В. Истмена и Марии Килбурн. Когда мальчику было 5 лет, отец продал хозяйство и перевез семью в город, где намеревался основать торговый колледж. Однако вскоре Истмен-старший скоропостижно скончался, строительство колледжа прекратилось, и семья попала в трудное финансовое положение.

Младший из троих детей, Джордж, в 14 лет бросил школу и устроился на работу. Сначала он служил посыльным в страховой компании, получая 3 доллара в неделю, а через год в аналогичной фирме ему предложили место клерка. По собственной инициативе Истмен взял на себя дополнительные обязанности, что увеличило его жалованье до 5 долларов. Тем не менее денег все равно не хватало, поэтому вечерами он изучал бухгалтерское дело, надеясь продвинуться по службе. В 1874 г. ему удалось получить место в городском Сберегательном банке, где Джорджу платили уже 15 долларов в неделю.

Когда Истмену исполнилось 24 года, он купил себе фотоаппарат с принадлежностями для фотографических пластин. В то время человек, намеревавшийся заняться профессиональной фотографией (любительской просто не существовало), должен был быть химиком, производственником и носильщиком в одном лице. Камера, треножный штатив и другие приспособления весили несколько десятков килограммов. Кроме того, с собой надо было носить палатку, в которой производилось нанесение специальной эмульсии на стеклянные пластины перед экспонированием, а затем проявление и высушивание полученного снимка. Дополнительно необходимо было иметь при себе химикаты, стеклянные емкости, тяжелый держатель для пластин и кувшин с водой. Как говорил Истмен: «Только лошадь была в силах донести до места съемки всю эту экипировку».

Тем не менее банковский клерк увлекся этим сложным делом и задумался над тем, как его упростить, чтобы сделать доступным большему числу людей. Прежде всего он обратил внимание на сложность технологического процесса обработки стеклянных пластин с эмульсией. Воспользовавшись рецептами, найденными в английских журналах, Джордж в свободное от работы время стал экспериментировать с приготовлением желатиновой фотоэмульсии. При этом он настолько увлекался, что частенько не раздеваясь засыпал на кухне возле своих пробирок.

Испытав на собственном опыте все «прелести» «мокрой технологии», он быстро понял перспективность бизнеса, основанного на изготовлении сухих фотопластин и продаже их фотографам. Раздобыв практическую рецептуру светочувствительных слоев, изобретенную ученым Р. Мэддоксом несколькими годами ранее, Истмен отреагировал незамедлительно.

В 1879 г. он сконструировал свой первый образец устройства для изготовления сухих броможелатиновых фотографических пластинок и стал работать над его усовершенствованием. Добившись приемлемых результатов,

1 июня 1881 г. Джордж зарегистрировал фирму «Истмен драй плэйт энд филм компани», в штате которой с самого начала числилось 6 человек. Новоиспеченный бизнесмен уволился из банка, взял в аренду третий этаж здания на улице Стейт в Рочестере и приступил к производству сухих пластин на продажу. Одной из его первых покупок был подержанный двигатель стоимостью 125 долларов. Позднее Истмен вспоминал: «Мне нужна была только одна лошадиная сила, а эта установка тянула на две. Но я верил, что мой бизнес от этого только выиграет. Стоило рискнуть, и я решился».

Уже в этот период молодой предприниматель вел бизнес по всем правилам маркетинговой стратегии, хотя его этому никто не учил. Однажды, когда покупатели вернули партию бракованных пластин, Истмен без разговоров заменил их новыми. Позднее он говорил: «Мы потратили на это последние деньги, но приобрели нечто более важное — репутацию». Более того, он все время думал о перспективе: «Фотография полностью нас поглотила, и мы не только выпускали сухие пластины, но и каждый день стали заниматься фотографией. Мы хотели так упростить процесс фотографирования, чтобы фотоаппаратом можно было пользоваться так же легко, как и обычным карандашом».

В 1885 г., когда фотопластинки еще хорошо продавались, фирма Истмена приступила к выпуску кассет, заряженных рулонной светочувствительной бумагой, предложеной Малаховским десятью годами ранее. В отличие от русско-английского изобретателя американский бизнесмен умудрился в 1884 г. запатентовать «первую пленку в виде рулона» и разместить в газетах рекламу: «Вскоре вам будет представлена новая светочувствительная пленка — более экономичный и удобный заменитель сухих стеклянных пластин для фотографирования в студии и на улице».

Правда, пока «пленки» хватало только на 24 снимка, но уже в 1888 г. появились рулоны в два раза длиннее. Технология ее изготовления к этому времени существенно упростилась, но по сути дела повторяла результаты Малаховского 13-летней давности. Кроме того, лента русско-английского изобретателя имела перфорацию, вроде той, которая в современных аппаратах приводит в действие счетчик кадров. В его кассете она выполняла аналогичную роль: каждое отверстие перфорации соответствовало одному кадру. При перемотке на этом отверстии замыкался электрический контакт и звенел звонок, сообщая, что аппарат готов для следующего снимка. Джордж Истмен не оставил без внимания и эту полезную техническую находку.

Но, главный коммерческий успех пришел к Истмену, когда он блестяще воплотил ещу одну идею Малаховского, выпустив в 1888 г. простую 25-долларовую камеру «Кодак» в кожаном футляре. Она имела затвор с одной выдержкой, объектив с постоянной диафрагмой, дававшей резкое изображение от 2,5 м до бесконечности, и снабжалась кассетой на 100 снимков. Фотографии получались круглые, диаметром около 6 см. Но основное преимущество заключалось в том, что владельцу «Кодака» не нужно было быть профессиональным фотографом. Аппарат после использования отправляли фирме-изготовителю, где проявляли негативы и печатали все, что получилось. Затем отпечатки и вновь заряженную камеру возвращали владельцу. Услуги фирмы обходились в 10 долларов, что было существенно дешевле, чем обрабатывать и печатать снимки самому.

Именно в стоимости комплекта услуг и состояло основное отличие «открытия» Истмена от той системы, которую пытался внедрить Малаховский в Англии. Говоря современным языком, американский бизнесмен правильно определил целевую группу потребителей. В отличие от своего предшественника, который ориентировался на специалистов-фотографов, Джордж сделал ставку на любителей, количество которых было несоизмеримо большим. В инструкции, прилагавшейся к аппарату, он писал: «Сегодня фотографирование сведено до трех простых операций: потянуть шнур, повернуть ключ, нажать кнопку. Это величайшее из всех усовершенствований, сохраняющее при этом существо фотографии. Если раньше фотографией могли заниматься только те, кто располагал возможностью изучить ее, временем и местом, то теперь она доступна каждому. Теперь каждый человек с обычными способностями может за десять минут без труда научиться получать хорошие снимки и не просто попробовать, а снова и снова повторять съемку, получая не менее 85 процентов хороших снимков с самого начала».

Фактически здесь впервые и был озвучен тот самый знаменитый лозунг Истмена «Вы нажимаете кнопку — мы делаем остальное», который красовался на фасаде его фабрики в Рочестере, повторялся в бесчисленных проспектах и дожил до сегодняшнего дня. Вообще же изобретатель «Кодака» уделял огромное внимание рекламе и свято верил в ее возможности. Он сам писал рекламные тексты для своей продукции и размещал их в популярных газетах и журналах. Очень скоро изображение улыбающейся «кодаковской девушки», держащей фотоаппарат, стало легко узнаваемым, а само слово «Кодак», окруженное контрастным желтым фоном, оказалось одним из первых логотипов, используемых в рекламе.

Название было зарегистрировано как торговая марка в том же 1888 г., одновременно с выпуском легендарной ящичной камеры. Современники гадали, что означает слово «кодак», но оказалось, что Истмен просто его выдумал: «Я сам придумал это слово. Буква «К» — моя любимая буква алфавита. Она мне кажется сильной и запоминающейся. Мне пришлось перепробовать множество комбинаций букв, прежде чем получилось слово, начинающееся и заканчивающееся на букву «К». И слово «Кодак» — результат моих усилий». Таким образом, он явился невольным автором одного из основных творческих приемов рекламистов: «Слово должно хорошо звучать, а его смысл мы придумаем потом». Справедливости ради необходимо отметить, что Кодаком (правда, с ударением на втором слоге) называлась крепость на Днепре, снесенная еще в начале XVIII столетия. Хотя вряд ли американский бизнесмен, не получивший никакого образования, мог об этом знать.

Компания «Истмен драй плэйт» быстро развивалась, неоднократно преобразовываясь и меняя название, пока осенью 1901 г. не превратилась в корпорацию «Истмен Кодак» с начальным капиталом в 5,8 млн долларов. Это предприятие стало одной из первых фирм для массового производства стандартного фотографического оборудования.

А ящичные камеры оказались очень популярными у покупателей. С начала 1900-х гг. их выпускали под названием «Брауни» — по имени первого конструктора. Свыше шестидесяти лет эти фотоаппараты сменяли друг друга: улучшался дизайн, деревянный корпус стал пластмассовым, цветная пленка пришла на смену черно-белой. Но неизменной оставалась простота конструкции и дешевизна. Так уже первый «Брауни» стоил всего доллар, а катушка пленки к нему — 15 центов.

Удачно выбранная ориентация на массового потребителя сделала Истмена мультимиллионером. Его доходы, в свою очередь, позволяли непрерывно расширять производство, создавать широкую сеть обслуживания потребителей в Америке и за рубежом, вытесняя и поглощая конкурентов. При этом удачливый бизнесмен не гнушался взять на вооружение любое чужое изобретение, которое было бы полезно для дальнейшего совершенствования выпускаемой продукции. Вот, например, как был осуществлен переход на использование целлулоидной фотопленки.

Изобретенный в начале 1860-х гг. пластифицированный нитрат целлюлозы с самого начала имел все перспективы заменить собой стекло в качестве фотоподложки. Однако для рулонных фотоматериалов он не годился, поскольку при высыхании нанесенного светочувствительного слоя пленка скручивалась в трубочку. Решение проблемы предложил изобретатель X. Гудвин, который весной 1887 г. пытался запатентовать целлулоидную фотопленку с дополнительным, уравновешивающим слоем желатина на оборотной стороне. Заявка пролежала под сукном много лет, и Гудвин получил патент только в сентябре 1898 г. А за год до этого Истмен поставил производство негативного материала с контрслоем на поток, вскоре полностью отказавшись от бумажной основы.

Патент Гудвина был приобретен дочерним предприятием немецкой фирмы «Акциенгезелыпафт фюр Анилин-фабрикацион», известной всему миру под именем «Агфа», которая тут же подала на американцев в суд. После 12 лет судебных разбирательств компания «Истмен Кодак» была признана виновной в нарушении авторских прав и приговорена к штрафу в 5 млн долларов. Потеря такой суммы не сильно расстроила Джорджа Истмена — за то время, пока его заводы работали без патента, обороты от внедрения новинки настолько превысили потери, что с трудом поддавались исчислению.

Но как ни был Истмен неблагодарен к другим изобретателям и беспощаден к конкурентам, к своим сотрудникам он относился демократично и заботливо. Он был глубоко уверен, что лояльность и отличная работа команды должны вознаграждаться постоянно совершенствуемым премиальным пакетом. Началось с того, что в 1899 г. хозяин «Кодака» распределил между служащими довольно большую сумму денег. Позже он создал фонд «дивидендов на зарплату», из которого каждый работник, помимо должностного оклада, получал ежегодную прибыль, пропорциональную доходу корпорации. В 1919 г. Джордж пожертвовал служащим одну треть своего личного заработка — 10 млн долларов. Затем последовало введение пособия по уходу на пенсию, страхования жизни и пособия по нетрудоспособности. Работники фирмы души не чаяли в своем хозяине, а один из биографов предпринимателя писал в 1930-х гг.: «Мистер Истмен был гигантом своего времени. Потребовались годы для осознания и принятия его социальной философии. А он уже тогда использовал ее для строительства своей компании».

Помимо большого вклада в промышленную и социальную сферу США, Истмен прославился своей филантропической деятельностью, страстным энтузиастом которой он был всю свою жизнь. Его любимцем стал Массачусетский технологический институт, так как многие выпускники этого учебного заведения были лучшими работниками на предприятиях «Кодака». Суммарный анонимный вклад в бюджет института, сделанный им от имени «Мистера Смита», составил почти 20 млн долларов. Слухи о таинственном мистере Смите быстро распространились среди учащихся и преподавателей, а его имя даже попало в популярную студенческую песню. При этом любовь к некоммерческим учебным заведениям у не имевшего образования Джорджа возникла не тогда, когда он стал миллионером. В своем родном городе он помогал выжить вновь образованному Механическому институту (ныне — Рочестерский технологический) еще в то время, когда его собственный доход составлял всего 50 долларов в неделю. Истмен был инициатором и спонсором программы развития медицинской школы и больницы в Рочестерском университете.

Но особый интерес бизнесмен проявлял к стоматологическим клиникам. По его указанию был разработан комплексный план финансирования зубоврачебной клиники в Рочестере, на общую сумму 2,5 млн долларов. Подобные лечебные учреждения были созданы на средства Истмена в Лондоне, Париже, Риме, Брюсселе и Стокгольме. Кроме того, он субсидировал массовое производство лекарственных стоматологических препаратов для детей. Отвечая на вопросы недоумевающих журналистов о причинах, которые обусловили такое специфическое вложение денег, Джордж ответил: «В этой области я лучше ощущаю результаты от своей благотворительности. Медициной установлено, что за зубами, горлом и носом детей нужно следить с раннего детства. Если они будут здоровые, веселые и красивые, у них больше шансов достичь успехов в жизни». Благодаря политике, проводимой в этой области хозяином «Кодака», даже увеличилась процентная ставка на капитал, вложенный в стоматологические клиники.

Известно, что Истмен с детства любил музыку и не понимал людей, которым она не нравилась. Свои предпочтения ему хотелось привить окружающим, в чем он немало преуспел. Так, в своем родном городе предприниматель основал и взял на попечение музыкальную школу и театр. Создавая в американской провинции симфонический оркестр, Джордж говорил: «Очень легко нанять профессиональных музыкантов, но невозможно купить любовь к музыке. Все попытки вызвать эту любовь у людей обречены на провал, если большинство людей не получают от нее удовольствия». Этот его план, как и многие другие, преследовал практическую цель — он хотел приучить людей к музыке, и это ему удалось. Свой собственный филармонический оркестр жители Рочестера десятилетиями содержали и очень им гордились.

Джордж Истмен был очень скромным человеком и избегал выставлять свою личную жизнь напоказ. Когда он прогуливался по главной улице Рочестера, прохожие не узнавали в лицо мецената, столько сделавшего для процветания города. И самое главное, что такое положение вещей устраивало знаменитого бизнесмена. Более того, человек, имя которого во всем мире до сих пор ассоциируется с фотографией, сам не любил позировать перед объективом. По сравнению с другими известными людьми того времени владелец империи «Кодак» фотографировался довольно редко — сохранилось лишь несколько его фотографий.

Он жил в соответствии со своей собственной философией, часто повторяя: «То, что мы делаем во время работы, определяет наше материальное положение, а то, что мы делаем во время отдыха, — нашу сущность». Так трудиться днем и ночью, как это делал Истмен, удавалось не многим, но когда он отдыхал в своем простом охотничьем домике в Северной Каролине — преуспевающего бизнесмена просто нельзя было узнать: миллионер выглядел как простой служащий одного из своих заводов. Он любил поохотиться и порыбачить, с удовольствием мастерил деревянные поделки, был отличным поваром и никому не доверял на отдыхе эту «почетную» обязанность. В молодости, путешествуя по Европе, Джордж часто посещал картинные галереи, что позволило ему со временем собрать в доме прекрасную коллекцию живописи.

Человек, который сделал фотографию доступной для миллионов людей во всем мире, многого достиг в жизни и многое успел сделать. Странно, что уйти из жизни он решил так же, как это сделал 32 года назад его английский предшественник в бизнесе Владислав Малаховский. Вернувшись домой с очередного заседания совета директоров своей компании, Джордж Истмен застрелился, не дожив всего нескольких месяцев до 78 лет. Это случилось 14 марта 1932 г.

В некрологе, посвященном трагической кончине знаменитого предпринимателя, «Нью-Йорк Таймс» писала: «Истмен внес огромный вклад в развитие системы образования современного мира. Он помогал учебным и научным учреждениям, поддерживал музыкальную культуру, содействовал укреплению здоровья людей, помогал беднякам и, превратив свой родной город в центр культуры, прославил свою страну в глазах всего мирового сообщества».

Компания «Истмен Кодак», которой бизнесмен отдал всю свою жизнь, получила реальную монополию в фотографической промышленности США еще в 1927 г. Она продолжает оставаться одной из крупнейших американских компаний в этой области и по сей день. На предприятиях международной корпорации на всех континентах работают почти 150 тыс. человек, а ее годовой оборот превышает 10 млрд долларов. Только на исследования и разработки в области фотографии «Кодак» тратит около 2 млн в день. Помимо фотопленки, фотобумаги, фотоаппаратуры и других фотопринадлежностей, этот гигант производит химикаты для промышленности и сельского хозяйства, витамины, пластмассы, искусственное волокно, электронное оборудование и т. д. Дело, начатое талантливым предпринимателем Джорджем Истменом в далеком 1881 г., уверенно чувствует себя и в нынешнем XXI столетии.

(род. в 1835 г. — ум. в 1919 г.)

Американский миллионер шотландского происхождения. Владелец огромной стальной империи, крупной недвижимости в США и Шотландии, нефтяных источников в Сторифарм. Организатор большого количества благотворительных фондов.

Автор книг «Путешествие вокруг света», «Евангелие богатства», «История моей жизни».

Известный американский исследователь «философии личного успеха» Наполеон Хилл писал: «История почти каждого огромного состояния начинается в день встречи автора и покупателя идеи. Карнеги окружил себя людьми, делающими то, чего не умел он сам, — людьми, создающими и реализующими идеи. Это принесло и ему, и его команде баснословные деньги». Сам бизнесмен неоднократно признавался: «Этим успехом я больше обязан своей способности всегда отыскивать таких людей, которые лучше меня знали, что надо было делать, нежели собственным знаниям и уменью. Я ничего не понимал в паровых машинах, но старался вникнуть в тот гораздо более сложный механизм, который называется человеком».

Секрет Карнеги заключался не только в его организаторском и деловом таланте, но и в характере этого человека. От своих предков Эндрю унаследовал жизнерадостность и способность отгонять от себя мрачные мысли, умение вдумчиво подходить к решению любой проблемы, не впадать в уныние при неудачах. Он говорил: «Я умею “превращать” своих уток в лебедей. и думаю, что в жизни такая бодрость духа имеет даже больше значения, чем богатство». Жизненным девизом Карнеги, которому он следовал с юных лет, были слова, украсившие впоследствии камин в его библиотеке в нью-йоркском доме:

«Кто не может думать, тот глуп,

Кто не хочет — слеп,

Кто не дерзает — раб».

Эндрю Карнеги родился 25 ноября 1835 г. в Данфермлине, центре шотландской полотняной торговли. Как писал сам бизнесмен впоследствии в своей автобиографической книге, происходил он из «бедной, но уважаемой семьи». Его отец, Уильям Карнеги, был ткачом. Вследствие появления и постоянного совершенствования паровых двигателей, дела мелких фабрикантов в Данфермлине стали ухудшаться. В 1848 г., распродав за бесценок ткацкие станки, Уильям уехал с семьей в США.

Америка сильно поразила воображение 13-летнего мальчика: «Нью-Йорк был первым громадным городом, напоминавшим гигантский пчелиный улей по своей кипучей деятельности, и я смешался с его обитателями». Семья для постоянного местожительства устроилась в Аллегани-Сити, около Питтсбурга, штат Пенсильвания, где отец стал работать на хлопчатобумажной фабрике шотландца Блэкстока.

Учиться мальчик начал еще на родине, а в Америке посещал вечернюю школу только в течение одной зимы. Позднее он выучился французскому языку, алгебре и латыни. Все его мысли и стремления были направлены на то, чтобы самому заработать деньги, чтобы семья могла обеспечить себе положение в новом отечестве. Постоянная нужда неотступно мерещилась юноше, и, чтобы избежать ее, Эндрю для начала вынужден был пойти работать на ту же фабрику, где трудился его отец. Обязанностью его было следить за котлом в подвальном помещении.

В начале 1850 г. мальчик получил работу на телеграфной станции, что стало поворотным пунктом в его жизни: «Из темного подвала, где я, вымазанный сажей, возился за два доллара в неделю с паровой машиной, я был перенесен теперь на небеса, где среди солнечного света меня окружали газеты, перья, карандаши. Не было минуты в течение дня, когда я не мог бы научиться чему-нибудь новому или узнать, как много мне еще предстоит учиться и как мало я еще знаю. У меня было ощущение, что я стою на нижней ступеньке лестницы, по которой мне предстоит подниматься».

С работой на телеграфе связано и первое проявление организаторских способностей будущего гениального бизнесмена. По его словам, большим соблазном в жизни каждого телеграфного рассыльного была добавочная плата в 10 центов за доставку телеграмм за пределами определенной черты. Из-за этих заказов нередко между рассыльными возникали споры об очередности доставки. Чтобы положить этому конец, Эндрю предложил вносить эти деньги в общую кассу и в конце каждой недели делить накопившуюся сумму поровну. Это была его первая попытка финансовой организации.

Через год произошел случай, который позволил Карнеги получить прибавку к жалованью.

Однажды, когда служащие еще не пришли на работу, возникла необходимость в приеме срочной телеграммы, и Эндрю рискнул сделать это самостоятельно. Явившийся позднее заведующий не только не отчитал его, а напротив, одобрил его инициативу. С тех пор Эндрю стали допускать к аппарату во время отлучек телеграфистов и даже позволяли замещать их в отпускной период. В результате он был повышен по службе и стал получать 25 долларов в месяц. Работа развивала в нем способности комбинировать, улучшила знание английского языка и других иностранных языков. С течением времени он стал принимать все депеши на слух.

В 1853 г. расторопный юноша познакомился с начальником участка Пенсильванской железной дороги Томасом А. Скоттом, который предложил ему место секретаря и телеграфиста. Под руководством нового хозяина Эндрю стал исполнять все больше и больше таких служебных функций, которые не входили в непосредственный круг его обязанностей, но значительно расширяли его деловые навыки.

Одно происшествие, отчетливо сохранившееся в памяти Карнеги, послужило поводом к его дальнейшему повышению по службе. В то время железные дороги были еще одноколейные. Поэтому отправкой поездов руководил по телеграфу лично директор дороги. Томасу Скотту приходилось почти каждую ночь проводить на станции, корректируя движение составов, и поэтому по утрам он нередко отсутствовал. Придя однажды утром на службу, Карнеги узнал, что на Восточной линии произошла серьезная катастрофа, задержавшая отправление курьерского поезда на Запад. В связи с этим товарные поезда, шедшие в обоих направлениях, были отведены на запасные пути. Мистера Скотта нельзя было найти, и тогда Карнеги стал самостоятельно отдавать распоряжения от его имени. Сидя за телеграфным аппаратом, он отправлял поезда, передвигая их с одной станции на другую, принимая все необходимые меры предосторожности, — и, в конце концов, привел все в полный порядок. С тех пор Скотт лишь в редких случаях отдавал личные распоряжения по движению поездов, а Карнеги стал заместителем своего начальника и смог существенно повысить благосостояние семьи.

В 1856 г. Томас Скотт был назначен директором Пенсильванской железной дороги и предложил Карнеги поехать с ним в Эльтуну. Там они проработали вместе более двух лет, и именно там произошло важное по своим последствиям событие. Однажды к Эндрю подошел человек, с виду похожий на фермера, и показал ему модель изобретенного им вагона для ночных поездок по железным дорогам, получившего впоследствии название спального. Это был ставший потом знаменитым изобретатель Вуудруф. И сам Карнеги, и его начальник по достоинству оценили это изобретение. В результате их дальнейших переговоров с Вуудруфом было условленно, что тот построит два спальных вагона, а они пустят их в обращение на линии в Эльтуне. Карнеги предложил изобретателю партнерство, претендуя на восьмую часть прибыли. И изобретатель, недолго думая, принял его предложение. Чтобы внести необходимый взнос — 217,5 долларов — Эндрю первый раз в жизни выписал вексель и нашел банкира, который принял его. Спальные вагоны имели большой успех, и выручка вполне покрыла расходы и стала давать прибыль.

В 1859 г. энергичный и инициативный Карнеги, которому было тогда всего 24 года, был назначен начальником питтсбургского участка Пенсильванской железной дороги. Теперь его годовое жалованье составляло 1,5 тыс. долларов. Но эта ответственная должность была, конечно, очень нелегкой и требовала от него полной отдачи сил и времени: «Однажды мне пришлось восемь дней и ночей подряд провести на линии, потому что несчастные случаи на участке происходили один за другим. Чувство ответственности поддерживало мою энергию, и я не знал утомления. Мне было достаточно уснуть на полчасика где-нибудь в грязном товарном вагоне».

В следующем году Карнеги с матерью и братом (отец к тому времени уже умер) вернулся в Питтсбург. Теперь он смог позволить себе покупку загородного дома, а также бывать в высших кругах общества: «Я слышал там разговоры о таких предметах, о которых до сих пор ничего не знал, и поставил себе за правило каждый раз, когда заходила речь о чем-нибудь мне не известном, знакомиться с этим предметом. Благодаря этому у меня было радостное сознание, что я каждый день приобретаю какие-нибудь новые знания».

Во время войны Севера и Юга Эндрю переехал в Вашингтон, став помощником Скотта в департаменте «военной железнодорожной и телеграфной службы». Ему приходилось работать буквально день и ночь, чтобы поддерживать постоянное железнодорожное сообщение столицы с армией. Гражданская война нанесла немалый урон железной дороге. Особенно сказалось на ее деятельности отсутствие железа, цена на которое значительно поднялась. Недостаток в новых рельсах был такой большой, что в Америке ездить по железным дорогам стало едва ли не опасным. Эта ситуация навела Карнеги на мысль о целесообразности основания общества для производства железнодорожных рельсов. Таким образом, в Питтсбурге возник «Первый рельсовый завод».

Кроме того, для постройки металлических мостов, которые были более безопасными для железнодорожного сообщения по сравнению с деревянными, Карнеги также учредил специальное общество. Оно было основано на паях, и каждому из пяти учредителей пришлось внести пятую часть, что составляло 1250 долларов. Эндрю и на этот раз взял заем в банке, чтобы внести свою долю. Так, в 1862 г. возникла фирма «Пипер и Шифлер», переименованная через год в «Кистонское общество для постройки мостов». Начиная с этого времени, железные мосты получили всеобщее распространение в Америке, а потом и во всем мире.

Кистонские заводы всегда пользовались особенной любовью Карнеги, потому что им были обязаны своим происхождением все остальные его предприятия… Вот как он сам пояснял это: «Очень скоро после их открытия обнаружилось с очевидностью, что кованое железо имеет несомненные преимущества перед чугуном. Поэтому мы решили заняться также и производством кованого железа, чтобы обеспечить себе определенное количество этого материала и чтобы быть в состоянии изготовлять некоторые модели, которые мы тогда получить не могли». Для этого Эндрю вместе с младшим братом Томом и другими компаньонами открыли небольшой железоделательный завод. В 1864 г. теперь уже совместно с Миллером он открыл новое предприятие — «Циклопический завод». Дело пошло хорошо, и скоро появилась возможность слить старый и новый заводы в общее предприятие, которое и было основано через три года под названием «Союзные металлургические заводы».

В 1862 г. в Америке впервые обратили внимание на богатые источники нефти в Пенсильвании. Самые знаменитые нефтяные источники в Америке находились на Сторифарм. Карнеги получил предложение приобрести их за 40 тыс. долларов и, подумав, согласился. В 1864 г. Эндрю отправился в новую нефтяную область в Огайо, где бурением удалось обнаружить мощный источник, дававший особый сорт нефти, очень подходящий для получения машинного масла. Карнеги купил и его.

Новые предприятия в такой степени требовали теперь всего его внимания, что он решил отказаться от железнодорожной службы и посвятить все свое время исключительно собственным делам, и в 1865 г. вышел в отставку. С тех пор он уже нигде не состоял на службе, считая, что «тот, кто находится в зависимости от других, далеко не пойдет. Даже если он доберется до председательского поста в каком-нибудь обществе, он все-таки не может чувствовать себя хозяином дела, если только в его руках нет большинства акций. Даже самый дельный председатель сплошь да рядом стеснен в своей деятельности остальными акционерами, не всегда разбирающимися в делах». Оказавшись «на свободе», бизнесмен совершил путешествие в Европу. Здесь он получил много новых впечатлений, в том числе и в области деловой жизни.

В 1866 г. Карнеги совместно с Томасом Миллером открыл «Питтсбургскую паровозную фабрику», которая работала очень успешно и приобрела такую репутацию, что изготовленные на ней паровозы получили широкое распространение по всей Северной Америке. Ее акции, с номинальной стоимостью в 100 долларов спустя 40 лет продавались в 30 раз дороже своей первоначальной стоимости. Общество выплачивало ежегодно значительные дивиденды и достигло блестящих результатов.

В эти годы Карнеги серьезно изучал литературу по металлургии, опыт работы конкурентов и пришел к заключению: «Чем больше я знакомился с производством железа, тем более меня поражало, что стоимость различных способов производства остается совершенно невыясненной. Я обратился с запросом к другим питтсбургским фабрикантам и убедился, что мои предположения совершенно правильны. Производство велось наугад. Такое положение вещей казалось мне совершенно недопустимым, и я самым решительным образом стал высказываться за введение системы взвешивания и научных подсчетов во всех отраслях нашего производства. Только такая система могла дать нам возможность определить стоимость каждого отдельного производства и контролировать работу каждого человека, занятого в производстве. Мы должны были иметь возможность установить, кто обращается с материалом экономно, кто тратит его нерасчетливо и кто достигает наилучших результатов».

По мере того как разрастались предприятия Карнеги, ему все чаще приходилось приезжать в Нью-Йорк. В 1867 г. он решил перебраться в этот город на постоянное место жительства. На первых порах он чувствовал себя там совершенно чужим, но постепенно обжился. Здесь, по его выражению, «вся область спекуляции» развернулась перед ним «в самых соблазнительных красках»: «Но я устоял перед всеми этими соблазнами. Ни разу в своей жизни я не купил со спекулятивными целями ни одной акции. Я держался правила никогда не покупать того, чего я не могу оплатить, и не продавать то, что мне не принадлежит. Спекуляция — это паразит, пожирающий ценности, но не создающий их».

Первой крупной работой Карнеги после его переселения в Нью-Йорк была постройка моста через Миссисипи.

Затем он вступил в борьбу с Пульманом за право поставки спальных вагонов для новой Тихоокеанской железнодорожной линии. В любом случае кто-то из них должен был оказаться в проигрыше, и тогда Карнеги заявил Пульману, что, конкурируя друг с другом, они сами лишают себя тех выгод, которых добиваются, и предложил, чтобы оба общества работали рука об руку. В результате они сообща подписали договор с железной дорогой и создали совместное общество — «Пульмановское общество спальных вагонов».

В 1870 г. Эндрю приступил к собственному производству чугуна. Успех этого начинания превзошел самые смелые прогнозы: первая доменная печь ежедневно давала его предприятиям 100 тонн чугуна. С помощью своего двоюродного брата Георга Лаудера, инженера-механика по профессии, Карнеги снабдил завод коксовальными печами, ставшими первыми в Америке. Постепенно их число дошло до 500. Эндрю очень гордился этим обстоятельством и говорил: «Тот, кто выращивает два стебля на том месте, где прежде был один, имеет заслугу перед своим народом. Но тот, кто добывает наилучшее топливо из таких материалов, которые прежде выбрасывались как негодные, имеет полное право гордиться делом своих рук. Прекрасно создать что-нибудь из ничего; но еще прекраснее быть первой фирмой в нашей части света, которая этого добилась».

К тому времени уже был открыт новый способ выплавки стали — бессемеровский процесс, вызвавший целый переворот в сталелитейной промышленности. Благодаря ему за 20 минут можно было получить столько стали, сколько ранее производилось за 24 часа. Карнеги внимательно следил за опытами ученых и понимал, что эра железа кончается и наступает век стали. Убедившись, что новый метод, не требуя больших денежных затрат, дает блестящие результаты, он организовал акционерное общество и в 1873 г. открыл завод стальных рельсов. Дело уже было наладилось, как вдруг осенью того же года разразился финансовый кризис. Но Карнеги благополучно вышел из этого трудного положения. Продав ценные бумаги, имевшиеся у него в запасе, он смог пережить тяжелое время, хотя работы на новом заводе пришлось приостановить. Однако уже в следующем году строительство его настолько продвинулось, что вскоре он был готов к открытию.

Американские производители рельсов вначале не обратили на завод Карнеги внимания. Между тем он разослал по всей стране агентов, которым было поручено собрать заказы на изготовление рельсов по самым доступным ценам, и не успели конкуренты опомниться, как у его предприятия оказалось большое количество заказов. Уже в первый месяц работы завод дал 11 тыс. долларов прибыли.

Окрыленный успехом нового предприятия, Карнеги счел возможным устроить себе более продолжительные каникулы и исполнить свое давнишнее желание — совершить кругосветное путешествие. Осенью 1878 г. он отправился в путь. Свои впечатления Эндрю заносил в блокноты, из которых потом родилась книга с незамысловатым названием — «Путешествие вокруг света». Но главным результатом поездки была не столько книга, сколько постижение мира, его духовных ценностей: «Кругосветное путешествие открыло мне новые горизонты. Моя душа умиротворилась. Я обрел, наконец, свою философию».

Конец 1886 г. принес Карнеги тяжелое горе. После кратковременной болезни скончались его мать и брат, а сам он слег с тифом и долгое время боролся со смертью. Врачи считали его положение безнадежным, но судьба распорядилась иначе. Он начал медленно выздоравливать. В это трудное время большой поддержкой для бизнесмена, оставшегося совершенно без родных и близких, была Луиза Уайтфилд, которая в 1887 г. стала его женой.

Что касается деловой жизни, то в последующие годы Карнеги расширял промышленное производство. Он построил еще несколько доменных печей, в одной из которых выплавляли зеркальный чугун и марганцевое железо. Его фирма долгое время оставалась единственным в Америке производителем ферромангана. Дальнейшим шагом к получению полной независимости от поставщиков явилось приобретение собственных источников добычи кокса, необходимого при выплавке чугуна, а также собственных рудников. В это время Карнеги построил еще один сталелитейный завод и приобрел Гомстидские заводы.

Находясь в зените славы, бизнесмен осознавал, что значительной частью своего успеха он обязан своим сотрудникам. Карнеги убежденно заявлял: «Оставьте мне мои фабрики, но заберите моих людей, и скоро полы заводов зарастут травой. Заберите мои фабрики, но оставьте моих людей — и скоро у нас будут новые заводы гораздо лучше прежних». Большое значение Эндрю придавал созданию на своих предприятиях атмосферы интеллектуального сотрудничества, активно используя при решении производственных проблем принцип «мозгового центра». Наполеон Хилл, хорошо знавший сталелитейного короля, писал: «“Мозговой центр” самого мистера Карнеги состоял приблизительно из 50 человек, объединенных конкретной целью — производством и продажей стали. Мистер Карнеги полагал, что обязан своим состоянием интеллектуальному богатству, накопленному с помощью этих людей. Идея “мозгового центра” Эндрю Карнеги — краеугольный камень его личного и делового успеха».

С годами сталепромышленник все больше и больше передавал бразды правления своими предприятиям и этому интеллектуальному ядру коллектива. Ив 65 лет, обладая огромным состоянием, он все чаще начинал думать об отходе от дел и разумном распределении своего богатства.

«После того как в 1900 году вышла моя книга “Евангелие богатства”, я должен был начать жить согласно своему учению и перестать накапливать новые богатства. Я решил обратиться теперь к более серьезной и трудной задаче — к мудрому распределению накопленных денег. В то время доходы с наших предприятий достигли 40 миллионов ежегодно, и мы стояли перед угрожающей перспективой, что эти доходы будут еще возрастать. Было очевидно, что нас ожидает великая будущность. Но для меня лично было совершенно ясно, что я должен посвятить оставшиеся мне годы жизни распределению своих богатств».

Карнеги продал свои заводы Моргану по себестоимости и уехал в Европу. В его жизни без привычной работы теперь зияла пустота, заполнить которую он намеревался выполнением своей последней задачи по распределению богатств. Первый дар Карнеги был предназначен рабочим. Он создал специальный фонд в 4 млн долларов, целью которого было оказание помощи рабочим в несчастных случаях, а также выдача небольших пенсий тем, кто нуждается в пособии. Кроме того, Карнеги пожертвовал 1 млн долларов и проценты с этого капитала на содержание библиотек и читален для рабочих. 5,25 млн долларов пошли на открытие 68 библиотек в Нью-Йорке, за ними последовали 20 библиотек в Бруклине и народная библиотека и читальня в Аллегани Сити, затем — библиотека в Питтсбурге. Жителям этого города были также переданы картинная галерея, музей, ремесленные школы и женская школа — в общей сложности на 28 млн долларов.

На учреждение в Вашингтоне «Института Карнеги» первоначально пошло 10 млн долларов, но затем эта сумма возросла до 25 миллионов. Этот институт учреждался в целях «широких исследований, наблюдений и открытий, практического использования всех знаний для развития человечества; особенно же для проведения и поощрения исследований во всех областях науки, литературы, искусства и естественных наук». Институт оказывал всему миру неоценимую помощь своей яхтой «Карнеги», построенной из немагнитных материалов и совершающей кругосветные плавания для исправления ошибок морских измерений. Вторым полезным начинанием института стала обсерватория, построенная в Калифорнии. В 1902 г. Карнеги был избран почетным ректором университета Св. Эндрю. Он считал это событие очень важным в своей жизни, поскольку оно открыло ему доступ в университетский мир. Ежегодно он проводил так называемую «ректорскую неделю», встречаясь с ректорами четырех шотландских университетов.

В 1904 г. бизнесмен основал пенсионный «Фонд героев», целью которого было награждение людей, совершивших героические поступки, и оказание помощи их семьям. В его списках во времена Карнеги числилось более 1430 героев и их семейств. В следующем году он учредил фонд в пользу науки — пенсионный фонд для престарелых профессоров. 10 млн долларов он пожертвовал Шотландии на то, чтобы одна часть процентов с этого капитала шла на стипендии нуждающимся студентам, а другая — в пользу самих университетов. В 1907 г. Карнеги стал председателем Общества мира. Им было пожертвовано 1,5 млн фунтов стерлингов на сооружение Храма Мира в Гааге.

Эту благотворительную деятельность Карнеги продолжал до конца своей жизни. Он умер в 1919 г., оставив о себе добрую память у миллионов соотечественников.

(род. в 1817 г. — ум. в 1889 г.)

Русский купец и промышленник, крупный откупщик-комиссионер. Основатель первого нефтеперегонного завода в России, крупных банков, Русского общества пароходства и торговли, Акционерного железнодорожного общества, Северного страхового общества и др. Организатор строительства первого крупного гостинично-складского комплекса в Москве. Меценат, публицист и общественный деятель, автор книги «Экономические провалы».

Василий Александрович Кокорев — один из наиболее знаменитых представителей московского купечества XIX в. — отличался неординарностью и масштабностью натуры. В этом русском самородке энергия, творческая инициатива, изобретательность, патриотизм причудливо переплелись с прожектерством, невежеством, самомнением, политической близорукостью. Известный литератор и потомственный предприниматель П. А. Бурышкин писал о нем: «Он войдет в историю как человек “большого калибра” и “игры ума”. Его в шутку всегда называли кандидатом в министры финансов. В те времена это было невозможно, но и без этого не только в истории московского купечества, но и в истории вообще он остается яркой фигурой человека, который хорошо знал нужды России и ее народный характер, угадывал ее потребности и подчас находил нужное решение».

Яркий портрет В. А. Кокорева помогают нам воссоздать многочисленные, хотя и весьма противоречивые в оценках свидетельства других его современников. У одних он вызывал восхищение, у других — враждебность и насмешку.

Савва Иванович Мамонтов в своем дневнике называл Кокорева «откупщицким царем». К Кокореву обращались как к оракулу. Хотя откупная среда изобиловала людьми энергичными и предприимчивыми, умом, хваткой и организаторским талантом Кокорев заметно выделялся среди них. За ним, по словам историка К. А. Скальковского, «стеною шли

откупщики-москвичи». А экономист Ф. В. Чижов сравнивая Кокорева и другого известного капиталиста того времени Н. И. Путилова, писал с нескрываемой враждебностью: «У обоих для достижения цели все средства позволительны: подкуп — их главнейший источник, потом ложь. одним словом, тут ни о каком нравственном чувстве нет и помину. Ни одному слову ни того, ни другого нельзя дать веры ни на одну копейку». Он называл их «аферистами-предпринимателями», указывая, что «Кокорев умнее Путилова, Путилов образованнее Кокорева».

Н. Г. Чернышевский видел в Кокореве символ своекорыстия «верхних» классов, соглашательства либералов и высмеивал знаменитый золотой лапоть, демонстративно стоящий на письменном столе предпринимателя. А вот выдающийся русский химик Д. И. Менделеев высоко оценивал вклад Кокорева в создание нефтяной промышленности России. Поэт Н. Ф. Щербина находил, что на Кокорева нет и рифмы на русском языке, чтобы достойно воспеть его деяния.

Василий Александрович Кокорев родился в 1817 г. в городе Солигаличе Костромской губернии. Происходил он из старообрядческой семьи беспоповского поморского согласия и был, по одним сведениям, из мещан, по другим — сыном купца средней руки. Кроме того, семья владела соляными колодцами, небольшим солеваренным заводом, но основной доход отец получал от службы «сидельцем» в винных лавках.

Систематического образования Василий не получил, поскольку учился только у приходивших в дом старообрядческих начетчиков. Главным его воспитателем была мать — женщина редких качеств, к советам которой Кокорев внимательно прислушивался всю свою жизнь. Выучившись кое-как читать и считать, мальчик вынужден был на этом завершить учебу и стал помогать отцу в деле, постепенно приобретая необходимую в жизни сноровку и опытность, особенно в винном деле. Впоследствии он усердно пополнял свои знания чтением, всю жизнь упорно занимаясь самообразованием.

Обладая живым, практическим умом, энергичный и деятельный юноша всю свою энергию направил на достижение независимого материального положения. После того как в конце 1830-х гг. закрылся оказавшийся убыточным солеваренный завод, совладельцем которого он был вместе с дядьями, Василий «был вытеснен за рамки уездной жизни в Петербург для приискания откупных занятий». Так, с осени 1841 г. он стал служить поверенным у винных откупщиков в Оренбургской и Казанской губерниях.

Чтобы уйти от хозяев и получить собственные винные откупа, нужно было иметь связи со столичной администрацией. И молодой Кокорев поразительно преуспел в их налаживании. Решающую роль в его продвижении сыграл известный славянофил С. П. Шипов, бывший тогда Казанским губернатором и одновременно негласным откупщиком. Через него в 1843 г. Василий подал в правительство «записку» о радикальном преобразовании откупов, которая привлекла внимание чиновников.

В «записке» Кокорев рассуждал о том, что дурное устройство откупной системы ведет к тому, что «часть денег остается невыбранною из капитала, обильно вращающегося в народе». Поэтому он считал необходимым «придать торговле вином более цивилизованный характер» и просил отдать в его распоряжение какой-либо «неисправный» откуп, чтобы на месте показать, как выгодна система «питейного дохода». Ему предоставили место в Орле, за которым числилась огромная недоимка в 300 тыс. рублей серебром. Через 2,5 года Василий ликвидировал задолженность, и его системой всерьез заинтересовалось министерство финансов. Уже в 1847 г. в России был введен в действие закон об акцизнооткупном комиссионерстве, в основе которого было немало положений из «записки» Кокорева.

Проект откупных преобразований был не единственным творением молодого предпринимателя в предреформенные годы. Им была также составлена обширная докладная по развитию золотого промысла в России. Она содержала смелые по тем временам рассуждения о причинах застоя, царившего в русской хозяйственной жизни, и получила высокую оценку в либеральных кругах. Но этот проект не был осуществлен.

После удачного дебюта в распоряжение 30-летнего комиссионера было передано 16 из 53 «неисправных» откупов. Остальные по его рекомендациям предоставлялись надежным лицам (Шипову, Мамонтову и др.). После этих перестановок казна стала получать доход на 1,8 млн рублей больше, чем при прежнем управлении. Сам же новатор быстро составил огромное состояние и занял одно из первых мест среди откупщиков. Результатом этого головокружительного взлета стало получение Кокоревым в 1851 г. звания коммерции советника.

Начав играть, по выражению Скальковского, «роль в Петербурге», необразованный провинциал, используя свои связи, быстро занял лидирующее положение во влиятельном кругу откупщиков. К его советам, мнениям и замечаниям прислушивались, поскольку никто не знал возможностей откупной системы лучше его. Министерство финансов питало к Кокореву неограниченное доверие и нередко поручало ему снимать в казенное заведование целые откупные районы несостоятельных лиц. Все это позволило предприимчивому купцу в кратчайший срок нажить огромное по тем временам состояние, доходившее к началу 1860-х гг. до 8 млн рублей.

Став богатым человеком, Кокорев дал полный простор своей энергии и творческой инициативе. Последние предреформенные годы стали временем его необычайно разносторонней предпринимательской деятельности. Уже в середине XIX в. под руководством Кокорева в Астрабаде (Персия) действовал Московский торговый дом, получивший от правительства ряд привилегий, в числе которых было право приобретать казенное железо и медь с Уральских заводов по себестоимости. В 1857 г. преемником Иоскоаского торгового дома стало «Закаспийское торговое товарищество», пайщиками которого были Кокорев и другие крупные деятели той поры. Имея значительные государственные субсидии, Товарищество развернуло широкую торговлю со Средней Азией, откуда вывозились хлопок, шерсть и другие товары, приобретавшиеся частью за наличные деньги, частью путем обмена на русские металлы и мануфактурные изделия.

В 1858 г. Василий Александрович участвовал в учреждении одного из первых акционерных обществ России — Общества Волго-Донской железной дороги с основным капиталом в 6,4 млн рублей. Двумя годами ранее он содействовал учреждению Русского общества пароходства и торговли, вложив в это рискованное дело не менее 500 тыс. рублей. Через три года Кокорев основал еще одно акционерное общество в этой сфере — Волжско-Каспийское пароходство «Кавказ и Меркурий», в котором ему принадлежало также около полумиллиона рублей. В том же 1859 г. он учредил уже в совершенно иной сфере Общество «Сельский хозяин», где владел акциями на 600 тыс. рублей. Несомненно, в эти годы Василий Александрович шел во главе акционерного учредительства в России.

Однако наибольшей заслугой Кокорева в глазах русского общества является то, что он на пять лет раньше американцев оценил пользу нефти. Еще в 1857 г. в Сураханах, в 17 верстах от Баку им был создан завод для производства осветительного масла, а в 1859 г. неугомонный предприниматель организовал первый в России нефтеперегонный завод. На недоуменные вопросы о том, почему успешный виноторговец обратил внимание на этот экзотический бизнес, Василий Александрович отвечал: «Хитрого нету, там гонишь — горилка, здесь гонишь — горючка, а на рубль два у меня всегда накрут будет».

Вскоре, по совету магистра химии Московского университета Эйхлера, Кокорев приступил на своем заводе к более выгодной перегонке Балаханской колодезной нефти. Этот источник был мощнее, но находился во владении откупщиков, а это вело к увеличению издержек и падению прибыльности производства. Тогда Василий Александрович привлек к своему делу молодого Д. И. Менделеева, служившего в то время доцентом в Петербургском университете. Он пригласил его в Баку для того, чтобы осмотреть предприятия и решить, каким образом можно повысить их прибыльность. По рекомендации Менделеева там впервые была применена непрерывная круглосуточная перегонка нефти, нефтеналивные морские перевозки, а также прокладка нефтепроводов к берегу моря.

Помимо кипучей предпринимательской деятельности В. А. Кокорев был известен современникам как публицист, общественный деятель и благотворитель. Он устраивал многие торжественные обеды, банкеты и чествования, которые вызвали волну своеобразных политических манифестаций и заставили правительственные круги отнестись к этой деятельности Кокорева с резким неодобрением, спровоцировав даже гонения на него самого. Однако многочисленные выступления предпринимателя, его речи и статьи уже возымели свое действие, вызвав значительный резонанс в купеческой среде.

Бизнесмен неоднократно выступал в печати по крестьянскому вопросу, считая, что экономические успехи страны зависят от введения «вольного необязательного труда». Главным требованием Кокорева было немедленное предоставление крепостным личной свободы. «Прежде всего, надобно дать крестьянам общечеловеческие гражданские права», — писал он в своей знаменитой статье «Миллиард в тумане». Будучи убежденным сторонником идеи выкупа земель, Василий Александрович разработал проект операции, которая должна была обойтись крестьянам в знаменитый «миллиард», а если точнее — в 1 080 млн рублей. Для ее проведения он предлагал организовать частный банк, который мог бы пользоваться доверием и помещиков, и крестьян.

Эта статья Кокорева вызвала настоящую полемику. Помещики-крепостники были возмущены предложенной им операцией выкупа, согласно которой они должны были получать наличные деньги, хотя и с большими процентами, но не сразу, а постепенно, в течение 37 лет. Не согласны помещики были и с призывом к свободной мобилизации земельной собственности. Автора с тех пор насмешливо стали называть в Москве «Миллиард в тумане».

Кокорев выступал с требованиями невмешательства государства в хозяйственную жизнь страны, отказа от всяких монополий, провозглашал свободу конкуренции, уничтожение феодальных юридических институтов. Его имя в те годы можно было встретить даже на страницах герценовского «Колокола». Активная общественная деятельность бизнесмена не ограничивалась выступлениями по крестьянскому вопросу. Он много и охотно работал в общественных организациях, помогая делом, советом, деньгами.

Так, в 1841 г. на своей родине в Солигаличе предприниматель открыл санаторий для дворян Костромской губернии, который существует до сих пор. Знаменитый хирург Пирогов восторгался Кокоревым во время Крымской войны. Тогда бизнесмен снарядил за свой счет сто подвод с провизией из Москвы в Севастополь, которые вернулись назад с ранеными защитниками города. В 1878 г., во время русско-турецкой войны, он потряс всю Россию, внеся в «Военный займ», организованный правительством для нужд действующей армии, 45 млн рублей — фантастическую по тем временам сумму.

После отмены винных откупов с 1 января 1863 г. состояние Кокорева несколько пошатнулось, и он принял меры, чтобы исправить положение. Так в 1862–1865 гг. он организовал строительство крупного гостинично-складского комплекса в Москве, стоившего по его заявлению 2,5 млн рублей. Громадная по своим размерам, для того времени, гостиница, получившая название Кокоревского подворья, по свидетельству современников, «явилась ранее, чем начали возникать за границею так называемые “Гранд-Отели”». В том же комплексе располагался и товарный склад.

К концу 1860-х гг. Василий Александрович обратился к одной из ключевых сфер в его последующей предпринимательской деятельности — к банковскому делу. Одним из первых среди российских бизнесменов он почувствовал важность и значимость этой новой формы финансирования. Первой ласточкой стал Московский купеческий банк. Организация его шла медленно, увязая в чиновничьей рутине и взяточничестве. Только для утверждения его Устава потребовались два года и значительные материальные затраты.

Еще больших усилий потребовало от В. А. Кокорева учреждение Волжско-Камского коммерческого банка, который он вместе с другими крупными капиталистами основал в 1870 г. и стал его первым председателем. Кроме уговоров представителей высшей администрации, от которых зависела судьба дела, предпринимателю пришлось проявить все свои дипломатические таланты и умение, чтобы сформировать необходимый уставный капитал. Большую помощь оказал Василию Александровичу знаменитый железнодорожный магнат и заводчик П. И. Губонин, находившийся тогда в зените своей славы. Немалую роль в привлечении финансовых средств сыграло и то, что лидеры московского купечества, такие, как Морозовы, Солдатёнковы, Хлудовы, так же, как и Кокорев, были старообрядцами.

Банк, главным направлением деятельности которого стало кредитование волжской торговли хлебом, сразу занял ведущее место на финансовом рынке России. Это позволило Василию Александровичу упрочить свои позиции в среде крупных предпринимателей. За время его председательства в 1870–1875 гг. банк, по мнению современников, стал «одним из самых активных в финансировании дельцов-учредителей». Подтверждением тому служит преобразование в 1873 г. личного нефтеперегонного завода Кокорева в Бакинское нефтяное общество и значительное расширение производства.

Тогда же предприниматель активно включился в железнодорожное строительство, сулившее невиданные прибыли. В 1871 г. он вошел в Общество, купившее у казны Московско-Курскую железную дорогу, а через три года вместе со своим давним партнером Губониным основал Общество Уральской железной дороги. Оно блестяще справилось с постройкой Уральской горнозаводской линии, столь необходимой русской промышленности. Кстати, вместе с Губониным Кокорев также организовал Пермское товарищество по торговле солью, приобрел Верновские золотые прииски на Урале и обширные сельскохозяйственные угодья.

Еще одной полезной и изобретательной идеей Василия Александровича было учреждение в начале 1870-х гг. «Северного общества страхования и склада товаров с выдачей варрантов». Несмотря на то что приходилось тратиться на содержание специально устроенных товарных складов, в целом деятельность этого общества позволила ослабить позиции немецкого капитала, безраздельно хозяйничавшего в области страхования. Новое предприятие давало возможность купцам закладывать свой товар в банках по специальным свидетельствам — варрантам. Товар при этом хранился на складе Общества, в то время как купец продавал его, переводя банковский долг на покупателя.

А вот грандиозные проекты международного масштаба, вынашиваемые Кокоревым в тот же период, реализовать не удалось. В частности, он задумал создать трансокеанское русское Общество «Океан» для эксплуатации пассажирских пароходных линий, связывающих порты Балтийского моря с Американским континентом. Собрав по подписке необходимый уставный капитал, учредители поехали на радостях к цыганам и кутили до утра. Однако министерство финансов отказало новоиспеченной фирме в «помильной» плате и далее московских цыган, по выражению самого Кокорева, она не плавала. Неудача постигла и другой его проект — Общество Инд о-Американской торговли и пароходства, создаваемое для того, чтобы монополизировать импорт хлопка.

Одним из первых среди русского купечества Василий Александрович занялся меценатской и коллекционерской деятельностью. Вместе с К. Т. Солдатёнковым, Г. И. Хлудовым и другими еще в начале 1850-х гг. он начал собирать работы молодых русских художников. «Миллионщик Кокорев» имел картинную галерею и собрание памятников прикладного искусства, задумывал построить хранилище народного рукоделия. Галерея была публичной. Она была открыта в 1861 г. и включала в себя свыше 500 картин. При ней был небольшой лекционный зал и трактир для привлечения широкой публики. Эта галерея просуществовала десять лет, а затем была распродана самим меценатом в погашение своих огромных долгов.

Кокорев выступал и в роли покровителя архитектуры. По свидетельству современников, именно ему обязан своим возникновением так называемый «русский стиль». По новым архитектурным идеям сооружались его громадное Кокоревское подворье и имение на станции Ушаки. Однако многое в меценатской деятельности предпринимателя носило эксцентрический характер и отпечаток «купеческого» вкуса. Тем не менее именно он за свой счет устроил близ Вышнего Волочка Владимиро-Мариинский приют для молодых живописцев, считая, что природа Тверского края должна больше вдохновлять художников, «чем развалины Помпеи». Академия художеств, за несколько месяцев до смерти Василия Александровича, удостоила его званием своего почетного члена.

Среди важных начинаний Кокорева в последние годы его жизни следует назвать учреждение Северного телеграфного агентства, идея которого заключалась в устранении зависимости русской печати от иностранных информагентств. Это была не коммерческая, но очень дальновидная акция бизнесмена, укрепившая его престиж и давние связи с прессой. Кроме того, буквально перед смертью он успел учредить «Каспийский коммерческий банк», основной целью которого должно было стать финансирование нефтяной промышленности и развитие Закаспийского края.

За два года до своей смерти Кокорев опубликовал серию статей в «Русском архиве», которые потом были объединены в книгу «Экономические провалы». Она представляла собой своеобразное сочетание воспоминаний и ожесточенной критики разных правительственных мероприятий. Книга имела шумный успех. В ней предприниматель снова выступил как идеолог купечества, защитник интересов национального капитала: «Пора государственной мысли перестать блуждать вне своей земли, пора прекратить поиски экономических основ за пределами России и засорять насильственными пересадками народную почву; пора, давно пора возвратиться домой и познать в своих людях свою силу». В то же время многие его рассуждения отдают славянофильством и лишены серьезных экономических обоснований. Тем не менее последнее публицистическое выступление Кокорева можно с полным основанием рассматривать как его общественное завещание, актуальное и сегодня.

Василий Александрович Кокорев умер в Петербурге 23 апреля 1889 г. от болезни сердца. Поморы вынесли из роскошного особняка на полотенцах дубовый гроб, долбленый, без единого гвоздя, и на руках донесли до Малой

Охты. Фамильное захоронение Кокоревых в восточном углу Малоохтинского кладбища сохранилось до сих пор. Все крупное состояние знаменитого «откупщицкого царя», во избежание дробления, было завещано жене, а не двум его сыновьям. И видимо, по этой причине, семье удалось сохранить фамильный бизнес до самого Октябрьского переворота в 1917 г.

(род. в 1814 г. — ум. в 1862 г.)

Известный афоризм: «Бог создал людей свободными, а полковник Кольт сделал их равными» появился на свет только после смерти человека, чье имя стало синонимом револьвера. И в первоначальном варианте, во времена Гражданской войны в США, эта фраза звучала так: «Эйб Линкольн освободил людей, а Сэм Кольт уравнял их в правах». Знаменитый оружейник был бы рад такой популярности, доживи он до триумфа своего изобретения. Однако и при жизни ему удалось вкусить славы, которой редко удостаивались его коллеги-изобретатели.

Американский бизнесмен устранил самый главный недостаток пистолета, существовавший со времени его возникновения, — однозарядность. Эта конструктивная особенность устраивала, пожалуй, только дуэлянтов и совершенно не годилась для ведения активных боевых действий. Многочисленные попытки сделать личное огнестрельное оружие многозарядным не приводили к успеху, так что изобретенный Кольтом многозарядный барабан, позволявший вести беглую стрельбу, был, несомненно, революционной идеей. В какой-то мере он действительно позволил уравнивать шансы при нападении нескольких противников на одного — «выигрывать в свободной конкуренции», в чем американцы видели «торжество принципов демократии». Так что то, что нарицательным именем оружия, основанного на револьверном принципе, стала фамилия его изобретателя — Сэмюэла Кольта, — совершенно оправдано.

Легендарный предприниматель и инженер родился 19 июля 1814 г. в городке Хартфорде, штат Коннектикут, в семье владельца текстильной фабрики Кристофера Кольта и Сары Колдуэлл. Его детство прошло на фабрике отца, где мальчик живо интересовался устройством и принципом работы различных механизмов и ткацких станков. Знакомство с техникой подвигло юного «Самоделкина» на создание «почти настоящего» тяжелого 4-ствольного пистолета, который для производства залпа приходилось намертво прикручивать к дереву, в противном случае отдача могла покалечить стрелявшего.

В 15-летнем возрасте Сэм увлекся гальваническими батареями и преподнес своим землякам сюрприз на День независимости. На середину городского озера он отбуксировал начиненный порохом плот, провел под водой провода и «на самом интересном месте» праздника замкнул электрическую цепь рубильником. Раздался оглушительный грохот, к небу поднялся столб воды, а от плота остались одни щепки. Фактически в тот момент юный Кольт испытал первую в мире подводную мину с электрическим взрывателем, которую он впоследствии доработал и запатентовал.

Всерьез опасаясь, что когда-нибудь Сэм разнесет вдребезги фабрику, отец отправил его учиться в колледж Амхерста, штат Массачусетс. Но изобретатель продолжал свои опыты и там. Результатом его экспериментов со взрывоопасными веществами стал сильный пожар учебного корпуса. Студента попросили перенести свои опыты за пределы университетского городка, и на этом его обучение закончилось.

Оказавшись не у дел, 17-летний Кольт нанялся матросом на торговый бриг «Корво». Тамв свободные от вахты часы он мастерил деревянные модели пистолетов. Одна из легенд гласит, что однажды юный моряк обратил внимание на фиксацию рукоятки штурвала в захватной муфте, куда она попадала после поворота рулевого колеса. Эта конструкция натолкнула Сэма на мысль использовать аналогичный принцип для создания много — зарядного пистолета — револьвера. По другой легенде идея заменить ружейный замок вращающимся барабаном пришла матросу Кольту в голову, когда он наблюдал за работой механизма для выбирания швартовых канатов. Как бы там ни было, автором этого революционного инженерного решения был именно юный Сэм Кольт. Там же, на борту корабля, он соорудил деревянный прототип барабана для зарядов — основной «изюминки» всего многозарядного стрелкового оружия, основанного на револьверном принципе.

Придя к выводу, что сделанное изобретение может принести неплохой доход, юноша оставил морскую службу, которая, кстати, никогда его не привлекала, и посвятил все свое время экспериментам с оружием. Когда в 1835 г. Сэму удалось наконец создать рабочий экземпляр револьвера, никто из друзей и знакомых не верил, что из него можно стрелять. Но изобретатель был настойчив. В феврале следующего года он побывал в Европе, где смог получить английский и французский патенты на свое изобретение — барабан для зарядов револьвера. Вернувшись домой, 22-летний Кольт воспользовался помощью дяди-бизнесмена и открыл свою фирму — «Пэйтент амз мэньюфэкчерин компани», которая стала владельцем небольшого оружейного заводика в городе Патерсоне, штат Нью-Джерси.

Некоторое время новоиспеченному бизнесмену пришлось побыть в роли «профессора Культа» — шарлатана-шоумена. «Доктор Культ» разъезжал по городам Америки, давая представления с «волшебным газом», так как ему постоянно были необходимы деньги на поддержание производства, изготовление опытных образцов револьвера и другие текущие расходы. Чтение популярных лекций по химии, после которых простодушной публике предлагалось испытать на себе действие «веселящей» закиси азота, проходили с большим успехом. Эта деятельность позволила собрать достаточно средств для привлечения к сотрудничеству самого Джона Пирсона, знаменитого оружейника тех времен.

Пирсон продал Кольту несколько патентов на много — зарядные пистолеты и включился в работу. Первую модель револьвера, которая была собрана под его руководством, назвали по имени города, в котором находился оружейный завод — «Кольт-Патерсон». Он представлял собой длинноствольный (203 мм) капсюльный револьвер, оснащенный пятизарядным барабаном с расположенным в корпусе храповиком и заряжавшийся коническими пулями 36-го калибра. Ход подвижных частей «Патерсона» отличался плавностью и легкостью, а все детали оружия были оксидированы. Ударно-спусковой механизм одинарного действия требовал взведения курка для производства каждого выстрела, спусковой крючок складывался, а спусковая скоба отсутствовала вообще. Удобная ореховая рукоятка первого револьвера, расширенная книзу, стала одной из характерных особенностей всех кольтов. Девятиграммовая коническая пуля при массе пороха около 2 г на расстоянии 20 ярдов пробивала три дюймовых доски, при этом все пять зарядов можно было выпустить за пять секунд. Стоил револьвер чуть больше 20 долларов.

Однако появление этого оружия на рынке осталось практически незамеченным. «Патерсон» продавался очень маленькими партиями, редко превышавшими 100 штук, — обыватели и армия упорно продолжали пользоваться старыми кремневыми пистолетами. В конце концов «Пэйтент амз мэньюфэкчерин компани» оказалась на грани банкротства, а ее хозяин был вынужден остановить производство револьверов. Чтобы как-то выжить, Кольт развернул бурную деятельность по всем возможным направлениям, которые могли дать хоть какую-нибудь прибыль. Он торговал водонепроницаемыми костюмами, морскими минами и даже подводным телеграфным кабелем (совместно с легендарным Сэмюэлем Морзе, изобретателем известной телеграфной азбуки). В этот период Кольт вспомнил свои детские эксперименты с тринитротолуолом и разработал, а затем и запатентовал подводную мину с электрическим взрывателем.

Тем временем преимущества «Патерсона» перед штатными армейскими пистолетами, конструкция которых не менялась с XVI в., становились все очевиднее. О револьверах Кольта хорошо отзывались рейнджеры, постоянно сражавшиеся с наиболее воинственными индейскими племенами во Флориде и Техасе. Специалисты из военной академии Вест-Пойнт, скептически относившиеся к револьверу Кольта, в порядке эксперимента разрешили вооружить новинкой один экспедиционный корпус. Один из офицеров этого корпуса, капитан Сэмюэл Уокер, под командованием которого группа из шестнадцати человек наголову разбила отряд из 80 индейцев, дал высокую оценку боевым качествам нового оружия. Отряд другого офицера, Джека Хейза, разгромил большую группу команчей в сражении у реки Падернейлз. После этой и еще нескольких столь же громких побед револьвер Кольта получил гордое имя «Техас». И все же увеличение спроса на револьверы не смогло удержать завод в Патерсоне от банкротства. В 1842 г. он был закрыт, а оборудование, за которое хозяин выручил чуть больше 2 тыс. долларов, пошло с молотка.

Спустя несколько лет удача все же улыбнулась Кольту. В 1846 г., когда началась война с Мексикой, он получил от правительства 20 тыс. долларов для организации минных заграждений на побережье. Львиная доля этой солидной суммы ушла на восстановление производства револьверов, которые очень скоро понадобились армии.

В том же 1846 г. в отбитом у мексиканцев Техасе был сформирован полк рейнджеров, для которого Вашингтон заказал тысячу револьверов — по два на каждого всадника. Как раз в это время капитан Уокер, путешествовавший по Востоку США, разыскал Кольта и предложил ему внести некоторые изменения в конструкцию револьвера. В результате их сотрудничества появилась модель «Кольт Уокер», положившая начало промышленному производству этого вида оружия. Новый образец лишь отдаленно напоминал револьвер Дж. Пирсона: барабан вмещал шесть зарядов увеличенного 44-го калибра вместо пяти и заряжался уже с помощью рычага, находившегося под стволом, спусковой крючок не складывался и был защищен латунной скобой. Оружие стало намного массивней, но при этом повысились его боевые качества.

Спрос на револьверы стал расти, и вскоре Техасская конная полиция предложила Кольту контракт на изготовление 28 тыс. единиц оружия. Он сделал их в мастерских Эли Уитни (сына знаменитого изобретателя хлопкоочистительной машины) в Коннектикуте и, хотя на первом заказе потерял 3 тыс. долларов, несколькими годами позже уже мог считать себя миллионером. Финансовое благополучие позволило предпринимателю сконструировать специальные станки и открыть собственную мастерскую в родном Хартфорде.

Прослышав о том, что слесарь Элиша Кинг Рут хорошо разбирается в материаловедении, в 1849 г. Кольт переманил его к себе с фабрики по производству топоров, принадлежавшей братьям Коллинз. Именно этому выдающемуся механику, бывшему на протяжении многих лет «главным конструктором» завода, кольты обязаны своим совершенством. После того как новенькие револьверы поступили на вооружение армии, имя Сэмюэла Кольта стало известно всей Америке.

В 1852 г. его оружейная мастерская получила большой правительственный заказ на револьверы для морских офицеров. В том же году Кольт купил «Южные луга» — пустошь близ Хартфорда, и через 3 года построил там огромный завод, оборудованный по последнему слову техники. На площади 11,6 тыс. кв. м было размещено 400 станков, которые могли производить до 25 тыс. револьверов в год. Только за время Гражданской войны компания Кольта поставила правительственным войскам сотни тысяч единиц стрелкового оружия.

Всего же за полтора века существования фирма изготовила более 30 млн револьверов, пистолетов и ружей. Вскоре после открытия по личному указанию хозяина на крыше завода установили бронзовую фигурку вздыбившегося жеребенка (одно из значений слова «кольт»). Она быстро стала главной местной достопримечательностью для приезжих и предметом гордости местных жителей, а заодно — и фирменным символом компании.

Продукция нового завода была рассчитана на массового потребителя — армию и ковбоев с Дикого Запада. Наученный горьким опытом, Кольт отказался от выпуска дорогих, эксклюзивных моделей, которые в свое время делались на заводе в Патерсоне для состоятельных жителей Восточного побережья.

Фирма оружейного магната, в 1855 г. сменившая название на «Кольте пэйтент файе амз мэньюфэкчерин», прославила Хартфорд, поскольку ее продукцией со временем вооружилась вся страна. Слава кольта распространилась далеко за пределы Америки: фирма в больших количествах экспортировала револьвер в Европу и Южную Америку. Благодарственные письма основатель компании получал не только от коронованных особ, но и от знаменитых революционеров, в числе которых был сам Джузеппе Гарибальди. Даже гордые англичане, уже имевшие на вооружении самовзводный револьвер Адамса, заказали американскому предпринимателю 23,5 тыс. единиц револьверов модели «Нэйви» для Крымской кампании.

Револьверы Кольта с удовольствием копировали десятки американских и европейских мастерских, дорабатывая их на свой вкус. Некоторые производители делали раму цельной, а ударно-спусковой механизм самовзводным, что значительно улучшало конструкцию. Однако главным недостатком подделок была недолговечность. Пытаясь сэкономить, эти производители использовали неподходящий металл. При внешней схожести с оригиналом латунный механизм копий быстро расшатывался и снашивался, револьверы вскоре теряли в точности боя. Подлинные же кольты служили своим хозяевам очень и очень долго, более полувека оставаясь вполне боеспособными.

В 1860 г. накануне Гражданской войны хартфордский завод приступил к выпуску армейской модели 44-го калибра, получившей незатейливое название «Арми» и по габаритам занимающей промежуточное положение между огромным ковбойским «Уокером» и компактным морским «Нэйви». Новый кольт при меньших габаритах допускал использование заряда черного пороха массой до 3,5 г, разгонявшего 12-граммовую пулю до 250–300 м/с. Эти характеристики позволяют сравнивать его по эффективности с современным классическим оружием ближнего боя — пистолетом Макарова. Не пренебрегал Кольт и выпуском небольших револьверов для самообороны. Одна из таких моделей со складным спусковым крючком и пятизарядным барабаном напоминала «Патерсон», но в отличие от него снабжалась под ствольным рычагом заряжания.

Начавшаяся в 1861 г. война Севера и Юга потребовала огромного количества оружия. На начальном этапе ведения боевых действий американские производители не могли удовлетворить спрос. В результате в Америку хлынул поток низкокачественного импортного оружия. Кроме того, в Конфедерации Южных Штатов множество мелких слесарных мастерских развернули кустарное производство револьверов, изготовленных на основе кольта. Из-за нехватки высококачественной стали конфедераты все детали оружия изготавливали из латуни. Конечно, «латунный» револьвер не мог служить полвека, как оригинальный кольт, но на производство сотни выстрелов его хватало, что вполне устраивало южан.

В течение этой войны фирма Кольта произвела и поставила армии более 277 тыс. штук одних только револьверов. Второй по выпуску кольтов, но в оригинальной версии Д. Билза оказалась фабрика «Ремингтон», ставшая после войны настоящим гигантом по производству оружия.

Хотя «Кольте пэйтент файе амз мэньюфэкчерин» формально была корпорацией, ее единоличным владельцем являлся сам Сэмюэл Кольт, которому принадлежало 9996 из 10 тыс. выпущенных акций. Оставшиеся 4 акции принадлежали его четырем ближайшим помощникам. К тому времени глава фирмы получил от губернатора штата Коннектикут звание полковника (за поддержку на выборах) и вошел в десятку самых удачливых промышленников Америки.

Предпринимательская деятельность Кольта ознаменовалась сразу несколькими революционными нововведениями: он одним из первых в США занялся тем, что сегодня называется маркетингом, включая наружную и печатную рекламу, адресную рассылку образцов, и даже пробовал организовать на предприятии группу по «связям с общественностью». Вся произведенная продукция продавалась небольшому числу коммивояжеров, а также двум десяткам оптовиков, через которых товар расходился по оружейным лавкам. Кроме того, хартфордский заводик принимал целевые заказы на изготовление партий оружия, а также индивидуальные заказы от богатых клиентов, друзей и родственников хозяина.

На заводе изготавливали и самые настоящие шедевры, рассчитанные на истинного ценителя ручной работы талантливых чеканщиков, инкрустаторов и резчиков по металлу и дереву. Драгоценное оружие Кольта выставлялось на самых престижных выставках и аукционах Старого и Нового Света, преподносилось в дар царственным особам: кольты хранились в коллекциях Николая I и Александра II, датского короля Фредерика VII и шведского Карла XV.

В начале 60-х гг. XIX столетия здоровье оружейного короля пошатнулось. Сэмюэл Кольт умер 10 января 1862 г., в Хартфорде, в возрасте всего 47 лет, оставив после себя состояние, оцененное в 15 млн долларов (что на сегодняшний день составляет примерно 300 миллионов), отлично налаженное производство и «Армсмиа» — хартфордскую резиденцию, признанную одной из красивейших в Новой Англии.

После смерти отца, основателя револьверного бизнеса, дело унаследовали Элиша Рут и вдова Кольта — Элизабет Харт Джарвис с семьей. В 1901 г. компания перешла под руководство группы инвесторов. С годами конструкция и дизайн кольта практически не изменились. Все револьверы этой марки, созданные за последнее столетие, — это усовершенствованные варианты первых десяти моделей, которые в свое время произвели настоящую революцию в истории стрелкового оружия.

Сегодня «Кольт» остается одним из ведущих производителей стрелкового вооружения. Модельная линейка компании начинается миниатюрными дамскими пистолетами и заканчивается тяжелыми армейскими пулеметами и «наплечными» зенитно-ракетными комплексами. Среди хитов марки — знаменитые на весь мир револьвер 45-го калибра и армейская автоматическая винтовка М16. Но первые кольты «Патерсон», «Уокер» и «Арми» живы до сих пор в многочисленных копиях, радующих поклонников стиля «вестерн» своим раскатистым «голосом», с неизменным снопом пламени и облаком густого дыма.

(род. в 1812 г. — ум. в 1887 г.)

Крупный немецкий промышленник и финансовый магнат. Владелец огромной сталелитейной империи, производившей вооружение и боеприпасы, включающей металлургические и машиностроительные заводы, обладатель многомиллионного состояния.

Семейство Круппов принадлежит к одному из самых древних родов немецких промышленников и финансистов, насчитывающему более 400 лет. С этой фамилией всегда ассоциировалось производство оружия, которое является одной из основных отраслей промышленного развития Германии. Адольф Гитлер неоднократно говорил своим штурмовикам, что они должны закалять свой дух и тело до тех пор, пока не станут такими же прочными, как сталь Круппа. Но еще задолго до Гитлера, в XIX в. оружие Круппов помогало прусской армии вторгаться в Австрию, Данию и Францию. И оно же помогло Бисмарку построить новую империю.

Еще в 1901 г. исследователь Клей в работе «Исполин немецкой промышленности» писал: «Замечательно, что завод Круппа, ежегодно выбрасывающий на международный рынок миллионы губительных снарядов, по своему внутреннему устройству во многих отношениях может быть назван передовым промышленным учреждением. Он — один из величайших примеров быстрого развития крупной промышленности, служащей одним из важнейших двигателей современной жизни человечества, и, кроме того, интересен попытками разрешить целый ряд общественных вопросов, тесно связанных с развитием этой промышленности.

Краткая история завода может служить ярким примером того, как незначительное предприятие с небольшими средствами в течение нескольких десятилетий разрослось в колоссальный промышленный город с десятками тысяч рабочих и миллионными оборотами».

История крупповского клана ведет свое начало с Арндта Круппа, мелкого эссенского ростовщика, сколотившего первоначальный капитал на операциях с недвижимостью. Объявленный во время эпидемии чумы 1600 г. «конец света» позволил оборотистому предпринимателю скупить за бесценок чуть ли не все имущество горожан, а затем выгодно продать его обратно. Эта операция принесла ему столько денег, что их хватило еще пяти поколениям Круппов. Потомки вложили деньги в маленькую фабрику скобяных изделий, прикупили земель, несколько угольных шахт и жили вполне безбедно — до тех пор, пока на свет не появился Фридрих Крупп, отец «Короля пушек».

Первый и последний авантюрист в семье, Фридрих полагался на удачу и верил в судьбу. Он истратил немало денег на поиски кладов и других способов быстрого обогащения и не терял надежды стать самым богатым человеком в Германии. В то время секрет изготовления закаленной стали был известен только в Англии, а хранили его там так же строго, как китайцы — секрет изготовления фарфора. Прослышав о том, что Наполеон обещал любому, кто сможет разрушить монополию ненавистных англичан, круглую сумму золотом и свое вечное покровительство, Крупп решил заняться производством стали. Он нанял шпионов, заслал их к конкурентам, но безрезультатно — им не удалось добыть ничего, что можно было бы использовать в технологическом процессе.

Но тут удача ему улыбнулась — два беглых британских офицера явились в контору Круппа и заявили, что готовы продать секрет. На следующий же день Фридрих объявил, что открывает первый завод по выпуску легированной стали. В 1810 г. в пригороде Эссена закипела работа, размах которой поражал воображение. В новое дело горе-предприниматель вложил почти все, что имел, и залез в огромные долги — он не сомневался в успехе. Но радость была преждевременной: Крупп был дилетантом в производстве, а офицеры — мошенниками. Формула, за которую он заплатил им солидную сумму, оказалась списанной из школьного учебника химии.

Удар был сильным: Фридрих впал в тяжелую депрессию, запретил домашним упоминать в его присутствии слово «сталь» и коротал время в местных тавернах. Чтобы расплатиться с долгами, несостоявшийся стальной магнат продал все, вплоть до семейного особняка, и вскоре умер от разрыва сердца. Это произошло в 1826 г. Вдове и единственному сыну и наследнику Круппа — Альфреду, который в то время учился в четвертом классе гимназии, достались толпа кредиторов да маленькая фабрика по производству кухонной утвари из металла. Переселившись в деревянный сарайчик рядом с фабрикой, мать и сын питались овощами со своего огородика и еле-еле наскребали денег на жалованье своим семи рабочим. Никто больше не верил в Круппов — никто, кроме самого Альфреда.

Оправившись после смерти отца, будущий «Король пушек» сел за его рабочий стол и написал всем бывшим партнерам письма одного и того же содержания: «Неудачи остались в прошлом, мать продолжит семейный бизнес — с моей помощью. Надеюсь, вас заинтересует сталь, которую мы предлагаем, — она самого высокого качества. У фирмы сейчас столько заказов, что мы не успеваем их выполнять». Последнее являлось чистейшей выдумкой, но упрекнуть 14-летнего парня в обмане было некому. Альфред забросил гимназию и целыми днями пропадал на фабрике, помогая рабочим. Игры, сверстники, развлечения — его не волновало ничего, кроме бизнеса.

Если его отец был мечтательным простаком, любил при случае пустить сентиментальную слезу и писал дурные стихи в подражание Байрону, то Альфред в первые же дни отправил Байрона на растопку: он не любил стихов и ненавидел романтиков. А чуть повзрослев, самостоятельно колесил по Германии, Австрии и Пруссии в поисках новых клиентов. Подросток проявил недюжинную силу воли, деловитость и трудолюбие, исполняя одновременно должности бухгалтера, упаковщика и коммивояжера, разъезжавшего от одного двора к другому. Испытывая большой недостаток в деньгах, он зачастую не мог уплатить даже за пересылку заказов.

Вскоре, купив хороший костюм, он отправился в Лондон, надеясь все-таки выведать пресловутый секрет, который свел в могилу отца. «Англичане глупы и легкомысленны, — писал молодой промышленник своему управляющему. — Они устроили мне экскурсию по своим заводам, будь готов — я зарисовал много полезных механизмов». Правда, рецепт сверхпрочной стали Альфред так и не добыл, но зато позаимствовал у «легкомысленных британцев» идею машины по изготовлению вилок и ложек, которая принесла ему немало денег. Заработанные средства он вложил в разработку собственной, крупповской стали.

Только через десять лет счастье ему наконец улыбнулось. Круппу удалось запатентовать свои исследования. Это сразу улучшило материальное положение семьи. Альфред, в отличие от своего отца, вырос прагматиком и не верил в сторонних доброхотов, предпочитая платить людям твердую ставку. Но уж в этом случае он требовал от них полной отдачи. В 1848 г. на его заводе работало уже 100 человек, которые помимо прежнего ассортимента приступили к изготовлению ружейных стволов.

К этому времени Альфред уже не довольствовался завоеванием рынков в Пруссии. Совместно с венским предпринимателем Шелером он основал новую фирму «Крупп и Шелер», а также открыл в Бернсдорфе, в Австрии, еще один завод.

В 1854 г. Крупп отлил свой первый артиллерийский ствол, который через три года на Лондонской выставке был удостоен высшей награды. С тех пор крупповские заводы начали специализироваться на выпуске боевых орудий и снарядов и постепенно стали одним из главных поставщиков этой продукции для различных держав. Интересно отметить, что первыми серьезными заказчиками артиллерийского вооружения оказались египетский хедив и турецкий бей, а в Европе к Круппу с подобными предложениями обращались сначала только мелкие немецкие княжества, Швейцария и Бельгия.

В начале 1860-х гг. заказчиком Круппа стала и Российская империя. В 1878 г. после турецкой кампании российское правительство поручило ему изготовить полное новое вооружение для полевой артиллерии общей численностью 1800 орудий.

Во второй половине XIX в. сфера промышленной деятельности немецкого бизнесмена значительно расширилась. В нее помимо заводов стали входить рудники и шахты. В частности, в 1868 г. Альфред Крупп приобрел угольные участки в Ганновере, скупил 500 рудников в Германии. Для сообщения между отдельными частями своей промышленной империи он купил 4 парохода, построил собственную железную дорогу.

Каждая новая война приносила фирме гигантские прибыли, а Крупп становился все мрачнее и раздражительнее: давала о себе знать накопившаяся за много лет усталость. Бисмарк порекомендовал ему собственного врача: Альфред страдал бессонницей, нервными расстройствами, несварением желудка и временами впадал в затяжные депрессии — боязнь смерти (ему было уже шестьдесят лет) отравляла существование. Медик отправил Круппа на курорт, откуда пришло сногсшибательное известие: старый холостяк женится!

Берта Эйшхофф, дочь влиятельного налогового инспектора, была вдвое моложе Альфреда, из всех добродетелей предпочитала аккуратность и два раза в год ездила в Карлсбад пить воды. В окружении праздных бездельников Крупп чувствовал себя совершенно потерянным, и когда на одном из вечеров он увидел Берту, то искренне обрадовался: когда-то их представляли друг другу на званом обеде в честь победы прусского оружия и девушка произвела на него хорошее впечатление. Теперь Берта благосклонно внимала его рассказам о призах, которые пушки Круппа получили недавно на ежегодной выставке в Берлине, и отмечала про себя: «Обходителен, красив, богат». А та беспомощность, с которой влиятельный магнат иногда озирался вокруг, пробудила в ней совсем уж материнские чувства — и дело было сделано.

«Оказывается, у меня есть сердце, — писал Альфред одному из немногочисленных друзей после женитьбы. — Я-то думал, там всего лишь кусок железа». Знакомые были ошарашены переменой, произошедшей с Круппом: прежде лет тридцать он не интересовался ничем, кроме оружия, называл карнавалы, литературу и политику скучнейшими вещами на свете, а тут вдруг стал появляться на балах под ручку с очаровательной супругой.

Но семейное счастье длилось недолго: Берта возненавидела Эссен. Что, собственно, и неудивительно — постоянные дожди, грохот самого большого парового молота в мире, дым и копоть от несметного количества сталелитейных фабрик могли испортить настроение кому угодно. Она жаловалась на головные боли и вскоре принялась кочевать с курорта на курорт, пробуя то лечебные грязи Локарно, то целебный воздух Ниццы. Через два года после женитьбы у Альфреда случился нервный срыв — он ни с того ни с сего устроил скандал на совете директоров, чего с ним никогда не происходило, поклялся всех уволить и исчез. После долгих поисков верные слуги нашли своего господина в дешевой таверне: надев платье садовника, он пил горькую, уставившись невидящим взором в стакан.

Альфред боялся появляться дома: неприятности шли нескончаемой чередой. Когда у четы родился первенец и отец был вне себя от счастья, врачи обнаружили у наследника врожденный ревматизм и астму. Это было результатом дурного климата Эссена, о котором все время говорила Берта, и Крупп проклял все на свете. Он задумал построить замок, достойный богатейшего человека Европы, но судьба, казалось, всерьез решила этому помешать. Сперва почти готовое строение снес мощный ураган, равного которому старожилы не помнили, затем случилось наводнение, первое за семьдесят лет. В день торжественного открытия на фасаде появились глубокие трещины, и всю центральную часть замка пришлось переделывать.

И все же замок Хагель был построен — гигантское мрачное здание из стали и камня. В нем было двести комнат, зал для приемов и оранжерея, но не нашлось места для библиотеки. На стенах не висело ни одной картины, а окна не открывались даже в самую жару: Крупп опасался сквозняков. Жена не прожила здесь и недели: она окрестила новое жилище холодной гробницей, вредной для нее и маленького сына. Альфред выслушивал ее истерики с ледяным спокойствием, и однажды Берта, в сердцах обозвав мужа бесчувственным болваном, покинула дом. Крупп бросил ей вслед только одну фразу: «У тебя есть два дня, чтобы опомниться», а по истечении этого срока спокойно приказал прислуге отослать фрау Крупп все ее вещи. Больше с женой он никогда не виделся.

С возрастом Альфред стал маниакально подозрителен — ему казалось, что все вокруг хотят его обокрасть — и каждый день он посылал своим управляющим ворохи противоречивых приказов и инструкций. К счастью, реагировать на причуды вздорного старика не было особой необходимости: на своих фабриках он не появлялся, а телефон к тому времени еще не изобрели. Мучаясь бессонницей, Крупп ночи напролет бродил по пустым комнатам замка, а затем, потушив свет, садился за очередные инструкции — из экономии он приучил себя писать в темноте, хотя мог бы скупить все свечные заводы Европы. После смерти в его кабинете нашли 30 тыс. таких инструкций, в том числе «Генеральные предписания» — своеобразную конституцию Дома Круппов, в которой Альфред скрупулезно расписал для будущих наследников правила управления империей. Там было регламентировано все, вплоть до цвета униформы рабочих.

Чтобы развлечься, старик иногда устраивал приемы (непременно вывесив в комнатах правила поведения в замке Хагель и расписание на день), но с легкостью забывал о приглашенных, и гости пользовались крупповским гостеприимством, так и не повидавшись с хозяином. Впрочем, в случае невыполнения правил (например, после десяти вечера запрещалось шуметь) Альфред немедленно направлял письменную жалобу проштрафившемуся гостю. Его раздражало все, даже черные чулки горничных, которым он приказал надевать только белые чулки. Его несносный характер выносил только Фриц, единственный сын и наследник.

Фриц был полной противоположностью своего отца, даже внешне — маленький, толстенький, классический «маменькин сынок». Все детство он провел с матерью на курортах и слыл изнеженным барчуком. Пока сыну не исполнилось 20 лет, Альфред и слышать не хотел о том, что Фриц когда-нибудь встанет во главе фирмы — он казался ему совершенно неспособным к серьезным делам. К тому же в 15-летнем возрасте ребенок всерьез увлекся археологией — эту дурацкую страсть отец пресек тотчас же, отправив его учиться на финансиста. Вскоре сын показал себя послушным и смекалистым парнем — днем докладывал папе о делах фирмы, а вечерами читал ему вслух.

Альфред Крупп умер в 1887 г. Фриц стал его преемником и не только упрочил репутацию семейных предприятий, но и придал им наибольший размах. В 1913–1914 гг. сталелитейные заводы компании выплавляли более 1,5 млн т стали, домны производили до 1,3 млн т чугуна, коксовые батареи выжигали 1,3 млн т кокса, а собственные рудники и угольные копи добывали более 1 млн т руды и 7,6 млн т угля. Кроме того, во время Первой мировой войны фирма Круппа занялась еще и корабельным производством, а в ее мастерских была создана пушка, превосходившая по своим размерам все известные до того времени артиллерийские орудия. Она была названа Большой Бертой — по имени дочери нового хозяина. Эта пушка обстреливала Париж с расстояния 50 миль.

Фрау Берта была самой известной в семье Круппов. Она являлась единственной наследницей. В связи с этим выбор для нее подходящего мужа, способного продолжить не только древнейший род, но и промышленное дело Круппов, имел поистине государственное значение. Поэтому поисками жениха руководил сам кайзер Вильгельм II. Он удивил всех, выбрав незаметного дипломата из прусского посольства в Ватикане — Густава фон Болена унд Гольбаха, который был на 16 лет старше и на несколько дюймов ниже Берты. По мнению кайзера, он являлся достаточной посредственностью, чтобы продолжать безоговорочно подчиняться, получив в качестве приданого наследство одной из богатейших женщин мира.

Венчание больше походило на процедуру оформления договора о слиянии двух промышленных концернов. А выступление кайзера на церемонии бракосочетания звучало как речь председателя правления директоров фирмы на собрании акционеров: «Дорогая моя дочь, — сказал он, — пусть сопутствует тебе успех в деле выпуска продукции такого же высокого качества, какого добились твои предки, чтобы обеспечить свою родину вооружением, которому нет равного по эффективности ни в одной другой стране». Чтобы гарантировать сохранение рода Круппов, муж по специальному правительственному указу взял имя жены. Таким образом, династия не угасала и продолжала работать на немецкую военную промышленность.

В отличие от своего деда и отца, нынешний глава концерна Арндт Крупп не интересуется традиционным бизнесом своей семьи и не собирается уделять ему внимание. Более того, он считает, что это семейное дело всегда приносило несчастье не только другим людям, но и самим членам клана Круппов. В одном из интервью журналистам он сказал: «Я не такой, как мой отец, который посвятил всю свою жизнь одной цели, не зная, стоит ли она того. Отец проработал больше, чем прожил. Я не похож на него и не собираюсь на него походить». Единственным достижением и занятием Арндта Круппа является трата семейного состояния. Нужно сказать, что делает он это весьма изобретательно, ведя экстравагантный образ жизни.

В настоящее время концерн Круппов управляется профессиональными менеджерами. С 1968 г. его директором-распорядителем был Гюнтер Фогелзант — преуспевающий делец в области сталелитейной промышленности. Он очень умело взялся за руководство концерном: продал несколько нерентабельных предприятий (отель, завод по производству грузовых автомобилей и универмаг в центре Эссена). Уже через год фирма вышла из затруднительного положения, в котором оказалась после окончания Второй мировой войны, и даже принесла доход в 62 млн марок. В 1988 г. объем ее продаж составил 8,4 млрд долларов, а выплавка стали — 4,3 млн тонн.

Однако, несмотря на то что фирма Круппа стала сейчас намного крепче, она значительно сократилась в размерах. Бывшая когда-то гигантом немецкой индустрии, теперь она занимает лишь 10-е место среди ведущих корпораций страны. Тем не менее финансовая база благосостояния семейства Круппов остается, как всегда, весьма надежной.

(род. в 1846 г. — ум. в 1911 г.)

Русский фабрикант, «фарфоровый король», владевший практически всей фарфорово-фаянсовой промышленностью России. Основатель и глава «Товарищества Кузнецовых», крупнейшего на мировомрынке поставщика керамических изделий.

На базе кузнецовских предприятий в СССР были организованы аналогичные производства — Дулевский, Конаковский, Дмитровский, Рижский, Первомайский и другие заводы.

Сейчас, в начале XXI века, мы не можем, к сожалению, попробовать «абрикосовские» кондитерские изделия или ощутить качество тканей «прохоровской» Трехгорной мануфактуры. А вот продукцию Матвея Кузнецова, жившего в одно время со знаменитыми кондитером и ткачом, можно увидеть не только в музеях, но и в некоторых домах, где ее хранят на почетном месте как реликвию. Можно выпить кофе из миниатюрной «кузнецовской» чашечки, полюбоваться на изящные статуэтки, изысканные тарелки, которые достались хозяевам от бабушек. Их с особой гордостью продемонстрируют вам счастливые обладатели, ведь сегодня фарфор с маркой «Товарищества М. С. Кузнецова» является антиквариатом. Хотя совсем недавно, еще в начале XX столетия, он был обыкновенным предметом домашнего обихода…

Матвей Сидорович Кузнецов — талантливый, предприимчивый промышленник — поставлял фарфор по всей России. Он не просто продолжил дело своего отца и деда, а вывел его на качественно новый уровень. Матвей Сидорович значительно увеличил мощности старых заводов, приобрел новые, расширил ассортимент выпускаемой продукции, освоил новые рынки сбыта. Русский фарфор с клеймом знаменитого заводчика успешно конкурировал на европейских и восточных рынках.

Родоначальником фамильного дела Кузнецовы считали старообрядца Якова Васильева. Он владел кузней и постоялым двором с торговым заведением на дороге между деревнями Речица и Новохаритоново Бронницкого уезда Московской губернии, неподалеку от знаменитого села Гжель. О происхождении его богатства ходили разные слухи, поговаривали, что оно было добыто разбоем. Будто бы ограбил он богатого купца и на те деньги в 1810 г. организовал небольшой кустарный завод на берегу реки Дорки.

Окрестности Гжели издавна славились своей белой глиной (каолином), именно поэтому Яков Васильев решил заняться изготовлением посуды. Он взял себе фамилию Кузнецов и вместе с сыновьями Терентием и Анисимом стал налаживать производство. Были приглашены лучшие местные мастера и начат выпуск типичной для того времени посуды. Это были чашки с блюдцами, тарелки «с бусом» по краю, полоскательницы и мелкая жанровая скульптура. Уже тогда хозяин ориентировался на массовое производство недорогой, пользующейся спросом продукции. Эта черта и определила будущее увеличение масштабов производства и рынка сбыта. В 1812 г. предприятие по наследству перешло к Терентию Кузнецову.

Молодой хозяин решил расширить отцовское производство и стал подыскивать подходящее место для нового завода. Нужно было найти район недалеко от Москвы, где была бы дешевая рабочая сила и большие лесные массивы. Таким местом оказалась Дулевская пустошь у деревни Ликино Покровского уезда Владимирской губернии, принадлежавшая обедневшему помещику Сарычеву. Терентий купил ее, и в 1832 г. Дулевский завод Кузнецова выдал первую продукцию. Новое предприятие было оборудовано по последнему слову техники — там имелся сортировочный цех, склад и живописная мастерская. Художники Гжели традиционно расписывали посуду кобальтом, украшая ее крупным «розаном», реже — мелкими цветочками. Эту манеру росписи переняли и дулевские мастера, но их «розан» был розово-пурпурным. В середине 40-х гг. XIX в. на заводе появилось много мастериц, занимавшихся росписью. Поскольку имя Агафья было самым распространенным среди них, то «агашками» стали называть и их рисунки — трогательные, наивные, но очень живые и яркие, сразу бросающиеся в глаза. Позднее в Дулево появилась новая разновидность этого стиля — «трактирный», тоже яркий, броский, но более декоративный, напоминавший красивую игрушку.

На этом Терентий Яковлевич не успокоился: в 1851 г. он взял в аренду отлично налаженное фарфоровое производство А. Г. Сафронова, расположенное в деревне Короткой Богородского уезда. Дела пошли хорошо, и через два года Кузнецов выкупил завод и стал полноправным его владельцем. Вместе с этим предприятием в дело вошли готовые специалисты, которые владели уникальной технологией приготовления ярких керамических красок и фарфоровой массы.

Сын Терентия — Сидор, приняв от отца бразды правления, закрыл производство в Короткой, а талантливых мастеров перевел на свою, отлично оборудованную фабрику в Дулево. До этого, еще в 1843 г., он основал фарфорово-фаянсовый завод в Риге, на котором выпускал столовую и чайную посуду, а также телеграфные изоляторы и другие полуфаянсовые изделия. Опытных мастеров Сидор привез с собой из Гжели, и на окраине Риги, недалеко от Западной Двины, появилась целая русская деревня. С каждым годом фарфоровое производство росло, принося немалые доходы.

В 1846 г. у Сидора Терентьевича родился сын, которого назвали Матвеем. Будущего «фарфорового короля России» с раннего детства готовили к тому, что со временем он возглавит семейный бизнес. Отец старался привить ему деловые качества, воспитывал в нем твердость характера, терпение, упорство в достижении цели.

До 15 лет мальчик обучался на дому, а затем был отправлен «на учебу» в Ригу. Там наследник Кузнецовых окончил коммерческое училище и даже принимал участие в правительственной программе по разработке тарифов для железнодорожного транспорта и таможенных пошлин. Главным же занятием для него было ежедневное посещение отцовского завода и знакомство с технологией изготовления фарфора. На фабрике смышленый юноша присматривался не только к работе мастеров, но и к управляющему, учась у него тому, каким должен быть хозяин производства.

В 1864 г., после смерти отца, 18-летний Матвей стал единоличным владельцем всех заводов семьи Кузнецовых. Но до достижения совершеннолетия он должен был еще три года находиться под опекой мужей своих старших сестер. Это обстоятельство не помешало ему в 1865 г. жениться на купеческой дочке Надежде Викуловне Митюшкиной и стать примерным семьянином. В счастливом браке родилось восемь наследников — семеро сыновей и дочь.

Возглавив отцовский бизнес, Матвей Кузнецов поставил себе единственную цель, к которой и шел затем всю свою жизнь, — он хотел стать монополистом фарфорового производства в России. Первым делом он решил во что бы то ни стало приобрести одно из лучших в стране керамических предприятий — завод А. Я. Ауэрбаха, находившийся в Тверской губернии, в селе Кузнецово (ныне районный центр Конаково), где было занято около 150 рабочих. Его основал аптекарь из Богемии Фридрих Брюннер, а бывший лифляндский провизор Андрей Ауэрбах купил у него готовое предприятие в 1812 г. Здесь в течение полувека создавался фарфор уникальной красоты. Особенно славились столовые приборы, отделанные растительным орнаментом: откроешь крышку супницы — и на дне заколышутся гирлянды цветов и листьев. О качестве этого производства можно судить по тому факту, что его специалистам было поручено изготовить огромный парадный сервиз для императорского Путевого дворца в Твери. Изделия завода были отмечены тремя золотыми медалями различных выставок, а также имели клеймо с двойным изображением Государственного герба, что считалось высшей наградой.

В 1870 г. Матвей Кузнецов купил завод Ауэрбаха, но на этом не остановился. Для того чтобы идти в ногу со временем, он провел техническую реконструкцию предприятия, установил три паровых котла, паровые машины, почти вдвое увеличил число рабочих. Имея такую производственную базу и прекрасных специалистов, завод выпускал майолику, фарфор, фаянс, полуфаянс высшего качества, неизменно получая награды на выставках и заказы от частных лиц.

Следующим шагом стало открытие нового завода на Слобожанщине. В 1887 г. на месте винокурни сельского помещика Котляра начала работу Ново-Харьковская фабрика Кузнецова в селе Буды. Работало здесь 2,1 тыс. человек, причем все ответственные должности занимали рабочие, которых хозяин привез с собой. Выпускаемая продукция отличалась разнообразием и предназначалась для разных слоев населения, от крестьян до горожан. Сначала на Будянской фабрике делали полуфаянсовые изделия, потом — фаянсовые, а в период 1894–1904 гг. — даже фарфоровые, причем сырье использовалось только отечественное — из Херсонской и Екатеринославской губерний. На этом предприятии впервые в русской керамике была использована технология нанесения рисунка при помощи трафарета в сочетании с ручной допиской.

В 1889 г. было учреждено «Товарищество производства фарфоровых и фаянсовых изделий М. С. Кузнецова» с центральной конторой в Москве. Но Матвею Сидоровичу этого было мало. В этот раз он «замахнулся» на знаменитый завод Гарднера, открытый еще в середине 50-х гг. ХУТІІ столетия в селе Вербилки Дмитровского уезда. Частный завод английского купца Фрэнсиса Яковлевича Гарднера имел устойчивую репутацию первого и лучшего фарфорового предприятия России. Правда, основатель был лесопромышленником, а не специалистом в керамическом деле, и технологической частью у него, вероятно, руководил кто-то из местных мастеров. Существует мнение, что Гарднер смог приписать себе лавры организатора производства и присвоить звание «первопроходца» не вполне заслуженно. Как бы там ни было, но через 15 лет после открытия завода его фарфор мало уступал по качеству иностранному. За эталон в Европе и в России принимали саксонский фарфор, и предприимчивый англичанин без стеснения маркировал свою продукцию клеймом Мейссенской мануфактуры — скрещенными мечами.

В конце XIX в. завод Гарднера вдруг стал испытывать финансовые трудности. В деловых кругах ходили слухи, что разориться предприятию «помог» Кузнецов. Другого объяснения тому, что завод с мировой славой, не знавший кризисов, неожиданно оказался в столь плачевном положении, просто нельзя было найти. Так или иначе, в апреле 1891 г. последняя владелица завода, Елизавета Николаевна Гарднер, уступила семейное предприятие Кузнецову за 238 тыс. рублей. Вместе с ним Матвей Сидорович стал владельцем и 300 десятин земли. Отдельно за 5 тыс. рублей были куплены все фабричные модели, формы, рисунки и образцы. Особый договор подтверждал право нового хозяина на товарный знак завода «Гарднер», его награды и медали, полученные на выставках. Отныне громкая слава Гарднера полностью принадлежала Кузнецову, ставшему, в конце концов, монополистом в частном секторе производства керамики.

Но и на этом «фарфоровый король» не остановился. Он попытался вступить в соревнование с государственным Императорским фарфоровым заводом, для чего перекупил немалое число его специалистов. Но привезенные в Дулево петербургские мастера не смогли объединить свой классический стиль росписи с традициями народных умельцев. Каждая художественная школа была хороша по-своему и продолжала развиваться самостоятельно.

К концу XIX столетия М. С. Кузнецов стал крупнейшим поставщиком керамических изделий на мировом рынке. Его владения включали в себя 18 предприятий, в число которых, помимо вышеупомянутых, входили заводы: Никитина в Велковском уезде (1871), Рыбинский в Ярославской губернии (1894), Славянский в Черниговской губернии (1895) и Песочненский в Калужской губернии (1898). Кроме того, к империи Кузнецова относились заводы, основанные в 80-е гг. XIX в. его двоюродным братом, Иваном Емельяновичем: Волховский, Бронницкий и Грузиновский. Матвей Кузнецов имел 15 постоянных торговых центров в Петербурге, Москве, Одессе, Харькове, Варшаве и других городах. Торговал на двенадцати российских ярмарках, а также в Персии, Турции и на Балканах.

Газета «Варшавский дневник» в 1886 г. по случаю открытия очередного магазина Кузнецова писала: «Чем же объясняется такое широкое развитие фарфоро-гончарного производства, которому высокопочтенный Матвей Сидорович посвятил всю свою энергию и деятельность?.. Тем, прежде всего, что светлый самородный практический ум Матвея Сидоровича понял и оценил, какого высокого знания заслуживает эта отрасль промышленности, в которой ремесло соединяется с искусством и в которой нельзя уйти вперед и отличиться, если при совершенном знании технической части нет изящного вкуса, свойственного артистам». В 1898 г. в Москве открылся знаменитый на всю Россию магазин Кузнецова по продаже изделий из фарфора и фаянса на Мясницкой улице, для которого архитектор Ф. О. Шехтель построил специальное здание.

На рубеже веков кузнецовские фабрики вырабатывали продукции на 2 млн рублей, а вся фарфоро-фаянсовая отрасль России (47 заводов) — на 4,5 миллиона. За все время существования его бизнеса не было ни одного конкурса, где бы Кузнецов не принимал участия, лишний раз демонстрируя свое лидирующее положение на фоне конкурентов. В 1870 г. на Всероссийской мануфактурной выставке его изделия удостоились золотой медали «за отличный, по крепости и белизне массы и глазури, фаянс и очень хороший, как белый, так и рисованный, фарфор при дешивизне цен и обширном производстве». Спустя два года после участия в Московской политехнической выставке и в промышленной выставке в Нижнем Новгороде он получил право ставить на своих изделиях Государственный герб Российской империи. А затем заслужил звание Поставщика двора Его Императорского Величества. Не меньшим успехом пользовалась продукция кузнецовских мастеров и за рубежом: на Всемирных выставках в Париже в 1889 и 1900 гг. она была удостоена золотых медалей, а на выставке в Реймсе в 1903 г. и Льеже в 1905 г. — получила «Гран-при».

За заслуги перед Отечеством и обществом М. С. Кузнецов был награжден орденами св. Станислава и св. Владимира двух степеней, св. Анны, а также орденом Бухарской звезды и французским орденом Почетного легиона. Он состоял членом многих благотворительных учреждений, был гласным московской Городской думы и выборным московского Биржевого общества.

«Товарищество М. С. Кузнецова» процветало во многом благодаря коммерческому таланту Матвея Сидоровича, его предприимчивости и изобретательности в решении деловых вопросов. Большим успехом пользовались не только отменный кузнецовский фарфор, фаянс, опаловая столовая и чайная посуда, но и терракотовые фигурки, вазы, великолепные изразцы для печей, расписанные со строгим соблюдением стиля древнерусского лубка. Печи, украшенные такими изразцами, превращались в подлинные произведения искусства и становились украшением дома. Особенностью кузнецовской продукции была не только массовость, но и постоянная ориентация на вкусы потребителей. Диапазон стилей выпускаемых изделий был очень широк — от западно-европейского до китайского.

Специальные агенты Товарищества тщательно изучали характер изделий зарубежной керамической промышленности, вкусы и потребности потенциальных покупателей. Например, на восточном рынке с успехом продавался обычный для России ассортимент посуды — чайники, чашки с рисунком, сделанным по мотивам местных орнаментов, а также специфичные предметы — пиалы, блюда для плова, кальяны и многое другое. Освоенная на заводах «Товарищества М. С. Кузнецова» «кашгарская печать» вытеснила с рынков Персии, Афганистана, Монголии и других азиатских стран французский, немецкий и английский фарфор.

С приходом XX столетия в изобразительном искусстве стал моден так называемый русский модерн. Это обстоятельство было использовано Матвеем Сидоровичем для создания оригинального декоративного блюда. Эскизный рисунок в стиле модерн был заказан Михаилу Врубелю и В. С. Серовой (матери художника Валентина Серова). Когда работа было закончена, Кузнецов приказал растиражировать изделия, тем самым нарушив договор с авторами. Врубель попытался возражать, но его не стали слушать. Переговоры с администрацией, которые пытался вести Серов, тоже не имели успеха. Однако, после того как он вызвал фабриканта на дуэль, Кузнецов перед всеми извинился, но деловых отношений с художественной богемой больше никогда не имел.

К началу XX в. среди предприятий М. С. Кузнецова крупнейшим оставался Дулевский завод. На нем работало более 2,3 тыс. человек, действовало 8 печей для обжига посуды, 3 паровые машины мощностью 530 лошадиных сил, 20 муфельных печей. Когда неподалеку от завода проложили Нижегородскую железную дорогу (до станции Дрезна было всего 8 верст), производство получило дополнительное преимущество. Дулевская продукция считалась одной из лучших в Европе во многом благодаря использованию сырья высшего качества и его специальной обработке: глину в течение года выдерживали в подвалах, что придавало ей необходимую пластичность. Существенным было и применение лишь сухого, выдержанного топлива: использовался местный торф, добытый до середины лета. Но главным, что делало изделия «Товарищества М. С. Кузнецова» столь великолепными, — была высочайшая квалификация мастеров его заводов — их талант и золотые руки.

Кузнецов постоянно отслеживал новинки мирового рынка фарфора и тут же внедрял на своих заводах все последние достижения в этой области. Ему стало известно, что в Западной Европе найдена технология украшения фарфора переводными рисунками, полностью имитирующими ручную роспись. Подобная многоцветная печать успешно заменяла трудоемкий труд живописца. В 1900-е гг. дулевские специалисты наладили производство собственных переводных рисунков, имевших около тысячи разновидностей. Однако краски на изделии казались недостаточно яркими и многоцветная наклейка дорабатывалась вручную. В 1910 г. французская фирма «Фор» выпустила автоматы для формовки чашек с толстыми небьющимися стенками. Кузнецов тут же купил эти машины и установил в Дулево, а затем и в Гжели.

Кроме того, Матвей Сидорович всегда учитывал психологию покупателей и лично участвовал в выработке маркетинговой концепции создания новых моделей продукции. Для крестьян и простых горожан была предназначена посуда, расписанная в народных гжельских традициях, для солидных купцов роспись была богато украшена золотыми завитками, модели для аристократов были более изысканны и стоили значительно дороже. Разнообразие ассортимента изделий удовлетворяло вкусы покупателей всех социальных групп.

В дореволюционных каталогах Товарищества было представлено 329 видов одних только чашек. В особую группу выделялись подарочные чашки с надписями: «Чай пей» — примерно на 250 мл, «Пей другую» — на пол-литра и «Довольно и одной» — на огромной литровой. Чайников было не меньше — «круглый», «трактирный», «дулькой», «репкой», «каской» и т. д. В производстве находилось 112 чайных сервизов разных «фасонов» и 20 кофейных наборов. Хозяйки в то время любили подавать к чайному столу свежее масло в кузнецовских масленках, на которых мастера росписи демонстрировали свое мастерство и фантазию. Существовало множество форм и расцветок масленок: «дыня», «тыква», «курица», «огурец», «гроздь винограда», «калач», «орех», «ананас» и др. Предлагалась даже масленка в виде стопки блинов или масленка-бант. Такая вещь служила настоящим украшением стола.

Несмотря на то что на многих изделиях Товарищества ставились клейма бывших владельцев фабрик: Гарднера, Попова, Ауэрбаха и др., именно они сейчас чаще всего называются «кузнецовскими». Множество образцов этой хрупкой продукции сохранилось до наших дней, пережив две войны и революцию. Это и супницы на поддонах, и длинные рыбные блюда, и чашки с блюдцами, но больше всего обыкновенных столовых тарелок, которые с осторожностью и гордостью переворачивают владельцы, демонстрируя гостям характерную голубую или зеленую марку с орлом. Из поколения в поколение передаются рассказы о том, как в старые времена было принято дарить на свадьбу солидный столовый, а на рождение ребенка — тонкий чайный сервиз. На именины устраивали парадное чаепитие, старались заварить какой-то особенный душистый чай.

В 1911 г. основатель «фарфоровой империи» Матвей Сидорович Кузнецов умер. Уже после его смерти, к 100-летию победы России в войне с Наполеоном, заводы «Товарищества М. С. Кузнецова» выпустили тарелки, сервизы, чашки, блюда с изображением сцен из истории Отечественной войны, богато украшенные золотым штампованным орнаментом, переводные картинки для которых были сделаны в Германии. К началу Первой мировой войны на главном заводе Товарищества в Дулево работало более 3 тыс. человек, которые выпускали почти 20 тыс. изделий на сумму около 1,75 млн рублей.

В памяти людей Кузнецов остался человеком, который заботился не только о технической стороне дела, но и о рабочих, занятых на купленных или построенных фабриках. Так, например, рядом с Будянским заводом были возведены дома для рабочих, которые стоят там и по сей день. Для дальнейшего благоустройства села Буды был построен кирпичный завод, смонтирована телефонная станция, разбит прекрасный фруктовый сад, выкопан пруд. Примерно в то же время здесь появилась баня и больница на 14 коек, школа на 100 ребятишек, а также начальное училище. Фабричная библиотека, считавшаяся образцовой в Харьковской губернии, с собственной театральной труппой и заводская футбольная команда, одна из первых в Украине, — все это ответы на вопрос о предпринимательском успехе. При Кузнецове, выходце из старообрядческой семьи, в Будах появился первый каменный храм — Николаевский.

Сейчас от церкви осталась только сторожка звонаря. Саму церковь разобрали в 50-е гг. XX в., а на ее фундаменте через 40 лет решили построить школу, но дальше дело не пошло. Осколок бывшей фарфоро-фаянсовой империи Кузнецовых — Будянский завод — сейчас работает на четверть своей мощности и объявлен банкротом. Но как символ надежды на будущее висит в кабинете директора завода портрет Матвея Сидоровича, да во многих местных семьях хранятся как реликвии фотографии М. С. Кузнецова, подаренные рабочим завода в 1911 г., в день смерти российского «фарфорового короля».

(род. в 1850 г. — ум. в 1931 г.)

Английский предприниматель, основавший огромную чайную империю и создавший фирменный напиток, названный его именем. За заслуги в деле формирования «английского образа жизни» был удостоен королевой Викторией титула сэра.

Сегодня в это трудно поверить, но в Европе XVI в. чашка китайского напитка из листьев чайного куста стоила дороже бутылки коллекционного вина. В Лондоне чай начали пить в 1635 г., но он все еще оставался роскошью, известной только высшему обществу. Более того, как и другие отвары из трав, чай особенно ценили за его терапевтические свойства. «Однако, — писал современник, — едва ли способ приготовления чая был известен в Англии за исключением нескольких домов в столице. Вдова несчастного герцога Монмута послала фунт чая одному из своих родственников в Шотландии, при этом не указав, как его следует готовить, и повар сварил его, слил воду и подал листья, подобно шпинату!»

К концу XIX в. слово «чай» уже ассоциировалось не с Китаем, а с Цейлоном и лишь к XX столетию напиток из заваренного чайного листа стал одним из самых доступных способов утоления жажды и поднятия жизненного тонуса. Что же касается распространенного сейчас повсеместно пакетированного чая, то он изготавливается не из первых листочков чайного куста, относящихся к первому сорту, а из остальных листьев, которых на кусте вырастает немало. Поскольку низкосортный чайный лист собирается не вручную, перерабатывается и смешивается также с помощью механизмов, все это и обеспечивает дешевизну чая в пакетиках.

Над усовершенствованием этого пакетика из особого нетканого материала не одно десятилетие бьются научные лаборатории по всему миру, а огромное количество заводов выпускает только их. Но история знает лишь одного человека, который не только придумал, как продавать и заваривать чай в бумажном мешочке, но и превратил его из предмета роскоши в самый популярный напиток Европы, сделал на этом миллионное состояние и даже получил дворянский титул. Имя этого человека — Томас Липтон.

Этот английский предприниматель за короткое время создал огромную разветвленную сеть торговых и производственных предприятий, связанных с цейлонским чаем. Не зря при его жизни бытовала шутка, в которой утверждалось, что Цейлон это не британская колония, а липтонская.

Предки знаменитого чайного бизнесмена были деревенскими трактирщиками в Ирландии, а его отец открыл еще и бакалейную лавку, но скоро понял, что в своей глуши ему не развернуться. Поэтому в 1849 г. семья переехала в Шотландию, в крупный порт Глазго, где Патрик Липтон вложил последние сбережения в открытие лавочки колониальных товаров.

Трудолюбивому и талантливому Патрику Бог не дал семейного счастья: двое старших детей умерли во младенчестве, выжившие мальчик и девочка росли болезненными и хилыми. Поэтому родители искренне обрадовались, когда в мае 1850 г. на свет появился пятый ребенок — здоровый и крепкий мальчик, которого назвали Томасом. Судьба подарила Липтонам надежного помощника: уже с пяти лет Том по собственному желанию помогал отцу в лавке.

Мальчик на лету схватывал премудрости торгового дела: хотя крошечная лавка его родителей вмещала не больше пяти покупателей одновременно, работы хватало всем. А с тех пор как Том остался единственным ребенком (его брат и сестра умерли, когда ему не исполнилось и десяти лет), пришлось даже забыть о занятиях в школе. Но это не сильно ему помешало — малыш обладал феноменальной памятью, отлично разбирался, где что лежит, даже не читая надписи на ящиках и тюках. Однако Тома уже тогда не привлекала перспектива проторчать всю жизнь в отцовской лавке — мальчик мечтал о далеких странах и континентах. Это было естественно, потому что рядом с домом располагались крупнейшие верфи того времени, а сам Глазго был основным пунктом отправления судов, перевозящих грузы и пассажиров в Америку.

Каждую неделю отец брал с собой в порт сына, и они прямо с кораблей закупали товары для лавки, а мальчик любовался роскошными парусниками и загорелыми мужественными матросами. В 1865 г., когда ему исполнилось 15 лет, с восемью долларами в кармане Томас Липтон нанялся портовым грузчиком, чтобы, улучив момент, прошмыгнуть в трюм и затаиться там до отплытия корабля, идущего с грузом к берегам далекой Америки.

Он даже не подозревал, насколько был велик риск. Если бы его обнаружили посреди океана, то вполне могли без разговоров выбросить за борт. Тома выручил случай — когда судно было уже далеко от берега, он обнаружил сильную течь в нижнем трюме, среди ящиков, где прятался. Законопатив рассохшиеся доски собственной рубахой, подросток принялся колотить изнутри в крышку люка, привлекая к себе внимание. Вся команда бросилась спасать корабль, после чего капитан клипера сжалился над «зайцем» и поручил ему выполнять всю черную работу на судне. Так Липтон попал в Америку.

В течение первых двух лет своей жизни на Северо-Американском континенте Томас путешествовал по западным штатам в поисках работы. Недавно окончившаяся Гражданская война повергла всю страну в глубокую экономическую депрессию. Чтобы выжить, юноше приходилось браться за любую работу — выращивать рис в Южной Каролине и скручивать табачные листья в Вирджинии. Потом Липтон перебрался в Нью-Йорк, где поначалу довольствовался работой уборщика в универмаге, присматриваясь к тому, какими приемами пользуются коммерсанты, чтобы повысить объем продаж.

Универмаги появились в Америке совсем недавно — родившись в Филадельфии, новая форма торговли быстро распространялась по всем крупным городам. Тогда реклама в газетах была в новинку, и Томас завел специальный альбом, куда вклеивал вырезанные рекламные образцы. Расторопного паренька скоро определили вести книги продаж в отделе бакалеи. Так, став в 1868 г. винтиком огромной торговой машины, Липтон получил уникальную возможность увидеть, как тщательно организована ее работа. В универмаге все было продумано до мельчайших деталей: от расположения товаров на прилавках до методов общения с покупателями.

Здесь, в Америке, Том Липтон и нашел свою формулу успеха. Изучая методы работы американского рынка, юноша осознал, насколько в бизнесе важна реклама. В 1871 г. он вернулся в Шотландию, имея твердые убеждения в возможности перенесения в Великобританию идей, с которыми познакомился в Америке. Первым делом он решил проверить свои знания на практике, организовав шумиху вокруг собственного приезда в отчий дом. Томас покинул корабль, когда начало темнеть. Сев в экипаж, он разместил купленные для своей матери подарки на крыше экипажа, чтобы привлечь внимание всех жителей Глазго, под чьими окнами он будет проезжать. Трюк сработал — его возвращение было замечено.

Предложив отцу начать совместный бизнес, Липтон поделился с ним своим видением перспектив. Однако отец отказался внедрять американские методы в свою торговлю. Поэтому 25-летний Томас решил основать собственное дело, используя как стартовый капитал личные сбережения, накопленные за океаном, — 500 долларов.

Заработанных в Америке денег вполне хватило для того, чтобы открыть в родном Глазго бакалейный магазин. Первое время Липтону приходилось совмещать обязанности управляющего, продавца, закупщика, кассира и посыльного. Он сам привозил в тележке товар с причала, сам доставлял покупки клиентам, лично наносил визиты поставщикам и ни на минуту не прекращал размышлять над тем, как привлечь покупателей и сделать так, чтобы, зайдя в его магазин один раз, они становились бы его постоянными клиентами. Хорошо было бы пустить в ход рекламу, с возможностями которой Томас познакомился в Америке. Но денег было маловато, поскольку молодой бизнесмен упорно не желал повышать цены в своем магазине, хотя для этого даже приходилось мотаться по окрестным фермам и, минуя посредников, закупать товар непосредственно у производителей.

Не имея лишних средств, Липтон был вынужден на полную катушку использовать свою фантазию и изобретательность. Немалую прибыль принесла предпринимателю его первая большая рекламная акция. К Рождеству 1881 г. в его магазин на огромной телеге доставили самую большую в мире голову сыра, сделанную специально на заказ (как говорили, за океаном). Сыр триумфально провезли через весь город, за ним тут же выстроилась очередь, и он был распродан за два часа по цене в полтора раза дороже, чем обычный сыр такого сорта.

В витрине магазина Липтона продукты всегда были разложены затейливо, сами витрины украшали забавные картинки, а плакаты, приглашающие покупателей, менялись каждую неделю. Их рисовал специально нанятый молодой художник Вилли Локхарт, впоследствии ставший знаменитым карикатуристом. Все это давало свои результаты: у магазина постоянно толпился народ. Причем не только днем, но и ночью, так как витрины специально подсвечивались газовыми горелками. Постепенно затеи неистощимого на выдумки предпринимателя становились все более масштабными.

В конце концов бизнес пошел настолько успешно, что спустя 11 лет после открытия первого магазина Липтон владел уже двадцатью торговыми точками по всей западной Шотландии, а в 1885 г. он приобрел фабрику по упаковке продуктов и продовольственные склады в Чикаго. Чуть позже было открыто несколько магазинов в Америке. К 1890 г. Липтон владел уже тремя сотнями магазинов и стал богатым и известным человеком. Популярность бизнесмена была основана на его врожденной склонности к театральности и неутомимой рекламной деятельности. Людей привлекали организованные им уличные парады и развлекательные представления, сопровождавшие открытие каждого его нового магазина. К этому времени доходы Томаса позволяли ему в любой момент отойти от дел, но он уже не мог остановиться.

Летом 1890 г. Липтон покинул родные берега и отправился в плавание, запутав конкурентов рассказами о том, что отправляется открывать очередные магазины в Австралии. Однако настоящей его целью был Цейлон. Начиная со времен чайного бума 1880-х гг., брокеры с Минсин-Лэйн убеждали Липтона в необходимости заняться торговлей чаем наряду с ветчиной и сырами. Они понимали, что такое огромное количество торговых точек, находящихся в его распоряжении, можно использовать полнее. Бизнесмен решил разобраться сам, насколько продажа чая может быть для него выгодной.

Когда Томас приехал в Коломбо и остановился в Восточном Гранд-отеле, он никак не думал, что его жизнь скоро круто изменится. Однако сразу понял, что приехал вовремя. После того как на Цейлоне от грибка погибли все кофейные плантации, большая часть территорий острова пошла с молотка или была засажена чайными кустами, а цены на землю сильно упали. Липтон посетил местечко Дамбатин, где легко приобрел 5 чайных плантаций общей площадью 5500 акров, заплатив за сделку только половину того, что ожидал потратить. И вскоре Липтон сделался миллиардером.

Английский предприниматель реорганизовал купленные плантации и повсеместно использовал последние достижения науки и техники. Под его руководством были освоены машины для скручивания чайного листа, сушилки, а канатные дороги для транспортировки корзин с листьями с крутых склонов к месту переработки Томас придумал лично. Для перевозки чая в Европу он арендовал традиционные парусные клиперы. Первое появление чая Липтона у берегов его родины сопровождалось большим парадом — 200 безработных, нанятых специально для этого события, одетые в сингалезские одежды, маршировали за группой всадников по Глазго, приплясывая и играя на экзотических инструментах.

Тут же Томасу пришла в голову мысль устроить между чайными клиперами гонки, учредив для экипажа-победи-теля немалую награду. Эти соревнования стали необыкновенным зрелищем и дополнительной рекламой для его продукции. С тех пор в память о предприимчивом и остроумном бизнесмене по обе стороны океана ежегодно разыгрывается Кубок Томаса Липтона между парусными судами. Сам учредитель несколько раз участвовал в этих гонках на своей яхте «Трилистник», но ни разу не смог прийти к финишу первым и получил особый приз «Самому достойному проигравшему». Впрочем через некоторое время у Липтона появился собственный флот — сначала легкие парусники, способные развивать огромную по тем временам скорость, а затем и пароходы, более вместительные и менее зависимые от погодных условий.

Несмотря на все растущую популярность, чай в Британии все еще не был доступен простому народу, оставаясь уделом аристократии. В Лондоне фунт чая стоил 3 шиллинга. Липтон справедливо считал, что для семьи, принадлежащей к среднему классу, это слишком дорого, и решил, что сможет без потери качества снизить цену на чай почти в половину и таким образом увеличить объемы продаж.

Оставалась, правда, еще одна проблема: труднее всего было убедить англичан в том, что недорогой чай может быть хорошим. Со времен подмешивания в чай овечьего помета и молотых желудей за дешевым напитком прочно укрепилась плохая репутация. Чтобы изменить общественное мнение, Липтону пришлось нанять лучших специалистов по составлению чайных смесей, которые должны были учесть все нюансы, в том числе и жесткость воды, но сделать высококачественный напиток. Кроме того, он изменил сам механизм торговли — отказался от продажи чайного листа на вес и продавал его упакованным в картонные пачки. Наконец, он сделал узнаваемой саму упаковку для чая — чтобы публика, однажды попробовав фирменный напиток, оставалась ему верна.

И здесь Липтон не ошибся — его пачки легко идентифицировались по картинке с изображением сингалезской красавицы с корзиной на голове и по фразе «С чайных плантаций — прямо в чашку». Этот рекламный девиз красовался на плакатах, расклеенных его подчиненными во всех британских поездах и автобусах. Группы людей с рекламными щитами, переодетые индусами, были направлены на улицы. Его рекламные акции в который раз произвели сенсацию, а его торговая марка с изображением девушки стала своеобразным символом эпохи. Сам Липтон тоже не был обойден вниманием: он прочно вошел в массовую культуру того времени — попал в карикатуры, частушки и антрепризы мюзик-холлов.

Следующим шагом предпринимателя явилось дальнейшее улучшение качества самого продукта. Дегустаторы фирмы получили задание проверить, насколько подходит для липтонского чая вода из тех регионов, где этот чай продавался. После окончания исследований в разных областях страны стали продавать разные смеси чая, снабженные новым лозунгом: «Чай, идеально сочетающийся с местной водой».

После смерти родителей Липтон покинул Глазго и учредил штаб-квартиру своей компании в Лондоне. К этому времени его имя уже стало торговой маркой, известной по всей Англии. Уже через четыре года после исторической поездки на Цейлон, в 1894 г. штат его сотрудников в Лондоне достигал 500 человек, а на его плантациях, фабриках, магазинах и складах было занято около 10 тыс. рабочих. Дела шли так хорошо, что честолюбивый Липтон строил планы по расширению своей империи.

Он решил направить свои усилия на завоевание американского рынка. Сначала в Англию были доставлены образцы чая, продававшегося в магазинах Нью-Йорка и Чикаго, которые он отдал на исследование в лабораторию. Чай оказался простым зеленым чаем, который держали в открытых ящиках, особо не заботясь об условиях хранения. Липтон понял, что нужно делать упор на качество. Он создал сеть своих магазинов в Америке, обращая особое внимание на правильность хранения продукта. Результат не замедлил сказаться: за высокое качество его чай был удостоен нескольких наград на Мировой ярмарке, проходившей в 1893 г. в Чикаго.

Начиная с 1890-х гг., торговая империя Липтона четко отождествлялась с чаем. Он был первым иностранцем, достигшим успеха в продвижении этого напитка в Северной Америке. Большой поклонницей чая «Липтон» стала королева Виктория — она сочла, что вклад удачливого предпринимателя в дело формирования «английского образа жизни» достоин титула сэра. В 1897 г. Томас Липтон был посвящен в рыцари.

Оказавшись на вершине успеха и славы, бизнесмен, наконец, смог отдаться своей страсти, проснувшейся в нем еще в детстве — гонкам под парусом. Он стал спортсменом международного масштаба, пять раз участвовал в соревнованиях на Кубок Мира, для чего построил несколько превосходных гоночных яхт. Каждую яхту он называл одинаково — «Шамрок», в честь самой первой его лодки, которую он вырезал в детстве ножом, взятым из магазина своего отца. Но в спорте особых успехов достичь Липтону не удалось.

Публика с интересом следила за жизнью этого человека, который, несмотря на спортивные неудачи, оставался для британцев «чайным джентльменом». Он проводил зимы в Нью-Йорке, а летние месяцы на Цейлоне, где его называли «чайным Томом». Время от времени Липтон подогревал интерес современников к собственной персоне. Ходили слухи, что он бывает в лондонских трущобах и раздает детям бедняков шоколад. Другая история как нельзя лучше характеризовала этого «неисправимого» бизнесмена. Однажды корабль, на котором он путешествовал, натолкнулся в Красном море на мель, и команда, чтобы облегчить судно, стала выбрасывать ящики с товаром за борт. Томас, недолго думая, схватил кисть и банку с краской и стал быстро писать на каждом ящике, предназначенном сыграть роль бесплатной рекламы: «Пейте чай Липтона»…

Для того чтобы чай стал самым распространенным напитком, доступности в цене было мало. Нужен был еще один маленький шаг. Его в начале XX в. сделал молодой нью-йоркский торговец Томас Салливан. Он занимался тем, что поставлял чайный лист местным ресторанам, и очень хотел разбогатеть. Рассудив, что за чай в мелкой расфасовке можно выручить больше денег, в 1904 г. бизнесмен предложил заказчикам чай, упакованный в небольшие шелковые мешочки, которые были им лично сшиты вручную. Новинка пришлась по вкусу: от чайных листов было столько мусора на кухне, а шелковые мешочки можно было даже не развязывать — чай легко заваривался и в них.

Новая идея быстро распространилась. В ресторанах, кафе и чайных Нью-Йорка стали заваривать чай в мешочках, только делали их уже не из шелка, а из марли, что было гораздо дешевле. Через десять лет после того как первый шелковый мешочек с чаем нашел своего покупателя, пакетированный чай стал достоянием не только профессиональных поваров. Многие торговцы обратили внимание, что чай в одноразовой упаковке пользуется большим спросом, и стали обзаводиться специальными аппаратами для его расфасовки.

В 1914 г. удобство чайных пакетиков оценила и Европа: для солдат, воевавших на фронтах Первой мировой войны, они оказались как нельзя кстати. И чайный пакетик начал свое быстрое и триумфальное шествие по миру. Сегодня уже невозможно найти человека, который бы ни разу в жизни не выпил чашку чая из пакетика. Сейчас существует огромное разнообразие чайных одноразовых бумажных пакетиков — они бывают плоскими и объемными, круглыми и квадратными, с ниточками и без. Наибольшее распространение получили сложенные вдвое прямоугольные пакетики, которые с 1952 г. выпускаются компанией «Липтон». А еще раньше отец-основатель чайной империи стал делать тоненькие пакетики из папиросной бумаги, шелка, марли, в которых и заваривали чай торопящиеся на работу люди. Чай стал истинно народным напитком, а «Липтон» — гигантской мировой чайной империей.

Сэр Томас Липтон умер в Лондоне в 1931 г., когда ему было за восемьдесят. Наследников у него не было, и все свои средства он завещал городу Глазго для строительства больниц и помощи беднякам.

Сегодня торговая марка «Липтон» принадлежит англо-голландской международной корпорации «Юнилевер», которая успешно поддерживает и развивает ее престиж и популярность среди покупателей. Можно с уверенностью сказать, что ее имя стоит в одном ряду с такими известными производителями напитков, как производственные гиганты «Кока-Кола» и «Пепси-Кола». На сегодняшний день компания лидирует на всемирном рынке чая, как минимум в 3 раза опережая ближайшего конкурента. Ежедневно ароматом и вкусом чая, названного именем знаменитого английского бизнесмена, наслаждаются более 200 млн человек, проживающих в более чем 160 странах мира. По официальной информации «Юнилевер», эта марка чая занимает примерно 20 % мирового чайного рынка, а годовой оборот торговой марки «Липтон» составляет 2 млрд долларов.

Полное имя — Михаэль Йоханесс Юлиус Магги (род. в 1846 г. — ум. в 1912 г.)

Швейцарский предприниматель, создавший производство растворимой еды и приправ, известное сейчас во всем мире. Основатель фирмы «Юлиус Магги и К°», которая сегодня, после слияния с компанией «Нестле», считается на планете «кулинарным специалистом № 1».

Пока в солдатский рацион не будет Магги-суп включен,

Отец, я не пойду служить. Без Магги дня мне не прожить…

А ну-ка, сын, скорее в строй! Тебе скажу секрет простой.

Так вот: Маггический бульон — и есть солдатский рацион.

Эту рекламную песенку (перевод А. Ходорыча) напевали в строю английские и американские солдаты во время

Второй мировой войны. Они с большим удовольствием поедали куриный суп, приготовленный из того самого кубика, о котором была сложена стихотворная реклама. Вряд ли изобретатель растворимой еды, мельник-бизнесмен Юлес Магги, мог предположить, что его фамилию будут распевать на все лады. Правда, в свое время он приложил немало усилий к тому, чтобы его торговая марка (кстати совпадающая с фамилией) стала известной. Выйдя на рынок с новым видом продукции, основанная им компания прочно удерживает лидирующие позиции уже в течение 120 лет, не давая конкурентам ни малейшего шанса вырваться вперед. В 1996 г. продукты с торговой маркой «Магги» появились и на просторах СНГ.

Сегодня в ассортимент компании входят наиболее популярные кулинарные продукты — сухие супы (куриный с вермишелью, говяжий с томатами и вермишелью, овощной с вермишелью, куриный суп-пюре и суп-пюре из белых грибов), бульонные кубики (куриный, говяжий и грибной), а также картофельное пюре быстрого приготовления. Кроме того, «Магги» предлагает серию «Обед за пять минут» — вторые блюда быстрого приготовления на основе макаронных изделий различного типа и картофельного пюре в ярких и удобных для использования вне дома пластиковых стаканах, а также «Букет приправ» — смесь засушенных овощей, пряностей и специй для любых блюд домашней кухни.

Следуя заветам своего основателя, специалисты компании видят свою задачу шире, чем простое обеспечение потребителя продуктами питания, пусть даже и быстрорастворимыми, — «Магги» предлагает разнообразные советы и рецепты по использованию своей продукции. Такой комплексный подход объясняет, почему эта швейцарская торговая марка считается «кулинарным вдохновением современной женщины».

Человек, который придумал и создал производство растворимой еды и приправ, родился 9 октября 1846 г. в швейцарской деревне Фрауэнфельд и был пятым из шести детей мельника Михаэля Магги и его жены Софи. Родители дали сыну имя Михаэль Йоханнес Юлиус, которое будущий бизнесмен со временем для лучшего восприятия на слух и запоминания потенциальными покупателями сократил.

Михаэль-старший был родом из Ломбардии, его жена — дочерью цюрихского учителя, возможно, поэтому их юный отпрыск с детства представлял собой удачное сочетание южной дерзости и северного благоразумия. Сын начал помогать отцу по хозяйству довольно рано, а в начале 1860-х гг., когда Магги-старший смог купить небольшую мельницу, мальчик проводил на ней все свое свободное время. Биографы знаменитого предпринимателя рисуют романтическую картину, рассказывая, как маленький Михаэль подолгу наблюдал за постоянным вращением мельничных крыльев и строил планы покорения мира. Однако, скорее всего помогая отцу, он трудился от заката до рассвета и потому при первой же возможности сбежал из дома.

Считается, что в дорогу его позвала тяга к знаниям, причем она была столь велика, что местечко для начала самостоятельной жизни юноша подыскал как можно дальше от отчего дома. Так он оказался в мадьярской столице и стал «учиться на мельника». В Будапеште Юлиус проработал два с небольшим года на самом современном мельничном предприятии Европы. За это короткое время он приобрел необходимый опыт и показал себя толковым и добросовестным специалистом. На шустрого парня обратило внимание начальство, и директор фабрики сделал его своим помощником. Карьера только начинала складываться, но тут из дома пришло известие — умер отец. Нужно было возвращаться в Швейцарию и брать семейный бизнес в свои руки.

В 1869 г. 23-летний мукомол переехал в деревушку Кемпталь, недалеко от Цюриха, где стал управлять мельницей своего отца, доставшейся ему по наследству. На новом месте оборотистый предприниматель продемонстрировал все, чему успел научиться за границей. Организовав свою собственную фирму «Юлиус Магги и К°», он привлек к работе родственников и стал «молоть все, что вообще можно смолоть». Результаты такой настойчивой деятельности не замедлили сказаться, и в 1874 г. молодой хозяин смог приобрести еще две мельницы в Шаффхаузене и Цюрихе, а затем стал одним из крупнейших мельничных фабрикантов в округе.

В то время Швейцария переживала очередной экономический кризис. На производстве был введен 12-часовой рабочий день, дорожали продукты питания, снижалась зарплата, а проблема смертности в стране вышла на первое место. Однажды в 1882 г. Магги поехал по делам фирмы в соседний город Гларус. Там он встретил своего знакомого Фридолина Шулера — фабричного инспектора и известного физиолога, который пригласил его на заседание Общества по проблеме неимущих. В тот вечер профессор должен был выступать с докладом на актуальную тему: «Питание работающего населения».

От нечего делать Михаэль Юлиус отправился на заседание ученых мужей и не пожалел. В докладе инспектора Шулера его внимание привлек один любопытный факт, заключавшийся в том, что высушенные овощи не теряют своих питательных качеств. Это навело его на мысль поэкспериментировать с овощами и попытаться получить дешевый растительный белок, способный заменить мясо и утолить голод. Магги поделился своей идеей с товарищем, и они вместе приступили к работе.

Лабораторные исследования сушеного гороха, фасоли и чечевицы продолжались около года. Убедившись в том, что инспектор Шулер умеет только выдвигать красивые теории, практик Магги оборудовал свою мельницу специальным устройством для сушки овощей и стал искать «философский камень» самостоятельно.

В 1883 г. настойчивый мельник добился положительного результата. Новый продукт получил звонкое имя — «Золотой кубик Магги» и представлял собой высушенный и спрессованный овощной набор, который на глазах зрителей за несколько минут превращался в ароматный бульон. В конце следующего года фирма «Магги» выпустила на рынок свой первый продукт из молотых бобовых, который прошел проверку и получил сертификат качества. Специалисты были в восторге: проблема приготовления качественной пищи «в походных условиях» была успешно решена.

В конце ноября 1884 г. на очередном заседании Общества по вопросам неимущих новинка была продемонстрирована широкой публике. Успех был налицо, но для массового производства нужны были деньги. Недолго думая, председатель Общества выразил желание стать официальным спонсором нового продукта и в тот же день подписал с Юлиусом Магги соответствующий договор. Производство супов началось в Кемптале в январе 1885 г., а в следующем году удачливый мельник-предприниматель уже торговал тремя видами растворимых супов, которые были расфасованы в пакеты.

В этот момент произошло странное с точки зрения здравого смысла событие. Общество по вопросам неимущих неожиданно изъяло из дела весь капитал, оставив Магги «на бобах». Однако набирающий обороты бизнес было не так-то просто остановить. Предприниматель буквально за несколько дней разыскал новых инвесторов и преобразовал фирму «Юлиус Магги и К°» в товарищество с ограниченной ответственностью, благодаря чему ее бюджет пополнился на 700 тыс. швейцарских франков. В том же 1885 г. фирма заработала свой первый миллион и открыла собственное рекламное агентство под названием «Реклама и пресса». Очень скоро пищевой рынок Швейцарии и близлежащих стран испытал на себе массированную маркетинговую политику Юлиуса Магги.

Дальновидный и не скупой мельник оказался первым предпринимателем, предложившим каждому желающему бесплатно попробовать рекламируемую продукцию. Для этой цели было привлечено огромное количество людей, среди которых были и простые статисты, и знаменитости того времени. Одни носили по улицам яркие плакаты с розовощекими поварятами, сжимающими заветную бутылку с надписью «Магги», другие, одетые в огромные желтые костюмы-кубики, — раздавали прохожим пробные упаковки золотистого бульона. Третьи расхваливали новинку в один голос: «Результатом эмансипации женщин становятся пессимизм и перегрузки на работе. Женщинам все больше приходится принимать решения самим. Но теперь у них есть способ облегчить свою участь. Это растворимый суп Магги!»

Первооткрыватель растворимой еды потратил на эту рекламную кампанию огромное количество денег, поставив под угрозу срыва все производство. Но результат превзошел все ожидания — реклама сработала и продажи поползли вверх. Однако сбыт супов «Магги» не успевал за производством: к концу 1888 г. компании удавалось продавать только половину всей изготовленной продукции. Вместо того чтобы снизить темпы производства, Юлиус выделил деньги на открытие офисов компании в Париже, Милане, Праге, Амстердаме, а также складов в Берлине, Вене, Лондоне и Нью-Йорке. Время показало, что он и на этот раз оказался прав.

Фирма продолжала наращивать обороты. Вслед за овощными супами в ее ассортименте появились соусы, различные разновидности бульонов, картофельное пюре и многие другие вкусные и удобные дегидрированные продукты. В 1890 г. кним добавилась особая приправа, главная ценность которой, по мнению Магги, была в ее универсальности. Новинку можно было использовать для супа и для соуса, для мяса и овощей, гарниров и салатов, как во время приготовления пищи, так и непосредственно перед подачей блюда на стол. Изменилась и реклама. Плакаты, расклеенные повсюду, кричали: «Какая домохозяйка сегодня не знает о приправе “Магги”? Всего одна ложка сделает любое блюдо превосходным на вкус!» Верно определенная потребность рынка и грамотно организованная рекламная кампания дали превосходный результат — баночки с универсальным порошком распродавались мгновенно. И вскоре в Германии был построен завод, специализирующийся исключительно на производстве этого продукта.

Предприятия Товарищества «Юлиус Магги и К°» работали круглосуточно, перемалывая «все, что можно смолоть». Дождались своего часа укроп, перец, корица и, наконец, пришла очередь долгожданного концентрированного мясного бульона. Ученые мужи пожимали плечами, сомневаясь в успехе, конкуренты скрежетали зубами, предрекая фирме полное разорение, но бывший деревенский мельник был уверен в успехе. Направление было выбрано правильно, дело теперь заключалось в специалистах Товарищества, которых Магги умело подбирал и ценил. Не прошло и месяца, как поставленная задача была решена. Оставалось добавить последний штрих — придумать соответствующую рекламу.

За этим дело не стало: с нового рекламного плаката на прохожих смотрели антропоморфные овощи, которые вместе с солью и перцем запрыгивали на спину быку, а потом вместе с ним в огромный котел, где варился говяжий бульон «Магги». Надпись на щите гласила: «Мы даем вам все самое лучшее». Популярность «мясного бульона в медицинских капсулах» была столь велика, что уже в 1901 г. швейцарскому предпринимателю для обеспечения спроса пришлось открыть филиалы в нескольких странах. Причем свой первый зарубежный завод он построил не где-нибудь, а во Франции — в стране, где всегда умели ценить новые и оригинальные решения в области кулинарии.

Развернув производство за границей, Магги решил переехать в Париж и освоить еще один бизнес — молочный. Таким образом он планировал захватить еще один сектор продуктового рынка, используя уже наработанный имидж своей компании. На новом месте бизнесмен совмещал функции инвестора, фабричного инспектора и директора фирмы, умудряясь при этом активно заниматься спортом. За прошедшие двадцать лет бывший деревенский парень мало изменился. Он оставался все таким же подтянутым и энергичным, а все свое время по-прежнему проводил в цехах и лабораториях. Вот только имя решил сменить на неофициальное и короткое — Юлес, хотя сотрудники по старинке продолжали величать хозяина герр Михаэль Йоханнес Юлиус.

Магги всегда тщательно подбирал персонал и всячески старался поощрять своих работников. Так, например, он строил для своих рабочих жилье, а новость о том, что на его предприятиях организован обеденный перерыв, произвела в предпринимательских кругах эффект разорвавшейся бомбы. Когда же хозяин предприятий «Магги» объявил субботу выходным днем, все известные предприниматели в один голос заявили, что этому мельнику пришел конец. И как всегда — ошиблись. На заводах Товарищества производительность труда так и осталась в два раза выше средней по отрасли, что приносило бюджету фирмы огромные деньги.

Однажды, во время одного из приездов на родину, новоиспеченный парижанин инспектировал свои мельницы. И тут ему в голову пришла еще одна гениальная мысль. Результатом последовавшей за озарением кропотливой работы стало появление в 1906 г. знаменитого гранулированного «бульонного кубика Магги», который прославил своего изобретателя на весь мир. Последующие шесть лет, до самой своей смерти, знаменитый изобретатель и бизнесмен работал во Франции, а его продукция покоряла американский и азиатский рынки. Но в 1912 г. Юлиус Магги скоропостижно скончался и был похоронен в Швейцарии, в тех местах, где когда-то появился на свет.

Наследниками достижений Магги стали его партнеры по бизнесу и простые покупатели изобретенной им дегидрированной продукции. Но настоящее признание заслуг швейцарского мельника перед человечеством пришло только после его смерти. Причиной этого послужили последовавшие одна за другой две мировые войны, которые стали самой лучшей рекламой для растворимых продуктов «Магги». Супы и бульонные кубики пользовались бешеным успехом в полевых условиях, снискав заслуженный авторитет у миллионов солдат и офицеров союзных армий. Тогда же в окопах появились и молочные порошки швейцарской фирмы «Нестле», которые составили хорошую «компанию» маггическим продуктам.

Во время Первой мировой войны за счет огромных государственных заказов обе фирмы смогли существенно укрепить свое положение («Нестле» к концу войны имела уже 40 заводов) и значительно расширить ассортимент продукции. Вторая мировая оказалась не менее важной вехой в истории успеха обеих компаний. В этот период на рынке появился невиданный до тех пор продукт — растворимый кофе, изобретенный в 1938 г. химиком «Нестле» Максом Моргеншталером.

После окончания Второй мировой войны, в 1947 г. произошло закономерное слияние компании «Магги» с корпорацией «Нестле». С тех пор эти две швейцарские фирмы занимают лидирующее положение в своем секторе рынка. За 120 лет своего развития торговая марка «Магги» стала известна во многих странах мира и теперь охватывает свыше 140 тыс. различных продуктов, причем не только дегидрированных. Продукты, выпускаемые корпорацией, качество исходного сырья и упаковки строго контролируются лабораториями. Во время проведения так называемых «тестирований вслепую» (без указания производителя) потребители всегда выбирают продукты «Магги», что лишний раз доказывает их высокое качество. Сегодня эта торговая марка — общепризнанный «кулинарный специалист № 1» в мире.

С. С. Мальцов

Ю. С. Нечаев-Мальцов

Крупнейшие российские предприниматели, основатели Гусь-Хрустального и Дятьковского заводов по производству стекла, хрусталя и изделий из них. Хозяева металлургических и машиностроительных фабрик, производивших самый широкий ассортимент продукции. Владельцы огромных земельных угодий, виноградников и винокурен в Крыму (Симеиз, Массандра). Известны своей благотворительной и меценатской деятельностью.

Мальцовы — одна из древнейших русских династий, ведущая свою родословную с начала XVII столетия. За триста лет ее представители не раз меняли свою сословную принадлежность: их можно было увидеть и в скромном облике мелкопоместных дворян, и в числе хватких, предприимчивых купцов, среди лучших мастеров оружейного дела и в высшем аристократическом кругу, блистающих образованностью, положением и богатством.

Первым заводчиком в семье стал купеческий сын из города Рыльска Василий Васильевич Мальцов, по прозвищу Большой. В 1723 г. он значился «компанейщиком» калужанина Сергея Аксенова и жителя Гжатской пристани Назара Дружинина. Вместе с ними он основал стеклянную и хрустальную фабрики в Карачаевском уезде на землях Введенского монастыря и в Можайском уезде, неподалеку от Гжатска. Уже в 1730 г., после смерти одного за другим своих компаньонов, он стал главным содержателем фабрик, а через 13 лет, после смерти своего младшего брата (Василия Меньшого), — полным их хозяином.

При Василии Большом заводское дело Мальцевых развивалось и крепло, а затем перешло к его сыновьям — Александру, Акиму и Василию. Наиболее преуспел в расширении производства Аким Васильевич, который кроме стекольного завода стал еще владельцем парусино-полотняного. Но главной его заслугой явилось строительство в 1756 г. нового хрустального завода на реке Гусь во Владимирской губернии и укомплектование его работниками Гжатской фабрики. Так было положено начало знаменитому Мальцовскому заводу в Гусь-Хрустальном (названному так в отличие от Гусь-Железного, расположенного неподалеку).

После смерти Акима Мальцова управление заводами взяла на себя его вдова Мария Васильевна, энергичная, предприимчивая и расчетливая хозяйка. Она стремилась расширить производство, примериваясь к созданию крупной посудной фабрики. В 1797 г. она построила Дятьковский стекольный и хрустальный завод в Брянской области, продукция которого не уступала по качеству изделиям Гусевской фабрики. В 1829 г. на 1-й публичной выставке мануфактурных изделий в Санкт-Петербурге завод получил Большую золотую медаль и право использования Государственного герба в товарной марке.

Большую помощь в организации промышленного производства на этих предприятиях Марии Васильевне оказывал ее младший сын Иван. Свою предпринимательскую деятельность Иван Акимович Мальцов (1784–1853) начал с покупки у вдовы своего дяди стекольного завода в селе Радицы Брянского уезда. А в 1804 г. он уже был полноправным хозяином не только дятьковского и радицкого заводов, но и владельцем еще восьми стекольно-хрустальных фабрик, приносивших миллионный доход. Он продолжал активно расширять семейный бизнес и намеревался превратить свои заводские владения в крупный промышленный район, включающий смежные уезды Орловской, Калужской и Смоленской губерний.

Иван Мальцов обладал поразительным деловым чутьем и острым чувством экономической перспективы, постоянно находился в поиске новых высокоприбыльных отраслей. Чтобы получить деньги и вложить их в новое дело, он продал свои владимирские стекольные фабрики брату Сергею и в 1820 г. купил у П. Е. Демидова два чугунолитейных завода в селах Людиново и Сукремль Калужской губернии. Позднее Мальцов расширил географию своего бизнеса, заинтересовавшись южными территориями страны. В 1828 г. он приобрел в Симеизе землю и разбил там виноградники, фруктовые сады, плантации олив, построил винный завод с огромным подвалом, заложив основу производства местных массандровских вин. Кроме того, он использовал Крым и как рынок сбыта для изделий своих фабрик, открыв торговлю стеклом, железом и чугуном.

Этот российский заводчик стал пионером отечественной переработки сахарной свеклы. По мнению В. И. Немировича-Данченко, именно он выстроил в Любохне, неподалеку от Дятькова, первый рафинадный завод в России «в одно и то же время с Наполеоном, вводившим это производство во Франции. В Киеве поставлен памятник Бобринскому, как основателю этого дела, тогда как Бобринский приезжал сюда, в Любохну учиться ему у Ивана Акимовича Мальцова. Мальцов же уговорил его купить для этого имение в Смеле, на юге. Мальцов стал умелым пропагандистом сахарного дела».

В первый же год завод выработал 850 пудов продукта, «означенный песок был продан по 16 руб. за пуд». Между тем, устройство этого предприятия обошлось Мальцову в 14 тыс. рублей, причем многие необходимые агрегаты производились на его железоделательных заводах. Таким образом, за один сезон были возмещены все расходы по созданию нового бизнеса. Подводя первые итоги, Иван Акимович в своем отчете уверенно заявлял о том, что «свекловично-сахарное производство, благоразумным хозяйством соединенное с земледелием, послужит не только к улучшению онаго, но умножит при том доходы помещиков, крестьян и, распространяясь, откроет обильный источник богатства народа». Эти его слова во многом оказались пророческими. Спустя несколько лет производство сахара в России начало интенсивно развиваться. Только в хозяйстве Мальцевых к 1857 г. было уже 9 сахарных заводов, на которых вырабатывалось 2 тыс. пудов продукции в год.

Современники характеризовали Ивана Акимовича Мальцова как человека аккуратного, умелого и добросовестного, оставившего о себе добрую память. К концу жизни он сильно болел и в 1853 г. скончался. Родной брат Ивана Акимовича, Сергей, пришел в семейный бизнес лишь в зрелые годы. Выйдя в 1797 г. в отставку, он вел веселую светскую жизнь, участвуя в скачках, просиживая дни и ночи за карточным столом. Только после женитьбы в 1802 г. на княжне А. С. Мещерской, прибавив к своему собственному состоянию огромное наследство от тестя, он всерьез занялся заводским делом. Сергей Акимович организовал целый ряд фабрик рядом с Гусевским хрустальным заводом, а также основал новую — Курловскую стекольную фабрику. Продукция его предприятий отличалась высоким качеством. Особенно славилась отделка так называемой «бриллиантовой» посуды: графинов, стаканов, кружек, рюмок и ваз. Сергей Мальцов изучал секреты венецианских мастеров-стеклодувов и старался внедрить их у себя на фабриках.

При жизни обоих сыновей Акима Васильевича окончательно оформились две ветви рода Мальцевых, которые условно можно назвать по двум наиболее знаменитым стеклозаводам, находившимся во владении Ивана и Сергея: дятьковской и гусевской.

Особое место в династии знаменитых заводчиков принадлежит сыну Ивана Акимовича Мальцова — Сергею Ивановичу (1810–1893). Он был представителем «дятьковцев» и прославился как один из выдающихся организаторов промышленного дела в России, который, по воспоминаниям современников, выделялся из среды бизнесменов «по живому непосредственному участию в деле и служению ему с забвением собственных выгод».

С. И. Мальцов получил хорошее домашнее образование: кроме гуманитарных дисциплин изучал механику, химию, физику, металлургию и другие науки, прекрасно знал иностранные языки. По достижении необходимого возраста он был определен офицером в кавалерию и быстро достиг высоких чинов. Воинская служба в качестве адъютанта при одном из членов царской семьи не была обременительной и оставляла ему много времени, которое он использовал для поездок за границу, для изучения металлургического дела и усвоения новейших достижений в технике.

С молодости Сергей Иванович интересовался заводским делом и вынашивал обширные проекты развития семейных предприятий. Поэтому в 1849 г., несмотря на ожидавшую его блестящую будущность при дворе, он вышел в отставку в чине генерал-майора и уехал в родовое имение Дятьково, чтобы полностью посвятить себя управлению фамильными заводами. Однако начал он свою деятельность с реализации давней своей задумки — постройки в Симеизском поместье хрустального дворца.

Для этого уникального сооружения на Людиновском железоделательном заводе изготовили деревянный сруб и металлический каркас, которые затем доставили на лошадях в Крым. Двухэтажный хрустальный дворец поставили на высоком холме, он, по словам очевидцев, внешне напоминал гигантский фонарь, составленный из огромных рам со стеклами. Современники утверждали, что хрустальный дворец в Крыму генерал соорудил, «чтобы громче заявить о себе». Удивила всех своей необычностью и церковь, выстроенная Мальцевым в Людиново. Это был единственный не только в России, но, наверное, во всем мире храм с хрустальным иконостасом и паникадилами. Кстати, и другие церкви мальцовского промышленного округа тоже были украшены хрусталем.

После смерти отца Сергей Иванович стал крупнейшим землевладельцем в центральной части России, полновластным хозяином 22 заводов, на которых работало 13–15 тыс. человек, он сделал немало, чтобы модернизировать это хозяйство. Познакомившись с устройством фабрик по производству стекла в Германии, Франции и Бельгии, Сергей Иванович наладил в Дятькове производство цветного и богемского стекла. Именно на этом заводе начали впервые производить изделия с мозаичной гранью. Мальцов создал также новое вспомогательное производство для обеспечения рабочего населения необходимыми товарами: кирпичное, смолокуренное, канатное, лесопильное, писчебумажное, водочное. Для улучшения стекольного дела он открыл содовый завод. Нашел рынки сбыта хрусталя в Румынии, Болгарии, Турции.

С переоборудованного Людиновского завода вышли первые русские рельсы для Николаевской железной дороги, первая паровая машина для Петербургского и Киевского арсеналов, а также Тульского оружейного завода. Первый винтовой двигатель для русского корвета «Воин» и первый пароход, появившийся на Днепре и Десне, тоже были сделаны на заводах Мальцова. На его предприятиях изготавливались паровые молотилки, успешно конкурировавшие с зарубежными, там же знаменитым английским инженером Кинкелем была пущена и первая мартеновская печь. В 1877 г. Сергеем Ивановичем была проложена первая узкоколейная 290-верстная железная дорога, с устройством которой в России стал известен особый, так называемый мальцовский, тип железных дорог.

Разносторонняя деятельность династии Мальцевых привела к образованию одного из первых в России универсальных промышленных районов, «фабрично-заводского царства», со своими вотчинными предприятиями, своими законами и деньгами, полицией и даже своей особой формой одежды для рабочих. Здесь производилось все необходимое для жизни: строительные материалы, посуда, мебель, сельхозпродукты и пр. Извне поступали только мануфактурные и «колониальные» товары. Общая площадь «мальцовского промышленного района» составляла 6 тыс. кв. километров, здесь находилось до 25 крупных заводов и около 130 мелких обслуживающих предприятий, численность населения округа достигала 100 тыс. человек.

Период 50-60-х гг. XIX в. стал наиболее благоприятным для мальцовских предприятий. О подъеме этого промышленного района В. И. Немирович-Данченко писал: «Царство это является оазисом среди окружающего бездорожья и бескормицы. Тут работают более ста заводов и фабрик; на десятках образцовых ферм обрабатывается земля. Тут люди пробуравили землю и, как черви в орехе, копошатся в ней, вынося на свет Божий ее скрытое богатство. Отсюда добрая часть нашего Отечества снабжается стеклом, фаянсом, железом, сталью, паровозами, вагонами, рельсами, паркетами, всевозможными машинами, земледельческими орудиями. Здесь нет роскоши и излишеств, — нет и нищеты, нет и голодовок».

Деятельность С. И. Мальцова по устройству социального обеспечения и быта рабочих не носила сугубо филантропического характера, она исходила из понимания зависимости частного богатства от общественного благосостояния. Этот подход во многом опередил свое время. В период наивысшего расцвета мальцовского промышленного района расценки заработной платы здесь были доведены до возможного максимума, а рабочий день составлял 10–12 часов (по сравнению с 14–16 на других предприятиях). Для самых трудных работ был установлен 8-часовый рабочий день (это на 20–30 лет раньше, чем в Западной Европе). Хозяин строил для работников небольшие каменные домики городского типа на 3–4 комнаты, с землей для сада и огорода; бесплатно отводил выгон и отпускал топливо. Везде функционировали благоустроенные школы, а в Людинове было основано техническое училище, благодаря чему рабочее население было почти поголовно грамотным. Для детей и стариков организовывались дома общественного призрения. Очевидцы свидетельствовали, что за 50 лет, даже в разгар крепостного права, никто из мальцовских рабочих не испытал телесного наказания, никто не был лишен работы за уклонения и проступки.

Такая идиллия не могла продолжаться вечно. Началом крушения промышленной империи стал очередной бизнес-проект С. И. Мальцова. В конце 1860-х гг. правительство обратилось к русским заводчикам, призвав их освоить выпуск отечественных паровозов и вагонов для того, чтобы оградить бурно растущий железнодорожный сегмент рынка от западноевропейских производителей. Генерал взялся за это новое и сложное дело, не останавливаясь перед затратами, притом что от производства паровозов отказались его ближайшие конкуренты — Макферсон, Полетика и Путилов.

По контракту, все 150 паровозов и 3 тыс. вагонов, на общую сумму более 7 млн рублей, нужно было изготовить из отечественных материалов. Для этого были построены новые или модернизированы старые мастерские, выписаны машины, приглашены опытные зарубежные конструкторы и мастера. В новое дело предприниматель вложил около 2 млн рублей, рассчитывая на обещанные ему правительством долгосрочные заказы, которые только и могли покрыть все основные затраты. Но эти расчеты не оправдались. Новый министр путей сообщения граф В. А. Бобринский решил, что нет никакой нужды заказывать паровозы в России и, что называется, «спустил контракт на тормозах». В результате фабрикант понес огромные убытки.

Чтобы спасти свои предприятия, Мальцов пошел на крайнюю меру, учредив в 1875 г. промышленно-торговое товарищество на паях со складочным капиталом в 6 млн рублей. Акционерное общество включало в себя около 30 заводов (чугуно- и сталелитейных, стекольных, фаянсовых, механических), ряд вспомогательных производств (лесопильное, кирпичное, полотняное, бумажное и др.), более 200 тыс. десятин земли с постройками, а также недвижимость в крупных городах страны. Основными вкладчиками были сам Сергей Иванович, как учредитель, и его ближайшие родственники.

Фабрикант метался в поисках выхода, но судьба будто преследовала его. Он продал свои имения в Таврической губернии, но беды на этом не кончились. Более того, они приобрели фатальный характер. В 1883 г. вследствие экономического кризиса резко сократился сбыт товаров в южную часть России, бывшую главным потребителем мальцовских сельхозмашин. Огромное количество готовой продукции осталось невостребованным на складах заводов. Появление конкурентов требовало перестройки ведения хозяйства, но генерал, при всем своем новаторстве, был привержен старым полупатриархальным формам хозяйствования и не мог или не хотел перестраиваться. После отмены крепостного права он, чтобы удержать рабочих, выдал им бесплатно земельные наделы, сделав полукрестьянами, что шло вразрез с развитием наемного труда и принесло колоссальные убытки. Все это влекло к пропасти мальцовскую промышленную империю.

Кроме того, финансово-промышленные неудачи усугублялись и личными обстоятельствами. Жена Сергея Ивановича, придворная фрейлина, и дети, считая, что он непозволительно много тратит денег на развитие производства и личные прихоти, стали распускать слухи, будто Мальцов выжил из ума, пытаясь тем самым отстранить его от дел. Родственникам удалось добиться своего: в 1885 г. в Дятькове было учреждено казенное управление мальцовских заводов. Генерал, хорошо знавший нравы высшего света, отказался от борьбы. И хотя друзья не сомневались в здравости его рассудка, сочувствовали и пытались помочь, сделать ничего не смогли.

Казенное управление не только не выправило, но еще более усугубило положение. Многие предприятия пришли в полный упадок, а доходными остались лишь стекольные заводы. Так драматически закончилась, не встретив поддержки со стороны государства, одна из самых впечатляющих по размаху попыток создания крупного машиностроительного центра на основе личной собственности и частной инициативы. С. И. Мальцов навсегда отошел от предпринимательской деятельности. Последние годы своей жизни он провел в крымском имении, в своем «хрустальном» дворце, где и умер в 1893 г. Современники высоко оценивали результаты усилий этого патриота и пионера отечественной индустрии, во многом опередившего свое время, с уходом которого фактически завершилась «дятьковская» линия рода Мальцевых.

Кроме Сергея Ивановича, династию знаменитых заводчиков прославил и представитель «гусевской» ветви Иван Сергеевич Мальцов (1807–1880), судьба которого тоже была чрезвычайно интересной и драматичной.

В историю рода И. С. Мальцевых Иван Сергеевич вошел не только как крупный фабрикант, но и как видный российский дипломат и государственный деятель, человек умный, образованный, но при этом чрезвычайно корыстолюбивый и замкнутый. Вскоре после начала петербургской службы в Министерстве иностранных дел, в 1828 г. он был назначен первым секретарем посольства, возглавляемого А. С. Грибоедовым. Поездка в Персию, как известно, закончилась трагедией. В январе следующего года весь персонал русской миссии в Тегеране (37 человек) был вырезан экстремистами. В живых остался только Мальцов и два курьера из местных жителей.

По поводу его чудесного спасения ходило немало слухов и легенд. Но кроме них сохранилось собственноручное донесение дипломата, в котором он писал: «Я обязан чудесным спасением своим как необыкновенному счастию, так и тому, что не потерялся среди ужасов, происшедших перед глазами моими. Когда народ с криком волною хлынул мимо окон моих, я не знал, что думать, хотел броситься к посланнику и не успел дойти до дверей, как уже весь двор и крыша усыпаны были свирепствующей чернию… Увидев, что некоторые из персиян неохотно совались вперед, я дал одному феррашу моему 200 червонцев и приказал ему раздать оные благонадежным людям, ему известным, собрать их к дверям моим и говорить народу, что здесь квартира Назар-Али хана (мехмендаря при посланнике). Неоднократно народ бросался к дверям, но, к счастию, был удерживаем подкупленными мною людьми. Потом, когда уже начало утихать неистовство, пришел серхенг и приставил караул к дверям моим. Ночью он повел меня во дворец переодетого сарбазом».

Официальные круги приняли это объяснение весьма благосклонно и наградили его орденом св. Владимира 4-й степени «во внимание к примерному усердию и благоразумию, оказанным Мальцевым во время возмущения в Тегеране». Однако, несмотря ни на что, многие современники обвиняли дипломата в трусости, а то и в предательстве. Эти подозрения отравляли ему жизнь до самых последних дней, заставляя сторониться общества и, возможно, во многом обусловили его замкнутость и желчность.

И. С. Мальцову принадлежали 9 самых больших хрустальных заводов Владимирской губернии, которые ежегодно производили изделий на 1 млн рублей серебром. В 1833 г. новоиспеченный фабрикант стал торговать с Персией и Закавказьем. В этом ему помогли практический склад ума, дар бизнесмена и умение соединять в своей деятельности решение задач торгово-промышленных и дипломатических. Примечательно, что предпринимательская деятельность Мальцова благополучно сочеталась со службой во внешнеполитическом ведомстве. За 40 лет безупречной службы в Министерстве иностранных дел он дослужился до высокого чина действительного тайного советника.

Тем временем на принадлежавшем ему Гусевском заводе удалось получить гранатное малиновое стекло, секрет изготовления которого был давно утерян. Это открытие дало заводу новый толчок к развитию. Затем удалось наладить «производство рубинового стекла, выкрашенного медью, равным образом и уранового стекла, зеленовато-желтого», пользующегося особым спросом. В 1838 г. Иван Сергеевич основал в пригороде Петербурга Сампсониевскую бумагопрядильную (т. е. хлопчатобумажную) фабрику, делам которой уделял немало времени. Уже через два года она заработала на полную мощность, начав давать доход.

Мальцов быстро справился с кризисом, возникшим вследствие отмены крепостного права, успешно перестроив управление своими предприятиями на капиталистический лад. И кроме того, освоил новые отрасли. Так, в 1876 г. в селе Никулине на базе закрытого стеклянного завода начало действовать кирпично-черепичное производство. К концу 1870-х гг. на Гусевском хрустальном заводе работало уже свыше 500 человек, а годовой оборот составлял 900 тыс. рублей.

Иван Сергеевич был к тому же членом Российско-Американской компании, имея, правда, весьма скромные денежные интересы — 2 акции по 2,5 тыс. рублей. Тем не менее он энергично выступал против ее ликвидации, утверждая, что это приведет «к полному упадку края Американских колоний России». Этот факт свидетельствует о том, что при решении финансовых проблем предприниматель зачастую проявлял государственный подход. Не случайно директор Департамента внутренних дел России, барон Ф. Р. Остен-Сакен писал о том, что, «интересуясь промышленными предприятиями самого разнообразнейшего свойства, Иван Сергеевич Мальцов отнюдь не увлекался при этом одними личными материальными выгодами, он смотрел дальше».

Вместе с тем многие, близко знавшие этого богатейшего заводчика, нередко отмечали его неизменную черту — скупость. Так, один из дальних родственников фабриканта П. А. Муханов писал о нем в своих записках: «Считаясь весьма искусным дипломатом и лучшим советником Нессельроде, И. С. Мальцов в то же время славился своей скупостью. Он имел в избытке капиталы, но подчас урезывал себя даже в питании». Такое же мнение высказывал и другой его родственник — князь В. П. Мещерский: «Это был скупейший из скупых людей». Прагматизм Ивана Сергеевича проявляется даже в письме к другу и компаньону С. А. Соболевскому, в котором он после кончины А. С. Пушкина не столько скорбит о его гибели, сколько заботится о том, чтобы не пропали деньги и столовое серебро, одолженные им поэту.

Иван Сергеевич прожил долгую жизнь. Окружающие не раз отмечали его тяготение к финансовым вопросам и глубокую осведомленность во всех тонкостях этого дела. Царь прочил его на должность министра просвещения или министра финансов. Но Мальцов никогда ничего не просил и не искал для себя и от всех должностей высшего ранга отказывался, ссылаясь на старость. В силу своего корыстолюбия, эгоизма и скупости Мальцов не испытывал большого стремления к благотворительной или меценатской деятельности. Он неохотно оказывал помощь даже близким друзьям и компаньонам. Единственными крупными его благотворительными акциями были пожертвования, включенные в завещание: 500 тысяч рублей на учреждение технической школы во Владимире и 80 тысяч — гусевским рабочим на «помин его души».

Скончался И. С. Мальцов в Ницце в 1880 г. Прямого потомства он не имел, поэтому сделал своим наследником родного племянника Юрия Степановича Нечаева, указав, что раз среди других родственников «нет никого, кто мог бы дело сохранить и вести дальше, то он оставляет свои богатства человеку простому, зато дельному». Таким образом, Ю. С. Нечаеву-Мальцову (1835–1913) в 46 лет суждено было стать продолжателем знаменитой фамилии и обладателем принадлежащего ей громадного состояния, двенадцати заводов и 190 тыс. десятин земли.

Получив огромное наследство, племянник, бывший чиновник МИДа, показал себя неплохим организатором и предпринимателем. Первым делом он во многих городах России развернул сеть магазинов по продаже изделий своих заводов, а затем решил добиться признания за границей. Уже в 1893 г. руководимая им Гусевская фабрика участвовала в международной выставке в Чикаго и получила за свою продукцию бронзовую медаль, а через 7 лет на Всемирной Парижской выставке — «Гран-при». Среди изделий завода преобладали дорогие сервизы, люстры хорошей отделки и разные «диковинные» вещи, к примеру, часы, все детали которых были выдуты и выточены из хрусталя, миниатюрный бокал размером с грецкий орех с изображением Георгия Победоносца и др.

Став миллионером, Нечаев-Мальцов в противоположность своему дяде предпочитал жить на широкую ногу. Он переехал в Петербург, «в богатейший особняк на Сергеевской, с зимним садом, каскадами и фонтанами», стены и потолок в котором расписывали знаменитые художники — Г. И. Семирадский и И. К. Айвазовский. Позднее профессор И. В. Цветаев записал в своем дневнике о посещении его дома: «Тут не просто пышная, бьющая в глаза роскошь, но роскошь изящная, гармоничная».

Кроме того, Юрий Степанович проявил себя как знаток и любитель русской старины, ценитель искусства и филантроп. Он построил в Гусь-Хрустальном величественный Георгиевский храм, мозаики для которого делал В. М. Васнецов, финансировал издание журнала «Художественные сокровища России» — его редактором был художник А. Н. Бенуа. Нечаев-Мальцов оказывал материальную помощь многим представителям культуры и был избран вице-президентом императорского общества поощрения художников. На его деньги были построены дворянский приют и больница в Москве, ремесленное училище во Владимире, целый городок типовых кирпичных домов для рабочих и многое другое.

Однако вершиной его меценатской деятельности, крупнейшим делом, которому он отдал немало сил и времени, было строительство Музея изящных искусств в Москве (ныне ГМИИ им. А. С. Пушкина). Из 3,5 млн рублей, затраченных на постройку музея и приобретение коллекций, фабрикант внес 2,5 миллиона. Вскоре после торжественного открытия музея в 1913 г., когда дело последних лет жизни было завершено, Нечаев-Мальцов скончался. Своим рабочим он оставил 1 млн рублей, в том числе гусевским рабочим — 100 тысяч. Еще одним сюрпризом завещания было то, что, не имея детей, он все свои заводы и земли (кроме родового Полибинского имения) отписал дальнему родственнику графу Павлу Николаевичу Игнатьеву (1870–1926), ставшему вскоре министром народного просвещения.

Последний хозяин Гусь-Хрустального не оставил производство без присмотра. В 1913 г. под влиянием своих «парижских» вкусов он дал указание перейти в Гусе на выпуск парфюмерной посуды. А в июле 1917 г. успел создать акционерное общество для управления предприятиями. Дальнейшие его преобразования были прерваны революцией.

История семейства Мальцевых, насыщенная богатыми событиями и многочисленными прогрессивными начинаниями, была неотделима от судьбы Российской империи. Представители знаменитой фамилии задолго до реформы 1861 г. понимали, что будущее родины не только в развитом и крепком сельском хозяйстве, а прежде всего в хорошо организованном и сильном промышленном производстве. Потому так много сил и энергии эти талантливые люди отдавали укреплению промышленного потенциала страны. За это им по праву воздают честь и хвалу потомки — сегодняшние стеклодувы и хрустальщики России, продолжающие славные традиции, заложенные Мальцевыми.

(род. в 1841 г. — ум. в 1918 г.)

Русский предприниматель, коммерции советник, осуществивший несколько крупных транспортно-промышленных проектов. Известный покровитель искусств и филантроп, создавший знаменитые художественные мастерские в Абрамцево, а также основавший на свои средстваМосковскую частную оперу.

Конец XIX в. дал истории множество интереснейших личностей, среди которых не последнее место занимает один из крупнейших российских предпринимателей Савва Иванович

Мамонтов. Его имя связано с постройкой нескольких железнодорожных магистралей в России, самой сложной из которых была дорога, проложенная от Ярославля до Архангельска. Однако главная его заслуга перед потомками состоит в другом. Человек щедрой души, яркой самобытности, удивительного эстетического вкуса и высоких нравственных побуждений — он обессмертил свое имя бескорыстным служением русской культуре. «Московский Медичи», «Савва Великолепный» — так называли этого бизнесмена-мецената современники.

Знаменитый российский промышленник и сам обладал многими творческими талантами: учился пению, был скульптором, музыкантом, режиссером, автором драматических произведений. Где бы он ни был, он всегда являлся центром, вокруг которого группировались одаренные люди. Савва Иванович неутомимо искал и всячески поддерживал молодых деятелей искусств, говоря, что его главный талант — «находить таланты». Он не столько коллекционировал и спонсировал искусство, сколько «двигал его вперед» и участвовал в его становлении и развитии. Как говорил художник В. М. Васнецов, «в нем всегда была какая-то электрическая струя, зажигающая энергию окружающих. Бог дал ему особый дар возбуждать творчество других».

Савва Мамонтов родился 3 октября 1841 г. в городе Ялуторовске Тобольской губернии (ныне Тюменская область) в семье богатого винного откупщика. Через 8 лет его отец, купец первой гильдии Иван Федорович Мамонтов, переехал с семьей в Москву. Там он взял откуп на торговлю спиртным во всей Московской губернии и через несколько лет стал почетным гражданином «второй столицы» России. Образованием его четверых малолетних сыновей занимался гувернер, выпускник Дерптского университета Ф. Б. Шпехт, который обучал их европейским манерам и иностранным языкам. В конце 1852 г. умерла жена Ивана Федоровича Мамонтова, Мария Тихоновна, и в семье надолго воцарился траур.

В этот сложный период отец решил прекратить домашнее воспитание детей и отдал их во Вторую московскую гимназию. Но пробыли они там недолго — через год Иван Федорович отвез сыновей в Петербург и определил в Институт корпуса гражданских инженеров. В институте Савва проучился год, а затем опять вернулся в свою старую гимназию. Учился он неважно и считался чуть ли не самым последним учеником в классе. По существовавшим тогда правилам он должен был сидеть за последней скамьей, но по настоянию одноклассников, любивших его за независимость и обаяние, сидел всегда впереди, рядом с первым учеником. Это качество — способность объединять и вдохновлять — он пронес через всю свою жизнь. Много лет спустя Вера Зилоти, старшая дочь П. М. Третьякова, вспоминала, что «Савва обладал громадным шармом, умел сразу объединить всю молодежь вокруг себя». Однако, несмотря на популярность среди товарищей, администрация школы испытывала к нерадивому ученику все большую неприязнь. На выпускных экзаменах он полностью провалился, и ему посоветовали уйти из гимназии.

Позднее отец устроил сына в Петербургский университет, где не требовался аттестат зрелости. При поступлении пришлось пойти на хитрость, и наиболее трудный для абитуриента экзамен по латыни сдал за Савву от его имени другой юноша. Вскоре молодой Мамонтов перевелся на юридический факультет Московского университета. В студенческие годы он увлекался не столько учебой, сколько участием в драмкружке, который возглавляли А. Н. Островский и А. Ф. Писемский. В 1862 г. Савва дебютировал в пьесе «Гроза» в роли Кудряша, причем Дикого играл сам Островский.

Иван Федорович Мамонтов присутствовал на спектакле и даже похвалил талантливую игру сына, но все же решил оградить его от влияния богемы. «Ты вовсе обленился, — писал он сыну, — перестал учиться классическим предметам, развлекался и предался непозволительным столичным удовольствиям музыкантить, петь и кувыркаться в драматическом обществе.» К тому времени отец уже потерял надежду привлечь к семейному делу старших сыновей — Федора и Анатолия — и очень рассчитывал образумить непутевого младшего. Винные откупа уходили в прошлое, необходимо было найти новую сферу деятельности. Поэтому в 1857 г. И. Ф. Мамонтов основал в Москве Закаспийское торговое товарищество, специализировавшееся первоначально на торговле шелком.

Недолго думая, отец услал сына-театрала в Бакинский филиал своей торговой фирмы. На новом месте сыну владельца Товарищества пришлось начинать с должности простого служащего с маленькой зарплатой. Неожиданно младший Мамонтов увлекся работой и проявил недюжинные коммерческие способности. Затем он был отправлен в служебную командировку в Персию, откуда через год вернулся уже опытным бизнесменом.

Осенью 1863 г. Савве Ивановичу доверили заведовать центральным (московским) отделением фирмы. В начале следующего года он выехал в Италию, намереваясь поправить здоровье и ознакомиться с местным рынком текстиля. Милан в то время был крупнейшим центром шелковой торговли и столицей оперного искусства. Здесь предприниматель не удержался, вспомнил былые увлечения и большую часть времени пропадал в театре, где знакомился с лучшими оперными постановками, слушал ведущих вокалистов, брал уроки пения и даже получил приглашение дебютировать в «Норме» Беллини.

В этой поездке С. И. Мамонтов познакомился с дочерью известного московского купца, крупного торговца тканями Г. Г. Сапожникова — Елизаветой Георгиевной. Молодые люди полюбили друг друга и решили пожениться. Старшего Мамонтова выбор сына очень обрадовал, так как мать невесты происходила из известнейшей семьи купцов Алексеевых, а отец занимал одно из почетных мест в предпринимательской иерархии. Породнившись с ними, Мамонтовы получали возможность войти в элитарный круг купеческой Москвы.

Бракосочетание состоялась в апреле 1865 г. вКлеве. После свадебного путешествия по Италии молодая чета поселилась в Москве, в доме на Садовой-Спасской у Красных ворот. Этот особняк, подаренный новобрачным Иваном Федоровичем Мамонтовым, постепенно превратился в один из известнейших центров художественной жизни не только Москвы, но, пожалуй, и всей России.

К тому времени торговля шелком была оставлена из-за убыточности, и Мамонтовы переориентировали свой бизнес на железнодорожное строительство. В 1863 г. Иван Федорович построил Троицкую железную дорогу, связавшую Москву с Троице-Сергиевой лаврой. Вслед за ней стали прокладывать дорогу на Ярославль. Завершал строительство в 1870 г. уже Савва Иванович. За год до этого И. Ф. Мамонтов умер, и сыну пришлось сменить отца на посту крупного акционера и директора Общества Московско-Ярославской железной дороги. Одновременно он стал владельцем торговой конторы, специализировавшейся на поставках строительных материалов. С делами молодой человек справлялся отлично и скоро занял прочное место среди московского купечества.

Со временем у Саввы Ивановича появился грандиозный план соединения железными дорогами Северного Ледовитого океана с Азовским и Черным морями. Сначала он продлил Ярославскую дорогу до Костромы и Вологды, что принесло ему хорошую прибыль. Затем выиграл конкурс на строительство Донецкой каменноугольной железной дороги, связавшей Донбасс с Мариупольским портом. Позднее началось строительство дороги Москва — Архангельск.

В этот период жизни Мамонтову-промышленнику все удавалось. Он был первым в России, кто сумел сочетать занятие предпринимательством со служением музам. При этом, по наблюдениям современников, в бизнес он привносил элементы артистизма. Умело сочетая одно дело с другим, он совершенно не обращал внимания на окупаемость вложений в искусство. Затраты на него зачастую намного превосходили доходы. И, несмотря на это, предпринимательская деятельность Саввы Ивановича не заслоняла его душевной привязанности к деятелям культуры и их творчеству.

В доме у Мамонтовых часто бывали художники В. Д. Поленов, И. Е. Репин, затем И. И. Левитан, В. И. Суриков и др. «Беседы у самовара» со временем переросли в рисовальные вечера, где каждый желающий демонстрировал свое мастерство. Многим начинающим и признанным мастерам искусства Савва Иванович оказывал существенную моральную и материальную поддержку. Его отличительной чертой было умение распознать талант. Предприниматель делал все, чтобы дарование не погибло в нищете и заброшенности. В отчаянно нуждавшемся Врубеле, который не был еще широко известен, он сразу увидел неординарность творческой натуры. Перед этим в семье Мамонтовых приютили бедствовавшего Васнецова, затем — Серова и Коровина, которые потом долго жили и работали в гостеприимном доме у Красных ворот.

В 1870 г. Савва Иванович приобрел обширное имение в двенадцати верстах от Троице-Сергиевой лавры, бывшую дачу писателя С. Т. Аксакова — Абрамцево, и за сравнительно короткое время превратил ее в благоустроенную усадьбу. Были построены больница, школа, мост, плотина на реке Воре, улучшена дорога, сооружены мастерские для художников, церковь и много других зданий, создана оранжерея, разбит прекрасный сад.

Под влиянием радушного хозяина в Абрамцево возник так называемый «мамонтовский кружок», объединивший общностью духовных и эстетических интересов многих блестящих представителей художественной элиты России. В подмосковной усадьбе и в доме на Садовой художниками были созданы произведения, составившие золотой фонд национального искусства: «Проводы новобранца» и портреты Мамонтовых Репина; «Богатыри», «Битва русских со скифами», «Ковер-самолет», «Три царевны подземного царства» Васнецова; «Сидящий демон» Врубеля; бесчисленное количество рисунков Серова, его знаменитый портрет старшей дочери Саввы Ивановича — Веры («Девочка с персиками»); рисунки и эскизы декораций Поленова, Коровина и многое другое.

В начале 1880-х гг. у Мамонтова возникла идея заняться большими оперными постановками. Это было смелым и рискованным начинанием. Савва Иванович был первым, кто решился разрушить монополию императорских театров, после того как в 1882 г. было законодательно разрешено создание частных театральных трупп в столичных городах. Предприниматель хотел не просто учредить оперный театр, а создать нечто качественно новое.

К. С. Станиславский вспоминал: «Мамонтов, меценатствуя в области оперы… дал могучий толчок культуре русского оперного дела: выдвинул Шаляпина, сделал при его посредстве популярным Мусоргского, забракованного многими знатоками, создал в своем театре огромный успех опере Римского-Корсакова «Садко» и содействовал этим пробуждению его творческой энергии и созданию «Царской невесты» и «Салтана», написанных для мамонтовской оперы и впервые здесь исполнявшихся». Именно с Частной оперы Мамонтова берет начало понятие «художник театра». Рисунки для декораций к спектаклям делал Васнецов, а писали их Левитан и Коровин. Каждая сценическая деталь, мизансцена, элемент костюма подробно обсуждались Саввой Ивановичем с художниками, искусствоведами и историками.

Другими словами, знаменитый промышленник был не просто меценатом, а настоящим художественным руководителем каждого своего нового предприятия.

Кроме того, он вел активную общественную жизнь, избирался гласным Московской городской думы, был действительным членом Общества любителей коммерческих знаний. Долгое время являлся председателем Дельвиговского железнодорожного училища в Москве. Вместе со своим тезкой Саввой Морозовым Мамонтов проявил себя и в оппозиционном движении: два крупнейших московских предпринимателя затеяли издание в Петербурге либеральной газеты «Россия», впоследствии закрытой цензурой.

При таком напряженном графике жизни Мамонтову приходилось разрываться между бизнесом и искусством. Иногда он шутил, что хочет порвать с «делами»: «Благо не было бы, что кусать, а то, слава Богу, на наш век хватит. Нет, я, право, пресерьезно думаю оставить себя так, чтобы все-таки до известной степени принадлежать себе». Скульптор М. М. Антокольский убеждал Мамонтова, что его призвание — искусство, а не строительство железных дорог.

С другой стороны, знакомые находили, что Савва Иванович отлично справляется с самым широким кругом взятых на себя обязательств. Станиславский с удивлением отмечал, как бизнесмен с душой художника в одно и то же время руководил постановкой домашнего спектакля, писал пьесу, шутил с молодежью и диктовал деловые бумаги по железнодорожным делам. Да и для самого Мамонтова предпринимательство было страстью не меньшей, чем искусство. Однажды он написал жене: «Мне вообразить даже немыслимо, чтоб я бросил это дело, уж больно полюбилось, и удача заманчива».

Все его начинания в культурной и общественной жизни требовали больших финансовых вложений, заработать которые можно было лишь в результате предпринимательской деятельности. Однако Савва Иванович руководствовался не только возможностью получить прибыль, он хотел еще и принести пользу людям. Под его руководством в начале 1890-х гг. правление Московско-Ярославской дороги приняло решение продлить железнодорожную линию от Вологды до Архангельска. Коммерческие соображения при этом не были определяющими, так как в обозримом будущем от новой магистрали не ожидалось особых доходов. Но Мамонтов был уверен, что реализация проекта будет способствовать развитию русского Севера.

Практическое воплощение этой сложной инженерно-хозяйственной задачи потребовало увеличения длины железнодорожного полотна почти вдвое, до 1826 верст, что сделало ее одной из самых протяженных в России. Правление общества Московско-Ярославско-Архангельской железной дороги назначило С. И. Мамонтова своим председателем, а одним из двух директоров стал его брат Николай.

Строительство участка дороги Архангельск — Вологда было завершено в 1897 г., а уже в следующем году по нему началось регулярное движение. Профессор И. В. Цветаев писал Савве Ивановичу: «Спешу приветствовать Вас с завершением важного исторического дела, с которым отныне и навсегда будет связано ваше имя. Вся грядущая счастливая судьба нашего Европейского Севера будет напоминать о той гигантской смелости и энергии, которую Вы, с истинной отвагой русского человека, положили на этом деле».

В своей жизни Мамонтов не гонялся за наградами и званиями. Он скромно выполнял свою работу, без оглядки на то, какое впечатление это производит на окружающих. Подобное отношение предпринимателя к оценке своего труда не всем было понятно. Поэтому не удивительно, что друзей в купеческой среде у него было не так уж и много.

Параллельно со строительством архангельской ветки Савва Иванович приступил к воплощению грандиозного проекта, целью которого было создание крупного промышленного объединения. После того как в 1890 г. Донецкая железная дорога была выкуплена государством, Мамонтов решил вложить вырученные средства в приобретение механических мастерских и заводов. Предполагалось, что вновь приобретенные предприятия позволят не зависеть от сторонних, большей частью заграничных, поставщиков железнодорожного оборудования и подвижного состава.

В Петербурге был куплен Невский суд о- и паровозостроительный завод, на базе которого было создано «Московское товарищество Невского механического завода». Там планировалось наладить выпуск вагонов и паровозов, а также необходимого инструмента и оборудования, используемого на железных дорогах. Для снабжения производства сырьем Мамонтов приобрел Николаевский металлургический завод в Нижнеудинском округе Иркутской губернии, преобразованный в «Общество Восточно-Сибирских железоделательных и механических заводов», а также приступил к расширению вагоностроительного завода в подмосковных Мытищах. В этих компаниях он стал председателем совета директоров.

Для воплощения в жизнь задуманных планов по переоснащению заводов требовались огромные финансовые вложения. Слабым местом комбинации явилось то, что у Мамонтова не было надежного источника кредитования и он начал субсидировать промышленные предприятия из кассы Северной дороги. Но вскоре и этого оказалось мало. Петербургские финансисты все это время внимательно следили за деятельностью московского промышленника, пытавшегося занять на железнодорожном рынке независимое положение. После того как были исчерпаны все возможности в изыскании необходимых средств, Савва Иванович, по совету министра финансов России С. Ю. Витте, обратился к банкирам.

Так в дело создания железнодорожного концерна Мамонтова вошел еще один участник — директор Петербургского международного коммерческого банка А. Ю. Ротштейн. Этот банкир был доверенным лицом Витте и имел многочисленные связи в европейских финансовых центрах. Безвыходное положение заставило С. И. Мамонтова пойти на рискованный шаг. В августе 1898 г. он продал 1650 акций Северной дороги Международному банку и одновременно получил специальную ссуду под залог акций и векселей, принадлежавших его семье.

По сути дела, на карту было поставлено все его состояние. Тем не менее принятые меры не привели к желаемому результату и в конце июля 1899 г. правление Московско-Ярославско-Архангельской дороги во главе с председателем ушло в отставку. Вскоре Савва Иванович был арестован и помещен в Таганскую тюрьму, а на все его имущество был наложен арест. Кредиторы предъявили ко взысканию долговые обязательства и потребовали продажи дома семьи Мамонтовых на Спасской-Садовой со всеми художественными ценностями.

Точные обстоятельства этого уголовного дела до сих пор остаются невыясненными, но, по-видимому, Мамонтов просто стал «козлом отпущения». Вся эта «Мамонтовская Панама», как тогда говорили, была одним из эпизодов борьбы казенного и частного железнодорожного хозяйства. Возглавляемое С. Ю. Витте правительство всеми силами стремилось прибрать к рукам частные железные дороги. Кроме того, считалось, что крах предпринимателя был связан не только с тем, что он взял на себя непосильную финансовую ношу. Как писал современник, «он был разорен и опозорен главным образом за свое отступничество от традиций московского купечества». Не будь Мамонтов белой вороной в среде промышленных олигархов, он, конечно, нашел бы у них поддержку, избежав скандала и бесчестия.

Газетный поток сенсационных «разоблачений» привел к тому, что некоторые знакомые отвернулись от арестанта.

Но были люди, не изменившие своего отношения к опальному бизнесмену. Одни хлопотали по его делу, другие старались поддержать его в трудное время. Например, Савва Морозов готов был выплатить за своего тезку залог, но полицейские власти подняли его с 700 тыс. до 5 млн рублей — перед такой суммой отступил даже состоятельный текстильный магнат. Станиславский писал узнику в тюрьму: «Есть множество людей, которые думают о Вас ежедневно, любуются Вашей духовной бодростью.» Примечательно, что рабочие и служащие Северной дороги собирали деньги для «выкупа» своего хозяина.

Более пяти месяцев провел он в одиночной камере. И только после заключения врачебной комиссии, что Мамонтов «страдает болезнями легких и сердца», следователь неохотно согласился на замену тюремного содержания домашним арестом.

Летом 1900 г. в Московском окружном суде началось судебное разбирательство. Защитником С. И. Мамонтова был приглашен известный адвокат Ф. Н. Плевако. Никто (а по делу прошли десятки свидетелей) не сказал о Савве Ивановиче ничего плохого. Все их выступления сводились к тому, что выявленные нарушения не были результатом злого умысла. После вынесения оправдательного приговора присяжных, писал позднее Станиславский, «зал дрогнул от рукоплесканий. Не могли остановить оваций и толпы, которая бросилась со слезами обнимать своего любимца». Несмотря на то что «материального довольства он не вернул, но любовь и уважение к себе удесятерил».

Для выплаты долгов почти все имущество семьи Мамонтовых было пущено с молотка. Несколько картин из его собрания приобрели Третьяковская галерея и Русский музей. А сам Савва Иванович в конце 1900 г. поселился в небольшом деревянном домике за Бутырской заставой, принадлежавшем его дочери Александре. Сюда была переведена из Абрамцево его гончарная мастерская. В ней, совместно с Врубелем и мастером-керамистом П. К. Ваулиным, он занимался изготовлением майолики — художественной керамики, покрытой глазурью. Здесь были выполнены самые прославленные творения «нового искусства», в том числе панно «Принцесса Греза», украшающее фасад гостиницы «Метрополь».

Сравнительно редко теперь появлялся Мамонтов на людях, жил замкнуто, общался с узким кругом родных и друзей. Потеряв многое, он сохранил до конца дней любовь к искусству, к людям этого мира. Старые друзья его не забывали. В. А. Серов, В. М. Васнецов, К. А. Коровин, В. Д. Поленов, В. И. Суриков, И. Э. Грабарь, С. П. Дягилев, Ф. И. Шаляпин и другие мастера российской культуры часто навещали опального мецената.

Революция застала бывшего «железнодорожного короля» серьезно больным. Весной 1918 г. он заболел пневмонией и 24 марта скончался в своей мастерской у Бутырской заставы. Затем его тело было перевезено в Абрамцево и похоронено у Спасской церкви.

На панихиде В. Васнецов сказал: «Таких людей, как Савва Иванович, особенно следует ценить нам, русским, где искусство, увы, потеряло связь с родной почвой, питавшей его в былые времена. Нужны личности, не только творящие в самом искусстве, но и творящие ту атмосферу и среду, в которой может жить, производить, развиваться и совершенствоваться искусство. Таковы были Медичи во Флоренции, папа Юлий II в Риме и все подобные им, творцы художественной среды в своем городе. Таков был и наш почивший друг».

Прошло полтора десятка лет, в России утвердились большевики и имена таких людей, как Мамонтов, были забыты и оплеваны. Но еще были живы те, кто хорошо помнил о добрых делах этого «душителя пролетариата», капиталиста, который столько сил и средств отдал делу развития национального искусства. Когда в 1933 г. в Лондоне проходил Международный конкурс оперных исполнителей, первая премия была присуждена Ф. Шаляпину. Выступая перед огромной аудиторией, знаменитый бас счел своим долгом сказать о человеке, который когда-то дал ему путевку в жизнь: «.Я хочу вспомнить о своем друге и учителе, Савве Ивановиче Мамонтове. Прекрасный певец, он неожиданно бросил этот заманчивый путь и отдал свою жизнь, все знания, весь большой капитал бескорыстному служению русскому искусству.»

(род. в 1855 г. — ум. в 1937 г.)

Крупный американский финансист, вошедший в десятку миллиардеров XX в. Занесен в Книгу рекордов Гиннесса как первый, кто смог оставить своим потомкам 1 млрд долларов в качестве наследства. Успех его деятельности заключался в том, что он умел находить технические открытия и спонсировал их с необычайной для себя выгодой. Создатель Национальной галереи искусств в Вашингтоне.

Нынешнее состояние Меллонов базируется на доходах от огромного числа предприятий, контроль над которыми осуществляется с помощью банковских домов. Центральное место в ряду финансовых институтов, принадлежащих семье, занимает «Меллон нэшнл бэнк оф Питтсбург». Владения этой династии бизнесменов представляют собой конгломерат, действующий одновременно в самых разнообразных отраслях. Самая старая многопрофильная фирма США теперь контролирует «Алюминиум корпорейшн оф Америка», «Галф ойл», «Вестингауз электрик», «Ферст Бостон корпорейшн», «Дженерал рейншуренс» и др. Семейная империя включает предприятия по добыче нефти, угля, газа, производству железнодорожных вагонов, алюминиевой посуды, смолистых изделий и др.

Клан Меллонов происходит от шотландско-ирландских иммигрантов, которые поселились в Пенсильвании в 1808 г. Через 10 лет на свет появился Томас Меллон, отец будущего знаменитого бизнесмена, финансиста и политика Эндрю Меллона. Будучи способным и честолюбивым человеком, Томас стал сначала адвокатом и ростовщиком, а затем — судьей и банкиром. Его страстью были деньги, но делал он их только законными и гуманными методами. С юношества Том понимал, что операции с недвижимостью и закладными являются надежным путем к богатству. Он постоянно разыскивал имущество, которое находилось под арестом, и настаивал на том, чтобы, в случае неуплаты в срок надлежащей суммы, владелец был лишен права на выкуп закладной. Книги регистрации закладных в совете графства пестрели в то время записями с упоминанием имени Томаса Меллона. К 30 годам он уже накопил 12 тыс. долларов, часть которых была получена в результате выгодной женитьбы на дочери крупного землевладельца.

В 1859 г. Меллон был избран судьей графства Аллегейни и в течение десяти лет был образцовым служителем Фемиды. После завершения судебной карьеры он снова вернулся в бизнес и открыл частный банк в Питтсбурге. В то время в городе был большой спрос на ссуды, а ставка рефинансирования достигала 12 %, поэтому бизнес Томаса Меллона быстро развивался.

Его сын Эндрю родился в 1855 г. ис детства мечтал пойти по стопам отца. Уже в 15-летнем возрасте он самостоятельно осуществил одну сделку по купле-продаже земли, продемонстрировав свои деловые способности. Через несколько лет отец ссудил Эндрю и его брату Ричарду 40 тыс. долларов для торговли лесом. Дела у братьев пошли успешно, однако продолжалось это недолго — через 18 месяцев в стране разразился кризис. Благодаря интуиции Меллона-младшего, фирму удалось выгодно ликвидировать буквально накануне краха. Через год Эндрю уже работал в банке своего папаши.

Меллон-старший с большим трудом пережил заставшую его врасплох финансовую бурю 1873 г. Он дал зарок не оказываться больше в подобной ситуации, когда в его банке на 600 тыс. долларов вкладов было только 60 тыс. наличных денег. Вместе с тем экономический кризис имел и свои плюсы: банкир смог в этих условиях по бросовым ценам скупить некоторые виды недвижимости. Главным принципом Т. Меллона по-прежнему оставалась порядочность в ведении дел, он считал, что честность — лучшая политика в бизнесе, что не мешало ему пользоваться ситуацией и согласно букве закона лишать клиентов прав на выкуп закладных.

Старый Томас прожил до 90 лет и умер в 1908 г. За все время совместной работы с сыновьями у него было много способов убедиться, что дети крепко держат его дело в своих руках.

Еще при жизни отца Эндрю подружился с коксовым королем Пенсильвании Генри Клеем Фриком, который не без помощи Томаса Меллона к тридцати годам стал миллионером. Вскоре молодые люди стали компаньонами. В 1882 г. Эндрю принял на себя руководство банком, а затем и всеми остальными предприятиями: городскими железными дорогами, угольными шахтами и другой недвижимостью. Совместно с Фриком он приобрел коммерческий банк «Питтсбург нэшнл бэнк оф коммерс», затем в 1883 г. учредил страховую фирму «Юнион иншуренс компани». Спустя три года вместе с Фриком и несколькими другими бизнесменами он образовал «Фиделити тайтл компани» для управления земельными владениями, затем возникло доверительное общество «Юнион траст компани».

Тем временем Фрик продемонстрировал партнеру, как уважающему себя бизнесмену следует обращаться с непокорными сотрудниками, сокрушив их профсоюзы на своих коксовых предприятиях. Молодого предпринимателя нисколько не тревожило, что рабочим, которых он ввозил из Европы, приходилось жить в грязных лачугах и работать в антисанитарных условиях. Ответом на выступления против существующих условий труда и быта стало создание «угольной полиции».

Однажды, выдавая очередную ссуду клиентам своего банка, Эндрю Меллон понял, что не следует ограничиваться простым предоставлением денег взаймы. Ему пришла в голову счастливая мысль, что выгоднее будет потребовать себе долю в каждом вновь открываемом с его помощью предприятии. Когда в 1889 г. А. Хант и Дж. Клепп обратились к нему за поддержкой недавно изобретенного электролитического процесса выплавки алюминия, Меллон предложил им 25 тыс. долларов в обмен на пакет акций. Это было важным коммерческим решением, результатом которого явилось создание «Алюминиум корпорейшн оф Америка». В 1901 г. он оказал финансовую помощь в эксплуатации открытого в Техасе месторождения нефти, что привело к основанию «Галф ойл компани». А через четыре года ссудил одаренному изобретателю Ю. Дж. Ачесону 50 тыс. долларов для организации «Карборундум компани», причем значительная доля акций этой компании попала в банк Меллона.

Конгломерат Эндрю разрастался и охватывал уже питтс — бургский трамвай, угольные копи, сталелитейные и вагоностроительные заводы, судостроительные верфи, металлообрабатывающие предприятия. Рецепт успеха был прост: он ссужал деньги прибыльной компании, получая взамен солидную долю акций. Когда ссуда погашалась, акции можно было оставить у себя, а деньги снова употребить на приобретение следующей фирмы. Причем в случае покупки компаний, работающих в одном секторе экономики, Меллон мог получить полное господство на рынке той или иной продукции.

Изобретенный им способ можно продемонстрировать на примере захвата контроля над угледобывающей промышленностью. Вложив 30 млн долларов в компанию «Риверкоул», занимавшуюся транспортировкой угля, Меллон разослал своих агентов по месторождениям, чтобы скупить угольные шахты. Поскольку он являлся собственником большей части угольных барж на реке Аллегейни, то фактически ставил шахтовладельцев перед выбором: либо продать ему свою собственность, либо лишиться возможности отгружать уголь. В результате талантливый финансист стал монополистом в этой отрасли и получал от угольных предприятий почти 6 млн долларов ежегодно.

В начале XX столетия в США из Германии прибыл инженер Генри Копперс, чтобы построить для коксовых заводов Иллинойса печи новой конструкции. В 1914 г. Меллон выкупил эти печи за 300 тыс. долларов, уплатив немцу акциями вновь образованной фирмы. Когда США вступили в войну, акции, принадлежавшие Копперсу в новой компании, были конфискованы так называемым «уполномоченным по делам вражеской собственности». Затем они были проданы с аукциона, где их купила все та же «Копперс компани» за те же 300 тыс. долларов при тогдашней их стоимости в 15 млн долларов. Старого Томаса Меллона, будь он жив, эта операция привела бы в восторг. Под опекой Эндрю «Копперс компани» разрослась, превратившись в крупнейший холдинг.

Затем Меллон стал распространять сферу своего влияния на сталелитейную промышленность. Совместно с Фриком он основал компанию «Юнион стил» для производства проволоки и гвоздей, а затем и «Нью-Йорк шипбилдинг компани», выпускавшую сталь и суда. Потом партнеры приобрели 60 % акций в фирме «Макклинтик Маршалл констракшн компани», которая поставляла строительным организациям конструкционную сталь. Последним приобретением была «Стандард стил кар компани», а затем процесс пошел в обратном направлении. Постепенно компания «Юнион стил» превратилась в опасного конкурента для «Юнайтед Стейтс стил» Дж. П. Моргана, и последняя выкупила ееза 75 млн долларов. В 1916 г. фирма «Нью-Йорк шипбилдинг» была продана судовладельцу Р. Доллару за 11,5 млн долларов, а в 1930 г. фирма по производству спальных вагонов «Пульман» купила «Стандард стил кар» за 38,7 млн долларов. Через год за 70 млн долларов была продана и фирма «Макклинтик Маршалл констракшн». Причем две последние сделки состоялись в разгар очередного экономического кризиса.

И все же главным достижением Меллона явилось создание фирмы «Алюминиум корпорейшн». Когда авторы электролитического процесса искали, у кого бы получить заем, Эндрю, не раздумывая, предоставил его. Несмотря на то что на первых порах цена на алюминий резко упала, потом она начала неуклонно повышаться. Энергия с новой электростанции, сооруженной на Ниагарском водопаде, позволила увеличить дневной объем производства алюминия до 4 тонн. В 1907 г. были построены новые заводы, последовали соглашения с иностранными фирмами и монополия прочно установилась.

Когда в 1912 г. правительство предписало «Алюминиум корпорейшн» прекратить монополистическую практику, нарушающую антитрестовские законы, это распоряжение было просто проигнорировано. Все же в 1924 г. Федеральная торговая комиссия обвинила компанию в нарушении правительственного предписания 12-летней давности и предложила начать судебное расследование. Но дальше рекомендаций дело не пошло. Другую атаку против Меллона предприняла компания «Бауш мэшин тул», которая являлась его старым конкурентом в производстве алюминия. Эта фирма обвинила «Алюминиум корпорейшн» в мошенничестве, но Эндрю опять вышел сухим из воды. Когда министр юстиции Стоун решил, что он может предъявить Меллону иск в нарушении антитрестовских законов, его быстро сняли с должности и выдвинули в состав Верховного суда. Через 9 месяцев министерство юстиции объявило, что корпорация невиновна. Крупным конкурентам Меллона удалось обойти его и занять прочные позиции на алюминиевом рынке лишь ко времени Второй мировой войны.

Параллельно Эндрю занимался и нефтью. Его родной племянник Уильям Лаример ездил по Пенсильвании и Западной Вирджинии в поисках нефтяных скважин, и вскоре Меллоны стали одними из крупнейших предпринимателей в нефтяной промышленности. Они владели нефтепроводами, складами и нефтеперегонными заводами. В течение нескольких лет Меллоны соперничали с Рокфеллерами, но в конце концов вынуждены были на некоторое время отступить. Однако вскоре счастливый случай помог Эндрю снова вернуться в нефтяной бизнес и стать реальным конкурентом компании Рокфеллера.

В 1901 г. югослав Э. Лучич открыл в Спиндлтопе, штат Техас, скважину, которая дала крупнейший в истории Америки нефтяной фонтан. Для эксплуатации месторождения нужны были огромные финансовые средства. Меллон учуял выгодное дело и дал деньги, в результате была создана «Гаффи петролеум компани» с уставным фондом в 15 млн долларов, из которых 40 % принадлежали Эндрю. Добыча нефти стремительно возрастала, арендовались все новые участки на прилегающих землях, и Меллоны превратились в сверхбогачей. В 1906 г. эта фирма была переименована в «Галф ойл» и к концу XX в. занимала третье место в мире среди производителей нефти, а по объему продаж стояла на десятом месте в ряду 500 крупнейших промышленных предприятий страны.

«Галф ойл» достигла соглашения с рокфеллеровской компанией «Стандард ойл» на условиях, сохраняющих лидерство за Рокфеллерами, и повела игру с мелкими предпринимателями. Корпорация стала отказываться прокладывать ветки от своих нефтепроводов к небольшим промыслам независимых компаний, если они не увеличат добычу нефти настолько, чтобы были оправданы издержки на такое строительство. Когда же мелкие промышленники соглашались на эти условия, Меллон отказывался покупать их нефть, если не будет снижена цена. Это была забавная и прибыльная игра.

Когда Эндрю завершил строительство нефтяной империи внутри страны, он вышел за пределы США и проявил особый интерес к Мексике. Долларовая дипломатия облегчала проникновение американского бизнеса в слаборазвитые районы земного шара. Так, в результате оказанного Вашингтоном нажима на Колумбию Меллону удалось получить концессию на ее территории сроком на 50 лет.

Координация деятельности компаний, входивших в империю Меллона, осуществлялась из Питтсбурга через «Юнион траст». Но он контролировал также финансовые организации: «Меллон нэшнл бэнк», «Питтсбург нэшнл бэнк оф коммерс», «Ситизенс нэшнл», «Сити депозит» и «Юнион сэй-вингс бэнк». Они располагали 1/3 всех банковских вкладов в этом городе. Хотя в начале 1900-х гг. разразилась очередная экономическая буря, Меллон владел теперь достаточными ресурсами, чтобы избежать больших неприятностей.

Удачливый финансист всегда стремился избегать огласки своих личных дел, считая, что это может повредить бизнесу. Когда он возбудил дело о разводе с женой, то в течение семи месяцев никаких сообщений об этом в печати не появилось. Чтобы сохранить тайну Эндрю, законодательное собрание штата Пенсильвания оказалось настолько любезным, что приняло новый закон, который разрешал суду назначать специального уполномоченного для слушания показаний при закрытых дверях. Таково было могущество Меллона.

В благотворительности знаменитый бизнесмен не пытался угнаться за своими коллегами, он был щедр только по отношению к той политической партии, которая лидировала в настоящее время. Хотя время от времени Эндрю все же дарил небольшие суммы церкви, Питтсбургскому университету, Меллоновскому институту промышленных исследований и в конце жизни основал вашингтонскую Национальную галерею искусств.

Удовлетворив свои амбиции в бизнесе, Эндрю Меллон решил заняться политикой. Такой случай ему представился, когда в 1920 г. на пост президента Соединенных Штатов был избран Уоррен Гардинг. Меллон был назначен министром финансов, и Америка смогла, наконец, близко познакомиться с одним из своих самых крупных богачей. В правительстве бизнесмен оказался в окружении таких светил, как Г. Догерти, У. Хейс, Э. Денби и О. Фолл. Эти джентльмены были готовы переделить оставшиеся в распоряжении страны естественные богатства между теми, кто уже владел практически всеми промышленными предприятиями и финансовыми ресурсами. Меллон в свою очередь выразил готовность подарить миру бизнеса еще более выгодные для него налоговые законы.

Новый глава финансового ведомства выступил с призывом соблюдать экономию и сократить налог на сверхприбыли и подоходные налоги. Предложение выглядело вполне разумным, но оказалось, что сокращение подоходных налогов должно было распространиться только на тех лиц, чьи доходы превышали 66 тыс. долларов в год. Для остальных же налоговые ставки оставались прежними. Несмотря на критику, законопроект министра финансов без труда прошел через конгресс. Для семьи Меллонов это обернулось годовой экономией в сумме почти 1 млн долларов.

Следующая «реформа» была предпринята Эндрю Меллоном уже при Кальвине Кулидже, президенте США с 1923 по 1929 г. Она предусматривала уменьшение налоговых ставок для групп с низкими доходами на 1–2 %. Экономисты того времени считали, что подобное сокращение налогов могло привести к неоправданному расширению производства и спекулятивной горячке на фондовой бирже. Закон потерпел поражение в конгрессе, что подействовало на министра угнетающе. Далее коалиция демократов повысила минимальный уровень доходов, подлежащий дополнительному налогообложению, и увеличила ставки налога на наследство. Однако избрание Кулиджа на второй срок в 1927 г. принесло Меллону очередную победу. Новый конгресс облегчил налоговое бремя для богатых на 700 млн долларов, ставка налога на наследство была возвращена на прежний уровень, налог на основной капитал и вовсе отменили. Семья Меллонов сэкономила на этом еще 2 млн долларов.

По мере того как Министерство финансов осыпало мир бизнеса своими щедротами, бизнесмены оказывали все большую поддержку министру. Будучи в составе правительства, Эндрю не погнушался использовать государственный аппарат, чтобы узнать, как поставить себе на службу возможности, открываемые налоговым законодательством. По его запросу комиссар по внутренним сборам составил меморандум с описанием десяти возможных способов законного уклонения от уплаты налогов, 5 из которых Меллон тут же применил на практике. Затем комиссар поручил одному из экспертов управления составить налоговую декларацию министра. Вскоре этот эксперт оказался на службе у Меллона и стал заниматься сокращением его налоговых платежей путем продажи акций одной семейной корпорации другой. В то же время министр финансов настойчиво призывал налогоплательщиков страны выполнять свои законные обязательства перед правительством.

Когда Герберт Гувер в январе 1929 г. сменил Кальвина Кулиджа на посту президента США, Меллон остался в составе кабинета министров. Страну в это время охватила спекулятивная лихорадка, однако Эндрю не видел оснований для тревоги. Затем наступил банковский кризис 1933 г., но министр реагировал лишь замечанием о том, что небольшое кровопускание только принесет государству пользу. Такие заявления стали вызывать недовольство окружающих, его теперь называли «человеком, слишком долго занимающим свой пост», он стал мишенью для нападок на политику правительства. Но до импичмента дело не дошло, так как Гувер отправил Меллона послом в Англию.

В бизнесе Эндрю всегда отличался большой гибкостью и во время банковского кризиса, когда большинство финансовых организаций лопнуло, его банк продолжал совершать операции. Меллон имел в своих сейфах достаточно наличных средств, чтобы оплачивать чеки клиентов, кроме того, он смог переманить к себе вкладчиков закрывшихся банков. Когда был учрежден городской фонд помощи пребывающим в нужде, дарственный взнос семьи

Меллонов составил чуть более 300 тыс. долларов, правда позднее Эндрю внес в фонд еще 750 тысяч. Зимой 1931 г. губернатор Пенсильвании посетил банкира с целью получить у него ссуду в 1 млн долларов на благотворительные нужды штата. Займа губернатор не получил, но зато увидел последнее приобретение Э. Меллона в области произведения искусств, стоимостью 1,7 млн долларов.

В 1935 г. новая администрация президента Франклина Рузвельта предъявила финансисту обвинение в уклонении от уплаты подоходного налога за 1931 г. в сумме 1,3 млн долларов. Правительство утверждало, что операции перераспределения скупленных по сниженным ценам акций между его банком и семейной холдинговой компанией были незаконными, так как не были связаны с реальным перемещением права собственности. Но апелляционный налоговый суд вынес решение в пользу Меллона, сочтя указанные сделки вполне отвечающими требованиям закона.

После смерти Э. Меллона в августе 1937 г. его личное состояние составляло лишь 37 млн долларов, так как большую часть он уже успел передать своим детям. Его сын Пол мечтал стать издателем, но его убедили заняться после окончания колледжа банковским делом. Правда, отпрыску знаменитого бизнесмена больше нравилось тратить богатство, а не преумножать его. Но, несмотря на всю его разнообразную общественную деятельность и на коллекционирование дорогих предметов искусства, состояние семьи продолжало расти. Предприятиями фирмы управлял кузен Пола, Ричард, а сам наследник предпочел взять на себя управление Национальной галереей искусств в Вашингтоне, которую старший Меллон еще при жизни передал государству. Этот щедрый дар означал не только экономию на налогах, но также предотвращал разбазаривание первоклассной коллекции.

Нынешние представители семьи Меллонов обладают большим чувством гражданской ответственности, чем их предшественники. К числу проведенных новым поколением полезных мероприятий относится кампания за превращение Питтсбурга в чистый город. Это дело смогли осуществить только такие богачи, как Меллоны. Они сделали также крупные дары ряду университетов и институтов, гораздо более щедрые, чем позволял себе старый Эндрю. Хотя многие расценивают это лишь как частичную компенсацию за социальные беды, порожденные формированием гигантского семейного состояния.

(род. в 1837 г. — ум. в 1913 г.)

Крупнейший американский банкир и промышленник, филантроп.

Миллиардер, имевший на рубеже XIX и XX вв. прозвище «некоронованного короля Соединенных Штатов». Основатель и владелец одного из самых могущественных банкирских домов мира, промышленный и железнодорожный магнат, имя которого стало синонимом финансиста с Уолл-стрит, обладающего огромной властью и влиянием на экономическую жизнь нации.

В последней четверти XIX столетия в американском бизнесе доминировали три человека, и каждый из них имел свою сферу деятельности. Сталь принадлежала Карнеги, нефть — Рокфеллеру, а Уолл-стрит — Дж. П. Моргану. Свой напористый характер, склонность к риску и беспощадность к конкурентам этот могущественный банкир унаследовал от своего предка, жившего во второй половине XVII в., - знаменитого английского пирата Генри Моргана. Родством с легендарным флибустьером гордились все последующие поколения семьи, занимавшие в силу своего богатства не последнее положение в обществе. Один из предков Джона Пирпонта был основателем Йельского университета, дед создал страховую компанию в Коннектикуте и стал миллионером. Отец же решил вернуться в Лондон, чтобы стать главным финансистом англо-американского бизнеса.

Центральное место в современной истории клана Морганов по праву принадлежит Джону Пирпонту, финансисту, власть и влияние которого были так велики, что внушали соотечественникам то религиозное почтение, то мистический ужас. В бизнесе он имел репутацию безжалостного, умного и предусмотрительного «пирата», прибиравшего к рукам перспективные компании и рынки так же, как когда-то его предок брал на абордаж беззащитные суда. Морган проводил реструктуризацию отраслей, боролся с финансовыми кризисами, создал первый инвестиционный банк и прообраз Федеральной резервной системы США. Государство он рассматривал как одну большую корпорацию. В 1902 г. газеты писали: «Велика власть мистера Моргана, в некоторых отношениях она даже больше, чем власть президента или короля. Он был человеком, умевшим навязать свою волю как при помощи грубой силы, так и доводами разума».

Джон появился на свет 17 апреля 1837 г. в городе Хартфорд, штат Коннектикут в семье товарного трейдера Джуниуса Спенсера Моргана и дочери бостонского протестантского священника Джульетты Пирпонт (Пьерпонт). В детстве он часто болел (экзема, воспаления легких, артрит, легкая эпилепсия, ревматическая лихорадка), из-за чего переходил из одной школы в другую. Но, несмотря на это, Джон рос смышленым, веселым и бойким мальчишкой, обожал животных и любил путешествовать. Он никогда не делал уроков и, тем не менее, был первым учеником в классе.

Через некоторое время семья переехала в Бостон, где старший Морган стал торговать хлопком на бирже. Как и его отец, Джон уже в детском возрасте проявлял интерес к бизнесу. Играть он больше всего любил в настольные игры наподобие современной «Монополии», а когда подрос, то его любимой «игрой» стало управление собственным банковским счетом. Юноша находил особое удовольствие в отслеживании и прогнозировании курсовых разниц, и с целью диверсификации вложений переводил свой капитал с одной мировой валюты в другую.

В Америке будущий финансовый гений проучился недолго, так как в начале 1850 гг. отец забрал семью в Великобританию, куда Джуниуса Спенсера пригласил компаньоном лондонский банк «Джордж Пибоди и К°». В Европе Джон доучивался в швейцарской частной школе, в совершенстве овладел немецким и французским языками, потом с блеском закончил Геттингенский университет и даже получил предложение занять должность ассистента на кафедре. Но у молодого человека были другие планы — он давно собирался заняться собственным бизнесом.

Свою карьеру Джон начал в 1857 г. с должности младшего бухгалтера нью-йоркской банковской конторы «Дункан, Шерман и К°», которая представляла в США лондонскую фирму «Джордж Пибоди». Вскоре многие почувствовали жесткую хватку и острый ум 22-летнего бизнесмена. Однажды случай свел его с капитаном судна, не знавшим как избавиться от груза кофе, который отказалась брать оптовая фирма. Морган рискнул, выкупил всю партию (по бросовой цене) и на следующий же день реализовал товар с большой прибылью.

В 1861 г. в Америке началась Гражданская война, но Джон и не думал бороться за независимость страны с оружием в руках. Откупившись от призыва 300-долларовой взяткой, молодой предприниматель стал «ковать победу» в тылу. Вместе с отцом он провернул бесчисленное количество выгодных операций, обнаружив при этом такой вкус к спекуляции, что Джуниусу иногда было просто не по себе. То, что к концу столетия сделало Джона самым известным представителем семьи Морганов, проявлялось уже тогда: он был холоден, расчетлив, безжалостен к конкурентам и компаньонам, к тому же склонен к чрезмерному риску. Капитал молодого Моргана рос в геометрической прогрессии, и никакие взывания к порядочности и «заботе о ближнем» уже не могли свернуть его с выбранного пути.

Сколотив во время войны на краткосрочных спекуляциях с товарами и акциями капитал в 50 тыс. долларов, Джон покинул «Дункана и Шермана» и основал собственную фирму «Дабни, Морган и К°». Он работал день и ночь, держал под личным контролем все сделки, а когда бизнес разросся настолько, что один человек уже не мог за всем уследить, заменил дюжину блокнотов на такое же количество помощников.

В 1870 г. на исключительно выгодных для себя условиях Морган кредитовал на 10 млн фунтов стерлингов Францию, которая в то время вела войну с Пруссией и остро нуждалась в наличности. Несмотря на то что Франция войну проиграла, эта операция не только принесла фирме хороший доход, но и помогла ей заработать репутацию «банка мирового уровня». Сам Джон, по словам современников, уже с тех пор стал представлять собой «могущественнейшую силу в американской деловой жизни» и статус этот весьма ценил. Российский премьер С. Ю. Витте в своих мемуарах вспоминал, как однажды встретил Моргана в Париже. Глядя на следы изуродовавшей нос и лицо банкира красной волчанки, Витте участливо предложил ему услуги знакомого хирурга, который делал удачные операции по удалению подобных опухолей. На это бизнесмен ответил: «Благодарю, граф. Но тогда я не смогу вернуться к себе в США. Таким, каков я есть, меня там знает каждая собака. Всякий сразу видит: вот он, Морган! А так меня просто никто не узнает. И мое дело может пострадать».

В 1871 г. он объединился с компанией Энтони Дрексела, известной и уважаемой брокерской фирмой, которая вскоре стала доминирующим источником финансирования правительства США. Через десяток лет бизнесмен решил действовать абсолютно независимо. К моменту образования собственной фирмы «Дж. П. Морган и К°», преобразованной впоследствии в банк, его зарплата составляла 500 тыс. долларов в год — астрономическую по тем временам сумму.

В течение 1880-х гг. Морган производил реорганизацию и финансирование железнодорожных систем Америки, и его влияние в этой ключевой области народного хозяйства неустанно возрастало. Во время кризиса 1893 г. владельцы частных железных дорог страны оказались на грани разорения, что вынудило их искать спасения у могущественного банкира. Когда же ситуация стабилизировалась, в руках Джона оказался контроль над десятком важнейших железных дорог, в том числе «Нью-Йорк сентрал», «Саузерн», «Чесаник энд Огайо», «Санта-Фе», «Род-Айленд» и др.

К концу XIX в. едва ли можно было найти такое важное предприятие, которое не испытывало бы на себе решающего влияния банка Моргана. В частности, он финансировал компанию «Федерал стил» и преобразовал ее в «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн», мощность которой через пол столетия стала равна всей металлургической промышленности Англии и Франции вместе взятых. На сотнях заводов этой корпорации выпускалась самая разнообразная продукция — от стальных конструкций до сложного технического оборудования; от рельсов, кабелей, труб, проволоки и листовой стали до военных кораблей, грузовых и пассажирских судов и плавучих доков; от удобрений и предметов домашнего обихода до целых домов.

Дж. П. Морган объединил враждовавших друг с другом фабрикантов сельскохозяйственного оборудования и создал компанию «Интернэшнл харвестер». Им же была организовано объединение нескольких важнейших трансатлантических пароходных линий, он помог финансировать компанию «Дженерал электрик», «Америкэн телефон энд телеграф», «Нью-Йорк ранид транзит компани» и дюжину других огромных предприятий. Среди крупнейших промышленных корпораций, вошедших в «моргановскую империю», была и самая большая в мире компания по добыче природной серы — «Техас галф салфер компани» — и ведущая фирма по производству синтетического каучука «Б. Ф. Гудрич компани». Позже у Моргана появились и собственные нефтегазовые компании: «Континентал ойл», «Ситиз сервис», «Коломбиа гэс систем» и т. п.

Для того чтобы получить контроль над привлекательными промышленными предприятиями и железнодорожными системами, Морган использовал политику «оздоровления» и «помощи» попавшим в беду компаниям. Причем в «беду» они попадали, как правило, в результате его усилий. Методика была такова: постепенное понижение курса основных облигаций предприятия, консолидация с целью установления общих интересов, взятие на себя управления голосами по акциям и, наконец, личная уния или полная закупка акционерного капитала. В глазах общественности необходимость такого контроля оправдывалась растущим культом производительности, обязательным для появления крупной промышленности.

После кризиса 1890-х гг. управительства США возникли большие проблемы с золотым запасом. Резервы таяли на глазах, поскольку британские инвесторы изымали деньги из страны, меняя при этом доллары на золото. К 1895 г. американская экономика повисла на волоске — вместо минимально необходимых 100 млн долларов в распоряжении правительства оставалось чуть больше половины. Секретарь казначейства Джон Карлисл обратился за помощью к Дж. П. Моргану, известному связями с Туманным Альбионом. Банкир легко справился с неразрешимой задачей. Он образовал синдикат инвесторов, которые продавали золото казначейству, а в обмен получали государственные облигации. В результате этой операции

Америка получила 65 млн долларов (резервы выросли до 120 миллионов), а «спаситель американской экономики» стал обладателем 16 млн долларов, получив при этом карт-бланш на монопольное распространение государственных ценных бумаг. Фактически Дом Моргана выполнял роль центрального банка страны.

К началу XX столетия Джей Пи Морган, как его называли американцы, стал самым могущественным человеком на Американском континенте. Журналисты писали, что ему свойственна сатанинская безжалостность и тот, кто задел его интересы хотя бы в малом, не мог рассчитывать на пощаду. Взгляд его больших, широко расставленных глаз сравнивали с прожектором несущегося навстречу паровоза. Вместе с тем говорили, что не знающий пощады к противникам банкир нежно любит кошек и собак, помогает бедным, верен друзьям, великодушен по отношению к женщинам. Как оно было на самом деле, до сих пор не известно.

В начале 1902 г. могущественный финансист объявил о намерении создать фирму «Нозерн Секьюритиз», которая должна была стать официальным владельцем подчиненных ей железнодорожных компаний на северо-западе США. Однако в этот раз государство повело себя по-другому. Новый президент страны, Теодор Рузвельт, ссылаясь на действующее законодательство, приказал министру юстиции Ф. Ноксу ликвидировать фирму Моргана в судебном порядке. Когда же банкир выразил недоумение действиями правительства и предложил поправить ситуацию так, чтобы антимонопольный закон не был нарушен, Нокс передал ему позицию главы Белого дома: «Мы не хотим исправлять ситуацию, мы хотим покончить с этой ситуацией».

Ни для кого не было секретом, что Моргана хотят поставить на место, испугавшись того, что он стал оказывать слишком большое влияние на экономику страны. Дело «Соединенные Штаты против “Нозерн Секьюритиз”, “Грейт Нозерн Рэйлвэй”, “Нозерн Пасифик Рэйлвэй” и Джона П. Моргана» было рассмотрено в довольно короткие сроки. Уже к середине марта Верховный суд США пятью гол осами против четырех признал создание нового железнодорожного объединения незаконным и ликвидировал его.

От этого демарша Морган практически не пострадал, а вот правительство очень скоро вспомнило о банкире. Не прошло и пяти лет, как в США разразился очередной финансовый кризис, трейдеры не могли вернуть кредит банкам, а те, в свою очередь, отказались выдавать ссуды. Паника на рынке заставила главу фондовой биржи Нью-Йорка сэра Томаса обратиться к Дж. П. Моргану. Несмотря на то что кризис затронул и самого Моргана (акции стального треста с января по ноябрь 1907 г. упали в цене более чем вдвое), реакция его была мгновенной: «Передайте им, что денег хватит на всех». Через некоторое время у окошечек банковских контор снова выросли очереди: деньги давали в любых количествах. Пользуясь личным авторитетом, Джон на время попросил крупнейшие банки предоставить кредиты, а наиболее крупных биржевых спекулянтов, играющих на понижение, — на время воздержаться от продаж. Именно после этого Морган получил прозвище «Наполеон Уолл-стрита».

Вот что писали об этом периоде биографы знаменитого бизнесмена: «Президент Рузвельт. принял финансовую диктатуру Моргана. Один за другим его соперники — Рокфеллер, Гарриман, Шифф, Райан — приходили к нему, предлагали свои ресурсы и просили указаний; за ними следовали президенты банков, железных дорог, промышленных трестов. Совещание следовало за совещанием, проходя обычно в библиотеке особняка. Пока финансисты меньшего калибра обсуждали планы, Морган, сидя в соседней комнате со своей неизменной большой черной сигарой, в суровом молчании раскладывал пасьянс. Когда же участники совещания наконец приходили к какому-то решению, Морган входил, выслушивал и обычно говорил только “да” или “нет”. На более высоких совещаниях Морган сидел за столом вместе со всеми, молчал, слушал и начинал говорить только для того, чтобы предписать свою волю».

Другой современник, сенатор Олдрич, один из немногих свидетелей и участников создания Федеральной резервной системы США, вспоминал о том времени: «Если в конце концов что-то и убедило Конгресс в необходимости лучшего управления банковскими делами государства, так это одна сильная встряска: паника 1907 года. Она улеглась, и теперь растет агитация за эффективную национальную банковскую систему». В ноябре 1910 г. несколько политиков и финансистов приехали в охотничий клуб Моргана, расположенный на Джеки л л Айленд, штат Джорджия, где под диктовку гостеприимного хозяина и написали соответствующий закон. Три года спустя Америка получила свой центральный банк, который вместо Моргана стал приходить на помощь тонущим коммерческим банкам, а те, в свою очередь, — испытывающим проблемы предприятиям.

В 1912 г. неблагодарное правительство вновь предприняло попытку покончить с влиянием Моргана на жизнь Соединенных Штатов и опять инициировало судебный процесс. Федеральные представители обвинили компанию «Дж. П. Морган и К°» в том, что она руководит всеми ведущими финансовыми учреждениями страны. Входящие в ее состав фирмы обладали суммарным капиталом в 25 млрд долларов, что в то время равнялось двум третям национального валового продукта США (в сегодняшних ценах — это 7 трлн долларов). Еще одним поводом для нападок на Моргана служила поддержка, которую он оказывал марксистским движениям Европы: судя по документам, банкир был для них едва ли не основным денежным источником (например, известно, что Троцкий получил от него более 1 млн долларов).

Конгресс признал Моргана финансовым олигархом на основании того, что его банковская группа контролировала значительную часть кредитных учреждений, корпораций, железных дорог, страховых компаний и фондовых рынков США. Следовательно, он со своими деньгами может контролировать все, что захочет. «Империя Моргана была демонополизирована», в результате чего экономическое и политическое влияние банкира сильно пошатнулось. В конце 1912 г., выступая перед сенатским комитетом, 75-летний Морган сказал, что он «ничем не хочет управлять» и не обладает ровно никакой властью даже в своей собственной компании.

В течение всей своей жизни каждую весну Морган на три месяца уезжал в Европу — подлечиться и посетить антикварные лавки и аукционы. Олигарх по-прежнему много болел, но ему удалось настолько сжиться со своими болячками, что они ему почти не досаждали. Жизнь шла своим чередом, Морган зарабатывал огромные деньги и тратил их со вкусом. Несмотря на то что Фрэнсис Луиза Трэйси, его вторая жена (первая умерла молодой от туберкулеза), родила ему сына и трех дочерей, Джон ее не любил. Не доверял он и многочисленным любовницам-аристократкам, конкуренты внушали ему презрение, компаньоны вызывали тоску. Бизнесмена успокаивало только искусство, любовь к которому оставалась у него с молодости, со времен посещений английских и французских музеев. Много лет он со знанием дела собирал свою уникальную коллекцию антиквариата и произведений искусства, истратив на нее около миллиарда долларов.

Морган покупал все, что имело настоящую ценность, не останавливаясь на каком-либо одном виде собирательства. Его интересовали и полотна европейских «старых мастеров», и античный мрамор, и бронза эпохи Возрождения. Он не мог пройти мимо манускрипта или рыцарских доспехов, оружия, гравюр, стекла, фарфора, гобеленов и т. п. Цена его не интересовала, Морган платил не раздумывая и далеко не всегда помнил, чем владеет. Не раз и не два специальному помощнику приходилось терпеливо объяснять шефу, за что пришел тот или иной счет от антиквара и где «это» в настоящее время находится.

Вместе с тем, банкир был и крупнейшим благотворителем Америки. Когда он потерял счет своим личным сокровищам, ему пришла в голову идея делать подарки музеям. Вскоре Морган понял, что это неплохой способ оставить человечеству память о себе, что доставляло ему огромное удовольствие. Своим же детям бизнесмен завещал небольшое наследство, узнав о размерах которого Рокфеллер был поражен: «Надо же, а я думал, он тоже из богатых». Зато основанному им «Метрополитен-музею» досталось огромное количество бесценных произведений искусства и он стал крупнейшим в мире собранием раритетов. Кроме того, Морган жертвовал десятки миллионов долларов другим музеям, больницам и протестантской церкви. Он построил лучший по тем временам «общедоступный» родильный дом в Нью-Йорке, разбил на свои деньги городской парк на западном берегу Гудзона, финансировал исследования, проводимые Гарвардским медицинским институтом, материально поддерживал множество художников, писателей и других деятелей культуры.

До последнего дня жизни Джон Пирпонт Морган обладал огромным влиянием на корпоративную Америку. После того как ему потрепали нервы конгрессмены, 76-летний олигарх уехал в Италию, в Рим. Неприятность была сравнительно небольшой, но он уже не мог быть таким же бесстрастным, как в молодости. Пережитый стресс спровоцировал обострение одного из хронических заболеваний, и 31 марта 1913 г. Моргана не стало. С начала года котировки акций на Нью-Йоркской фондовой бирже не раз снижались при плохих известиях о здоровье могущественного финансиста. Когда же пришло известие о его смерти, фондовый индекс вырос на несколько процентов: мировая экономика потеряла банковского гения, противники монополий — излюбленный объект для нападок. На Нью-Йоркской бирже снова началась паника.

Однако со смертью Дж. П. Моргана его банкирская группа уцелела и продолжала пользоваться немалым влиянием в финансовом мире. Бразды правления принял Джон Пирпонт Морган-младший. Ему выпало руководить фирмой в течение трех бурных десятилетий, на которые пришлись две мировые войны и Великая депрессия. Как известно, ее основными виновниками были объявлены банки, в том числе и Дом Моргана, после чего начались реформы американской финансовой системы.

Несмотря на все ухищрения правительства, к концу первой половины XX в. группа Морганов осуществляла прямой контроль над пятью крупнейшими банками США, 32-мя промышленными корпорациями, в том числе над такими гигантами, как «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн», «Дженерал электрик» и прочими. Под контролем моргановского семейства оказались 13 железных дорог, три огромные страховые компании, 14 коммунальных предприятий. Не забыто имя Моргана и в XXI столетии. На сегодняшний день три крупнейшие финансовые организации мира напоминают клиентам имя своего легендарного основателя — «Морган Гренфелл», «Морган Стэнли» и «Джей Пи Морган Чейз».

(род. в 1862 г. — ум. в 1905 г.)

Русский предприниматель, крупнейший текстильный фабрикант, меценат, внук основателяморозовской династии Саввы ВасилъевичаМорозова.

С именем Морозовых прочно связано представление о расцвете московского купечества. Морозовы были одной из немногих московских семей, где уже к началу XIX в. насчитывалось пять поколений, одинаково активно принимавших участие и в промышленном производстве, и в ряде благотворительных и культурных начинаний. Диапазон общественной деятельности семейства был чрезвычайно велик. Он охватывал и «Русские ведомости», и философское московское общество, и Художественный театр, и музей французской живописи, и клиники на Девичьем Поле.

О точных размерах морозовского капитала сегодня можно только догадываться. «Товарищество Никольской мануфактуры Саввы Морозова» входило в тройку самых прибыльных производств России. Одно жалованье Саввы Тимофеевича (он был всего лишь директором, а владельцем мануфактуры была его мать) составляло 250 тыс. рублей в год. Для сравнения: тогдашний министр финансов С. Ю. Витте получал в десять раз меньше. Савва Морозов принадлежал к поколению «:новых» московских купцов. В отличие от своих отцов и дедов, родоначальников семейного бизнеса, предприниматели нового поколения имели прекрасное европейское образование, художественный вкус, разнообразные интересы. Духовные и социальные вопросы занимали их ничуть не меньше проблемы преумножения капитала.

В. И. Немирович-Данченко в своих воспоминаниях писал: «Среди московских купеческих фамилий династия Морозовых была самая выдающаяся. Савва Тимофеевич был ее представителем. Большой энергии и большой воли. Не преувеличивая, говорил о себе: если кто станет на моей дороге, перейду и не сморгну. Держал себя чрезвычайно независимо. Знал вкус и цену простоте, которая дороже роскоши. Силу капитализма понимал в широком государственном масштабе».

Основателем Никольской мануфактуры и родоначальником семейства промышленников Морозовых был крепостной крестьянин помещика Н. Г. Рюмина — Савва Васильевич, который родился в 1770 г. в селе Зуево Богородского уезда Московской губернии. В детстве он помогал отцу ловить рыбу, а повзрослев, стал осваивать шелкоткацкое дело. Женившись и получив за невестой пять рублей приданого, он в 1789 г. открыл в Зуеве свое собственное дело.

Предприимчивый крестьянин оборудовал мастерскую, выпускавшую шелковые кружева и ленты. Он сам работал на единственном станке и сам же пешком ходил в первопрестольную, за 100 верст, продавать товар скупщикам. Постепенно он перешел на суконные и хлопчатобумажные изделия. Морозову везло: увеличению доходов способствовала даже война 1812 г. и разорение Москвы. После того, как там сгорели несколько столичных фабрик, был введен благоприятный таможенный тариф и начался подъем текстильной промышленности.

За 17 тыс. рублей — огромные по тем временам деньги — Савва получил «вольную» от дворян Рюминых, и вскоре бывший крепостной, так и не одолевший грамоты, был зачислен в московские купцы первой гильдии. К 1838 г. Савва Васильевич создал небывалую в России по размерам механическую ткацкую мануфактуру в поселке Никольское Владимирской губернии, объединявшую четыре крупные фабрики. Будучи в преклонных годах, с 1850 г. он передал ведение делами своему младшему сыну Тимофею.

Ловкий и оборотистый наследник успешно справлялся с огромным хозяйством. Он решил взять под свой контроль весь производственный цикл: чтобы не зависеть от импортных поставок, купил землю в Средней Азии и начал разводить там хлопок, модернизировал оборудование и заменил английских специалистов молодыми выпускниками Императорского технического училища. В московских деловых кругах Тимофей Саввич пользовался непререкаемым авторитетом. Он первым получил почетное звание мануфактур-советника, был избран гласным Городской думы, председателем Биржевого комитета и Купеческого банка, членом правления Курской железной дороги.

В отличие от своего отца, Тимофей был обучен грамоте и часто жертвовал довольно крупные суммы на учебные заведения и на издательские дела. Это не мешало ему быть настоящим, как тогда говорили, «кровососом»: он постоянно снижал заработную плату своим рабочим и изводил их бесконечными штрафами. И вообще считал строгость и жесткость в обращении с подчиненными лучшим способом управления. Эта политика хозяина и привела к тому, что 7 января 1885 г. на орехово-зуевских предприятиях огромной морозовской мануфактурной империи разразилась забастовка рабочих, позднее описанная во всех учебниках истории как «Морозовская стачка» — первое в России организованное выступление рабочих.

После окончания волнений, длившихся две недели, и последовавшего за ними суда Тимофей Саввич месяц пролежал в горячке и встал с постели совсем другим человеком — состарившимся, озлобившимся, с твердым намерением продать фабрику. И только железная воля его жены спасла мануфактуру от продажи. Производственные дела Тимофей Морозов отказался вести напрочь: переписал имущество на жену, так как его старший сын Савва Тимофеевич, по его разумению, был молод и горяч.

Будущий капиталист и вольнодумец, Савва-младший родился 3 февраля 1862 г. в московском особняке с зимней оранжереей и огромным садом, расположенном в Большом Трехсвятительском переулке, и воспитывался в духе религиозного аскетизма, в исключительной строгости. В семейной молельне ежедневно служили священники из Рогожской старообрядческой общины. Чрезвычайно набожная хозяйка дома, Мария Федоровна, всегда была окружена приживалками. Любой ее каприз был законом для домочадцев.

По субботам в родительском доме меняли нательное белье. Братьям, старшему Савве и младшему Сергею, выдавалась только одна чистая рубаха, которая обычно доставалась Сереже — маминому любимчику. Савве приходилось донашивать ту, что снимал с себя брат. Более чем странно для богатейшей купеческой семьи, но это было не единственное чудачество хозяйки. Занимая двухэтажный особняк в 20 комнат, она не пользовалась электрическим освещением, считая его бесовской силой. По этой же причине не читала газет и журналов, чуралась литературы, театра, музыки. Боясь простудиться, не мылась в ванне, предпочитая пользоваться одеколонами.

Тем не менее перемены неумолимо вторгались в эту прочно устоявшуюся старообрядческую жизнь. В морозовской семье уже были гувернантки и гувернеры. Четверых сыновей и четырех дочерей обучали светским манерам, музыке, иностранным языкам и вместе с тем нещадно драли за плохие успехи в учебе.

Савва не отличался особым послушанием. По его собственным словам, еще в гимназии он научился курить и разуверился в религии. Характер у него был отцовский: решения принимал быстро и навсегда. Смолоду юноша был упрям, дерзок, своеволен; химию, математику, языки хватал на лету, хотя зубрил меньше, чем бегал по театрам, выставкам и диспутам о месте России в современном мире. В гимназической шинели гувернеры не раз находили у него папиросы или карты.

Юноша успешно закончил физико-математический факультет Московского университета, где серьезно изучал химию, философию, посещал лекции по истории В. О. Ключевского. Потом продолжил образование в Англии. Штудируя химию в Кембридже, работая над диссертацией, он одновременно знакомился с передовым текстильным производством, доведя свои познания в этой области до совершенства. В 1887 г., после морозовской стачки и болезни отца, Савва был вынужден вернуться в Россию и принять управление делами Никольской мануфактуры, располагавшейся в Покровском уезде Владимирской губернии. Было молодому капиталисту тогда всего 25 лет.

Товарищество Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сын и К°» было паевым предприятием вплоть до 1918 г., главным и основным пайщиком которого оставалась мать Саввы Мария Федоровна: ей принадлежало 90 % паев. Поэтому в производственных делах наследник не мог не зависеть от нее. По сути он являлся совладельцем-управляющим, а не полноправным хозяином. Но он был сыном своих родителей, унаследовавшим от них неуемную энергию и большую волю.

Савва энергично взялся за все, что развалилось. Работал молодой хозяин под насупленными взглядами фабричных, которые не ждали от него ничего хорошего. Хоть и были их требования признаны в суде справедливыми, но многих стачечников для острастки упрятали в остроги да отправили на уральские рудники. Морозов понимал, что только высоким уровнем модернизированного производства, надежными заработками и нормальными условиями труда удастся вернуть престиж былой торговой марке.

Сначала к нему оттаяли главные специалисты. Затем мастера. Наконец, просветлели и рабочие. «Пришлось мне попотеть, — вспоминал потом Савва Тимофеевич. — Оборудование на фабрике допотопное, топлива нет, а тут конкуренция, кризис. Надо было все дело на ходу перестраивать». Несмотря на категорическое несогласие отца, он выписал из Англии новейшее оборудование. Старик не одобрял нововведений сына, но в конце концов сдался: на мануфактуре были отменены штрафы, изменены расценки по оплате труда, построены новые бараки для рабочих. Тимофей Саввич топал на сына ногами и ругал его социалистом.

Однако вскоре дела в Товариществе пошли блестяще: Никольская мануфактура заняла третье место в России по рентабельности, морозовские изделия вытеснили английские ткани даже в Персии и Китае. В конце 1890-х гг. на фабриках было занято 13,5 тыс. человек, здесь ежегодно производилось около 440 тыс. пудов пряжи, почти 2 млн метров ткани.

Помимо своих производственных побед, Савва одержал одну скандальную победу на любовном фронте. В Москве он наделал много шума, влюбившись в жену своего двоюродного племянника Сергея Викуловича Морозова — Зинаиду. Ходили слухи, что она была ткачихой на одной из морозовских фабрик, по другой версии — происходила из купеческого рода Зиминых. В России развод не одобрялся ни светской, ни церковной властью. А для старообрядцев, к которым принадлежали Морозовы, это было не просто дурно — немыслимо. Савва пошел на чудовищный скандал и семейный позор, но свадьба состоялась.

Морозовым всегда везло на властных, надменных и очень честолюбивых жен. Зинаида Григорьевна не стала исключением. Эта умная, но чрезвычайно претенциозная женщина тешила свое тщеславие способом, наиболее понятным купеческому миру: обожала роскошь и упивалась светскими успехами. Муж потворствовал всем ее прихотям. В частности, построил специально для нее особняк на Спиридоновке, который окрестили «московским чудом». Дом необычного стиля — сочетание готических и мавританских элементов, спаянных пластикой модерна, — сразу же стал столичной достопримечательностью.

Личные апартаменты Зинаиды Григорьевны были обставлены роскошно и эклектично. Кабинет и спальня хозяина выглядели здесь чуждо: эти пустые комнаты скорее напоминали жилище холостяка. Вообще, матушкины уроки не пропали даром. По отношению к себе Савва Морозов был крайне неприхотлив, даже скуп — дома ходил в стоптанных туфлях и даже на улице мог появиться в заплатанных ботинках. В пику его непритязательности, госпожа Морозова старалась иметь только «самое-самое»: если туалеты, то самые немыслимые, если курорты, то самые модные и дорогие.

Савва на женины дела смотрел сквозь пальцы: обоюдная бешеная страсть скоро переросла в равнодушие, а потом и в совершенное отчуждение. Они жили в одном доме, но практически не общались. Не спасли этот брак даже четверо детей.

Ведя строгий счет каждому целковому, Морозов не скупился на тысячные расходы ради хорошего, по его мнению, дела. Он давал деньги на издание книг, жертвовал Красному Кресту, но его главной заботой было финансирование Художественного театра. Одно только строительство здания театра в Камергерском переулке обошлось Морозову в 300 тыс. рублей. Он не только щедро жертвовал деньги, но и сформулировал основные принципы деятельности театра: сохранять статус общедоступного, не повышать цены на билеты и играть пьесы, имеющие общественный интерес.

Вот как вспоминал о нем К. С. Станиславский: «:…Еще в первый год существования театра на один из спектаклей «Федора» случайно заехал Савва Тимофеевич Морозов. Этому замечательному человеку суждено было сыграть в нашем театре важную и прекрасную роль мецената, умеющего не только приносить материальные жертвы, но и служить искусству со всей преданностью, без самолюбия, без ложной амбиции и личной выгоды. С. Т. Морозов просмотрел спектакль и решил, что нашему театру надо помочь. И вот теперь этому представился случай.

Неожиданно для всех он приехал. и предложил пайщикам продать ему все паи. Соглашение состоялось, и с того времени фактическими владельцами дела стали только три лица: С. Т. Морозов, Вл. Ив. Немирович-Данченко и я. Морозов финансировал театр и взял на себя всю хозяйственную часть. Он вникал во все подробности дела и отдавал ему все свободное время.»

Савва Тимофеевич был натурой увлекающейся и страстной. Став завсегдатаем Художественного театра, Морозов сделался поклонником Марии Федоровны Андреевой, имевшей славу самой красивой актрисы русской сцены. Завязался бурный роман. Морозов восхищался ее редкостной красотой, преклонялся перед талантом и мчался выполнять любое ее желание.

Андреева, женщина экзальтированная, склонная к авантюрам и приключениям, была связана с большевиками и добывала для них деньги. Позже охранка установила, что эта МХАТовская актриса собрала для РСДРП миллионы рублей. «Товарищ Феномен», как называл ее Ленин, сумела заставить раскошелиться на нужды пролетариата крупнейшего российского капиталиста Морозова. Савва Тимофеевич пожертвовал революционерам значительную часть своего состояния. При его поддержке издавались ленинская «Искра», большевистские газеты «Новая жизнь» в Петербурге и «Борьба» в Москве. Он сам не раз нелегально провозил типографские шрифты, прятал у себя наиболее ценных «товарищей», доставлял запрещенную литературу на. собственную фабрику. Именно в кабинете Морозова некий бдительный конторщик подобрал забытую хозяином «Искру» и доложил «куда следует». Савву Тимофеевича пригласил на беседу сам дядя царя, генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович. Но его увещевания так и не достигли цели.

Однако не следует преувеличивать революционность Морозова. Как писал Марк Алданов, «Савва субсидировал большевиков оттого, что ему чрезвычайно опротивели люди вообще, а люди его круга в особенности». Ему, человеку европейского образования, претил старообрядческий уклад. Славянофильство представлялись ему сентиментальным, философия Ницше — чересчур идеалистической, а вот воззрения социал-демократов под влиянием Андреевой и ее будущего гражданского мужа Максима Горького Савва воспринял сочувственно.

Трагедия началась с того, что Станиславский поссорился с Немировичем-Данченко. Причиной конфликта была любовница Саввы Андреева. Она постоянно устраивала скандалы из-за того, что в театре ей давали второстепенные роли, а главные доставались актрисе Книппер-Чеховой. Гениальную одаренность Ольги Леонардовны Книппер признавали абсолютно все, поэтому в таком распределении ролей не было ничего удивительного. Андреева же постоянно жаловалась Станиславскому и Морозову на Немировича-Данченко. В конце концов два совладельца театра так возненавидели друг друга, что не могли спокойно разговаривать.

В результате Савва Морозов отказался от своего директорства. Вместе со своим близким другом Максимом Горьким и Марией Федоровной он затеял новый театр. Но тут Андреева и Горький полюбили друг друга. Это открытие было для Саввы тяжелейшим потрясением. Актер А. А. Тихонов рассказывал об этом так: «Обнаженная до плеча женская рука в белой бальной перчатке тронула меня за рукав: “Тихоныч, милый, спрячь это пока у себя. Мне некуда положить.” Мария Федоровна Андреева, очень красивая, в белом платье с глубоким вырезом, протянула мне рукопись с горьковской поэмой “Человек”. В конце была сделана дарственная приписка — дескать, что у автора этой поэмы крепкое сердце, из которого она, Андреева, может сделать каблучки для своих туфель.

Стоявший рядом Морозов выхватил рукопись и прочел посвящение: “Так. новогодний подарок? Влюбились?” Он выхватил из кармана фрачных брюк тонкий золотой портсигар и стал закуривать папиросу, но не с того конца. Его веснушчатые пальцы тряслись».

Нормальный капиталист старой закалки тут же бросил бы изменившую ему возлюбленную. Но смена поколений уже произошла: Савва Тимофеевич жил по законам русской литературы, где страдание от любви и потакание роковым женщинам и истеричкам почиталось за добродетель. Даже после того как Андреева и Горький стали жить вместе, Морозов все равно трепетно заботился о бывшей любовнице. Когда она на гастролях в Риге попала в больницу с перитонитом и была на волосок от смерти, ухаживал за ней именно Савва.

…В канун революции 1905 г. на Никольской мануфактуре вспыхнула забастовка. Чтобы уладить конфликт, Морозов потребовал у матери доверенности на ведение дел. Но она, возмущенная его желанием договориться с рабочими, категорически отказала сыну и настояла на удалении его от дел. Круг одиночества неумолимо сжимался. Савва Тимофеевич остался в совершенной изоляции. Талантливый, умный, сильный, богатый человек не мог найти, на кого опереться. Любимая женщина ушла к другому, законная жена раздражала. Друзей в своем кругу у него не было, да и вообще среди купцов было невообразимо скучно. Морозов презрительно называл коллег «волчьей стаей». Они тоже недолюбливали и сторонились заносчивого фабриканта. Постепенно пришло и понимание истинного отношения к нему со стороны «товарищей»: революционеры видели в нем всего лишь дойную корову и беззастенчиво пользовались его деньгами. В письмах «искреннего друга» Горького сквозил откровенный расчет.

Савва впал в жестокую депрессию — по Москве поползли слухи о его безумии. Он стал избегать людей, много времени проводил в полном уединении, не желая никого видеть. Супруга Морозова бдительно следила, чтобы мужа никто не беспокоил, и изымала поступавшую на его имя корреспонденцию. По настоянию родных был созван консилиум, который поставил диагноз: тяжелое нервное расстройство, выражающееся в чрезмерном возбуждении, бессоннице и приступах тоски. Врачи рекомендовали направить «больного» для лечения за границу.

В сопровождении жены Морозов уехал к Средиземному морю — в Канн и остановился в роскошном номере «Ройяль-отеля». Здесь, лежа в постели, 43-летний текстильный магнат 13 мая 1905 г. покончил с собой выстрелом в сердце. Люди из его ближайшего окружения говорили, что накануне ничто не предвещало трагической развязки — Савва Тимофеевич собирался в казино и был в нормальном расположении духа.

Многие обстоятельства этого самоубийства до сих пор не ясны. Поговаривали, что в гибели Морозова повинны социал-демократы, которые стали шантажировать своего «спонсора». Подобное объяснение имело широкое хождение в дореволюционной Москве и даже попало в мемуары С. Ю. Витте. Бросалась в глаза одна подозрительная деталь: незадолго до смерти фабрикант застраховал свою жизнь на 100 тыс. рублей, а страховой полис «на предъявителя» передал Марии Федоровне Андреевой вместе с собственноручным письмом. Об этом Андреева писала адвокату П. Н. Малянтовичу: «Савва Тимофеевич поручает деньги мне, так как я одна знаю его желания, и что он никому, кроме меня, даже своим родственникам, довериться не может».

Значительная часть этих средств впоследствии была передана «Феноменом» в фонд ленинской партии. Совокупность фактов вызвала к жизни версию, что знаменитый русский промышленник был застрелен из-за этого полиса, но официального подтверждения она не получила. Большая часть состояния Морозова отошла его жене, которая незадолго до Октябрьского переворота продала принадлежавшие ей акции мануфактуры.

Сразу после смерти фабриканта его семья столкнулась с непреодолимым препятствием. Согласно христианским канонам самоубийцу нельзя отпевать и хоронить на территории кладбища. Но морозовский клан, используя деньги и связи, начал добиваться разрешения на похороны в России. Властям были представлены путаные и довольно разноречивые свидетельства врачей о том, что смерть была результатом «внезапно наступившего аффекта». В конце концов, разрешение было получено, а слово «самоубийство» в прессе так и не появилось. Тело привезли в первопрестольную в закрытом металлическом гробу. В семейном склепе на Рогожском старообрядческом кладбище были организованы пышные похороны, а затем поминальный обед на 900 персон.

Рабочие Никольской мануфактуры на собранные средства заказали икону в церковь села Зуева «в вечное воспоминание незабвенного Саввы Тимофеевича Морозова, неустанно стремившегося к улучшению быта трудящегося люда». А по Москве еще много лет ходила легенда, что знаменитый промышленник и меценат жив и скрывается где-то в российской глубинке.

(род. в 1848 г. — ум. в 1917 г.)

Русская предпринимательница, директор «Товарищества Тверской мануфактуры бумажных изделий», крупнейшая московская благотворительница и меценатка.

Около 30 лет назад недалеко от московской станции метро «Кировская» еще стояло небольшое здание интересной архитектуры — Тургеневская библиотека-читальня, по которой и получила название расположенная рядом площадь. Но в одночасье, по прихоти одного из представителей советской власти, здание было уничтожено.

13 сентября 1883 г. на имя городского головы поступило заявление от Варвары Алексеевны Морозовой о намерении пожертвовать Московскому городскому общественному управлению 50 тыс. рублей на учреждение библиотеки-читальни в память скончавшегося незадолго до этого И. С. Тургенева. Бесплатная читальня должна была дать «возможность пользоваться книгами тем слоям городского населения, которым по состоянию их средств существующие библиотеки недоступны». Спустя полтора года читальню открыли в специально построенном для этого архитектором Д. Н. Чичаговым здании у Мясницких ворот рядом с Чистыми прудами, она принимала в день около 300 человек. Бесплатная библиотека была большой редкостью для того времени и добрым почином. По этому доброму примеру стали возникать и другие читальни: Островского, Гоголя, Пушкина.

Основательница библиотеки — дочь известного фабриканта и мецената, библиофила, собирателя рукописей и старопечатных книг Алексея Ивановича Хлудова, владевшего одной из первых российских хлопчатобумажных фабрик с паровыми машинами. По отзывам людей, близко его знавших, это был «человек неподкупной честности, прямой, правдивый, трудолюбивый, отличавшийся силой ума и верностью взглядов». Его отцом был ткач-кустарь из Егорьевска Рязанской губернии, обладавший большим природным умом, редкой предприимчивостью и огромным трудолюбием. Благодаря ему Хлудовы достигли значительного материального достатка и завели торговое дело в Москве, приписавшись к купцам, хотя и считались всегда старообрядцами.

Варвара Хлудова родилась уже в Москве, 2 ноября 1848 г. Систематических знаний она не получила, но благодаря фамильной настойчивости сама занялась своим образованием. В ее дневниковых записях девической поры можно найти строки о большом желании заниматься просветительской работой. Желание это было реализовано сполна. Да и не только этим родом благотворительной деятельности суждено было заниматься Варваре Алексеевне «во взрослой жизни».

Эту капиталистку купеческого происхождения, известную меценатку, эмансипированную красавицу с либеральными взглядами, да к тому же мать пятерых детей можно без преувеличения назвать прообразом современных бизнесвумен. Железной рукой она управляла текстильной империей Морозовых, издавала одну из самых прогрессивных газет России и жертвовала огромные суммы на просвещение рабочего класса.

Ее жизненный путь назвать легким нельзя. Когда Варе исполнилось семнадцать лет, в нее влюбился директор «Товарищества Тверской мануфактуры» Абрам Морозов, который приходился Хлудовым дальним родственником (Варвара была ему двоюродной племянницей). Именно ему с братом достались тверские текстильные заводы при очередном, четвертом, разделе знаменитого морозовского имущества. Абрам Абрамович был старше своей избранницы, не имел практически никакого образования, славился бурными кутежами и производил впечатление грубого и неотесанного мужика. Варенька же росла красавицей, много читала, музицировала на рояле, свободно говорила по-французски. И раз за разом отклоняла предложение незадачливого кавалера. Но тут в дело вмешался отец.

Алексей Иванович Хлудов был сторонником абсолютного домостроя в семье — любое непослушание со стороны детей пресекалось самым строгим образом. Богатый купец, старообрядец Морозов, с точки зрения не менее состоятельного купца Хлудова был блестящей партией для его дочери. Но поскольку хлудовские дети унаследовали жесткий отцовский характер, пришлось собственную дочь посадить под замок, чтобы не упрямилась. А сына Михаила, потребовавшего самостоятельности, вообще выставить из дому.

Около года просидела девушка в запертой комнате и сдалась лишь в обмен на прощение своего любимого брата. Так будущей предпринимательницей Варварой Алексеевной Морозовой была заключена первая серьезная сделка, а именитые купеческие династии породнились.

После свадьбы семейное ткацко-прядильное дело было развернуто Абрамом Морозовым с удвоенной силой. Он выписал новейшее ткацкое оборудование из Великобритании и Швеции, пригласил иностранных специалистов и проводил в цехах сутки напролет. Устройство красилен и прочих передовых вспомогательных производств сделало его мануфактуру безотказно действующим механизмом, превращавшим хлопок и шелк-сырец в ткани на любой вкус и достаток.

Однако брак молодоженов оказался несчастливым. Морозов был человеком с упрямым характером, с зачатками тяжелой психической болезни, которая быстро прогрессировала и задолго до старости свела его в могилу. Психическое заболевание Абрама Абрамовича длилось пять лет.

Жена отказалась определить его в спецклинику, как того требовал характер болезни, и ухаживала за мужем до самой его смерти. В этот, пожалуй, самый тяжелый и мрачный период жизни ей очень помог профессор Сергей Сергеевич Корсаков, лечивший больного на дому. Доктор Корсаков был знаменит тем, что первым отменил жестокое обращение с психическими больными, царившее тогда в больницах, и резко выступал против стерилизации и кастрации своих пациентов.

В 34-летнем возрасте Варвара Морозова осталась вдовой, имея на руках троих сыновей: Арсения, Михаила и Ивана. Еще до того как болезнь сделала Абрама Абрамовича невменяемым, он составил завещание с роковым условием: вторичное замужество лишает Варвару Алексеевну всего ее состояния. А состояние было огромным. Поэтому вторично замуж она не вышла, несмотря на большую многолетнюю и взаимную любовь к известному и уважаемому в Москве человеку — профессору, специалисту по финансовому праву, знатоку искусства Возрождения Василию Михайловичу Соболевскому. В гражданском браке с ним Варвара Алексеевна родила двоих детей: Глеба и Наталью, носивших фамилию Морозовых.

После смерти мужа Варвара унаследовала текстильную фабрику, одну из самых больших в России. Умная и волевая вдова взяла «Товарищество Тверской мануфактуры» в собственные руки, еженедельно по четвергам приезжая в Тверь из Москвы. Расширение сферы сбыта, выгодные закупки сырья, дешевая рабочая сила — все это приносило колоссальные прибыли. Морозова обладала практичностью и деловитостью, хорошо ориентировалась в коммерческих делах. В своей книге «Из прошлого» Вл. Немирович-Данченко писал о ней: «Красивая женщина, богатая фабрикантша, держала себя скромно, нигде не щеголяла своими деньгами». Но, проводя жесткую политику управления, она не забывала и об улучшении бытовых условий жизни своих рабочих, и о благотворительных делах в городе, где было расположено производство.

При фабриках имелись бесплатные: «школа четырехгодичного курса, рассчитанная до 1500 учащихся с классом кройки и рукоделия; больница на 80 кроватей, при коей состоят два постоянно живущих врача, два фельдшера и одна фельдшерица; родильный приют на 20 кроватей, при нем одна постоянно живущая акушерка; богадельня, в коей проживают 13 престарелых рабочих; колыбельная (детские ясли) на 85 детей с прислугой, няньками и смотрительницей; приют на 35 детей-сирот». Кроме этого работала аптека, «санатория», «убежище» для хроников, дом призрения, училище, библиотека, театр и вечерние курсы для рабочих. Такой разветвленной сети медицинских и культурно-просветительских учреждений в фабричных поселках Россия почти не знала.

Рабочие размещались в особых колониях, представлявших собой «отдельные домики на четыре семьи каждый, с отведенной для каждого домика землею в 180 кв. саженей с садом и огородом», а также в каменных казармах «усовершенствованного типа с новейшею системой отопления и вентиляции». Морозова искренне считала себя благодетельницей пролетариата. Во время стачек и забастовок на мануфактуре она всегда стремилась сама выяснить и уладить возникавшие конфликты и очень удивлялась неблагодарности и ожесточению забастовщиков. Ведь когда зачинщики подвергались допросу в полиции, на вопрос об образовании они отвечали: «.учился при фабрике Морозовых», «.воспитывался на счет фабрикантов Морозовых».

С годами производство расширялось, число рабочих увеличивалось и вновь возникала нехватка жилых, лечебных и просветительских учреждений и строений. В 1910 г. общее собрание пайщиков мануфактуры постановило перечислить на эти цели 580 тыс. рублей. Началось строительство, и уже через три года появилась самая большая казарма при фабрике. Среди трудового люда она получила название «Париж» и вызывала зависть у тех, кому не выпало счастье в ней проживать.

Часть своего огромного состояния Морозова передала на строительство московских больниц. В 1887 г. на Девичьем поле открылась психиатрическая клиника с новейшим медицинским оборудованием, при которой были разбиты сады, огороды, выстроены парники для трудотерапии больных и которой было присвоено имя умершего супруга (ныне она носит имя основоположника московской психиатрической школы профессора С. С. Корсакова). Сооружение и оборудование больницы обошлось Морозовой в 425 тыс. рублей. Кроме того, здесь же был построен Раковый институт, переименованный потом в Онкологический институт имени П. А. Герцена. Когда Варваре было 6 лет, от рака умерла ее мать. В память о ней, желая облегчить участь больных, страдающих тем же недугом, она и организовала постройку этой клиники, принявшей первых пациентов в 1903 г.

Проблемой помощи сирым и убогим в России впервые озаботились только в царствование Екатерины II. Тогда в сорока губерниях были заведены Приказы общественного призрения для устройства и открытия народных школ, сиротских домов, богаделен и больниц. Средства на эти богоугодные заведения жертвовало купеческое сословие, которое владело большими капиталами. Но главным основанием для щедрых отчислений был отнюдь не «излишек» денег у жертвователей, а прежде всего их желание обрести благодать в жизни вечной через добродетели в жизни земной, следуя евангельской заповеди: «Кто одел голого, накормил голодного, посетил заключенного, тот Меня накормил, Меня одел, Меня посетил». Купечество отличалось религиозностью, а благотворительность — помощь неимущему, проявление сострадания к ближнему — возведена христианством, как известно, в нравственный принцип. Другая причина заключалась в «возмужании» купеческого сословия, которое выходило на социальную арену и к нему приковывалось внимание самых широких слоев общественности.

В юбилейном «Русском альбоме», изданном в 1901 г. в Одессе, было написано: «Ни в каком другом русском городе, даже в Петербурге, нельзя найти столько благотворительных учреждений, созданных на частные средства, как в Москве. Сотни тысяч ежегодно жертвуются московским купечеством на дела благотворения. Клиники, больницы, богадельни, приюты с каждым годом приумножаются в Москве. Имена Боевых, Бахрушиных, Морозовых, Алексеевых, Солдатенковых, Хлудовых увековечены в сооружениях, воздвигнутых на их средства.»

Деньги, полученные от фабрики, позволяли Морозовой быть щедрой меценаткой. Ее имя было одним из первых среди благотворителей, поддерживающих работу женских курсов, научных лабораторий. Варвара Алексеевна построила и содержала школы в различных губерниях России, где детям бесплатно выдавали учебные пособия и кормили горячими обедами. Одним из ее самых известных детищ были так называемые Пречистенские общедоступные бесплатные вечерние курсы для рабочих, которые со временем стали просветительским центром московских пролетариев и просуществовали до 1922 г. В качестве преподавателей Морозова привлекала видных ученых и деятелей искусства: И. М. Сеченова, С. Н. Реформатского, А. И. Южина-Сумбатова, А. С. Голубкину и др. Лекции приходили слушать до полутора тысяч человек. Вместе с тем Варвара Алексеевна отказалась помочь Немировичу-Данченко в организации Художественного театра, за что тот в своих воспоминаниях вывел «фабрикантшу» как персону, занимающуюся благотворительностью исключительно из либеральной моды.

Капиталистка Морозова помогала крестьянам, пострадавшим от наводнений, устраивала госпитали для раненых на фронтах, выделяла средства на издание народнического журнала «Русское богатство» и даже сотрудничала с социал-демократами. Пятьдесят тысяч рублей Варвара Алексеевна пожертвовала на возведение на Миусской площади народного университета, основные средства на создание которого завещал другой меценат — Альфонс Леонович Шанявский. Университет, задуманный как «учреждение, удовлетворяющее потребности высшего образования народа», был открыт в 1908 г. и проработал 10 лет. Здесь же, в Москве, она построила трехэтажное ремесленное училище, начальную школу для бедных детей, была членом «Общества пособия несовершеннолетним, освободившимся из мест заключения», попечительницей «Общества вспомоществования нуждающимся студентам МВТУ и Московского университета», Городского попечительства о бедных и др.

Большую роль сыграла Морозова в создании во второй половине XIX в. газеты «Русские ведомости», редактором которой был ее гражданский муж В. М. Соболевский. Было учреждено Товарищество «Русских ведомостей», главной пайщицей которого стала Варвара Алексеевна. Это было солидное, серьезное издание, в котором сотрудничали лучшие силы русской литературы, науки, искусства, общественности. Здесь печатались Л. Н. Толстой, М. Е. Салтыков-Щедрин, Глеб Успенский, А. П. Чехов, А. С. Серафимович, профессора И. И. Мечников и К. А. Тимирязев. В «Русских ведомостях» увидели свет знаменитые статьи В. Г. Короленко о Мултанском процессе, тут же рассказом «Емельян Пиляй» дебютировал в центральной прессе Максим Горький.

С 1886 г. Варвара Алексеевна жила в большом особняке на Воздвиженке, который был построен специально для нее известным архитектором Р. И. Клейном. В этом доме «деловая женщина» выступала в роли хозяйки известнейшего в Москве литературного салона. В зале, вмещавшем до 300 человек, собирался цвет московской интеллигенции. Здесь часто гостили А. П. Чехов, А. Белый, П. Д. Боборыкин, А. А. Блок, В. Я. Брюсов, В. С. Соловьев и др. Один из бывавших там мемуаристов писал о Морозовой: «Утром щелкает в конторе костяшками на счетах, вечером — извлекает теми же перстами великолепные шопеновские мелодии. Беседует о Гете и зачитывается новейшими философами и публицистами. Она твердо полагает, что жертвовать деньги нужно лишь на то, чтобы лечить или учить людей».

Образ жизни матери вызывал у ее детей от брака с Морозовым открытое неприятие. «Подсмотрели, что ли, что-то неладное в либералах сыновья ее — Миша, Ваня и Арсений, но возненавидели ярой ненавистью их либерализм и, кажется, заодно и мамашу», — вспоминал художник Сергей Виноградов.

Действительно, отношения в семье складывались совсем непросто. И дело было, в первую очередь, в жестком характере Варвары Алексеевны: всегда подтянутая, деловая, она и с собственными детьми держалась строго и сухо. Морозовские мальчики, миллионеры с рождения, до своего совершеннолетия получали от суровой матери по 75 рублей в месяц. Это была скупость, предполагающая воспитание личности. Но сыновья этого не понимали. Непрощенными остались и экстраординарность, и природная одаренность матери, и ее фанатичность в работе.

По-разному сложились судьбы детей Варвары Алексеевны. Но, безусловно, каждый из них оставил свой след в истории рода. Так, Иван известен как один из самых знаменитых московских меценатов, коллекция которого к 1917 г. насчитывала уже более 100 работ русских художников и около 250 произведений новейшей французской живописи. Он окончил Цюрихский политехнический институт и позднее возглавил семейное дело. Продолжая благотворительную деятельность своей матери, Морозов участвовал в создании Московского коммерческого института, стал главным организатором клиники раковых заболеваний при Московском университете. Иван Абрамович, так же как и мать, заботился об улучшении условий труда и быта своих рабочих, открыл для них чайную, библиотеку, театр. Женился он на молоденькой хористке из «Яра», которая, однако, оказалась деловой женщиной. Став одним из директоров Тверской мануфактуры, она помогала мужу управлять делами.

Любителем изобразительного искусства был и старший сын, Михаил Абрамович, особенно ценивший творчество Серова и любивший его картину «Мика Морозов», которая находится сейчас вместе с другими в Третьяковской галерее. Всего в его коллекции насчитывалось 60 икон, 10 скульптур и около 100 полотен. В делах управления фабрикой Михаил принимал минимальное участие, причем занял жесткую позицию, выступая против намерений матери и среднего брата улучшить положение фабричных рабочих. Больше всего он прославился как лихой светский гуляка. На всю Москву прогремела история о его карточном проигрыше в миллион рублей в Английском клубе. Его супруга — Маргарита Кирилловна Морозова, урожденная Мамонтова, — завоевала известность в Москве благодаря устраиваемым в ее доме религиозно-философским собраниям, в которых участвовали самые известные русские философы того времени.

Абсолютно не принимал участия в родовом текстильном деле младший сын, Арсений, красавец, балагур, страстный охотник. Зато он удивил и «порадовал» всю Москву постройкой неординарного сооружения на Воздвиженке — замка в испано-мавританском стиле, в котором сейчас находится «Дом дружбы».

Сын Морозовой и В. М. Соболевского Глеб служил по инженерному ведомству и в 1924 г. вместе с семьей эмигрировал в Германию, дочь Наталья была известным в Москве врачом-окулистом и умерла не так давно — в 1971 г.

Варвара Алексеевна Морозова скончалась 6 сентября 1917 г. и была похоронена на Ваганьковском кладбище. В своем завещании она отписала большую часть состояния — пай фабрики — своим рабочим. В том же году «за контрреволюционную агитацию» большевики закрыли ее любимые «Русские ведомости». В конце 1930-х гг. журнал «Красный архив» «разоблачил» и саму Морозову: оказывается, своей филантропией она лишь пыталась «завуалировать эксплуататорскую деятельность предпринимателей». А популярная среди москвичей Библиотека имени Тургенева была сметена с лица земли относительно недавно, в 1972 г., при прокладывании Новокировского проспекта.

Эммануил Нобель

Альфред Нобель

Людвиг Нобель

Семейство шведских промышленников и изобретателей. Основатели многочисленных предприятий по производству взрывчатых веществ в 20 странах мира, а также машиностроительных заводов, нефтепромышленных и торговых концернов. Учредители различных поощрительных фондов в области науки и техники, в том числе знаменитой Нобелевской премии, премии имени Людвига Нобеля и др.

Династию Нобелей без преувеличения можно считать явлением в мировой истории. Плодами трудов этих одаренных людей и поныне пользуется все человечество. Их деятельность не знала государственных и национальных границ, они оставили свой след в развитии многих европейских государств, в США и в России. Род Нобелей сегодня насчитывает 62 имени, причем практически каждый из них был чем-то знаменит. Многие представители семейства прославили свою фамилию техническими открытиями и изобретениями, которые легли в основу их обширной промышленной деятельности.

Родоначальник знаменитой династии, Олаф Руд бек (1630–1702), еще обучаясь в университете Упсалы, открыл и описал в 1653 г. лимфатические сосуды. Это был ученый, обладавший универсальными познаниями в области ботаники, астрономии, зоологии, математики, механики, химии, медицины и архитектуры. Интересовался он также баллистикой и пиротехникой, которые стали основным занятием его потомков. Его дочь вышла замуж за юриста и музыканта Петера Олюфсона, уроженца городка Эст-Нобельова. Впоследствии Петер взял в качестве фамилии латинизированое название родного города. Так в Швеции появился мировой судья Нобелиус. Внук судьи, Эммануэль Нобелиус (1757–1839), получил медицинское образование и поступил на службу в армию, где его фамилия приобрела современный вид. А его сын, Эммануэль-младший стал первым предпринимателем в их знаменитом семействе.

Эммануэль Нобель (1801–1872) родился в шведском портовом городе Евле. В 15-летнем возрасте он отправился в Египет, где трудился на стройках у правителя Мухаммеда Али и изучил несколько ремесел. Возвратившись в 1818 г. домой, он продолжал работать в строительстве, что привело его в архитектурную школу при Стокгольмской Академии. Получив в 25 лет диплом, Эммануэль принял участие в различных строительных и восстановительных работах, постепенно увлекшись изобретательством. Так, он придумал «разбирающиеся деревянные дома», а заинтересовавшись устройством металлообрабатывающего станка, открыл новый способ преобразования вращательного движения в поступательное. В 1828 г. он даже получил патент на это изобретение.

Склонность к изобретательству в различных сферах, в которых трудился Эммануэль, сопровождала всю его жизнь. Не забыв о военном прошлом своего отца, он создал резиновую солдатскую сумку, которая служила одновременно тюфяком, спасательным жилетом и частью плавучей платформы. Чтобы производить это изделие, в 1835 г. Э. Нобель основал в Швеции первый каучуковый завод.

С возрастом все больше увеличивался его интерес к химии. Он никогда не изучал ее серьезно, но постоянно проводил сложные и опасные опыты со взрывчатыми веществами в лаборатории, которую организовал у себя дома, пытаясь создать снаряд, «предназначенный для разрушения на большой дистанции вражеских сил на воде и на суше при помощи заряда пороха, заключенного в металлический корпус». Изобретенную в конце концов морскую мину он предложил шведскому правительству, но оно не проявило к ней интереса.

В 1825 г. Эммануэль Нобель женился на Андриетте Альцель. Материальное положение у молодой семьи было тяжелым. Изобретательство, как и каучуковый завод, не давали достаточных средств к существованию, и молодожены вынуждены были постоянно менять место жительства, подыскивая более дешевые квартиры. А тем временем семья пополнялась: в 1829 г. родился старший сын — Роберт, а затем с интервалами в два года — Людвиг и Альфред.

За год до рождения третьего сына квартал, в котором находился дом Нобелей, полностью уничтожил пожар. Андриетта с двумя детьми в последний момент успела спастись, но семья лишилась всего, что имела. А тем временем кредиторы наседали со всех сторон, и в 1833 г. Эммануэль оказался на грани банкротства. Чтобы избежать тюремного заключения, он принял решение бежать в Финляндию, откуда в 1837 г. переехал в Петербург. Здесь ему удалось продемонстрировать свою подводную мину высоким армейским чинам и получить разрешение на дальнейшие исследования. Царское правительство выдало Нобелю 25 тыс. рублей, взяв с него обязательство не уезжать из России и устроить специальную мастерскую для изготовления мин.

Окрыленный успехом изобретатель основал небольшой механический завод. На нем, кроме мин, изготавливались также некоторые станки для Кронштадских мастерских и бывшие тогда новинкой радиаторы парового отопления. Получив в 1841 г. от российского военного ведомства 40 тыс. рублей за сухопутные мины, Э. Нобель расширил на своем заводе производство вооружения, в том числе стрелкового, и наладил литейное дело.

Успех Эммануэля был фантастическим. В октябре 1842 г. он смог расплатиться со всеми своими стокгольмскими кредиторами и вызвать из Швеции семью. С началом Крымской войны предприятие Нобеля получило крупный военный заказ на разработку подводных мин, постройку кораблей, вагонных колес и паровых двигателей. Дело стремительно расширялось, особенно в области производства мин. Кронштадт, Свеаборг и Ревель были совершенно недоступны противнику благодаря «минному поясу», заложенному в Финском заливе собственноручно Эммануэлем и его сыном Робертом. За эту работу Нобель был награжден Императорской Золотой медалью, специальная надпись на которой отличала «его старания, дух взаимопомощи», а также «его артистические таланты».

Война была недолгой и вместе с ней закончилась пора огромных военных заказов, прибылей и наград. Дореформенное хозяйство России перешло на мирные рельсы. Основанная Эммануэлем вместе со старшими сыновьями — Робертом и Людвигом — фирма «Нобель и сыновья» достаточно быстро приспособилась к новой ситуации. Она выпустила около 50 пароходов и первой основала пассажирское судоходство на Волге и Каспийском море. Однако гражданское направление бизнеса оказалось недостаточно рентабельным. Несмотря на превосходное качество выпускаемой продукции, заводу Нобеля постоянно не хватало заказов, а следовательно, и денег. И тогда Эммануэль принял решение вместе с женой и младшим сыном Эмилем вернуться в Швецию. А двое его сыновей — Роберт и Людвиг — остались в России, образовав российскую ветвь семейного бизнеса.

В Швеции Эммануэль Нобель намеревался приступить к производству нитроглицерина. Раньше он со своим сыном Альфредом уже пробовал получить это взрывчатое вещество, надеясь использовать его при изготовлении мин, но в течение ряда лет результаты оставались неудовлетворительными. Тем не менее отец и сын по-прежнему возлагали большие надежды на этот препарат, который, как им тогда казалось, может стать гарантом их преуспевания. Чтобы достать необходимые средства для выпуска нитроглицерина, отец в 1861 г. отправил Альфреда в парижское «Генеральное общество кредитов под недвижимость», которое принадлежало братьям Перейра. Банкиры выдали ему ссуду в 100 тыс. франков.

Этот капитал позволил Эммануэлю поселиться на старой ферме в Хеленборге, неподалеку от Стокгольма. Занимаясь опасным производством, изобретатель был совершенно лишен какой бы то ни было осмотрительности. И однажды случилось непоправимое. В сентябре 1863 г. на предприятии Нобелей взорвалось 100 кг нитроглицерина, ожидавших отправки. От деревянного здания фабрики не осталось ничего, кроме обломков, разбросанных вокруг того места, где она находилась. В этой ужасной катастрофе погибли рабочие, среди которых был и 20-летний сын Нобеля, Эмиль, приехавший к отцу на каникулы. Эммануэль был настолько потрясен происшедшим, что спустя две недели с ним случился удар, и остаток своей жизни — восемь долгих лет — он провел в постели.

Однако ни катастрофа, ни расстроенное вконец здоровье никак не повлияли на работу его мысли. Не покидая своей комнаты, Нобель продолжал работать над разнообразными проектами, иногда фантастическими, но чаще всего вполне реальными и всегда опережающими свое время. По мнению историка Бергенгрена, изобретения Нобеля «способствовали созданию новых рабочих мест, что позволило бы многим шведским безработным обеспечить себе существование, а следовательно, помогли бы снизить уровень эмиграции из страны. Кроме того, они обеспечивали более экономичное использование природных ресурсов». Поэтому неслучайно в 1868 г. шведская Академия наук, ставя в заслугу Э. Нобелю «расширение использования нитроглицерина как взрывчатого вещества», вручила ему премию «за важное открытие, принесшее пользу человечеству».

Многие идеи и начинания Эммануэля Нобеля, составившие единственное наследство, оставленное им семье, были развиты и продолжены его сыновьями, и в первую очередь Альфредом — личностью одаренной и противоречивой.

А. Нобель родился 21 октября 1833 г. в Стокгольме. Он рос болезненным и тщедушным, и заботливая мать всеми силами пыталась оградить его от жестокого внешнего мира. Мальчик не мог играть со своими сверстниками, редко выходил из дома. В школу пошел только в восемь лет, но, проучившись в ней год, переехал с братьями к отцу, который к тому времени устроился в Петербурге.

Там его образование было поручено нескольким учителям, приходившим на дом. Затем отец, который всю свою молодость провел в странствиях, счел, что лучшим способом дальнейшего обучения сына станет путешествие по свету. В 1851 г. Альфред покинул родной дом и за три года объехал США, Англию, Францию, Италию и Германию. С этого путешествия началось его восхождение к вершинам научной карьеры, которое не прекращалось в течение всей жизни. Юноша неустанно наблюдал, изучал, постигал, накапливая факты и впечатления, по-прежнему оставаясь болезненным и мечтательным молодым человеком, стремящимся к одиночеству.

Вернувшись в Швецию, Альфред Нобель стал проводить эксперименты с нитроглицерином. После серии удачных опытов в 1863 г. он заявил патент на «изготовление и использование взрывчатых веществ». А спустя два года новое вещество официально было признано эффективным средством для проведения взрывных работ. Нобель получил разрешение на его производство и, найдя инвесторов, основал предприятие «Нитроглицерин АБ», ставшее первой в мире компанией, занявшейся промышленным изготовлением этого вещества.

Предпринимательская деятельность Альфреда Нобеля стала набирать обороты. Но наряду с достижениями оставалась проблема безопасности производства, перевозки и хранения готового продукта. И Альфред неустанно работал над ее решением. Он ставил бесконечные опыты, пытаясь найти материал, который можно было бы пропитать нитроглицерином и который при этом не поддавался бы воздействию кислот, не взрывался бы и не самовозгорался. В конце концов ему удалось получить довольно плотную массу, абсолютно не чувствительную к ударам и резким перепадам температуры. Ее эффективность достигала лишь 25 % взрывной силы нитроглицерина, но все равно была мощнее пороха в 5 раз. Свое открытие Нобель назвал динамитом (от греческого слова іїупатіз — сила).

Поначалу горняки отказывались его использовать. Но после того как рекламные испытания на немецких шахтах подтвердили хорошие качества этого взрывчатого вещества, оно было запатентовано в 1876 г. сначала в Англии, а потом и в Швеции. В первый год Нобель произвел и продал 11 тонн нового продукта, а через 7 лет уровень продаж поднялся до 3 тыс. тонн. Чтобы продвинуть динамит на потребительский рынок, Альфред превратился в коммивояжера или, как его называли современники, в «самого прославленного европейского бродягу».

Его деловая активность не знала границ: «Моя родина везде, где я действую, а действую я везде». Он построил заводы в Норвегии, Германии, Финляндии, Франции, США, Испании, Португалии, Венгрии и других странах. Особенно большим было предприятие в Шотландии, производившее ежегодно около 2,5 тыс. тонн взрывчатки. Говорят, что на его открытии Альфред Нобель пошутил: «Итак, господа, я построил завод, обреченный на успех, так как даже самые халатные директора не смогут его разорить». На этом предприятии А. Нобель ввел суровые ограничения, которые должны были предупреждать любые возможные случаи непроизвольных взрывов. От рабочих он требовал железной дисциплины, абсолютного подчинения распорядку и технике безопасности. Однако у него никогда не было ни одного случая социального конфликта или возмущений персонала.

Тем временем бизнес Нобеля продолжал расширяться. Но ему все меньше нравилась роль торгового агента и делового человека. Он желал уединиться в своей лаборатории и заняться научными изысканиями, чтобы выпустить на рынок новое взрывчатое вещество. Изобретатель бился над получением такого материала, который бы не ухудшал взрывные свойства нитроглицерина. Вскоре он запатентовал свое открытие, которое назвал пластичным динамитом. Затем Альфред перебрался в более просторную лабораторию в небольшом французском городке Севран. Именно здесь в 1887 г. он изобрел еще один новый продукт — баллистит, или «взрывчатый порох Нобеля».

Однако баллистит принес «динамитному королю» не только коммерческий успех, но и немало неприятностей. И первой из них стало обвинение его в шпионаже. Дело в том, что по соседству с французской лабораторией Нобеля находился завод, на котором производился бездымный порох. И шведского изобретателя обвинили в том, что он выбрал это место не столько для проведения собственных исследований, сколько для того, чтобы получить сведения о засекреченных разработках местных ученых. Еще одна скандальная история была связана с сооружением Панамского канала. И хотя спекуляции на поставках динамита для его строительства осуществлял французский компаньон Нобеля Поль Барб, имя и репутация самого хозяина предприятий были скомпрометированы. Против Барба выдвинули серьезное обвинение, но он в 1890 г. умер, и тогда виновным в растрате 4,6 млн франков был объявлен Нобель, положение которого во Франции сразу стало незавидным. Пресса подняла небывалый шум, завод в Онфлёре закрыли, склад баллистита опечатали, а самого «виновника» заключили в тюрьму. Ему пришлось вступить в борьбу с «нечестными и несправедливыми судьями», полицией и налоговиками. Поняв, что вряд ли из нее он выйдет победителем, Нобель вынужден был покинуть Францию.

Но предпринимателя беспокоили не столько обвинения, сколько понесенные в связи с ними финансовые потери. Чтобы привлечь новые средства, Альфред прибегнул к выпуску облигаций. Наряду с этим он заново сформировал совет директоров, очистив его от сообщников Барба. Однако бесконечные препятствия изматывали уже немолодого Нобеля, и он все чаще приходил в отчаяние и устало признавался: «Меня уже тошнит от всех этих историй со взрывчатыми веществами. Я непрестанно сталкиваюсь с катастрофами, ограничительными законами, с бюрократической волокитой, педантами и прочим отребьем… Больше всего мне хочется удалиться от дел, от любых дел. Денежная сторона дела, как правило, оставляет меня равнодушным…»

Однако к высказываниям подобного рода не стоит относиться однозначно. В частности, его слова о том, что он равнодушно относится к денежной стороне дела, вовсе не означали полного безразличия к ней, ведь Нобель был талантливым финансистом. То же самое можно сказать и о его отношении к коммерческим делам. Здесь нельзя быть полностью уверенным в том, на самом ли деле он не любил заниматься ими или только делал вид, что они его не интересуют, чтобы создать о себе легенду. Впоследствии его биографы писали: «Если Нобель и был заинтересован в чьем-то мнении о нем, то прежде всего речь должна идти о мнении потомков. Он хотел, чтобы его имя помнили и после его смерти. Прекрасным доказательством тому может служить учреждение Нобелевской премии. Образ “финансиста не по собственной воле” в интерпретации Нобеля выглядит не совсем естественно, как, впрочем, и образ “торговца оружием, ратующего за мир”. В личности Нобеля, в ее многочисленных проявлениях легко обнаруживается причудливое смешение искренности и позерства, мечты и прагматизма, щедрости и эгоизма, которое свойственно неуравновешенным людям вроде Нобеля».

В 60 лет Альфред выглядел измученным человеком — густая седая борода на осунувшемся усталом лице, сутулая спина и излишняя нервозность в поведении. Из-за плохого зрения он начал носить очки. Сам себя он считал «бесполезной думающей машиной, единственной в своем роде из-за ее неповторимости». Но, несмотря на это, продолжал вместе со своими помощниками работу над очередным изобретением — «прогрессивно взрывающимся бездымным порохом».

В это время Нобель заинтересовался конструированием огнестрельного оружия. Но кроме этого он сделал и немало других изобретений: усовершенствовал многие бытовые приборы, разработал глушители для ружей и пушек, а также придумал новый способ закаливания металла и получения каучука. Круг его научных интересов в ту пору был чрезвычайно разнообразен: оптика, биология, физиология, химия. Он произвел также ряд опытов с целью создания искусственных заменителей шелка и кожи. Его увлекла идея аэрофотосъемки для нужд картографии. Неудивительно, что к концу жизни бизнесмен-изобретатель был автором 350 патентов.

В конце жизни А. Нобель вернулся на родину. В Бьёрк-борне он купил замок, а неподалеку от него приобрел за 1,3 млн крон старый металлургический завод и организовал на его территории лабораторию. Лето и осень 1896 г. изобретатель провел на заводе и лишь после смерти старшего брата Роберта решил обратиться к врачам. Парижские специалисты поставили диагноз: «острая форма грудной жабы» и по иронии судьбы прописали нитроглицерин, порекомендовав привести в порядок все свои дела. Но он уже давно подготовился к смерти. Еще с тех пор, как случайно прочитал в парижской газете некролог. на самого себя.

Газетчики перепутали его с братом Людвигом, который скончался в 1888 г. Эта небрежность репортеров привела к тому, что Нобель вдруг увидел плоды своей деятельности такими, какими их представляли другие люди. Его изобретения вдруг превратились в орудие уничтожения, а сам изобретатель — в «торговца смертью». Возможно, этот некролог и послужил толчком для его серьезных размышлений о войне и мире. Стремясь приблизить время, когда «все цивилизованные нации в ужасе отшатнутся от войны и расформируют армии», Нобель составил необычное завещание. В нем все свои средства он передавал в фонд, организованный для «вручения премии тем, кто за прошедший год внес наиболее существенный вклад в науку, литературу или дело мира и чья деятельность принесла наибольшую пользу человечеству».

После смерти А. Нобеля 10 декабря 1896 г. на его счету оказалось 33,2 млн шведских крон. Капитал был рассеян по миру, так что финансовые проблемы наследства пришлось улаживать в девяти странах в течение 3,5 лет. Наконец, в июне 1900 г. король Оскар II согласился утвердить положение о Нобелевском фонде, который должен был отвечать за наследство. К тому моменту оно оценивалось в 60 млн фунтов стерлингов (по современному курсу). Впоследствии деньги фонда были инвестированы в прибыльные предприятия, целевые займы, а часть их хранится в виде государственных облигаций. Доход от этих вложений и дает возможность выплачивать ежегодные премии, носящие имя великого изобретателя-бизнесмена.

Другие выходцы из прославленной династии, ставшие российскими промышленниками, оказались не менее талантливыми и предприимчивыми. Особенно выделялся среди них Людвиг Эммануилович Нобель (1831–1888), возглавивший семейное дело в Петербурге после отъезда отца в Швецию.

Как и многие другие представители семейства, Л. Нобель отличался огромным трудолюбием и работоспособностью. Он был высокообразованным человеком, который в равной степени увлекался техникой, философией, политической экономией и в совершенстве знал пять языков. По мнению биографов, «по объему полученных знаний, профессиональному опыту и умению “видеть будущее” он опередил своих современников». Одним из примеров этого являются экипажные оси и скаты с колесами, снабженные резиновыми шинами, которые изготавливались на заводе Нобеля уже с 1879 г. Они приобрели такую широкую известность в Петербурге и других городах России, что Людвиг шутил по этому поводу: «Недалеко то время, когда резиновые шины будут такой же потребностью, как перчатки».

В 1870 г. он вместе со своим старшим братом Робертом планировал освоить выпуск малокалиберных винтовок на Ижевском заводе. Используемое для изготовления прикладов ореховое дерево росло в то время только на Кавказе, и поэтому Людвиг в 1873 г. отправил брата в командировку. Заготовка орехового дерева оказалась дорогостоящей, и было решено заменить его березой. Попутно Р. Нобель посетил бакинские месторождения нефти, заинтересовался нефтяным делом и начал всесторонне его изучать. А потом попросил у брата денег на приобретение небольшого фотогенового завода и стал проводить опыты по улучшению техники перегонки и очистки фотогена. Так было положено начало будущего нефтяного могущества Нобелей.

Сам Людвиг приехал в Баку только в 1876 г. Тогда все имущество братьев там состояло из хорошо устроенного завода, дававшего отличный керосин, восьми вертикальных кубов стопудовой емкости, приспособленных для быстрой перегонки нефти, и одной буровой скважины. Тем не менее предприятие Нобелей производило в год до 2,5 тыс. тонн различных нефтепродуктов, тогда как остальные 200 нефтяных заводов, действовавших в Баку, — 75 тыс. тонн. Ознакомившись с состоянием дела, Людвиг разработал такой план расширения и модернизации производства, который позволял значительно увеличить эти показатели. В течение нескольких лет нужно было построить трубопровод для доставки нефти с промыслов к заводу; организовать транспортировку готовой продукции на специальных баржах и в железнодорожных чанах; заменить земляные ямы для хранения керосина железными резервуарами и т. п.

Для осуществления своего плана Людвиг обратился к конкурентам с предложением соорудить на общие средства нефтепровод, но, встретив с их стороны недоверие, начал строить его на свои деньги. Ситуация повторилась и с попыткой закладки нефтеналивного судна. По заказу Л. Нобеля в 1877 г. в шведском городе Мотала был спущен на воду первый в мире танкер под названием «Зороастр». Через 8 лет фирма уже имела 17 таких танкеров, 2 из них занимались перевозками нефти на Балтике. Спустя еще 10 лет сотня танкеров различных размеров ежегодно доставляла в Астрахань около 4 млн баррелей керосина, откуда по Волге он направлялся в глубь страны. Кроме того, Л. Нобель возвел громадные промышленные постройки на берегу Каспия, устроил нефтяной склад и вагонный парк в Царицыне. Для транспортировки продукции по железной дороге в распоряжении фирмы находилось 60 составов, а на 40 узловых станциях имелись цистерны-нефтехранилища.

После того как братья уговорили Альфреда Нобеля принять участие в расширении нефтяного дела и вложить в него свой капитал, в 1879 г. было создано «Товарищество нефтяного производства Бр. Нобель» («Бранобель»). Его уставный фонд составил 3 млн рублей. Чтобы приобрести большую часть акций, Людвигу пришлось продать все свое имущество. Альфред удовлетворился третью, а Роберт, к тому времени серьезно болевший, решил вернуться в Швецию. Таким образом, основным владельцем нефтяного предприятия Нобелей в России стал Людвиг, который вложил в его развитие титанические усилия, несокрушимую энергию и находчивость. Его четкий расчет и умелое ведение дел высоко оценивалось в промышленных кругах и, по всеобщему мнению, «без него российское предпринимательство сохранило бы свой низкий уровень еще долгое время».

Л. Нобель придерживался традиционных взглядов на возглавляемое им предприятие как на своеобразный «семейный дом»: «Семейные люди получили квартиры, каких они не могли иметь в городе, а холостые жили в общих помещениях в домах около Баку и на промыслах. Рабочие, жившие в городе, пользовались паровым баркасом, который ходил от пристани к заводу и перевозил всех служащих бесплатно, сторонние же лица платили по 5 копеек. Плата поступала в пользу больниц, где лечились рабочие. Для детей было построено две школы — одна в Черном городе, другая — на Балахнах. Для того чтобы дать возможность служащим сохранить свои капиталы, владелец открыл сберкассу».

Бакинское нефтяное производство Нобелей приносило большие прибыли, но руководить им Людвигу было нелегко. В деловых отношениях конкуренты нередко проявляли грубость и жестокость. То здесь то там вспыхивали пожары, которые далеко не всегда были случайными. В этих условиях Нобелю приходилось бороться с противниками их же средствами. Он скупал нефтяные участки, понижал цены, давал взятки и кабальные кредиты, а когда это не помогало, не брезговал и применением силы. Наряду с нефтяным бизнесом хозяин «Бранобеля» занимался производством оборудования для сухопутного, морского и речного транспорта. В заслугу ему ставились также его многочисленные изыскания в горнопромышленной и машиностроительной отраслях.

В течение 4 лет Людвиг жертвовал Императорскому Техническому Обществу по 5 тыс. рублей. Благодаря этому был выполнен ряд научных исследований, а также закончена разработка вопроса о введении метрической системы мер и весов в России. В годовщину смерти Л. Нобеля, 31 марта 1889 г., Обществом была учреждена премия и медаль его имени за лучшие сочинения и выдающиеся технические изобретения в металлургической и нефтяной промышленности. Для этих целей в распоряжение учредителей был передан капитал в 6 тыс. рублей, на проценты с которого каждые 3 года выдавалась означенная премия.

Дело Людвига Нобеля успешно продолжили его сыновья. Эммануил стал главой «Бранобеля», а Карл занялся заводом в Петербурге. К сожалению, он рано умер, и оба семейных предприятия пришлось возглавить Эммануилу.

Последний выдающийся бизнесмен из династии Нобелей родился в 1859 г. вПетербурге. Учился в Швеции, Германии и Швейцарии. Вернувшись в 1877 г. в Россию, он стал работать на механическом заводе своего отца, который всячески приучал его к бизнесу. С 1888 г., с переходом к нему руководства «Бранобелем», Эммануил вплотную стал заниматься нефтяными проблемами. При нем Товарищество стало во главе всей русской нефтяной промышленности, а за Э. Нобелем прочно закрепилось звание «керосинового короля России».

Располагая внушительным собственным капиталом в 33,6 млн рублей, «Бранобель» закрепил за собой завоеванное ранее положение не только производственной, но и финансирующей организации. Немалую роль в этом сыграл Волжско-Камский банк, один из крупнейших банков той поры, членом, а затем председателем совета которого с 1891 г. был Э. Нобель. Прочные позиции в банковской сфере способствовали успеху проводимых «Бранобелем» операций и создавали благоприятные условия для финансового маневрирования.

К началу XX в. фирма удерживала первое место в мире по нефтедобыче, уступая США в области производства керосина. Она являлась привилегированным поставщиком мазута для царского правительства. Поставляемый «Бранобелем» мазут использовался на казенных железных дорогах, заводах и военном флоте. Однако в это время в нефтяной бизнес энергично вторглись парижские банкиры Ротшильды. Борьба между этими двумя основными претендентами на монополию в российской нефтяной промышленности превратилась в затяжную войну. Наконец в 1906 г. было достигнуто картельное соглашение о проведении совместной торговой политики на внутреннем рынке России, фактически означавшее признание Ротшильдами ведущей роли Нобелей в российской нефтеторговле.

Особенно велика заслуга последнего российского предпринимателя из семейства Нобелей в разрешении спорных вопросов при учреждении Нобелевской премии. Дело в том, что его дядя, Альфред Нобель, владел большим пакетом акций российской нефтяной корпорации. Продать их, чтобы направить деньги в Фонд Нобелевских премий, означало допустить в семейное дело посторонних людей, что могло отразиться на положении семьи. Эммануил уговорил родственников отказаться от любых претензий на сами акции взамен на получение процентов, которые они принесут за текущий год.

После Октябрьского переворота Э. Нобель вынужден был оставить бизнес и покинуть страну. С 1918 г. идо своей кончины в 1932 г. он жил в Швеции. Однако его предпринимательские и технические таланты, как и у его отца и деда, развились на русской земле и в другой стране «второго рождения» уже не получили.

(род. в 1834 г. — ум. в 1914 г.)

Российский предприниматель, издатель первой прогрессивной оппозиционной газеты. Создатель знаменитого гостинично-торгового комплекса «Славянский базар» в Москве и многих других общественно-культурных зданий. Обладатель многомиллионного состояния.

Предпринимательская деятельность А. А. Пороховщикова — крупного строителя и издателя, человека очень известного и популярного в свое время — ныне мало кому известна. О нем не упоминают отечественные энциклопедии и словари, и единственными дошедшими до наших дней немыми свидетелями его трудов являются архитектурные памятники Москвы, в числе которых гостиничный комплекс «Славянский базар».

Между тем он был неординарной личностью, о его деятельности у современников остались противоречивые оценки. Многим этот неуемный, энергичный человек казался очень неудобным, невоздержанным, едким на язык и совершенно непредсказуемым. И. Е. Репин отмечал его заразительную энергию, И. С. Тургенев называл Пороховщикова прожектером и баламутом, а К. П. Победоносцев и В. Г. Короленко с одинаковым возмущением писали о его «дурных» качествах. В то же время другие люди отмечали его бескорыстную готовность прийти на помощь.

Достоверных биографических данных о жизни А. А. Пороховщикова сохранилось немного. Известно только, что родился он в 1834 г. и его предками были потомственные дворяне, проживавшие в Московской губернии. В молодости Александр Александрович служил в привилегированном лейб-гвардии Семеновском полку и завершил карьеру в чине штабс-капитана. Выйдя в отставку в 1859 г., он стал осваивать новую для себя гражданскую профессию строителя.

С присущей ему энергией Пороховщиков занялся строительными работами по подрядам и быстро преуспел в этом деле. Ему удалось получить несколько выгодных казенных заказов на строительство и переустройство зданий, принадлежащих правительству. Эти работы получили высокую оценку, создали ему хорошую репутацию и позволили накопить приличный капитал. Но на этом отставной гвардейский офицер не успокоился. Отличаясь изобретательным умом, он выдвинул и реализовал ряд крупных строительных проектов в Москве, которые не только обратили на него внимание общества, но и упрочили его состояние. Например, вблизи Подольска у реки Пахры он основал цементный завод и каменоломни, к которым с 36-й версты провел железнодорожную ветку.

В пореформенной Москве шло тогда активное складское, торговое и гостиничное строительство, и Пороховщиков, живо чувствующий пульс времени и экономическую конъюнктуру, энергично включился в эту строительную лихорадку. Наиболее состоятельные купцы стали выбираться из старого Гостиного двора и заводить магазины в более обширных помещениях. Это переселение особенно набрало размах после возведения Пороховщиковым на месте древнего Новгородского подворья на Ильинке так называемых «:Теплых рядов», помещения которых, в отличие от Гостиного двора, отапливались.

Это новшество вызвало много толков среди населения купеческой Москвы. На протяжении сотен лет городское начальство, боясь пожаров, категорически запрещало устройство отопления во всех торговых рядах. Хотя избежать беды можно было и другим путем — сооружением печей, которые были бы изолированы от деревянных конструкций, — что и сделал Пороховщиков. Купцы, привыкшие по старинке торговать в холодных лавках, укутавшись в огромные шубы, долго не могли привыкнуть к нововведению, говоря: «Какой же я купец без шубы? Кто у меня станет покупать товар?» Да и цены на новые комфортабельные помещения кусались.

В начале 1870-х гг. Пороховщиков претворил в жизнь свой самый грандиозный строительный замысел — сооружение на Никольской улице гостиницы «Славянский базар». Она была задумана как своего рода торгово-культурный центр, включающий помимо «нумеров» магазины, ресторан, большой концертный зал и многое другое. В этом проекте Пороховщиков развил «идею создания столичного общественного центра», которую десятью годами ранее наметил В. А. Кокорев при строительстве своего гостинично-складского комплекса. Кроме благоустроенной гостиницы и удобных складов, «Кокоревское подворье» включало в себя почтово-транспортную контору, кассу для обмена денег, разнообразные магазины и даже бесплатную читальню.

«Славянский базар» был открыт в 1872 г. А через год по проекту архитектора А. Е. Вебера к нему были пристроены здания ресторана и концертного зала «Беседа». В архитектуре гостиницы, внутреннем оформлении и убранстве ресторана, а в особенности концертного зала, были широко использованы русские национальные мотивы. Для концертного зала молодому, тогда еще никому не известному выпускнику Академии художеств И. Е. Репину Пороховщиков заказал грандиозное живописное полотно на тему: «Русские и славянские композиторы». Репину было предложено за эту работу 1,5 тыс. рублей, и начинающий художник был рад такой огромной, по его мнению, сумме.

Репин оставил несколько наблюдений, в которых зафиксировал великолепные организаторские способности своего заказчика. Он тонко подмечал, как Пороховщиков умел воодушевить, увлечь мастеровых людей, заставить их работать с огоньком: «“Ребята, — кричал он громко рабочим, — завтра у нас будет великий князь; уж вы всю ночь не спите, работайте, но чтобы к утру все было кончено!” Вот прорвался шлюз, вот загремели рубанки, завизжали пилы, застучали топоры и скоро с быстротой водопада уже полотеры вслед всему несутся морскою волною. как в сказке; работа поспела гораздо раньше назначенного срока.»

Не менее выразительно, но уже довольно иронично Репин характеризовал весьма противоречивые художественные взгляды и вкусы Александра Александровича, проявившиеся в ходе работы над картиной. Он вспоминал: «Я обратился к Пороховщикову с просьбой разрешить мне прибавить в группу русских музыкантов Мусоргского и Бородина. — “Вот еще! Вы всякий мусор будете сметать в эту картину! Мой список имен музыкантов выработан самим Николаем Рубинштейном, и я не смею ни прибавить, ни убавить ни одного имени из списка, назначенного вам. Одно мне досадно — что он не вписал сюда Чайковского. Ведь мы, вся Москва, обожаем Чайковского. Но что делать? А Бородина я знаю, но ведь это дилетант в музыке: он — профессор химии в медико-хирургической академии. Нет, уж вы всяким мусором не засоряйте этой картины! Да вам же легче: скорее!”»

«Славянский базар» был задуман Пороховщиковым не случайно — идея его проекта была созвучна царившим в России в те годы славянофильским настроениям. Поэтому окончание работ стало крупным общественным событием и вылилось в настоящее праздничное торжество для образованного московского общества. Оно стало триумфом и самого предпринимателя, принесшим ему успех и известность. Репин писал: «Пороховщиков знал людей и умел шевелить москвичей — и низшие и высшие слои были им сильно возбуждаемы по надобности.» На открытие комплекса съехался весь город. «Появился даже некий заморский принц с целой свитой; сам высокого роста в кавалерийском уланском мундире. Пороховщиков торжествует. Как ужаленный он мечется от одного высокопоставленного лица к другому, еще более высокопоставленному. Свет пущен вовсю. Весело и живо наполнены богатством новешенькие, фантастические хоромы. как сон из “Руслана”».

Гостиница «Славянский базар» навечно вошла в историю русской культуры. Здесь любили останавливаться многие русские писатели и деятели искусств. Кстати, именно в ресторане при гостинице произошла встреча В. В. Немировича-Данченко и К. С. Станиславского, положившая начало Московскому Художественному театру.

Реализация этого проекта принесла А. А. Пороховщикову не только славу, но и значительный материальный доход. Некоторое время он возглавлял правление Компании гостиничного комплекса, однако впоследствии был выведен из него решением акционеров. Через много лет обер-прокурор Синода К. П. Победоносцев в письме к Николаю II весьма резко высказывался по поводу этого конфликта: Пороховщиков «.построил на земле Синодальной типографии “Славянский базар”, который действительно приносит доход, но никак не по милости его, а именно с тех пор, как его исключили из компании, заведовавшей этим предприятием, которую он разорял и грабил!»

Сейчас трудно установить, насколько эта оценка Победоносцева соответствовала действительности. Думается, что грабителю и казнокраду вряд ли поручали бы важные государственные подряды. Да и справедливости ради нужно отметить, что, извлекая свою выгоду из этих предприятий, Пороховщиков строил быстро и качественно, принося тем самым несомненную пользу обществу. Подтверждением тому может служить мнение статс-секретаря Министерства иностранных дел А. Ф. Гамбургера. Как человек опытный и не склонный к скорым и невзвешенным оценкам, он, напротив, дает бизнесмену совсем другую характеристику: «Очень много великолепных зданий уже было выстроено в Москве этим подрядчиком. Он имел дело и с министерством юстиции, для которого отстраивал здание судебных учреждений в Москве, и особенно со Св. Синодом. Он пользовался хорошей репутацией и мне показался человеком, знающим свое дело и добросовестным».

Одновременно со строительством «Славянского базара» опытный и квалифицированный строитель Пороховщиков на конкурсной основе был привлечен к работам по реконструкции здания Горного правления, предназначавшегося для архива Министерства иностранных дел. Большое и постоянное содействие в осуществлении этого проекта оказывал стоявший в те годы во главе российской внешней политики канцлер Российской империи князь Горчаков. Строительство московского архива, начатое в 1871 г., шло три года и было сопряжено с немалыми трудностями. Работы обошлись в 300 тыс. рублей. Пороховщиков ходатайствовал о награждении лучших рабочих, которым «назначены были одним медали, другим денежные награды». На торжественном открытии помимо царских сановников присутствовали многие крупные ученые, в том числе известный отечественный историк, профессор С. М. Соловьев, видный французский историк А. Рамбо и др.

Следующим шагом неутомимого предпринимателя было желание обеспечить достойным жильем средний класс москвичей. Пороховщиков построил на Тверской улице, недалеко от нынешней площади Маяковского, самый большой по тем временам дом. В Москве тогда не было ни канализации, ни нормального водопровода, ни энергоснабжения. В новом чудо-доме был свой собственный паровой насос, маленькая очистная станция и даже — «газовый завод».

Это время было для Пороховщикова не только периодом успехов, но и потерь. Безвременно ушла из жизни его молодая жена. Она скончалась от чахотки и, по мнению лечивших ее врачей, одной из причин болезни, приведшей к смертельному исходу, был воздух большого города. Как известно, для мощения улиц в Москве тогда использовался мягкий известняк, который быстро стирался и выветривался, образуя вредную для легких человека мелкую летучую пыль. Едва оправившись от горя, Александр Александрович самоотверженно взялся за благоустройство московских дорог.

Он первым стал мостить улицы твердыми породами камня — диабазом и диоритом. Городские власти сначала были против новшества, так как привозной финский камень стоил в три раза дороже обычных булыжников. Но новые мостовые очень хорошо зарекомендовали себя — они служили в десять раз дольше и экологически были чище. Позже Пороховщиков открыл залежи твердых пород вблизи Москвы — под Сергиевым Посадом, и тогда новинка наконец-то была оценена по заслугам. В 1873 г. Александр Александрович взялся покрыть асфальтом Никольскую улицу, качество которого оказалось таким, что он выдержал без ремонта четверть века. С тех пор это место стали считать первым асфальтированным участком в Москве, хотя попытки использования нового материала предпринимались и до Пороховщикова.

Уже к сорока годам широкая строительная деятельность и удачное осуществление крупных проектов принесли Пороховщикову богатство, известность и широкие связи, в том числе и в высших кругах. Его принимали московский митрополит Филарет и обер-прокурор Синода граф Д. А. Толстой. Особенно тесно сблизился он в эти годы с деятелями славянофильского направления — М. Н. Катковым, К. С. и М. С. Аксаковыми. Бьющей через край энергии Пороховщикова было тесно в рамках, обычных для скромного строительного подрядчика. Он развернул кипучую общественную деятельность в Славянском комитете и Городской думе. В частности, в 1876 г. Пороховщиков стал одним из организаторов набора русских добровольцев на Сербско-Турецкую войну. По этому же поводу он был послан Славянским комитетом к Александру II, отдыхавшему в Крыму. Встреча с ним, по мнению самого Пороховщикова, стала для него «высшей точкой в судьбе». Однако повлияла ли эта аудиенция, длившаяся полтора часа, на ход истории, сказать трудно. Но вне зависимости от итогов миссии московского предпринимателя император вскоре объявил всему миру, что войну за освобождение братьев по вере он считает и своим делом. Это было несомненным успехом общественного движения, развернувшегося в стране. Менее чем через год, 12 апреля 1877 г., Россия объявила войну Турции.

Встреча с царем была, однако, не только вершиной жизни и общественной деятельности Пороховщикова, но и, по-видимому, оказалась роковой для этого болезненно честолюбивого человека. С того момента ему все чаще представлялось, что он должен взять на себя роль народного глашатая, доносящего «голос земли» до трона, борца за «истинное самодержавие» и сохранение традиций. На волне успеха он был избран гласным московской Думы, вел там активную работу, руководя двумя комиссиями по вопросам городского хозяйства.

В последующие годы, как и прежде, Пороховщиков был полон новых замыслов и проектов, нередко совершенно утопических. Вместе с тем во всех своих начинаниях он никогда не забывал о материальной выгоде. Один из историков писал: «Пороховщиков был прирожденным дельцом, азартным предпринимателем, придумывая множество комбинаций и идей, задуманных с размахом и носящих весьма рискованный, а то и полуфантастический характер, но всегда широко рекламируемых, чему он придавал большое значение. К тому же с годами одним из крупнейших недостатков его становится то, что он также быстро загорался своими идеями, как и остывал к ним, увлекаясь новыми, идеально оправдывая свою фамилию».

К примеру, в начале 1890-х гг. Александр Александрович на всю страну рекламировал проект строительства так называемых «огнестойких поселков», строительным материалом для которых должна была служить дешевая огнеупорная глина. Широкая рекламная кампания в печати, выступления с лекциями на эту тему, подготовка и издание соответствующей брошюры сделали свое дело. Ему удалось получить одобрение своей идеи у некоторых правительственных чиновников и через несколько лет начать строительство в подмосковном селе Спасское-Котово. Этот очередной проект Пороховщикова вызвал негативную реакцию со стороны либеральной интеллигенции, стал предметом язвительных насмешек и карикатур. Некоторые обвиняли его в откровенной спекуляции для личного обогащения. Весьма противоречивым было мнение земской делегации из Нижнего Новгорода, познакомившейся с экспериментальным поселком и сделавшей вывод о том, что «это по идее весьма симпатичное и полезное дело поглотило значительные суммы далеко не так производительно, как могло бы».

Пока чиновники вели споры по этому вопросу, сам Пороховщиков уже остыл к проекту, увлекшись новыми идеями. С годами его стремление быть трибуном, «борцом за правду» приняло обостренный, почти маниакальный характер. Одним из орудий осуществления своих замыслов Александр Александрович избрал публицистическую деятельность. В ней он выступал пропагандистом так называемой «русской идеи».

Чтобы иметь возможность как можно шире распространять свои воззрения, он пытался получить разрешение на выпуск газеты в Москве, а когда это не удалось, организовал собственное издательство и типографию в Петербурге. В ноябре 1890 г. в свет вышел первый номер ежедневной газеты «Русская жизнь», в которой Пороховщиков был редактором и издателем. Современники считали ее первой прогрессивной оппозиционной газетой. Она была задумана с размахом и включала самые разнообразные рубрики: административно-хозяйственные, экономические, общественные и культурные. Несмотря на то что к работе были привлечены известные журналисты того времени, издание быстро потеряло свой либеральный оттенок, поскольку Пороховщиков широко использовал его страницы для навязывания своих взглядов и представлений о развитии русского общества.

Газета Пороховщикова за четыре года своего существования неоднократно подвергалась цензурным взысканиям, а в 1895 г. была запрещена. По этому поводу К. П. Победоносцев писал: «Этот человек известен своим нахальством и привычкой добывать деньги всякими средствами, и надобно только дивиться, как разрешили ему издание газеты.» На прошение о возобновлении издания был получен отказ.

В дальнейшем взаимоотношения Пороховщикова с верхами складывались не лучшим образом. В. Г. Короленко в своем дневнике описывает один из характерных эпизодов, связанный с выпуском Пороховщиковым в конце 1895 г. очередной «противоправительственной» брошюры «Самодержавие на Святой Руси накануне XX века. Его расхищение, обезличение и восстановление». Чтобы миновать цензуру он опубликовал брошюру за границей, в Лейпциге, и разослал по всем адресам, какие смог придумать: от членов царской фамилии до захолустных библиотек. Несмотря на то что брошюру спешно запретили, многие успели с ней ознакомиться. Вот мнение о ней Короленко: «Книга, написана полуграмотно, в стиле, каким только и мог написать ее “отставной гвардии поручик”». Вместе с тем писатель считал, что многие из подмеченных Пороховщиковым политических реалий достаточно остры и верны. Анализ книги Короленко завершил оценкой, отражавшей сложившееся в кругах интеллигенции мнение о Пороховщикове: «Вся почти книга — пошлые выкрикивания, лишенные серьезной критики и серьезных доказательств. Но произвол, у нас царящий, до того очевиден, что и не нуждается в доказательствах, а книга Пороховщикова… является, однако, знамением времени».

В связи с этим и подобными ему скандалами, последние десятилетия жизни Пороховщикова были омрачены атмосферой широкого общественного осуждения. Его взгляды и выступления в глазах многих приобрели «революционный» и одиозный оттенок. Такое положение, по-видимому, тяжело воспринималось этим болезненно честолюбивым, эмоциональным и знавшим лучшие времена человеком. Отсутствие признания ожесточило его. Он мучительно переживал то, что так и не смог стать трибуном России, глашатаем «русской идеи», вершителем судеб и властителем дум.

Таким образом, судьба Пороховщикова, эволюция его личности выглядит не только драматически, но и имеет ощутимый привкус горького фарса. После его смерти в 1914 г. имя знаменитого строителя Москвы и общественного деятеля, несмотря на все его старания и труды на благо общества, на долгие годы было предано забвению.

Сына Пороховщикова, родившегося в 1892 г., не увлекали идеи отца. Мальчик с детства интересовался техникой, а в 17-летнем возрасте соорудил модель самолета, о которой положительно отозвался Н. Е. Жуковский. На протяжении 1911–1923 гг. он построил несколько самолетов, часть из которых пошла в серийное производство. В 1915 г. было проведено испытание первого в мире танка «Вездеход», построенного на Русско-Балтийском заводе в Риге. В конструкции машины были предусмотрены все элементы современного танка: гусеничный движитель, броневой корпус и вооружение, расположенное во вращающейся башне. Танк развивал скорость до 25 верст в час по довольно глубокому песку. Конструктором был 23-летний Александр Александрович Пороховщиков.

Во время Первой мировой войны Пороховщиков-младший организовал свое предприятие, выполнявшее небольшие заказы военного ведомства. В Гражданскую войну он сражался летчиком в Красной Армии, затем работал в конструкторском бюро, а в 1941 г. был репрессирован и расстрелян.

Один из ныне здравствующих потомков семьи Пороховщиковых, известный российский киноактер Александр Шалвович Пороховщиков, к славе и предпринимательским заслугам своего прадеда относится весьма сдержанно. Он далек от водоворотов бизнеса и политики, живет искусством и простыми, но близкими и понятными каждому человеку земными радостями. На вопрос журналиста: «Что для вас самое главное?» Александр Шалвович ответил: «Любовь, только это. Вот когда мне хорошо, я обниму жену или с мамой сижу, а по ТВ какой-то депутат разглагольствует — и таким бредом все это кажется! Главное — любовь».

И с этим трудно не согласиться. Ведь в какой бы сфере деятельности не был занят человек, любовь помогает ему уйти от ненужной суеты, амбициозных желаний и, оставаясь самим собой, реализовать свои способности на благо людям.

ПРОКТЕР УИЛЬЯМ

(род. в 1801 г. — ум. в 1884 г.)

ГЭМБЛ ДЖЕЙМС

(род. в 1803 г. — ум. в 1891 г.)

Американские предприниматели, создатели совместной фирмы по производству мыла, зубной пасты, стиральных порошков и других моющих средств, а также женских гигиенических средств и памперсов, ставшей ныне крупнейшей транснациональной корпорацией.

В первом полугодии 2000 г. курс акций компании «Проктер энд Гэмбл» стал неожиданно падать, в результате чего она понесла убытки в размере 80 млрд долларов. В этот трудный момент руководителем фирмы был назначен Алан Джордж Лэфли. Благодаря его усилиям удалось исправить ошибки прежнего менеджмента, приведшие к таким плачевным результатам. Вскоре акции компании подскочили в цене на 60 %, а прибыль в 25 раз превысила сумму планируемых доходов. На вопрос журналистов о причинах таких перемен Лэфли ответил: «Наш бизнес иногда оказывается до смешного простым: до нас наконец дошло, что нужно женщинам кроме помощи в домашнем хозяйстве. Им нужна помощь в том, чтобы стать еще более привлекательными. Для этого необходимы крем, духи и краска для волос. Вы когда-нибудь пробовали красить волосы? Я однажды попытался это сделать каким-то английским составом — ужасно долгая и сложная процедура, к тому же не гарантирующая желаемого результата. Все, что нам удалось, — это максимальное ускорение, упрощение и повышение качества этого процесса. Женщины отвечают нам благодарностью, и рынок не может на это не отреагировать, — ведь кто же, как не они, правит миром?»

Новый генеральный директор собственной рукой вычеркнул из перечня производимой продукции несколько явно убыточных наименований, а из 50 инновационных проектов, находившихся в разработке, оставил всего 12. Кроме того, на смену тем представителям руководства, которые были не согласны с реорганизационной политикой Лэфли, пришли более энергичные менеджеры. Однако, по мнению специалистов, «все эти перемены отнюдь не так глубоки, как кажутся. Они носят скорее тактический, нежели стратегический характер». Большинство экспертов и аналитиков склонно считать, что никакой новый руководитель просто не в состоянии существенно изменить курс такого тяжелого и могучего корабля, — да и вряд ли всерьез соберется это сделать: ведь, несмотря на некоторые сбои, «Проктер энд Гэмбл» в ряду гигантов всемирной индустрии остается наимощнейшим лидером.

В настоящее время «Проктер энд Гэмбл» является крупнейшей транснациональной компанией, годовой оборот которой составляет свыше 40 млрд долларов, производства расположены по всему миру, а изделия продаются более чем в 140 странах. Компания обеспечивает работой свыше 110 тыс. человек, выпускает и продает 40 различных видов продуктов, владеет 300 торговыми марками. За все эти годы маркетинговые и технологические находки помогли фирме стать лидером на мировом рынке товаров бытовой химии, косметики, средств гигиены. В настоящее время приблизительно 5 млрд жителей планеты пользуются продукцией компании «Проктер энд Гэмбл».

Отцами-основателями этого гиганта мировой индустрии были скромный свечной мастер Уильям Проктер и подмастерье мыловара Джеймс Гэмбл. Они стали родственниками, женившись на сестрах Оливии и Элизабет Норрис, отец которых и убедил новоиспеченных зятьев открыть совместное предприятие.

Джеймс Гэмбл попал в Северо-американские Соединенные Штаты в 1819 г. в 16-летнем возрасте. В Америку его привез отец — протестантский священник, уставший влачить полунищенское существование в неспокойной католической Ирландии. Остановившись в шумном и оживленном городке Цинциннати, штат Огайо, преподобный Гэмбл переквалифицировался в торговца зеленью, но продолжал проповедовать в семейном кругу и воспитывал сына примерным христианином. Подраставший Джеймс сначала помогал отцу в лавке, а потом пошел в ученики к самому опытному мыловару штата, поскольку этот бизнес в то время приносил неплохой доход.

Его дела пошли настолько хорошо, что через несколько лет молодой человек открыл собственную мыловарню и смог завести семью. Женой Гэмбла стала дочь Александра Норриса, вполне преуспевающего изготовителя свечей. В этом же году сыграли еще одну свадьбу: вторая дочь Норриса вышла замуж за вдовца Уильяма Проктера.

Уильям тоже попал в Америку не от хорошей жизни. В родной Англии он чуть было не очутился в долговой яме, задолжав кредиторам огромную сумму — около 8 тыс. долларов. Но Проктер не был финансовым мошенником. Законопослушный гражданин собирался открыть магазинчик шерстяных изделий, осуществив тем самым мечту своей жизни. Однако дальше подготовительных мероприятий дело не пошло — новому предприятию суждено было просуществовать ровно один день. Придя на следующее утро на работу, новый хозяин обнаружил дверь своего магазина взломанной, а прилавки пустыми.

Несостоявшийся бизнесмен поклялся вернуть долг, но попросил разрешения покинуть Англию, чтобы заработать деньги в далекой Америке. В те времена надежда на быстрое обогащение за океаном не покидала многих европейцев, бросавших насиженные места и устремлявшихся к берегам загадочного Нового Света. Кредиторам не оставалось ничего иного, как поверить Проктеру на слово и согласиться повременить с судебным разбирательством. Так Уильям и его жена Марта сели на корабль и отправились в Кентукки. Но до места назначения им добраться не довелось: в дороге Марта подхватила холеру и спустя несколько дней умерла. Несчастье случилось как раз в Цинциннати, где Проктер и похоронил жену.

Не в силах двигаться дальше, он решил осесть неподалеку от ее могилы и устроился клерком в один из местных банков. Низкого жалованья не хватало даже на жизнь, не говоря уж о том, чтобы расплатиться с долгами, и через несколько месяцев Уильям решил заняться сложным, но весьма прибыльным делом — изготовлением свечей. Для того чтобы начать производство, Проктер снял старый заброшенный склад, на территории которого не было ничего, кроме бочки, оставленной предыдущим арендатором, да пустой собачьей будки.

Молодой бизнесмен не мог позволить себе содержание сторожа. Но, наученный горьким опытом, он считал, что воров все же нужно отпугивать. Тогда он положил перед будкой цепь и разбросал огромные обглоданные кости. Работать стало намного спокойнее, жизнь потихоньку налаживалась. Через несколько лет начинающий предприниматель даже смог расплатиться с кредиторами и подумывал о новом браке. Женой Уильяма согласилась стать Оливия Норрис, с которой он познакомился в церкви. Таким образом, будущие миллионеры Проктер и Гэмбл породнились, а тесть уговорил новоиспеченных родственников стать деловыми партнерами. По мнению Александра Норриса, их будущее совместное предприятие имело хорошие перспективы, так как в производстве свечей и мыла использовалось одно и то же сырье — животные жиры.

Однако лето 1837 г. выдалось крайне неблагоприятным для начала бизнеса. Неустойчивое внешнеполитическое положение Соединенных Штатов осложнялось чередой кровопролитных восстаний индейцев и чернокожих рабов. Промышленность пришла в полный упадок, кризис поразил всю финансовую систему. Даже относительно благополучный штат Огайо оказался подверженным всеобщей экономической панике: один за другим закрывались банки, разорялись компании и корпорации. Ни о каком развитии предпринимательства, казалось, и речи быть не могло, все старались сохранить хоть часть того, что было создано ранее. Несмотря на это Проктер и Гэмбл решились основать фирму, продукция которой, по их мнению, должна была пользоваться безусловным, постоянным и неослабевающим спросом во все времена, в любой социально-политической обстановке и у всех слоев населения.

В исходном тексте устава новорожденного предприятия его основатели очень образно, но в то же время точно охарактеризовали свои производственные задачи: «.настоящим учреждается на долгие годы компания, имеющая целью сделать мир чище и светлее, предоставить для этого каждому человеку на каждый день максимум необходимого, чтобы облегчить его жизнь и деятельность.» Первый камень в основание будущей транснациональной корпорации был заложен 22 августа 1837 г., когда Уильям и Джеймс внесли в уставный фонд своего нового предприятия по 3,5 тыс. долларов «.с целью производства и сбыта мыла и свечей и всех сопутствующих товаров, а также с целью приобретения и продажи всех видов изделий, относящихся к указанному производству. Причем прибыли, получаемые от указанной деятельности, а равно все убытки по причине невозвращенных долгов и прочие убытки делятся между указанными партнерами поровну.» Формальное соглашение о сотрудничестве было подписано спустя два месяца.

Поначалу у них на двоих была маленькая мыловарня и тачка, на которой бизнесмены развозили готовую продукцию по городу. Один день Джеймс варил мыло и свечи, а Уильям доставлял их в лавки розничных торговцев, на следующий день они менялись местами. Так делались первые шаги великого дела. Обязанности партнеров определились как-то сами собой. Постепенно Джеймс Гэмбл стал ведать производством, а Уильям Проктер работал в офисе. Гораздо больше они были озабочены конкуренцией с 14 другими производителями аналогичной продукции в Цинциннати, чем финансовой паникой, сотрясавшей их страну.

Спокойствие предпринимателей посреди экономического шторма отражало их дальновидный подход к бизнесу — подход, ставший отличительной чертой компании «Проктер энд Гэмбл» во все времена ее существования.

Методичные усилия компаньонов дали свой результат. Несмотря на тяжелейшие стартовые условия, Уильям и Джеймс с самого начала сконцентрировали основное внимание не столько на обеспечении выживаемости своей компании, сколько на создании технологических основ ее перспективной деятельности — такой, которую впоследствии стали называть инновационной. Уже самые первые и примитивные по современным меркам образцы продукции «Проктер энд Гэмбл» несли в себе черты фирменной оригинальности и рыночного превосходства. Все они были хоть чуть-чуть, но эффективнее и лучше; хоть чем-то, но удобнее и полезнее; хоть немного, но дешевле и доступнее для потребителей, чем аналогичные изделия конкурентов. В итоге всего за несколько лет молодой фирме удалось не только доказать свою жизнеспособность, но и накопить достаточно средств для ввода в строй собственного крупного завода. Он был построен в начале 1850-х гг., в канун надвигающейся гражданской войны в США, в то время, когда другие предприниматели считали такое вложение денег несвоевременным и безрассудным.

Но компаньоны никого не слушали. Они не сомневались в правильности выбранного направления и уверенно шли вперед. Чем же отличалась «Проктер энд Гэмбл» от десятков и сотен других производителей мыла и свечей? Что позволило оставить конкурентов далеко позади? Ответ прост — реклама. Только не та реклама, какой мы сейчас ее представляем. В те времена единственным средством рекламы были магазинные полки. Многие изделия не имели никаких внешних отличий, так что покупателю невозможно было отделить изделие одной фирмы от другой. «Проктер энд Гэмбл» можно по праву считать первой компанией, которая поставила на свою продукцию отличительный знак. А логотип для нее придумал… грузчик.

Партнерам, быть может, и в голову не пришло бы разрабатывать свой фирменный знак, если бы Проктер однажды не обратил внимание на грубые кресты, проставленные на ящиках с продукцией: так неграмотные грузчики помечали, в каких ящиках мыло, а в каких — свечи. Набожный Уильям распорядился поменять кресты на звезды, а рабочие, в свою очередь, стали рисовать их внутри окружности. Вскоре после этого Проктер добавил к этой эмблеме 13 звезд и четвертушку луны, стилизованную в виде человеческого профиля, что и стало первым товарным знаком компании. А после того как один оптовик вернул целую партию свечей, усомнившись в их подлинности только потому, что на ящиках не было знакомого рисунка, уже ни одно изделие не обходилось без фирменного товарного знака «Проктер энд Гэмбл». Эта маркировка, а также использование больших рекламных щитов помогли компании через 20 лет существования перешагнуть рубеж годового дохода в миллион долларов.

К 1859 г. «Проктер энд Гэмбл» была одной из крупнейших промышленных компаний в городе Цинциннати, а число сотрудников возросло до 80 человек. К делам стало подключаться подрастающее поколение семей. В совместный бизнес пришли трое из пяти сыновей Проктера и трое из шести сыновей Гэмбла.

Понимание дальновидности предпринимательской стратегии отцов-основателей «свечного заводика» пришло довольно скоро. По словам историка Эдварда Киркленда, «в 60-е гг. с гражданской войной в Америке наступила эра массового производства. Несмотря на весь трагизм происходивших в стране событий, они дали мощный толчок прогрессу индустриализации и укрупнению бизнеса. И те компании, которые успели заложить основательный фундамент своего потенциального развития, технически и организационно подготовиться к подобной промышленной революции, обеспечили себе безбедное существование по крайней мере на несколько десятилетий вперед. Ведь, по сути дела, возникшие в результате гражданской войны новые экономические условия не претерпели серьезных изменений вплоть до следующей войны — Первой мировой».

Поистине неограниченный спрос на мыло и свечи, на который делали ставку не только Проктер и Гэмбл, но и десятки их конкурентов, продолжал расти и в военные, и в послевоенные годы. Но фирма Уильяма и Джеймса, в отличие от всех остальных производителей, активно занималась маркетингом. Она устраивала общенациональные рекламные кампании, а во время гражданской войны сумела получить контракт на поставки своего мыла войскам Севера. Аналитики полагают, что по окончании боевых действий уцелевшие солдаты вернулись домой и рассказали своим близким о прелестях продукции с запоминающимся логотипом.

В 70-80-х гг. XIX в. «Проктер энд Гэмбл» стремительно активизировала свою деятельность сразу на всех направлениях — производственном, торговом и исследовательском. Постоянно совершенствовалось техническое оснащение и технологические процессы, расширялась номенклатура выпускаемых товаров и сеть их реализации. Фирма стала едва ли не первой американской компанией, создавшей собственную научную лабораторию, которой была поручена разработка абсолютно новых по качеству, функциональным свойствам и химическому составу видов продукции. Уильям и Джеймс большое внимание уделяли подбору и обучению кадров, стимулировали рационализаторство и придумали одну из первых в истории США программ распределения прибыли между сотрудниками в зависимости от стажа работы и конкретного вклада в развитие предприятия.

Свой 50-летний юбилей детище Проктера и Гэмбла справило, уже став мультимиллионером. За короткий период, 1887–1890 гг., оборот компании составил около 10 млн долларов, а ежегодная чистая прибыль — 500 тыс. долларов. Даже оптимисты не могли предвидеть такого успеха. За счет технологического и маркетингового перевеса фирма превратилась в отраслевого лидера не только регионального, но и общегосударственного масштаба. Но главные достижения в области бизнес-новаций были еще впереди.

К 1890-м гг. в ассортименте компании «Проктер энд Гэмбл» одного только мыла насчитывалось свыше 30 сортов, включая «супербестселлер всех времен» — марку «Айвори» (Слоновая кость). Это недорогое белое мыло, не уступающее высококачественному импортному «Кастильскому», разработал в 1879 г. Джеймс Норрис Гэмбл, сын основателя, ставший квалифицированным химиком. Удачное название для популярного продукта придумал сын другого основателя, Харли Проктер, услышав в воскресной проповеди слова о «замках из слоновой кости». Это название идеально подходило к чистоте, мягкости и сохраняющемуся в течение длительного времени качеству белого мыла. «Айвори» не только стало первым туалетным мылом для Америки, но и первым продуктом, рекламируемым в национальных масштабах, первым настоящим брэндом. В 1880 г. химики фирмы создали и первое в мире высококачественное плавающее мыло, причем из местного, а не из импортного сырья.

Постоянно увеличивая затраты на рекламу, компания стала позволять себе такую роскошь, как размещение дорогостоящих полноцветных объявлений на страницах и обложках модных многотиражных журналов. Впрочем, к этому времени уже никому не нужно было доказывать обоснованность ощутимых рекламных расходов, — они приносили очевидную реальную отдачу, и прежние производственные мощности «Проктер энд Гэмбл» перестали справляться с удовлетворением быстро растущих запросов покупателей. Фирме стало тесно в пределах родных северо-восточных штатов, и она начала продвигаться дальше — сначала на Средний Запад, а затем и за границу, в Канаду. Но несмотря на то что заводы в Канзас-Сити и Онтарио были возведены в рекордно короткие сроки, за развитием рынка компания явно не поспевала: сразу же за вводом в строй очередного предприятия возникала необходимость в строительстве следующего.

Фирме «Проктер энд Гэмбл» по праву принадлежит авторство целого ряда широко распространенных теперь методов и приемов рекламы и маркетинга. Достаточно вспомнить хотя бы термин «мыльная опера». Давным-давно американские шутники дали это название бесконечным радиопередачам, в которых разыгранная по сценарию мыловаренного концерна предельно простая драматургия была направлена на пропаганду его фирменной продукции. Неимоверный успех «радио-опер» у целевой аудитории — домохозяек — дал компании возможность использовать эти сериалы и для обратной связи с покупательницами. В прямом эфире и в письмах они с удовольствием делились своими мнениями не только о героях передач, но и о пропагандируемых в них товарах, а наиболее активные корреспондентки, кроме того, превращались еще и в добровольных рекламных агентов «Проктер энд Гэмбл». Именно во многом благодаря столь удачному маркетинговому решению компании и удалось сохранить свои позиции во времена Великой депрессии 1929–1933 гг., ставшей роковой для многих ветеранов американского бизнеса.

На гребне индустриального бума, совпавшего со Второй мировой войной, компании удалось увеличить свой капитал до 350 млн долларов. Популярность ее торговых марок уже вышла за пределы США и Канады, пересекла Атлантику и достигла Европы. В полном соответствии со своим «фирменным стилем» «Проктер энд Гэмбл» принялась покорять новые земли. В 1946 г. состоялась презентация марки стирального порошка «Тайд», а спустя 10 лет настал черед зубной пасты на фторидной основе «Крест» — с этой продукцией фирма вторгалась в новую для себя сферу производства. На протяжении следующих 15 лет политика захвата рынков сбыта продолжала приносить свои плоды. Безусловной удачей специалистов компании явилось изобретение знаменитых «памперсов» и порошков серии «Ариэль». В разряд прекрасно раскупаемых товаров попали новые шампуни, чипсы, кофе и кулинарные добавки. География фирменного бизнеса расширилась за счет сооружения заводов в Европе, Мексике и Японии, а объем продаж достиг 11 млрд долларов, в 35 раз превысив послевоенный уровень.

Поставив целью отметить 150-летие своего существования в качестве самой крупной корпорации мира в области производства бытовых товаров широкого потребления, «Проктер энд Гэмбл» приступила к выполнению беспрецедентного в своей истории глобализационного плана. В течение 1982–1986 гг. она последовательно прибрала к рукам фармацевтические фирмы «Норвиш Итон» и «Ричардсон-Викс», косметические компании «Нокселл», «Макс Фактор» и «Эллен Бетрикс», а также несколько научно-исследовательских центров и экспериментальных лабораторий в США, Германии, Франции, Японии и Латинской Америке. Таким образом, «сверхзадача» в принципе была решена — к концу века «Проктер энд Гэмбл компани» с полным правом могла считать себя отраслевым супергигантом.

Продукты, выпускаемые сегодня международной корпорацией «Проктер энд Гэмбл», продаются по всему миру и делятся на пять основных категорий: хозяйственные средства (стиральные порошки, чистящие, моющие и т. п. средства), «бумажные» товары (памперсы, прокладки, бумажные полотенца), парфюмерия и косметика (дезодоранты, шампуни, лосьоны и т. д.), профилактические средства (по уходу за полостью рта, медикаменты и т. д.), а также продукты питания и безалкогольные напитки (кофе, соки, арахисовое масло, сухие завтраки и др.). Сегодня у компании есть все основания гордиться своим богатым 170-летним прошлым, достаточно уверенно чувствовать себя в настоящем и с обоснованным оптимизмом смотреть в будущее, не забывая при этом поблагодарить своих отцов-основателей, заложивших столь прочный фундамент развития бизнеса.

ПУТИЛОВ НИКОЛАИ ИВАНОВИЧ

(род. в 1816 г. — ум. в 1880 г.)

ПУТИЛОВ АЛЕКСЕЙ ИВАНОВИЧ

(род. в 1866 г. — ум. в 1929 г.)

Выдающиеся русские промышленники и финансовые деятели XIX в., судьба которых неразрывно связана с развитием крупнейшего сталелитейного завода (Путиловского) в Санкт-Петербурге. Акционеры многих других промышленных и финансовых предприятий России. Известны своей научной и благотворительной деятельностью.

История развития Путиловского завода представляет собой уникальный случай деятельности двух знаменитых предпринимателей, скорее однофамильцев, чем родственников, каждый из которых в свое время внес свой неоценимый вклад в создание российской тяжелой индустрии.

Судьбе было угодно распорядиться так, что первый из них — Николай Иванович Путилов стоял у истоков основания завода и вывел его в число самых крупных металлургических предприятий России. А новый взлет этого промышленного гиганта пришелся на время, когда его владельцем стал Алексей Иванович Путилов.

Н. И. Путилов — предприниматель не «из барыша», а «из патриотизма» — родился в 1816 г. в семье небогатого дворянина из местечка Кириши, входившего тогда в состав Новгородской губернии. С 14 лет он воспитывался в морской роте Александровского кадетского корпуса, а затем был переведен в Морской корпус, откуда вышел мичманом в 1837 г. Однако на этом его флотское образование не закончилось. Сходив в поход на фрегате «Отважность», он продолжил его в офицерских классах морского кадетского корпуса и был произведен в лейтенанты.

Молодому офицеру не грезились морские походы, его привлекали точные и технические науки, к которым у него были способности. Вот почему после окончания корпуса он был назначен преподавателем астрономии и навигации в гардемаринских классах. Особую склонность 24-летний Путилов проявил к математике. В 1840 г. он напечатал в журнале «Маяк» свою первую научную статью, в которой сообщал о найденной ошибке в работе знаменитого французского математика Коши. Эта публикация привлекла к себе внимание ученых, в том числе и академика М. В. Остроградского, который пригласил Н. И. Путилова к себе в помощники. Результаты их совместного труда по вопросам общей баллистики были опубликованы в «Записках Императорской Академии наук».

Усиленная преподавательская и научная работа подорвала здоровье Николая Ивановича, и он вынужден был переехать на юг, где стал изучать строительное дело в корпусе инженеров военных поселений. С 1848 г. он поступил на службу в кораблестроительный департамент чиновником особых поручений, и с тех пор кораблестроение стало его второй профессией. Во время Крымской войны Путилов был назначен уполномоченным по сооружению флотилии в Петербурге. Под его руководством за год было построено 67 канонерских лодок и 14 корветов. Кроме того, он организовал в Кронштадте три плавучих дока, ремонтные мастерские на пороховом заводе и сэкономил для казны несколько десятков тысяч рублей, что было расценено как свидетельство его безупречной честности.

С тех пор Николай Иванович получил репутацию делового человека, хорошего организатора, способного в короткий срок наладить производство боеспособных военных кораблей. За их строительство он был удостоен награды — серебряного лаврового венка.

В 1857 г., оставив службу, коллежский советник Путилов занялся горнозаводской промышленностью. Он стал первым, кто организовывал в Финляндии производство железа из болотных руд. Построенные им в районе Сайминской водной системы три завода ежедневно выплавляли около 200 тыс. пудов железа и стали. Причем было признано, что изготовленные из этой стали котельные листы имеют более высокое качество, чем импортные английские. С тех пор предприниматель взял стимулом своей деятельности девиз: «Послужить России, заткнуть иностранца за пояс».

Освоив металлургическое производство, Николай Иванович занялся изготовлением продукции для военного ведомства. В 1863 г. основанный им совместно с талантливым инженером П. М. Обуховым сталелитейный завод приступил к выпуску бронебойных снарядов и орудий больших калибров. На нем изготавливались пушки, которые благодаря применению разработанного Обуховым способа производства высококачественной литой стали, выдерживали свыше 4 тыс. выстрелов. Эта продукция «.освободила русское правительство от зависимости от Круппа». Позже Путилов, уже по собственному способу, начал выпускать снаряды из быстро охлажденного чугуна.

К 1867 г. промышленник обзавелся маленьким металлургическим предприятием «Аркадия», которое служило ему базой для экспериментов с железнодорожными рельсами. Путилов решил сделать основание рельса из железа, а рабочую головку — из стали, что намного удешевляло продукцию и ускоряло производство. С этой своей идеей комбинированных рельсов Николай Иванович обратился в министерство путей сообщения. Он заявил чиновникам: «Дайте мне мало-мальски нормальный железоделательный завод в долг, и я завалю Россию русскими рельсами. Причем из русских материалов и конечно с использованием русской рабочей силы. Дешево, быстро и надежно».

До этого времени рельсы отечественного производства уступали по качеству иностранным. Поэтому, несмотря на тщательные испытания, специалисты министерства продолжали относиться с сомнением к продукции, продемонстрированной Путиловым. Но в январе 1868 г. Николаевская железная дорога оказалась под угрозой остановки: бельгийские и английские рельсы очень быстро износились, а новые должны были доставить в страну только с открытием навигации. Так предприниматель получил от правительства бывший Огаревский завод, а вместе с ним и заказ на срочное производство 2,8 млн пудов рельсов по цене 1,8 рублей за пуд.

Заметим, что этот, говоря словами Путилова, «мало-мальски нормальный завод» был основан в 1801 г. и введен в строй при участии большого знатока литейного дела, шотландца Чарлза Гаскойна. С тех пор предприятие неоднократно закрывали, передавали в частные руки, а затем вновь возвращали в казну. К моменту перехода его к Путилову завод находился в полном упадке — его немногочисленный штат производил лафеты для пушек, части мостов и детали для морских судов — так что нельзя не поразиться тому, что Путилову удалось пустить производство через 18 дней. И не просто «пустить», а начать катать рельсы: «Тысячи золотых рублей покатились из-под прокатных станов в карманы нового хозяина», — писал один из его биографов. Во многом это чрезвычайное событие стало возможным благодаря огромной энергии и организаторскому таланту бизнесмена, проводившего на заводе буквально дни и ночи.

В то время о Путилове говорили как о неутомимом человеке, знающем дело, но строгом и очень требовательном. Он мог простить запойный прогул хорошему рабочему, даже одеть его, если он пропился до нитки, но безжалостно рассчитать, если тот явно по халатности испортил инструмент или деталь. Он мог оказать рабочему помощь в любой разумной просьбе: помочь деньгами, если в деревне пала лошадь, или околела корова, или случился пожар у родни. Он поощрял семейные бригады и артели, куда входили люди из земляков, и никогда не отказывал в просьбе «пристроить свояка» или родича в бригаду.

Внешне Николай Иванович выделялся характерными чертами лица. Он был довольно статный, лысоватый, носил очки. Одевался всегда с иголочки, но при посещении цехов надевал простой сюртук, чтобы иметь возможность самому заглянуть в любую щель. Путилов знал каждого своего рабочего по имени-отчеству и только так к ним и обращался, первым здоровался и обязательно за руку. Несмотря на то что хозяин завода был «барином», дело свое он знал глубоко и досконально и мог своими руками сделать все не хуже любого мастерового.

После пуска завода Николай Иванович сразу же взялся за его расширение. Он строил новые цеха по своему, путиловскому, способу: сначала на цементном фундаменте крепились дуги из стальных рельсов, потом сверху устанавливался каркас, который обшивался деревом и толью. Это было быстро и дешево, но довольно трудоемко. Зато через год на предприятии действовали прокатные, литейные, механические кузницы, в которых работало около двух тысяч рабочих.

Условия труда, особенно у прокатчиков, были, конечно, тяжелые. Понимая это, Николай Иванович старался облегчить жизнь трудового люда, учреждая общежития, больницы, изыскивая средства к улучшению питания. Так при заводе было организовано общество потребителей. Со временем оно очень широко разрослось: появились четыре магазина, столовая, дровяной склад и квасоварня. Общество осуществляло торговлю всеми необходимыми припасами, одеждой, обувью, швейными машинами, принимало и выполняло заказы на газеты, журналы и даже велосипеды.

По традиции, заведенной Путиловым, на заводе торжественно отмечался выпуск каждого миллиона пудов рельсов. Особенно празднично был отмечен четвертый миллион, который был изготовлен в июне 1870 г., накануне Всероссийской промышленной выставки в Санкт-Петербурге и Первого Всероссийского съезда промышленников. Путиловский павильон на выставке был признан одним из лучших, а продукция его предприятия — дешевле и качественнее зарубежной.

Николая Ивановича считали образцом русского капи-талиста-промышленника. Сам же он главной силой заводского дела считал рабочего и никогда не забывал, что исполнителями любых гигантских сооружений являются простые люди из народа до недавнего времени даже незнакомые с производством. В своей речи после открытия Всероссийской выставки Путилов привел несколько фактов, свидетельствующих о больших природных способностях русского народа к заводскому делу. Одним из них, по его мнению, являлась постройка паровых канонерок и корветов во время Турецкой войны: «За три месяца вчерашние безработные прядильщики построили три десятка паровиков и они же, бывшие прядильщики, работали на них машинистами». Еще одним весомым фактом он считал пуск своего завода: «Кликнули клич по губерниям — ехать свободному народу по железной дороге и на почтовых. Через несколько дней приехало полторы тысячи человек. Сделали расписание: кому быть вальцовщиками, кому пудлинговщиками, кому сварщиком, кому идти к молоту, кому к прессу, кому к ножницам. Через 18 дней началась прокатка рельсов по пять тысяч пудов в сутки».

Однако, говоря о способностях русского народа к промышленному делу, Путилов, как образованный человек, хорошо понимал, что, для того чтобы делать сложные машины, одной сметки и силы мало. Нужно готовить кадры грамотных рабочих. Поэтому он открыл при своем заводе школу и вечерние классы для взрослых. Здесь преподавали черчение, геометрию, технологию. Впоследствии заботу о школе взяла на себя жена Николая Ивановича — Екатерина Ивановна.

Н. И. Путилов постоянно занимался расширением производственных мощностей предприятия, наращивал выпуск продукции и ее ассортимент. В 1869–1870 гг. он, как всегда качественно и быстро, выполнил государственный заказ на переделку десяти тысяч ружей, а благодаря установке бессемеровского конвертора для литой стали смог выпустить по собственной технологии артиллерийские снаряды, превосходящие по качеству немецкие. Но основу производства все же составляла мирная продукция: перекрытия и опоры для мостов, инструменты, узлы для паровозов, вагоны, стальные рельсы, которые пришли на смену комбинированным. Одних только товарных вагонов завод выпускал в год до 1000 штук. А в 1874 г. на нем была открыта механическая мастерская для производства собственных паровозов. Еще через три года на заводе работали уже шесть мартеновских печей, рельсово-прокатный и обжимной станы, две печи Перно с вращающимся подом, кроме того, имелась собственная железнодорожная ветка, выходившая за территорию предприятия.

В 1873 г., стремясь к еще большему увеличению производства, Н. И. Путилов преобразовал свое предприятие в акционерное общество. Однако вся Россия, да и весь промышленный мир, по-прежнему называли этот индустриальный гигант Путиловским — по имени его создателя. Да и могло ли быть иначе? Ведь Путилов не только организовал, а впоследствии расширил производство. Он вложил в завод свою энергию, здоровье, талант инженера и изобретателя. Здесь воплотились его технические открытия по рафинированию и обезуглероживанию металлов, по их сращиванию и штамповке. Результатом его многолетней творческой деятельности стало присвоение продукции завода двух Государственных гербов.

Однако деятельная натура Николая Ивановича не ограничивались рамками одного завода. Он мечтал о создании коммерческого порта в северной столице России, обосновывая свою задумку так: «Я хочу, чтобы куль муки, погруженный в Саратове, прямо выгружался на борт океанского парохода. Для этого необходимо соединить три торговых пути — морской, речной и железнодорожный». Для осуществления этого проекта были необходимы огромные средства как со стороны правительства, так и со стороны других крупных промышленников и финансистов. Однако правительство не спешило поддерживать проект, а богатые владельцы невских пристаней, не заинтересованные в его осуществлении, и вовсе ополчились на Путилова, организовав против него клеветническую травлю в печати.

Не имея достаточных средств для такого грандиозного строительства, бизнесмен обратился за помощью к иностранным банкирам. Поначалу учрежденное им общество финансировал Немецко-Русский торговый и промышленный банк в Берлине, но затем, в связи с промышленным кризисом в Европе, он отказал в кредитах. Тогда Путилов пошел на рискованный шаг, бросив в дело полученный аванс на производство паровозов. Но кризис настиг его и здесь. В связи с сокращением строительства железных дорог уменьшилась потребность в рельсах и паровозах. Не закрывая завод, промышленник пошел к рабочим и объяснил им: «Или вы сейчас работаете в долг, или полный крах».

Однако, несмотря на огромные трудности, замысел Путилова медленно, но неуклонно воплощался. Незадолго до его смерти были начаты работы по перекрытию морского канала от Кронштадта до Петербурга. Сооружались бассейны и склады, строилась железнодорожная ветка. Но Николаю Ивановичу уже не суждено было увидеть свою мечту осуществленной, 18 апреля 1880 г. он скончался.

На долю завода, оставшегося без хозяина, вновь выпали нелегкие испытания. Еще при жизни Путилова фактическим владельцем предприятия стал Государственный банк, имевший большое количество его акций. Несколько лет они переходили из рук в руки, пока не были вновь проданы Правлению завода, которое поддерживало производство на плаву. Появилась в его истории и красная, революционная, страница: именно с Путиловского завода в 1905 г. начался крестный ход рабочих, закончившийся «кровавым воскресеньем».

Возрождение предприятия началось с приходом к его руководству еще одного Путилова — Алексея Ивановича.

А. И. Путилов, родившийся в 1866 г., был очень дальним родственником Николая Ивановича. Он также был выходцем из потомственных дворян Новгородской губернии. В детстве Алексей и не помышлял о торгово-промышленной деятельности. После окончания Санкт-Петербургского университета он получил золотую медаль за диссертацию по уголовному праву и решил посвятить себя науке. Однако в дальнейшем юноша сменил ученые занятия на практическую работу, возглавив в 1894 г. отдел канцелярии Министерства финансов. В 33-летнем возрасте Путилов стал чиновником для особых поручений, а затем, будучи откомандирован в качестве члена Правления Госбанка в Восточное общество товарных складов, начал заниматься коммерческой деятельностью.

Являясь с 1905 г. товарищем министра финансов, а также управляющим Крестьянским и Дворянским банками, А. И. Путилов очень тесно сотрудничал с премьером российского правительства С. Ю. Витте. Он считал себя его учеником и был ему верным помощником. В свою очередь Витте очень гордился Путиловым, подчеркивая, что «из чиновника моего ведомства он стал финансовым деятелем, известным и за границей». Эту известность Алексей Иванович получил благодаря своей обширной деятельности в качестве члена правления Бакинского нефтяного и Восточного общества, а также директора-распорядителя Русско-Китайского банка. Кроме того, он был председателем правлений Англо-русского нефтяного общества, акционерного общества механических и трубопрокатных заводов «Промпт», нефтяного товарищества Лианозова, членом правления табачных фирм «Лафрем», «Асмолов», «Дукат», Глухозерских и Чудовских цементных заводов, бумажных фабрик, книгоиздательства А. Ф. Маркса, Санкт-Петербургского вагоностроительного завода и др.

В 1910 г. Путилов стал председателем правления вновь образованного частного Русско-Азиатского банка, ставшего в короткий срок одним из крупнейших и важнейших финансовых учреждений в России. Этот банк перепродавал сырье на востоке страны: табак, подсолнечник, хлопок, зерно и вкладывал капитал в строительство железных дорог и в разведку нефти на Кавказе. Алексей Иванович заведовал отделом по финансированию новых предприятий. На этой должности необходим был человек с огромным финансовым чутьем и, как утверждали специалисты, Путилов обладал им в полной мере.

За его внешней кажущейся простотой и сиюминутностью принятых решений скрывались серьезный расчет, умение почувствовать и предугадать степень экономической выгоды делового предложения. Так было и тогда, когда к банкиру обратился инженер А. К. фон Дреер, предложивший вложить капитал в Путиловский завод. Современник писал: «По планам Дреера денег требовалось много. Надеяться на согласие особо не приходилось. Однако, входя в кабинет гения финансового мира России, Дреер даже не подозревал, что ответ давно уже готов. Тем не менее Алексей Иванович не торопился и в объятия не лез, он слушал просителя и прочищал свой мундштук, иногда отпуская замечания по поводу “такой неудачной конструкции мундштука”. Дреер развертывал перед Путиловым грандиозные перспективы, а щуплый властитель капитала спокойно интересовался у собеседника, как лучше прочистить отверстие от табачной смолы. Сбитый с толку Дреер растерянно начал давать советы и хотел было уже откланиваться, решив, что все впустую. Он даже не догадывался, что за этим лукавством идет работа мысли.

Разглядывая на свет злосчастный мундштук, Алексей Иванович, с дрожью души и тела, как коллекционер при виде редчайшей находки, видел не игольчатое отверстие курительного прибора, а гигантские кораблестроительные верфи, которые вырастут на базе Путиловского завода, новые прокатные цеха и грозную военную мощь — пушки для России. Наконец, блаженно затянувшись, Алексей Иванович просто, но уверенно сказал — “да”».

Нужно отметить, что банкир уже давно обращал свои взоры на Путиловский завод, который называли «Русским Круппом». Поэтому предложение Дреера прозвучало как дар судьбы. И хотя положение завода было трудным — продукцию его опечатали за долги, а дивидендов акционеры за 1908 г. вовсе не получили, — Алексей Иванович без колебания взялся за дело.

И результаты не замедлили сказаться. В 1910 г. по протекции А. И. Путилова завод получил государственный заказ на производство артиллерийского вооружения. Затем он добился разрешения на выпуск новых акций на сумму в 13 млн рублей. Через три года Общество путиловских заводов уже владело тремя крупнейшими предприятиями: комплексом Путиловского завода, Невским заводом и судостроительными верфями. А после того как Алексей Иванович стал председателем Общества, годовая прибыль с одного миллиона рублей возросла до трех, а на каждую акцию выплачивалось по 6 рублей дивидендов. Накануне 1914 г., как отмечалось в одном из докладов правления, завод был «полностью обеспечен работой в усиленном размере соответственно его новому оборудованию на целый ряд лет».

Все это было достигнуто во многом благодаря организаторскому таланту и огромной работоспособности А. И. Путилова. Вот что писал о нем «Русский торгово-промышленный мир»: «Александр Иванович, конечно, не разбирался в вопросах технических, как его предшественник, но обладал великолепными организаторскими способностями, самодисциплиной, интуицией и умел мыслить перспективно, идти в ногу со временем. Он создал технический штаб, куда входили самые лучшие специалисты предприятия, которые помогали ему советами, расчетами. Те, кто знал Путилова лично, помнят, что этот человек, владеющий нефтяными промыслами, умелый игрок на бирже, получающий десятки окладов, тратил на себя очень скромные суммы, дотошно торговался с извозчиками. Он трудился денно и нощно. Он первым появлялся в кабинете банка и уходил далеко за полночь. Но и дома его ожидали кипы документов, которые надо изучить, изменить. Часто Алексей Иванович ложился спать под утро, но ни свет ни заря снова был на месте. Он обладал титанической работоспособностью. Человек слова, сочетал в себе черты мечтателя и фантазера».

Накануне Первой мировой войны Путилов включился в борьбу за размещение на своих предприятиях военного заказа на производство пушек крупного калибра. Первое «сражение» с конкурентами он проиграл. Правительственный заказ получил Базиль Захаров, крупнейший акционер английской фирмы «Виккерс», заручившийся поддержкой Великих князей и военного министра Сухомлинова, вопреки мнению военных специалистов. Не обошлось, по всей видимости, без больших взяток.

Но Алексей Иванович не сложил оружия. Он, как и его предшественник, Николай Иванович Путилов, шел к своей мечте не боясь неудач. Бизнесмен стал быстро и ловко проворачивать одну финансовую операцию за другой, да так, что конкуренты не могли за ним уследить. Сократив до минимума время на еду и сон, он буквально завалил военное ведомство своими интересными проектами о производстве пушек. Хотя Путиловский завод не сокращал производства паровозов, главным направлением его деятельности перед войной стало судостроение и артиллерийское вооружение. Уже в ноябре 1913 г. со стапелей новой верфи Путилова сошли крейсеры «Адмирал Спиридонов» и «Адмирал Бутаков», а на заводе была сделана первая башня для линкора «Гангут».

А. И. Путилову многое еще удалось сделать для развития своего гигантского предприятия: он осуществил реконструкцию мартеновских печей, заменил ручной труд вагонетчиков кранами, полностью электрифицировал завод, расширил и благоустроил его территорию.

А затем была путиловская рабочая стачка 1916 г., в которой на смену попу Гапону пришли большевики, и Октябрьский переворот. Знаменитый завод национализировали, а его последний владелец — Алексей Иванович Путилов в декабре 1917 г. эмигрировал во Францию. Так оборвалась большая созидательная работа двух гениев российской промышленности, которые меньше всего думали об увеличении личного благосостояния, отдавая свои силы, таланты, энергию и здоровье для пользы своему отечеству, делу, ставшему главным содержанием их жизни.

(род. в 1853 г. — ум. в 1902 г.)

Южно-африканский предприниматель и политический деятель английского происхождения. Основатель и президент алмазодобывающей компании «Де Бирс», а также золотодобывающих компаний «Консолидейтед голд филдс» и «Бритиш Саус Африка». Премьер-министр Капской колонии и основатель государства Родезия, член Тайного совета королевы Виктории, один из главных инициаторов англо-бурской войны 1899–1902 гг.

Среди бизнесменов второй половины XIX в. Сесил Джон Родс занимает особое место, являясь одним из наиболее удачливых и знаменитых «охотников за золотом и драгоценными камнями». В погоню за богатством он отправился в числе простых старателей, превратившись вскоре не только в одного из самых богатых людей планеты, но и в некий символ предпринимательской удачи и успеха. За активную деятельность по расширению колониальных земель в Южной Африке Родса называли «отцом Британской империи» и «Африканским Наполеоном». Последнее прозвище возникло в результате того, что, по подсчетам современников, бизнесмен «завоевал» для Туманного Альбиона около 300 тыс. квадратных миль территории — больше, чем площадь Франции, Бельгии, Голландии и Швейцарии вместе взятых.

Кроме того, «алмазный король» был известен своей приверженностью концепции «империализма» — воссоединению всех англоговорящих народов для создания всемирной федерации во главе с Британией. Эта идея «глобализации» была впервые высказана главным идеологом колониальной экспансии, премьер-министром Б. Дизраэли, считавшим, что империя сможет выжить, лишь подчинив себе сначала всю Африку, а затем и весь остальной мир. Основным орудием реализации этого плана намечалась некая тайная организация, члены которой должны были скупать, аннексировать или завоевывать территорию за территорией — до тех пор, пока над Британией «никогда не будет заходить солнце». Для Родса же мировое господство означало одновременно и гегемонию белой расы, «наиболее достойной из всех, которые когда-либо видел мир». Все свое богатство он использовал для распространения британского влияния из Капской колонии сначала на Центральную Африку, а затем далее на север вплоть до Египта и пытался везде создавать режим самоуправления с «равными правами для всех цивилизованных» (т. е. белых) людей.

Будущий политик, бизнесмен и промышленник Сесил Родс родился 5 июля 1853 г. в Бишопс-Стортфорде, графство Хартфордшир (Центральная Англия), в небогатой семье скромного провинциального викария Фрэнсиса Уильяма Родса и был в ней пятым из двенадцати детей. С детства мальчик очень много читал. Особенно интересовали его книги о древнегреческих героях. Их подвиги и жизнеописания были созвучны честолюбивым мечтам и планам юноши и уже в школьном возрасте сформировали его жизненный девиз «Совершить или умереть!». Впоследствии он неуклонно следовал ему, проявляя недюжинную целеустремленность и предприимчивость.

Окончив местную среднюю школу, Сесил вынужден был отказаться от мечты о продолжении образования в университете, ибо выучить всех детей отец просто был не в состоянии. Да и был ли в учебе смысл, если медики вынесли 17-летнему юноше суровый приговор: из-за туберкулеза и врожденного порока сердца жить ему оставалось не более полугода. А раз так, то почему бы не отправиться куда-нибудь на край света, совершив увлекательное путешествие? В 1870 г. Сесил покинул Англию и на парусном корабле «Европа» отплыл в далекую Капскую колонию, где уже находился его старший брат Герберт. Сам Родс так объяснял причину своей поездки: «Почему я отправился в Африку? Могут сказать, что для поправки здоровья или из-за тяги к приключениям. И то и другое верно, но настоящая причина в том, что я не мог больше сидеть без дела». В кармане у него было 2 тыс. фунтов стерлингов, подаренных на дорогу богатой тетушкой.

В первый год жизни на юге Африки Родс пытался извлечь какую-то пользу из хлопковой плантации Герберта, расположенной в стране зулусов Натале. Но в октябре 1871 г. он бросил это дело и вслед за братом отправился в район недавно открытых алмазных месторождений, лежащий на расстоянии около 600 миль от их фермы. Более месяца повозка тащилась по бездорожью, перебираясь через ущелья и реки, прежде чем молодой англичанин достиг поселка старателей Кимберли, названного так в честь британского министра колоний. Именно там, на одноименном плато, были обнаружены алмазные (кимберлитовые) трубки, и толпы охваченных жаждой наживы искателей приключений и авантюристов со всех уголков земли усердно перекапывали холм Колсберг, получивший название Большая Яма.

В этой атмосфере «охоты за сокровищами» Сесил почувствовал себя как рыба в воде, а сухой воздух заметно поправил его здоровье. Вначале он решил попытать счастья на алмазных копях, вооружившись заступом и ведром.

Но очень скоро понял бесперспективность этого занятия и стал постепенно скупать участки земли, вложив в это предприятие все имеющиеся у него средства. Все лучшие территории в Большой Яме были давно захвачены другими старателями, но юношу отдельные участки не интересовали: он хотел забрать все. И это ему удалось. Ничем не брезговавший молодой человек так обманывал, мошенничал и спекулировал, что даже его соперники, и сами привыкшие манипулировать лишь краплеными картами, только изумлялись. Шантаж, подлоги, обман, подкупы были обычными в предпринимательской деятельности Родса.

Особенно интенсивно поиски алмазов велись недалеко от фермы Фюрицзихт, которая была в свое время приобретена скотоводами-бурами братьями Дидерихсом и Йоханнессом де Бирс за 50 фунтов стерлингов. Хозяева ее, малосведущие в авантюрном старательском бизнесе, устав от общества беспокойных соседей, вскоре продали старателям участок и ферму за 6 тыс. фунтов стерлингов. Они были очень довольны сделкой и сразу же двинулись со своими стадами подальше от этой кутерьмы, оставив клочку земли свое имя и… алмазы, которые там вскоре обнаружили в несметном количестве. Вскоре в палаточных городках вокруг рудника «Де Бирс» обитало уже около 50 тыс. человек. Но фактическим хозяином копей оказался все тот же молодой англичанин — Сесил Родс.

С головой погрузившись в работу, Родс не забывал и о своей юношеской мечте. В 1873 г. он уже весьма состоятельным человеком вернулся в Англию для того, чтобы поступить в Оксфорд. Учеба растянулась на долгих восемь лет, поскольку предпринимателю некогда было сидеть за партой, и представляла собой беспрерывную череду академических отпусков. Львиную долю своего времени студент-недоучка и по совместительству владелец серьезного бизнеса предпочитал проводить на африканских рудниках или заседать в парламенте Капской колонии.

К середине 1880-х гг. Родс подмял под себя все другие компании, занимавшиеся разработками Большой Ямы, за исключением «Кимберли сентрал компани», принадлежавшей бывшему уличному циркачу Барни Барнато. Чтобы устранить последнего конкурента, Родс заручился поддержкой лондонской ветви семейства Ротшильдов и, предложив Барнато партнерство, некоторое время возглавлял вместе с ним вновь созданную компанию «Де Бирс консоли-дейтед майнз лимитед». Но после загадочного самоубийства компаньона (тот свалился за борт корабля и утонул, хотя прекрасно умел плавать) Сесил стал монопольным обладателем сокровищ Большой Ямы и одним из самым богатых людей на планете. В 1890-е годы на долю «Де Бирс» приходилось до 90 % мировой добычи алмазов. Кроме того, в это же время вблизи Кимберли обнаружили запасы золота, и бизнесмен, чувствовавший себя хозяином всего региона, поспешил основать компанию «Консолидейтед голд филдс».

Но и этого Родсу было недостаточно. Когда между бассейнами рек Оранжевая и Лимпопо нашли более крупные месторождения золота, у него быстро созрел план, благодаря которому можно было легко прибрать к рукам это новое Эльдорадо. В 1889 г. по его инициативе в правительство был представлен проект, целью которого являлось создание фирмы «для развития протектората Бечуа-наленд» (ныне Ботсвана), территории, расположенной к северу от Капской колонии и к западу от Трансвааля (Южно-Африканской Республики). Как писалось в преамбуле, «цель проекта — способствовать торговле, коммерции, цивилизации и хорошему управлению (включая регулирование торговли спиртным с туземцами) на территориях, входящих в сферу деятельности компании». В действительности фирма создавалась для того, чтобы заполучить природные богатства страны и под видом их разработки и добычи установить безраздельную власть над территорией, подчинив ее британской короне.

Эта идея чрезвычайно понравилась в Лондоне. Осуществляя ее, помощники Родса заключили с верховным вождем зулусов Лобенгулой договор, по которому группа английских предпринимателей получила в обмен на 1 тыс. ружей и 100 тыс. патронов право разведывать и добывать полезные ископаемые на их землях. Действия Родса, пожалуй, лучше всего охарактеризовал сам Лобенгула: «Видели вы когда-нибудь, как хамелеон охотится за мухой? Хамелеон становится позади мухи и некоторое время остается неподвижным, затем начинает осторожно и медленно продвигаться вперед, бесшумно переставляя одну ногу за другой. Наконец, приблизившись достаточно, он выбрасывает язык — и муха исчезает. Англия — хамелеон, а я — муха».

Договорившись с зулусами, Сесил учредил «Бритиш Саус Африка компани» с первоначальным капиталом в 1 млн фунтов стерлингов. На основании полученной им от английской королевы Виктории хартии сроком на 25 лет «Бритиш Саус» получила широкие полномочия. Компания имела право держать собственный административный аппарат, полицию и флот, строить железные дороги, «дарить земли на определенные сроки или навечно», учреждать банки и акционерные общества, предоставлять концессии на горные, лесные и другие разработки, другими словами, полностью распоряжаться зулусской территорией. Компания сразу же завела свой флаг, герб, почтовые и гербовые марки, а также девиз — «справедливость, коммерция, свобода». Кроме того, в 1890 г. бизнесмен Родс был назначен премьер-министром Капской колонии, королева возвела его в рыцарское звание, пожаловала титул лорда и ввела в Тайный совет империи.

Первый совет директоров компании «Бритиш Саус Африка» состоял из восьми человек, включая двух герцогов и других титулованных особ. Однако на деле все практическое руководство делами осуществлял Родс. А его честолюбивые планы были весьма обширны: он задумал создать на юге континента новое государство и стать его главой. Искать необходимых для осуществления этого плана помощников долго не пришлось. Уже через несколько недель после подписания королевой Викторией устава компании Родс завтракал в клубе Кимберли. Его соседом по столу оказался отставной майор и кейптаунский бизнесмен, основавший угольный синдикат, Фрэнк Джонсон. Их знакомство сыграло немалую роль в развитии событий, связанных с окончательным захватом африканских земель.

Беседуя с Джонсоном, Родс выяснил, что тот весьма интересуется добычей полезных ископаемых в соседних с Южной Африкой землях. Он изложил новому приятелю свой план покорения этих территорий и вполне серьезно предложил составить примерную смету того, во что может обойтись экспедиция. Четыре часа майор корпел над расчетами и наконец подвел итог: 87,5 тыс. фунтов стерлингов. Ударили по рукам, и тем же летом 1890 г. начался набор добровольцев в «колонну пионеров», которую Джонсон согласился возглавлять. Она состояла из 860 человек, которые затем стали ядром собственной полиции компании Родса. Через 2,5 месяца похода колонисты дошли до конечной точки своего маршрута — Неподвижной горы (Хэмпдена) и заложили четыре форта — Тули, Виктория, Чартер и Солсбери.

Последний вскоре превратился в город, а затем стал столицей новой африканской страны, не имевшей пока еще своего имени. Только в 1895 г. два местных журналиста Дормер и Пауэлл «изобрели» ее название. Сначала они хотели назвать ее Чартерлендом — «землей хартии», потом в честь Родса — «Сесилией». Перебор вариантов продолжался до тех пор, пока Дормер однажды не предложил: «А почему бы не Родезия?» Пауэлл пришел в восторг от этой идеи. Так у страны, заселенной колонистами Родса, появилось имя — Родезия. Уже в конце XIX в. туда буквально хлынул поток иммигрантов не только из Великобритании, но и из различных европейских государств, а также США и Канады. Очень скоро страна выдвинулась на первое место среди английских колоний по числу белых обитателей.

Вся полнота власти в Родезии принадлежала Родсу, формально руководившему горнодобывающей компанией, расположенной на территории соседней колонии. Один из его биографов писал: «Хотя, строго говоря, он никогда не занимал официального поста в администрации страны, носящей его имя, в действительности Родс являлся вдохновителем и источником силы белого человека в Родезии. Будучи управителем “Бритиш Саус Африка компани”, он часто лично решал, что именно необходимо сделать по другую сторону Лимпопо, сам выбирал, назначал и инструктировал людей, которым поручал это». Он развивал сельское хозяйство (знаменитые фруктовые фермы Родса существуют по сей день) и промышленность, строил города и укреплял границы.

Попутно Родс уверенно наращивал финансовую мощь своей компании. Ее годовой доход составлял 400 тыс. фунтов стерлингов, а его личный — на порядок меньше. Пренебрегая прогнозами медиков, он много разъезжал, инспектируя места разработок и рудники. Этот подвижный и оборотистый человек легко преодолевал большие расстояния, успевая при этом зорко следить за ценами на бирже и давать бесчисленные указания служащим.

У него была довольно обычная внешность, голубые глаза, крепкое телосложение. Отличало его от спутников всегда свежевыбритое лицо. Этим он как бы демонстрировал свое особое высокое положение. Владея колоссальным состоянием, «алмазный король» был неравнодушен к роскоши и комфорту. Однако при этом одевался всегда небрежно и зачастую неряшливо.

Родс был заядлым яхтсменом и часто участвовал в гонках. Он даже нередко называл себя «яхтой, плывущей по четкому курсу к цели». Кроме того, он очень любил верховую езду, хотя настоящим наездником так и не стал. С годами от обильного употребления виски и шампанского удачливый бизнесмен обрюзг и потолстел. Он стал раздражительным и вспыльчивым, хотя, когда это было необходимо, мог взять себя в руки, проявляя эмоциональную холодность и расчетливость.

Что касается личной жизни «алмазного короля», то сведения о ней изобилуют многочисленными загадочными и не совсем достоверными фактами. Это породило массу различных домыслов и легенд, многие из которых довольно пикантного свойства. По свидетельствам биографов бизнесмена, он никогда не испытывал интереса к женщинам. Объектом страсти Родса называли его секретаря, друга и помощника Филиппа Джордана, упоминая, тем не менее, и о двух представительницах женского пола, с которыми общался хозяин Родезии.

Первой из них была известная в то время писательница Оливия Шрейдер. Она настолько увлеклась Родсом, что даже называла его «единственным великим человеком». Но вскоре, по ее словам, «разглядев подлинное лицо человека, одержимого наживой», она в нем разочаровалась.

Вторая «любовная» история связана с княгиней Катериной Радзивилл, дочерью флигель-адъютанта русского царя и племянницей Оноре де Бальзака. Вот что писали об этом биографы бизнесмена: «Красавица, писательница и авантюристка, она прибыла в Кейптаун, навязалась в друзья Родсу, стала бывать в его дворце. Вошла в доверие, всячески подчеркивала, что он ей не безразличен, что она влюблена и готова на все. Когда же он остался равнодушен к ней как к женщине, она решила любой ценой извлечь пользу из этого знакомства и пошла на подлог — подделала его векселя. Затем стала шантажировать Родса, грозя опубликовать его письма к ней и кое-какие документы. Ее судили и выслали в Европу. Она отомстила тем, что написала книгу “Сесил Родс”, в которой впервые вывела его в неприглядном свете и, так или иначе, заработала на тогда уже покойном миллионере».

Южно-африканский бизнесмен был широко известен в политических кругах английского общества. В его красивейшем, построенном в стиле старой голландской архитектуры кейптаунском дворце «Хрут Скер» с уникальной библиотекой и огромным прекрасным парком неоднократно бывали многие знаменитые исторические особы. Сюда приезжал будущий король Эдуард VII, писатели Редьярд Киплинг и Райдер Хаггард, банкир Ротшильд, политики Чемберлен, Дизраэли, Солсбери и даже молодой Уинстон Черчилль. При жизни миллионера его имя носил университет в Кейптауне, а в Солсбери ему, как основателю государства, был установлен памятник.

Сесил Родс хотел создать на «черном» континенте рай для «белых» и весьма преуспел в этом стремлении. Руководствуясь своими предпринимательскими проектами, он много сделал для нарождающейся горнодобывающей промышленности страны и явился инициатором сооружения многих общественно полезных объектов. В частности, предприниматель начал строить линию железной дороги, которая должна была соединить Кейптаун с Каиром. Интересно, что, когда инженеры стали спорить о том, где она будет пересекать реку Замбези, Родс безапелляционно приказал поставить мост в непосредственной близости от знаменитого водопада Виктория. «Пусть каждый раз над вагонами сверкают водяные брызги», — сказал он. Кстати, сам Родс никогда не был у водопада. На эту романтику у него не хватало времени.

Удача сопутствовала Родсу не только в бизнесе. Все его честолюбивые замыслы осуществлялись, несмотря на ту цену, которую и в буквальном и в переносном смысле приходилось за них платить. Правда, платили, как правило, другие. Тысячи жизней были унесены в результате военной экспедиции компании «Бритиш Саус Африка» в Родезии и последовавшей затем англо-бурской войны, одним из главных виновников которой был именно Родс. Организовав в прессе клеветническую кампанию против республики нидерландских колонистов, «он предъявил ее правительству ряд требований, которые должны были бы в случае их принятия окончательно свести на нет независимость Трансвааля».

Незадолго до этого Родс самостоятельно пытался воплотить в жизнь заговор по свержению президента республики буров Пауля Крюгера и присоединить Трансвааль к Британской империи. В декабре 1895 г. состоялось вооруженное столкновение отряда наемников с бурами, в результате которого террористы были наголову разбиты. Родс, «засветившийся» в этом мероприятии, был вынужден под давлением мировой общественности подать в отставку с поста премьера и должности директора компании «Бритиш Саус». Спустя два года он принял активное участие в переговорах с лидерами восставших африканских племен, вошедших в историю под названием «Грейт Индаба». Успех этой операции восстановил престиж Родса, однако его политическая деятельность на этом практически закончилась.

Во время начала англо-бурской войны, которая все-таки разразилась в 1899 г., «алмазный король» 124 дня находился в осажденном Кимберли и с оружием в руках защищал свои владения.

К тому времени состояние здоровья неофициального хозяина Южной Африки резко ухудшилось, и 26 марта 1902 г. в Мойценберге (Капская колония), не дожив нескольких месяцев до окончательного разгрома буров, он умер. Тело сэра Сесила Родса отвезли на родезийское высокогорье, где и похоронили в скалах под скромной плитой. На гробнице в соответствии с завещанием не было дат рождения и смерти — Родс считал это ненужным, говоря, что его и так будут помнить четыре тысячи лет.

Семьи у него не было, и большую часть состояния он направил на развитие своей второй родины и на учреждение 170 студенческих стипендий и нескольких профессорских грантов в Оксфордском университете. Своим английским родственникам он оставил шесть духовных завещаний, а все свое огромное имущество отписал банкиру лорду Ротшильду, который финансировал многие его начинания. В своих посмертных распоряжениях Родс заявил, что его целью и мечтой было «расширить британское владычество на весь мир», этим «сделать войны невозможными» и таким образом «осуществить интересы человеческого рода». С этой целью в феврале 1881 г. он организовал первичную ячейку тайной масонской организации «Общество Круглого Стола». После его смерти это Общество под председательством лорда Альфреда Мильнера было укреплено и расширено, а ее магистр стал впоследствии одним из главных финансистов большевистского переворота в России. Основная цель Общества осталась прежней: пропаганда необходимости единого планетарного государства и создание мирового правительства. «Общество Круглого Стола» оказало сильнейшее влияние на высшие круги правительства Великобритании и на ход Первой мировой войны, хотя широкой публике об этом ничего не было известно.

Главная же утопия члена Тайного совета и палаты лордов сэра Сесила Родса — страна, названная его именем, — не просуществовала и века. В начале XX столетия Великобритания разделила бывшую вотчину главы алмазной монополии на две Родезии: Северную и Южную. Первая в 1964 г. превратилась в независимую Замбию, а четверть века спустя, после серии социалистических экспериментов, приведших к полному краху экономики, перешла к многопартийности. В Южной Родезии после 15 лет режима апартеида, бойкота со стороны мирового сообщества и гражданской войны была провозглашена Республика Зимбабве.

А компания «Де Бирс» по-прежнему процветает, оставаясь фактическим монополистом на мировом рынке алмазов, тем самым демонстрируя непреходящую верность принципа, сформулированного ее основателем: «Алмазы крепче не только стекла, но и пушечной стали».

(род. в 1839 г. — ум. в 1937 г.)

Американский нефтяной магнат, один из богатейших людей планеты. Этот тонкий стратег являлся непревзойденным мастером финансовых сделок и спекулятивных операций, организатором всевозможных закулисных махинаций, сделавших его имя известным всему миру.

Около тридцати лет провел Джон Д. Рокфеллер на посту руководителя нефтяной компании «Стандард ойл» и почти все это время держал управление в своих руках. Рокфеллер обладал незаурядными предпринимательскими способностями. Он был хладнокровным, расчетливым, ловким и коварным бизнесменом, умело применявшим экономические законы развития предприятия и хорошо знавшим условия и расстановку сил на внутреннем рынке страны. Недаром его называли первооткрывателем американского «чуда», изобретателем экономического «секретного оружия» и. «бароном-разбойником». «Джона Д. Рокфеллера можно бесспорно считать образцом человека, созданного для делания денег, — писал его современник Т. Поусон. — Это — механизм, воспроизведенный по чертежам, которыми оклеены стены ада.» Сходство с бездушной машиной обнаруживалось даже во внешности бизнесмена: в его лице видна была «хитрость, жестокость и нечто отталкивающее», маленькие, пристально уставившиеся в одну точку глаза смотрели насквозь, а рот, узкий как щель, не знал улыбки.

Предки американского нефтяного магната прибыли в Новый Свет из Германии в 1723 г. А первым из известных представителей этого семейства стал Уильям Рокфеллер, который зарабатывал на жизнь знахарством, сплавом леса и продажей краденых лошадей, ссужал деньги. Семейная хроника сохранила о его деятельности не много сведений. Уж очень неприглядным было прошлое первого Рокфеллера, в котором нашлось место и обвинению в воровстве, и позорному факту изнасилования собственной батрачки. Поэтому считается, что династия Рокфеллеров началась с его старшего сына Джона.

Будущий нефтяной король родился 8 июля 1839 г. в небольшой деревушке Ричфорд, штат Нью-Йорк. Кроме него в семье было пять детей, и все они росли в довольстве, не испытывая ни в чем нужды. Формирование характера и эмоционального облика Джона во многом определила его мать: женщина спокойная, практичная и вместе с тем до фанатизма религиозная. А вот деловую сноровку и практические навыки бизнесмена привил сыну отец. Именно с его уроков начались «университеты» молодого Рокфеллера.

Мальчуган рос очень практичным: покупая в местной лавке конфеты, он затем с выгодой продавал их родным, выращивал на продажу индюшек и копал соседям картошку. Весь свой доход Джон складывал в фарфоровую копилку. В 13 лет он достал оттуда 50 долларов и по совету матери ссудил их знакомому фермеру под 1,5 % годовых, что принесло ему первую прибыль. Возможно, именно тогда молодой Рокфеллер впервые ощутил силу денег и понял, что, ничего не делая, а только давая взаймы, можно заработать больше, чем трудовым путем. Так, уже в юном возрасте у него проявились задатки, которые определили дальнейший жизненный путь знаменитого бизнесмена.

Деньги всегда были идолом Джона, а стремление обладать ими — самой сильной страстью. Еще в школе мальчик, по собственным воспоминаниям, поделился с одним из одноклассников сокровенной мечтой: «Когда я вырасту, я хочу стоить сто тысяч долларов». Его всепоглощающая страсть к деньгам через 30 лет принесла плоды ценою не в сто тысяч, а по меньшей мере — в миллиард.

В детстве Рокфеллер получил самое примитивное образование. Учеба в местной школе давалась ему трудно, и, хотя он старался усердно заниматься, знания и какие-либо духовные ценности никогда не занимали в его жизни большого места. После школы Джон поступил в городской колледж Кливленда. Здесь он встретился с людьми, которым было суждено пройти с ним бок о бок всю жизнь: дочерью купца, Лаурой Спеллман, — будущей женой, и Маркусом Ханна, ставшим его компаньоном и политическим «альтер-эго».

В колледже юноша проучился только год, потом поступил на трехмесячные бухгалтерские курсы, а после их окончания — в контору «Хьюит и Татл» в качестве помощника бухгалтера, где проработал 3,5 года. Эта работа стала для Джона своего рода стажировкой, после которой он занялся бизнесом самостоятельно.

Свое первое предприятие Рокфеллер создал совместно с М. Кларком. Капитал их компании составил 4 тыс. долларов, внесенных компаньонами поровну. К этому времени личные сбережения Джона составляли только 800 долларов. За недостающими деньгами он обратился к своему отцу, который в лучших традициях семьи предоставил ему ссуду на обычных ростовщических условиях под высокий процент.

Компания занялась посреднической комиссионной торговлей зерном, мясом, солью, сеном и прочими товарами. Ощутимый успех пришел с началом Гражданской войны, когда фирма стала наживать большие деньги на поставках продовольствия для армии. Только в марте 1861 г. компаньоны заработали 17 тыс. долларов, а к концу следующего года Рокфеллер уже не знал, куда ему вкладывать образовавшийся излишек капитала. Именно эти военные поставки явились первым важным источником его обогащения, и ничего общего с патриотическими мотивами они не имели.

В отличие от Джона, его младший брат Фрэнк записался в армию северян добровольцем. Он обратился к брату с просьбой дать ему недостающие на покупку обмундирования 75 долларов, но преуспевающий бизнесмен отказался снабдить его даже столь мизерной суммой. Видимо, и здесь сказалось отцовское воспитание. Не зная, куда девать деньги, Джон оставил без материальной поддержки и семью Фрэнка. Его дети умерли от голода, а единственной фамильной привилегией для них стало захоронение в семейном склепе. Вернувшись с войны, Фрэнк велел перезахоронить их, заявив: «Я не хочу, чтобы кто-то из моих близких покоился в земле этого чудовища, этого монстра Джона Дэвисона Рокфеллера».

Тем временем Джон настойчиво продолжал свой путь к поставленной цели, наживая новые капиталы. После окончания войны прежняя торговля уже не устраивала его. Ему нужны были новые финансовые масштабы и возможности. Именно такие многообещающие перспективы возникли перед ним в связи с развитием нефтяного дела в стране.

Рокфеллер не мог не включиться в этот промысел, но действовал осторожно, избегая опрометчивых решений. В отличие от других бизнесменов, основное внимание он обратил не на добычу нефти, а на более рентабельную ее перегонку и транспортировку. Джон понял, что, взяв эти процессы в свои руки, можно легко установить контроль над нефтяным производством в целом.

В результате, если в 1865 г. его фирма имела только один керосиновый завод, то через 2 года их было уже пять, а спустя еще 3 года она стала самым крупным предприятием в Америке, владея капиталом около миллиона долларов. Успеху дела способствовало в том числе и название фирмы — «Стандард ойл К°», которое подчеркивало, что выпускаемая ею продукция соответствует техническим стандартам и нормам безопасности. Это само по себе стало неплохой рекламой. Развернув собственную торговлю керосином, Рокфеллер постепенно вытеснил с рынка торговцев помельче. Понижая цены и разоряя конкурентов, используя с этой целью любые методы давления, вплоть до шантажа, подкупа и обмана, он скупал за бесценок их имущество.

Одним из свидетельств тому является скандальная афера с тарифами на железнодорожные перевозки. В 1870 г. Рокфеллер разработал хитроумный план, который позволял ему занять привилегированное положение при транспортировке нефти. Его предложение состояло в том, чтобы удвоить тарифы на всех железных дорогах, связывающих Кливленд с другими важнейшими городами страны. Это увеличение тарифов больно задевало всех участников нефтяного бизнеса, но было выгодно самому Рокфеллеру, поскольку по условиям его тайного соглашения с руководителями железнодорожных компаний — Виндербильдом, Гульдом, Скоттом и др. — администрация железных дорог обязывалась возвращать ему 50 % уплачиваемой суммы под предлогом возмещения расходов на устройство нефтепроводов и хранилищ на станциях. Таким образом, «Стандард ойл К°» платила лишь половину тарифов, в то время как остальным компаниям приходилось оплачивать их сполна.

Ярким примером методов Рокфеллера может служить и «помощь», которую он оказал своему первому наставнику в бизнесе И. Хьюиту. Когда, попав в затруднительное положение, тот обратился к Рокфеллеру, бывший служащий предложил ему лишь половину цены за его нефтеторговое предприятие. Но даже эту сумму он обещал заплатить не деньгами, а акциями своей компании, самодовольно заявив: «Я знаю способ делать деньги, о котором вы ничего не знаете». И Хьюит был вынужден согласиться с его условиями.

Рокфеллер без труда устоял под ударами экономического кризиса, разразившегося в стране в 1870-е гг. и сопровождавшегося резким падением цен на керосин. Расправившись с теми, кто пытался оказать ему сопротивление, Рокфеллер уверенно стал расширять свои нефтяные владения. Любопытно, что великий «король промышленности», смело рисковавший огромными капиталами, при случае вел себя как какой-нибудь мелкий коммерсант, прибегая к различным хитростям.

Однажды он решил построить собственную флотилию сухогрузов. Вместо того чтобы объявить о своем намерении заказать одновременно шесть больших судов на разных верфях, вследствие чего судостроители тотчас же догадались бы, что они могут диктовать ему свои цены, он вступил в переговоры с шестью крупнейшими фирмами, представил им планы одного судна и спросил, на каких условиях они могут выполнить заказ. Каждая из этих фирм, желая получить крупный заказ, постаралась подготовить самые выгодные предложения, на какие только она находила возможным согласиться. Когда Рокфеллер получил шесть ответов, он велел написать каждой фирме, что принимает ее условия, и таким образом оказалось, что его корабли были заказаны по самой выгодной цене прежде, чем судостроители успели узнать, какой превосходный случай они «проморгали».

К началу 1880-х гг. «Стандард ойл» выросла в гигантское предприятие общенационального масштаба. В связи с этим нужно было обеспечить организационное сплочение компаний, входивших в сферу влияния Рокфеллера и подчинившихся его контролю.

Объединение следовало надлежащим образом замаскировать, чтобы избежать нападок и не поставить под удар всю затею. Согласно секретному договору в 1882 г. несколько десятков компаний, контролируемых Рокфеллером, были объединены в трест, а их владельцы передали свои акции «верховному совету», утратив при этом всякое влияние на его деятельность.

Однако и после создания треста Рокфеллеру приходилось постоянно сталкиваться с оппозицией. Однажды, расследуя в свете антимонопольного закона деятельность «Стандард ойл», суд пришел к заключению, что компания 1492 раза нарушила законы США, и потребовал уплаты штрафа в 29 млн долларов. Когда Рокфеллеру сообщили об этом решении, он играл в гольф. Не прерывая игры, бизнесмен процедил сквозь зубы, что «этот “дурацкий” приговор никогда не будет выполнен». Такое привилегированное положение треста объяснялось просто. Как писал один из историографов: «Твердо установленная политика компании заключалась в том, чтобы добиваться нужных результатов, используя свои деньги везде и всюду, от властей отдельных штатов до федеральных органов власти».

Последующее перемещение треста в Нью-Йорк открыло новый этап деятельности рокфеллеровской компании. Еще в начале 1870-х гг. ею был отправлен первый груз керосина на иностранные рынки, а уже к середине десятилетия экспорт его за границу равнялся трети всех торговых операций компании. Не встречая практически никакого сопротивления, Рокфеллер завоевал рынки Германии, Англии, Франции, России, Индии и Китая. Что же касается США, то в 1878 г. он контролировал до 90 % всех капиталовложений в нефтеперегонной промышленности страны.

Однако в начале 1880-х гг. безраздельному господству Рокфеллера пришел конец. У американского треста появился на мировом рынке мощный соперник — Бакинские нефтепромышленные компании Людвига Нобеля. Одновременно с «русским вопросом» у Рокфеллера возникла проблема с развитием нефтяного дела на островах Ява, Борнео и Суматра. Добыча нефти здесь обходилась очень дешево, но активное участие в ней принимал сначала голландский, а затем английский капитал. Рокфеллер, как всегда, попытался применить политику подкупа индонезийских дипломатов и чиновников, но правительство Голландии своевременно организовало выпуск привилегированных акций, запретив их приобретение иностранцам. Тогда Рокфеллер стал торговать в Индонезии собственной нефтью по низким ценам. Однако голландские фирмы сплотились с английскими и не допустили господства здесь американского магната.

Такая же неудача постигла рокфеллеровский трест и в Китае, хотя до 1890-х гг. его торговля там проходила довольно успешно. В этот период погоня за нефтью переместилась в страны Латинской Америки. Рокфеллер, как всегда, действовал решительно и агрессивно, используя весь свой традиционный арсенал средств. Но и его соперники не дремали. Английская компания Д’Арси захватила богатейшее месторождение нефти в Иране, а крупнейший нефтепромышленник, руководитель «Королевской нидерландской компании» Детердинг, заключив союз с лондонским Сити, переехал в Англию и повел целенаправленную атаку на своих конкурентов. Его представители сначала появились на Востоке, в России и Румынии. А потом этот «нефтяной Наполеон», как называли Детердинга, решил провести самую дерзкую операцию — обосноваться в Америке. В 1907 г. в ответ на «войну цен», начатую Рокфеллером в Европе, он попытался сначала мирно договориться с американцами, но его условия не были приняты, и тогда Детердинг дал команду своим танкерам разгрузиться в Нью-Йорке.

Для Рокфеллера все эти события стали ощутимым ударом. Теснили его в это время и новые фирмы соотечественников. Кроме того, несмотря на постоянную поддержку правительства, его позиции в Мексике тоже оказались недостаточно прочными. Рокфеллеру приходилось отдавать немалые деньги на подготовку восстания и свержение мексиканского президента Диаса, отдавшего нефтяные промыслы англичанам. Но сменивший его более «удобный» президент через два года был свергнут другим восстанием.

Наряду с этими финансовыми поражениями, многие из попыток Рокфеллера внедриться в различные нефтеносные районы мира, оказались весьма удачными. Так в годы Первой мировой войны он создал филиалы своей компании в Венесуэле, на Среднем и Ближнем Востоке. Особенно благоприятными для его бизнеса были годы правления президента Уоррена Гардинга, который попал в президентское кресло благодаря поддержке нефтяных корпораций и поэтому усердно защищал их интересы. При нем подкуп, взяточничество и разбазаривание государственных ценностей достигли гигантских размеров. После его смерти разразился грандиозный скандал, когда стало известно, что частные нефтяные компании, в том числе и рокфеллеровская, в результате взяток получили концессию на разработку богатых нефтеносных участков, зарезервированных для нужд военно-морского флота США. Для участия в этой операции Рокфеллер создал подставную фирму «Континентал Трейдинг К°». Только за год своего существования она принесла более 3 млн долларов дохода.

Досадные затруднения деятельности «Стандард ойл К°» в этот период создавала и широкая антимонопольная кампания, развернувшаяся в Америке. Под нажимом антитрестовских выступлений Конгресс образовал в 1898 г. Промышленную комиссию, которой поручалось расследовать деятельность монополистических объединений. Поскольку многие из членов этой комиссии были завербованы Рокфеллером, это, конечно, не могло не отразиться на содержании подготовленного ими доклада. В результате все антимонопольные судебные процессы, как и прежде, оказались безрезультатными.

Но общественность продолжала возмущаться, и к концу XIX столетия в стране сформировалось настоящее антимонопольное движение, во главе которого стояли так называемые «разгребатели грязи» — группа прогрессивных писателей и журналистов. Начало ему положил журналист Г. Д. Ллойд, выпустив в 1894 г. книгу «Богатство против народа», рассказывающую о деятельности нефтяного треста Рокфеллера. А через десять лет появилась двухтомная «История Стандард ойл» Айды Тарбел, которая беспощадно разоблачала противозаконную деятельность этой компании. Этот односторонний критический протест заставил власти серьезно задуматься. Поэтому президент Т. Рузвельт выступил с целой программой «антитрестизма».

Рокфеллеровский трест подвергся при нем наибольшим преследованиям. Даже президент Тафт, преемник Рузвельта, известный как сторонник нефтяного короля, вынужден был продолжить судебное расследование. Оно завершилось в 1911 г. постановлением Верховного суда США о незаконном характере сделок «Стандард ойл» и ее роспуске. Это решение было встречено Рокфеллером как тяжелый удар. Полгода было предоставлено ему на реорганизацию треста. За это время магнат должен был выполнить решение суда и каким-то образом сохранить свою монополию. Выход он нашел в том, чтобы разбить трест на формально независимые компании, которые, координируя свои действия, осуществляли бы все ту же единую политику.

Несмотря на все эти трудности и неудачи, отмечая 50-летие своей предпринимательской деятельности, Джон Д. Рокфеллер подвел неплохие итоги. Начав свою деловую карьеру в небольшой фирме, он стал хозяином крупнейшего треста и все эти годы упорно шел вперед. Если в самом начале этого пути чистая прибыль его предприятия составляла 10–15 млн долларов в год, то в 1911 г. она достигла 95 млн долларов. Современные эксперты подсчитали, что к этому году предпринимательская деятельность в целом принесла Рокфеллеру около 800 млн долларов. В годы Первой мировой войны, когда впервые был введен подоходный налог, а статистические данные начали публиковаться, появились свидетельства того, что старый Джон стал первым в стане миллиардером. К началу 1920-х гг. его состояние достигло приблизительно 2,5 млрд долларов.

Даже будучи уже в преклонном возрасте, Рокфеллер-старший продолжал участвовать в беспрерывном процессе «делания денег». Ежедневно, в одно и то же время он появлялся в правлении, осуществляя непосредственный контроль за ходом дел. Занимался престарелый бизнесмен и благотворительностью: жертвовал деньги на организацию баптистских церквей, на исследовательские работы в области медицины, физики, химии, в частности Колумбийскому университету.

Еще при жизни Джона Д. Рокфеллера было начато строительство в Нью-Йорке грандиозного 70-этажного небоскреба для Рокфеллеровского центра. В нем разместились конторы известных фирм, авиационные агентства, торговый центр, телестудии и другие учреждения. Постепенно, с помощью формируемого деньгами и связями общественного мнения, имя основателя нефтяной династии окружалось ореолом славы. Созданные с этой целью специальные службы, состоящие из высокооплачиваемых журналистов, историков и социологов, слагали о нем целые легенды.

Завуалированные данные, умело маскирующие действительность, приводились журналистами и биографами семьи Рокфеллеров не только относительно бизнеса, но и касательно личной жизни нефтяного магната. О Рокфеллере-старшем писали, что он действовал всю жизнь не ради обогащения, а в интересах нации и что сам он в личной жизни всегда оставался образцом скромности. При этом часто делалась ссылка на то, что Джон Дэвисон носил старые костюмы и избегал показной роскоши. Известно также, что старик проездил 15 лет в одном автомобиле, а когда сын подарил ему норковую шубу, отказался ее носить.

Между тем все эти рассуждения о скромности миллионера не что иное, как дань буржуазному пуританизму, свойственному всем родоначальникам огромных состояний. В Нью-Йорке семья Рокфеллеров занимала на Манхэттене девятиэтажный дом, уставленный античной скульптурой и увешанный шедеврами живописи. Здесь же находилась богатейшая коллекция фарфора и японских гравюр. Со временем она так сильно разрослась, что пришлось ради нее купить соседний особняк. Была у Рокфеллеров и загородная резиденция площадью почти в 3 тыс. гектаров. Она размещалась в районе, где селилась нью-йоркская аристократия. Здесь, в имении Покантико-Хилл, был построен четырехэтажный особняк из серого камня на 50 комнат, который обошелся хозяину в 2 млн долларов. По внутреннему убранству и размещению комнат он не отличался от дворцовых покоев. Вокруг дома был разбит розарий, сад украшали античные скульптуры, растения для него были доставлены из различных уголков земного шара. Владения нефтяного магната соединяла с участком его брата Уильяма железная дорога, а шоссейная служила для автомобильных прогулок.

Сотни слуг, комфортабельные апартаменты, роскошный парк, пони и лошади для развлечения детей — все это были непременные атрибуты частной жизни семьи Рокфеллеров. Но когда приходило время отправляться в город, из гаража на 50 автомашин выкатывали старенький «Форд». Рокфеллеры не носили драгоценностей, а в одежде подчеркнуто отставали от моды.

Большое значение миллионер придавал поддержанию здоровья и организации питания. Во всех его резиденциях было установлено новейшее медицинское оборудование и постоянно находились врачи. Он и его семья пользовались только продуктами своего хозяйства, а оно было немалым: молочная ферма на 35 коров, всевозможная живность, огороды и плантации. Не был Джон Рокфеллер отшельником и в частной жизни, особенно после смерти жены в 1915 г. Существует немало свидетельств того, что он часто совершал прогулки в женском обществе и любил всевозможные развлечения.

С 1911 г. Рокфеллер-старший постепенно стал отходить от дел, передавая свои функции доверенным лицам. Уйдя в отставку, он прожил еще более 25 лет и после тяжелой болезни скончался в 1937 г. на 98-м году жизни, пережив, как говорили, 20 своих лечащих врачей. Оставленный им капитал стал фундаментом для строительства огромной нефтяной империи, которую «возводили» последующие поколения Рокфеллеров. Еще при жизни Джона Дэвисона в управлении делами компании принимал участие его сын, Джон Дэвисон-младший, который и принял эстафету от своего отца.

Майер-Амшель Ротшильд

Натан Ротшильд

Джеймс Ротшильд

Династия финансовых магнатов, насчитывающая более двух веков. Основатели влиятельных банкирских домов во Франкфурте, Лондоне, Париже, Вене и Неаполе. Создатели многочисленных страховых банковских фирм, а также промышленных корпораций в различных отраслях промышленности: нефтяной, горнодобывающей, цветной металлургии, железнодорожном строительстве и др.

В старинном немецком городе Франкфурте-на-Майне путешественникам до сих пор показывают дом на Юден-гассе (Еврейской улице) под № 152, сообщая при этом, что здесь в 1743 г. родился и жил Майер-Амшель Ротшильд, основатель могущественной банкирской семьи. Без всякого преувеличения можно сказать, что под этой крышей, крытой черепицей, за этими длинными, узкими окнами не раз решалась участь войны или мира, судьбы отдельных министров или целых правящих династий.

Однако начало этого поразительного величия было более чем скромным. Ведь Ротшильд — простое прозвище, буквально означающее «у красной вывески», которое в 1585 г. получил обычный лавочник Исаак Эльханан — прадед будущих финансистов. Первым историческим лицом из дома Ротшильдов стал Амшель-Моисей (Мозес). Он торговал всякими редкостями, особенно старинными монетами, и жил в высшей степени скромно, твердо держась правила: «богатство человека не в том, что он получает, а в том, что сберегает». Это правило банкирская династия смело могла бы написать на своем гербе. Об Амшеле-Мозесе достоверно известно лишь то, что к концу жизни он имел состояние всего в 1 тыс. 375 флоринов.

Его сын Майер-Амшель готовился в раввины, но после нескольких лет учебы осознал, что практическая деятельность торговца и менялы нравится ему больше богословской карьеры. В 1755 г., когда Майеру было двадцать лет, он похоронил родителей и вынужден был продолжить дело отца. Одно из первых правил его деятельности гласило: «Не надо давать деньгам залеживаться. Когда только возможно, пускайте их в оборот, и чем большей массой вы их пустите в оборот, тем лучше: 100 талеров не в сто раз «сильнее» одного талера, а в тысячу». Свою карьеру при дворе наследного принца Вильгельма Майер-Амшель начал в 1764 г. поставщиком антикварных монет и медалей для его коллекции, через 5 лет стал придворным фактором, а затем главным придворным агентом княжеского дома Гессен-Ганау.

В 80-е гг. XVIII ст. семейство Ротшильдов заметно увеличилось, поскольку в 1770 г. Майер-Амшель женился и у супругов родилось десять детей: пять сыновей и пять дочерей. Его жена, Гедула Шнапер, дочь коммерсанта, была простой, скромной и очень хозяйственной женщиной. Таким же скромным было и ее приданое — всего 2 тыс. 400 флоринов. Стараниями мужа оно было многократно приумножено. И вот пробил час, когда, разбогатев, семейство смогло переселиться в новый дом, теперь уж «под зеленой вывеской», на которой красовался герб гессенского двора и надпись золотыми буквами внизу: «Майер Ротшильд, управляющий делами герцога Вильгельма, его высочества князя Ганау».

27 сентября 1810 г. отец основал фирму «Майер-Амшель Ротшильд и сыновья» и сделал своих пятерых наследников ее совладельцами. В договоре был указан основной капитал в 800 тыс. флоринов, притом 370 тыс. флоринов должны были принадлежать отцу, сыновьям Амшелю и Соломону по 185 тысяч, Карлу и еще несовершеннолетнему Джеймсу по 30 тысяч. Натан, с 1803 г. постоянно проживающий в Лондоне, не фигурировал в договоре по деловым соображениям. Во всех делах решающий голос оставался за стариком Майером. Споры между братьями должны были разрешаться внутри семьи, сохраняя единство дома.

Трудно определить действительные размеры состояния старшего Ротшильда на день его смерти в 1812 г. Известно, что Майер-Амшель всегда вел «двойную бухгалтерию»: одни книги предназначались для властей и налоговых ведомств, а другие содержали секретные и прибыльные дела. Умирая, основатель династии позвал всех своих сыновей и наказал им всегда действовать сообща и не предпринимать ничего, не посоветовавшись с матерью. «Соблюдайте это, — сказал он, — ив скором времени вы станете богачами среди богачей». Его завещание свято выполнялось. Гедула Ротшильд на целых 37 лет пережила своего мужа и умерла 96-летней старухой в 1849 г. И все это время сыновья съезжались в родительский дом для совместного обсуждения миллионных проектов в присутствии матери. Гедула не вмешивалась в их разговоры, и каждый раз ее роль ограничивалась лишь напоминанием о завете старого Майера.

Сыновья уверенно продолжали дело отца и во многом даже превзошли его, поскольку удачно разделили между собою наследство и сферы влияния. Амшель распоряжался биржей Германии, Натан — Англии, Соломон — Вены, Карл — Неаполя, а Джеймс — Парижа. Действовали они быстро и слаженно.

Еще при жизни отца, в 1804 г., Натан основал в Лондоне банк «Ротшильд и сыновья», существующий по сей день. Спустя восемь лет Джеймс основал в Париже фирму «Братья Ротшильды». В 1816 г. Соломон открыл в Вене банкирский дом «С. М. фон Ротшильд», Карл в 1820 г. стал главой филиала в Неаполе, а родовой дом во Франкфурте контролировал Амшель. Эти «пять франкфуртцев» руководили всеми своими банками как единым совместным предприятием. Их содружество прежде всего уменьшало риск, возможный при правительственных займах, а так называемые пул-договоры обеспечивали общность интересов. Эти «пять пальцев одной руки» сумели до конца века пользоваться определенной международной привилегией на эмиссию крупных государственных займов.

Идя по стопам отца, братья Ротшильды так же умело и энергично, как и он, пользовались смутным положением Европы того времени. Война продолжалась уже двадцать лет (1792–1812 гг.), торговля почти прекратилась, молодое население стран находилось на полях сражений и в лагерях. Правительства нуждались в деньгах как в хлебе насущном, и Ротшильды со своими миллионами могли диктовать им условия и наживать такие барыши, какие им заблагорассудится.

Особенно успешно финансисты действовали в смутную пору борьбы с Наполеоном. На их миллионы снаряжались целые армии, за помощью к ним обращались все правительства антифранцузской коалиции. При посредстве банкирского дома Ротшильдов Пруссия произвела заем в 50 млн рублей, Австрия — 67 млн рублей и Россия — 35 млн рублей. Так старый франкфуртский дом на Еврейской улице постепенно становился центром европейского финансового мира.

Самым смелым и решительным из Ротшильдов был Натан. Вот как характеризовал его Джон Рик, хорошо знакомый с его деятельностью на Лондонской бирже: «Натану Майеру может быть приписана большая часть успехов, выпавших на долю фирмы Ротшильдов в период 1815–1835 гг. Он содействовал успеху дела своего отца больше, чем кто-нибудь другой из его братьев. Он обладал смелостью игрока и чувствовал себя в своей атмосфере среди биржевых спекуляций».

Третий сын семейства Ротшильдов, Натан, оказавшийся самым талантливым из сыновей Майера, появился на свет 16 сентября 1775 г. Его воспитание было чисто деловым и ориентировалось на выработку предприимчивости. Натану было чуть больше десяти лет, когда отец уже давал ему первые мелкие поручения, которые требовали находчивости. И мальчик блестяще выполнял их. Его отличала необычайная самоуверенность, вера в себя и свою звезду, а его отношение к людям и жизни как нельзя лучше можно понять из следующей жесткой и резко сформулированной им самим фразы: «Я никогда не имел и не буду иметь дела с людьми, которым не везет. Если они не умеют устроить своих собственных дел, то чем могут они пригодиться мне».

Когда Натан подрос, он, как и его братья, стал помогать отцу во всех делах. В 1798 г. он впервые съездил в Лондон, закупил дешевые английские товары и получил на их перепродаже двойную прибыль. Молодой Ротшильд не имел почти никакого образования, не знал ни одного иностранного языка. Нелюбовь отца к наукам передалась и сыну, которого никогда не видели за чтением. Натан не интересовался ни поэзией, ни философией, ни музыкой. Вся его умственная энергия была сосредоточена только на бизнесе и, не растрачиваясь по мелочам, позволила достичь поразительных результатов. Натан не терпел бездействия и все свое время проводил либо в разъездах, либо за бумагами в своей конторе.

В 1806 г. Натан женился на дочери Леви Корна, одного из богатейших лондонских евреев того времени. Согласившись на сделанное Ротшильдом предложение, Корн, тем не менее, позволил себе усомнился, так ли богат его будущий зять, как об этом говорят, и потребовал доказательств. Натан отказался сообщить ему сумму своего банковского счета, сказав только, что «раз речь зашла о его состоянии, то Корн может смело отдать за него сразу всех своих дочерей».

Впрочем, семья занимала в его жизни второстепенное место. Весь поглощенный бизнесом, Ротшильд жил только им и только для него. Его современник Букстон так характеризовал этого «гения английской биржи»: «У него была горячая голова и холодная кровь. Голова порождала десятки и сотни самых смелых и рискованных проектов; холодная кровь позволяла выбрать между ними один, благоразумнейший. Очертя голову он не бросался ни во что…» Натан никогда не знал не только застенчивости, совестливости и раскаяния, но не позволял себе даже предаваться меланхолическому настроению: «Живой, подвижный, он бегал, хлопотал, суетился, любил разъезжать, и это постоянное движение, эта постоянная горячка полировали ему кровь».

В том же 1806 г. в Европе произошли серьезные политические изменения — французская армия заняла Гессен. Но Министерство финансов Наполеона не смогло одолеть Ротшильдов. Поскольку должники лишившегося трона герцога Вильгельма формально были обязаны уплатить французской казне долги, братья решили, что будут играть на поражение Наполеона. Для этого Натан и его четыре брата, оставшиеся на континенте, наладили между собой тайную переписку.

Практическое значение избранного курса состояло в том, что Ротшильды убедили герцога Вильгельма все свое состояние (около 20 млн долларов по нынешнему курсу) вложить в облигации английского государственного займа. Основным исполнителем этой непростой задачи был Натан, под руководством которого братья переправили эту гигантскую сумму в Англию. А перед этим они вихрем пронеслись по немецким княжествам и герцогствам в экипажах с «двойным дном» и ухитрились под носом у французских властей собрать золото с должников для герцога Вильгельма. Правда, полиция вскоре появилась во франкфуртском доме Ротшильдов, но. нашла там только старого, сгорбленного «банкира», который занимался учетом векселей мелких кредиторов. Векселя же, выданные должниками герцогу Вильгельму, были спрятаны под двойным полом экипажей его сыновей.

В годы блокады Европа могла получать с Востока колониальные товары, пряности и всевозможное промышленное сырье, только обманывая французских оккупантов. И с точки зрения организации такой регулярной контрабандной деятельности оказалось очень полезным, что Натан в это время находился в Лондоне. Именно он и создал здесь надежную сеть контрабандистов. Они пробирались из блокированной Англии через любые кордоны наполеоновской армии и нелегально завозили на континент хлопок, табак, шелк, сахар, кофе и краситель для тканей — индиго. Целый поток товаров, необходимых для фабрик и отдельных потребителей, хлынул в Европу по фантастически низким ценам. Для начала братья сами освоили новый бизнес, потом стали привлекать к нему верных людей.

Благодаря обширным связям, и в частности личному знакомству с английскими министрами, Натан получал из первых рук, и притом раньше других конкурентов, сведения о событиях, которые могли повлиять на состояние денежного и фондового рынков страны. Так, он в числе первых узнал о том, что Ост-Индская компания ожидает поступления крупной партии золотых слитков, которая будет продаваться на аукционе. Ротшильд явился на торги точно в срок и, предложив наивысшую цену, — 800 тыс. фунтов стерлингов, купил всю партию. Английскому правительству пришлось выкупать у Ротшильда это золото в силу необходимости обеспечить содержание армии на континенте. И проворный банкир опять получил огромную прибыль. Более того, англичане предложили ему взять на себя сложную и опасную миссию доставки этого золота армии Веллингтона в Португалию.

Единственно возможный путь для золотого груза лежал через Францию. Ротшильды решили эту непростую задачу остроумно, тонко и с большой хитростью. Самый младший из них, Джеймс, неожиданно появился в Париже. Ему тогда не было еще и 20 лет, и он ни слова не знал по-французски, однако блестяще привел в исполнение стратегический план своей семьи, хитроумно обманув французские власти. Способ был удивительно простым: Натан с братьями написали на парижский адрес Джеймса письма, в которых притворно жаловались, что собирались вывезти золото из Англии в Испанию, но английские власти отказывают, потому что боятся утечкой такого количества золота ослабить государство. Ротшильды позаботились, чтобы переписка попала в руки полиции, и французы «заглотили наживку». Если англичане против того, чтобы золото уплывало из Англии, решили они, то надо помочь этим бравым Ротшильдам, чтобы они все же смогли вывезти свои деньги.

Трюк удался: правительство Наполеона действительно помогло Ротшильдам, чтобы английское золото в конце концов попало сначала в Испанию, а затем. в руки Веллингтона. Под наблюдением Натана сотни тысяч фунтов стерлингов в золоте, английских гинеях, голландских гульденах и французских наполеондорах были переправлены на содержание армии герцога. И вернувшийся из похода в Россию Наполеон с изумлением обнаружил, что Веллингтон не только вырвался из ловушки на Пиренейском полуострове, но и продвигается дальше во Францию во главе хорошо накормленной и полной боевого духа армии.

Заключительной сценой операции стали события, связанные с битвой при Ватерлоо. Она сделала Англию первой державой Европы, а Ротшильдов — первыми банкирами континента. Добытых за годы войны средств и установленных деловых связей теперь было достаточно, и после поражения Наполеона Ротшильды занялись уже своей основной и отныне официально признанной деятельностью. Натан так характеризовал этот поворот к новой политике: «Ротшильды оставили контрабанду и продают единственно стоящий товар — деньги».

Как справедливо указывали исследователи деятельности братьев, закрепиться на финансовом рынке им удалось еще и потому, что во время наполеоновских войн они, для осуществления своих рискованных операций, организовали не имевшую ранее примера в истории информационную и курьерскую службу. Так, посланец Ротшильдов на восемь часов опередил курьера самого герцога Веллингтона с известием о том, что Наполеон разгромлен под Ватерлоо.

Получив на рассвете 20 июня 1815 г. это сообщение, Натан Ротшильд прежде всего сообщил о победе английскому правительству, после чего отправился на фондовую биржу. Любой банкир, имея в руках такую информацию, принялся бы на все свои деньги скупать долговые бумаги английского государственного займа. Любой, но не Натан Ротшильд! Он, наоборот, продал эти облигации в огромном количестве, не говоря ни слова. Просто стоял на своем привычном месте на бирже — у колонны, она с тех пор так и называется — «колонна Ротшильда», и продавал, продавал.

Он мастерски сыграл растерянность и отчаяние. На бирже сразу же пронесся слух: «Ротшильд продает акции!» Значит, он что-то знает! Значит, битва при Ватерлоо проиграна?! Биржевые игроки бросились избавляться от акций. И лишь затем, выждав, когда эти бумаги упали до самого низкого уровня, Натан одним махом скупил все, что продал. Но уже за мизерную часть их номинальной стоимости. И при этом не выказал ни малейшего удовлетворения. А несколько часов спустя на биржу пришло официальное сообщение о поражении Наполеона и цена на облигации английского госзайма взвилась вверх на недосягаемую высоту. Банкирский дом Ротшильдов получил совершенно невообразимую прибыль.

С тех пор английское правительство стало доверять Натану самые крупные финансовые операции. Так, например, по поручению кабинета он купил в Париже вексель на 200 тыс. фунтов стерлингов, с помощью которого было профинансировано возвращение Людовика XVIII на французский трон.

После падения Наполеона банкирский дом Ротшильдов выплатил Лондону, Вене и Берлину 120 млн фунтов стерлингов французских репараций, разумеется, за весьма солидные проценты. Тем же путем потекли финансовые средства, которые правительство Англии предоставило Австрии в качестве материальной компенсации за потери в войне. В 1817 г. венский императорский двор решил наградить банкиров золотой табакеркой с бриллиантовым вензелем. Но Ротшильды деликатно информировали двор, что своих бриллиантов у них предостаточно и было бы лучше пожаловать им дворянство. После некоторого замешательства было принято решение: «Учитывая, что братья Ротшильды — иудеи, определить их на самую низшую ступень дворянства». Так они получили право писать свою фамилию с приставкой «фон».

Братьям было предложено представить двору проект своего фамильного герба. Недолго думая, они направили в императорскую канцелярию такой проект, которому могли бы позавидовать и наследные принцы. На нем было все — орел, леопард, лев, воины с коронами на головах и в доспехах, а также пучок из зажатых в руке пяти золотых стрел, символизировавших единодушие братьев. Перепуганный геральдмейстер написал министру финансов о том, что предлагаемый проект нельзя утвердить, ибо по нормам геральдики на нем не положено изображать короны, льва и орла. Затем чиновники взялись за перья и исчеркали рисунок, изготовленный по заказу Ротшильдов за баснословные деньги. Тем не менее впоследствии герб был все же изготовлен, причем с учетом всех пожеланий новоиспеченных дворян.

Не меньше уважали Ротшильдов и в Британии. Когда в колониях было отменено рабство, Натан предоставил тамошним рабовладельцам заем в 15 млн фунтов, чтобы возместить убытки. Операцией еще большего политического значения можно считать приобретение английским правительством 49,3 % основного капитала Суэцкого канала. Необходимые для этого 80 млн фунтов Натан Ротшильд предоставил не раздумывая. После этого британский премьер-министр Дизраэли воскликнул: «Ротшильды не могут быть лишними». Натану слепо верили, верили его удаче, а правительства постоянно обращались с просьбами об устройстве займов. Он не отказывал, но при непременном условии, чтобы в их стране «все было спокойно». Таким путем он и влиял на внутреннюю политику европейских государств.

Наряду с этими серьезными операциями случались в практике Натана Ротшильда и ситуации почти анекдотического характера. Однажды он занял в лондонском банке несколько миллионов золотой монетой и обязался уплатить в назначенный день непременно золотом. Наступил срок, и рано утром финансист явился с запасом ассигнаций на эту сумму. Служащие напомнили ему о его обязательстве и попросили доставить золото. «Я и не думаю выплачивать долг, — ответил Ротшильд. — Я прошу только разменять мои бумаги, а вечером вы получите все, что следует по уговору, звонкой монетой».

Случались с великим финансистом и неприятные эпизоды, и даже поражения. Причем конкуренты побеждали Натана его же собственным оружием — ловкой спекуляцией. Однажды, нуждаясь в наличных, он занял у одного банкира под залог ценных бумаг (консолей) 1,5 млн фунтов с тем условием, что в случае падения их стоимости с 84 до 74 фунтов банкир имеет право оставить их за собой по 70 фунтов. Консоли — бумага верная, и Ротшильд даже не подозревал, какую штуку выкинет с ним собрат по оружию. Тот, выждав время, вдруг наводнил биржу лежавшими у него в закладе консолями, сам же, разумеется, и скупая их. Одновременное появление на рынке большого количества ценных бумаг вызвало смущение, и консоли резко упали в цене. Довольный банкир оставил заклад Ротшильда себе, получив, таким образом, неплохую прибыль.

Возмущаясь коварством своих конкурентов, Натан в то же время сам любил наносить быстрые, решительные удары и в самые критические минуты жизни не терял присутствия духа. Его самоуверенность и самодовольство подчас граничили с наглостью. Но едва ли Натан Ротшильд когда-нибудь спрашивал себя, зачем нужны ему эти деньги — десятки, сотни миллионов, которые он наживал. Он несся в вихре биржевой игры и спекуляций с гордым сознанием своей силы, всегда самоуверенный, проницательный, готовый на риск.

В последние годы жизни Натан стал болезненно подозрительным. Он так боялся покушения, что постоянно держал под подушкой заряженный пистолет. Однажды к нему пришли два незнакомца. Когда они полезли за чем-то в карманы, Ротшильд схватил книгу и швырнул в них, за ней последовали тяжелая ваза и чернильный прибор. Наконец, когда его слуги схватили посетителей, выяснилось, что это банкиры, пришедшие с визитом. Оказавшись лицом к лицу с «великим Ротшильдом», они так растерялись, что не могли говорить и хотели достать визитные карточки, чем и вызвали такую реакцию Натана.

Видимо, эта подозрительность, граничащая у знаменитого банкира с паранойей, так же, как и постоянная финансовая лихорадка, незаметно подтачивали его здоровье. Натан Ротшильд умер 28 июля 1835 г. всего 60 лет от роду.

Второй из братьев Ротшильдов, Джеймс (Парижский) (1792–1868) был бароном Австрии и кавалером командорского креста Почетного легиона. В самом начале своей деятельности Джеймс был только агентом брата Натана в Париже. После свержения Наполеона I он все больше стал вникать в финансовые дела родового банка и уже смог самостоятельно принимать участие в крупных государственных займах, делах бирж и промышленных предприятий. Он создал крупные страховые общества и первые железнодорожные кредиты, давал ссуды Карлу X, Луи Филиппу и Наполеону III. Из-за границы он финансировал борьбу за независимость Греции, создание Бельгийского королевства и объединение Италии.

Летом 1830 г., с вступлением на престол Луи-Филиппа, дела Джеймса пошли полным ходом. Он стал первым богачом после короля, а его состояние оценивалось в 600 млн франков. Легко представить, как жилось барону Джеймсу в обстановке июльской монархии, когда сам король играл на бирже и часто приглашал Ротшильда отобедать во дворец. Когда же к власти пришел Наполеон III, Джеймс утратил свои связи при дворе. Новый император не забыл, как его дядю свергли при помощи денег дома Ротшильда. Однако это не помешало Луи Наполеону взять у барона несколько миллионов франков, которые помогли ему преодолеть первые ступени к трону. Кроме того, именно Джеймсу принадлежала счастливая идея способствовать появлению в свете молодой испанки Евгении де Монтийо, ставшей впоследствии женой французского императора, у которой финансист всегда находил поддержку.

Еще барон Джеймс прославился как филантроп. Он жертвовал большие суммы на всевозможные благотворительные учреждения, хотя в то же время очень любил быть щедрым за чужой счет. Однажды его обвинили в том, что он остается совершенно равнодушным к нуждам своих соотечественников, и намекнули, что было бы неплохо, если бы он дал им возможность поживиться хотя бы крохами с его «биржевой трапезы». Ротшильд согласился и в заранее назначенный день устроил искусственное повышение каких-то акций — операцию, на которой его земляки нажили 850 тыс. франков. На эти деньги была выстроена роскошная синагога. Другому своему приятелю, просившему у него кредит для одного предприятия, он ответил: «Денег я вам не дам ни сантима, но помочь — помогу. Пойдемте со мной!» Они отправились на биржу и несколько раз прошлись рука об руку на виду у всех. Когда Ротшильд уехал, приятель был со всех сторон завален самыми выгодными предложениями, как «друг короля биржи».

Джеймс Ротшильд достиг славы ведущего банкира Европы. Он умер девяностолетним стариком в 1868 г., пережив всех своих братьев и оставив своему наследнику более 1 млрд франков.

Натан и Джеймс Ротшильды явились основателями английской и французской ветвей династии, процветающих и поныне. Деятельность остальных братьев в основном протекала в рамках XIX в. и продолжения почти не имела.

В деле современных Ротшильдов аккумулирован опыт их предков — пяти поколений предприимчивых, изворотливых и дерзких финансистов. Нынешние представители семейства так же неукоснительно выполняют заветы свего основоположника — старого Майера из Франкфурта. Может быть, именно в этом и заключается секрет их огромного финансового успеха и завидного долголетия.

Неслучайно дипломат и известный публицист Фридрих фон Генц, анализируя деятельность банкирской семьи, писал: «Вопрос о том, как дом Ротшильдов смог за такое короткое время осуществить все, чего они в действительности достигли, без сомнения, интересовал меркантильные и политические умы. По всей видимости, на него не так трудно ответить, как это обычно думают… Было два основных положения, которые этот дом никогда не упускал из виду. Наряду с мудрым ведением дел и использованием выгодной конъюнктуры именно им они главным образом обязаны своим сегодняшним процветанием.

Первое из этих основных положений побуждало пять братьев всегда вести дела в постоянном содружестве. Это был завет, оставленный умирающим отцом. И если когда-либо над ними всходила счастливая звезда, то они были полны решимости никогда не нарушать этого правила.

Второе основное положение заключалось в том, чтобы никогда не гнаться за непомерно высокой прибылью, любую операцию держать в определенных рамках и, насколько позволяет человеческая предусмотрительность и мудрость, оградить себя от случайностей. Немалое влияние на успех их предприятия оказали и личные моральные качества пяти братьев.»

Следует упомянуть и еще об одном важнейшем условии процветания этой династии. Ротшильды, безусловно, порождение XIX в. Раньше такой поразительно быстрый рост частных капиталов был бы невозможен. Чтобы создать такое огромное состояние, нужна была биржа, крупная промышленность, беспрестанные общеевропейские войны, нравы, окружающие почетом богачей, и законы, дающие им полноту гражданских прав. Подкуп и займы долго обеспечивали Ротшильдам их политическое влияние.

Весьма вероятно, что как бы ни менялся окружающий мир, конъюнктура и методы проведения финансовых операций, династии Ротшильдов, этим великим банкирам современности, удастся сохранить свое могущество и в XXI в.

(род. в 1820 г. — ум. в 1899 г.)

Крупнейший русский фабрикант, владелец «Товарищества мануфактур 77. М. Рябушинского с сыновьями», многочисленных ткацких и бумагопрядильных фабрик. Идейный вдохновитель создания Банкирского дома братьев Рябушинских. Занимался общественной и благотворительной деятельностью.

Родословная большой, прославленной многими своими представителями семьи Рябушинских, идет от стекольщика Дениса Кондратьева, родившегося в 1713 г. в Ребушинской слободе неподалеку от старинного русского города Боровска Калужской губернии. Поначалу он служил в Пафнутьево-Боровском монастыре, а затем, получив земельный надел, обратился в так называемого «экономического» крестьянина. Сын Дениса Кондратьева, Яков, был резчиком по дереву и понемногу занимался торговлей. С 1798 г. младшие сыновья Якова — Артемий и Михаил были отданы «мальчиками» в ученье в различные коммерческие заведения Первопрестольной. Наука, видимо, была успешной, так как спустя всего четыре года оба уже «платили третью гильдию» по Москве и вели самостоятельную торговлю: Михаил — в холщовом, а Артемий — в ветошном ряду.

Более удачливым из братьев оказался Михаил Яковлевич. К 1811 г., когда ему исполнилось 24 года, он уже вполне определил свой жизненный путь, став не только уважаемым московским купцом, но и солидным семейным человеком. Михаил удачно женился на Евфимии Скворцовой, отец которой имел значительное кожевенное дело — собственный завод и торговлю в Москве, и, кроме того, владел доходными домами. Молодые поселились в Голутвине, ставшем с того момента не только родовым гнездом наследников Михаила, но и центром их будущей торгово-промышленной деятельности.

Все, казалось, складывалось благополучно, однако наступил грозный 1812 год. Война не могла не отразиться, причем самым пагубным образом, на торговых делах. Михаил Яковлевич пережил и ожидание неприятеля в Москве, и бегство с семьей из города. Приехав в село Кимры Тверской губернии, он, по семейным рассказам, попытался организовать куплю-продажу обуви, но здесь его постигла неудача. Вернувшись совершенно разоренным домой, он подал челобитную Московскому градскому обществу, в которой просил, чтобы его «по неимению... купеческого капитала перечислить... в здешнее мещанство». Все нужно было начинать с самого начала.

Понадобились годы упорного ежедневного труда, прежде чем бывший преуспевающий купец сумел поправить свои торговые дела и вновь сколотить капитал. Вернулся он в московское купечество из сословия мещан лишь спустя десять лет, в 1824 г., но уже под другим именем — Ребушинский. Изменение фамилии, как полагают историки, было вызвано его переходом в секту старообрядцев. Тогдашние раскольники были не только религиозной, но и глубоко коммерческой организацией. Хорошо зарекомендовавшие себя члены общины свободно пользовались довольно крупными беспроцентными, а порой и безвозвратными кредитами церкви. Кроме того, им была гарантирована моральная и материальная поддержка многочисленных купцов-старообрядцев. С течением времени правописание слова «Ребушинский» перешло в «Рябушинский». Однако сам Михаил до конца своих дней подписывался по-старому.

Он принадлежал к числу тех людей, для которых не власть, слава и деньги являлись целью жизни, а дело, которое они взялись вести. Всю свою долгую жизнь Михаил Яковлевич направлял свободные капиталы на дальнейшее развитие бизнеса. От торговли холщовым товаром он постепенно перешел к торговле хлопчатобумажным, который пользовался все большим спросом у потребителя, и шерстяным. Торгуя сначала в арендованных лавках, он затем выкупал их у хозяев. Так же было и с товаром: поначалу он скупал его у крестьян и мастеров, а затем сам стал раздавать кустарям сырье и заказывать им желаемые образцы продукции.

К середине 40-х гг. XIX в. он настолько увеличил свое состояние, что ему стало тесно в рамках одной лишь торговой деятельности. В 1846 г. М. Я. Рябушинский организовал небольшую ткацкую фабрику в Москве и прикупил дополнительно еще четыре торговые лавки. Ко времени его смерти в середине 1858 г. предприниматель имел уже три мануфактуры по производству тканей (в Москве, Медыни и Малоярославце), а его капитал составлял фантастическую сумму — более 2 млн рублей ассигнациями. В своем завещании он не забыл никого из лиц, кровно с ним связанных, но размер созданного им дела оставил прикрытым коммерческой тайной и передал его нераздельно двум младшим сыновьям, Павлу и Василию.

Павел Рябушинский родился в 1820 г. вМоскве. По сохранившимся описаниям, он был очень общительным, подвижным и энергичным человеком. Его отличало огромное трудолюбие, выработанное напряженным трудовым режимом, созданным и неуклонно поддерживаемым его отцом. Учился Павел дома, но, будучи очень живым и любознательным от природы, не ограничивался только «познанием науки жизни и стремился самостоятельно уже взрослым пополнить свои знания в области того промышленного дела, в котором работал». Благодаря энергии и деловитости Павла Михайловича торговый и промышленный семейный бизнес приобрел качественно новый характер. Ведущую роль в нем стало играть крупное фабричное производство, а быстро растущий капитал послужил основой будущей банковской деятельности его потомков.

С 14-летнего возраста Павел служил «мальчиком» в лавке отца, постигая тайны купеческой бухгалтерии, ездил вместе с матерью и братьями по деревням, продавая и покупая ткани. Со своими обязанностями он справлялся хорошо и даже ежегодно составлял к Пасхе опись всего торгового имущества, которая служила финансовым отчетом. С традиционными формами торгового бизнеса Рябушинский-младший разобрался довольно быстро и заинтересовался организацией фабричного дела, а также устройством станков и всевозможных технических приспособлений. Поэтому все свободное время он проводил у дяди, Артемия Яковлевича, устроившего в 1830 г. небольшую бумаготкацкую фабрику на Яузе, а затем пропадал на собственной фабрике Рябушинских в Голутвино.

До 25 лет Павел Рябушинский числился купеческим сыном и был освобожден от рекрутской повинности. Однако в это время вышел царский указ, запрещающий принимать старообрядцев в купечество, и он автоматически лишился этой привилегии. Отказаться от веры молодому предпринимателю не позволял отец, а перспектива провести 25 лет в солдатах не вызывала восторга. Выручил случай. Узнав о том, что в только что основанном крымском городе Ейске можно легко и быстро записаться в купцы, Павел спешно на перекладных отправился в дальний путь за гильдейским свидетельством. Оттуда он вернулся «ейским 3-й гильдии купцом» и привез такие же свидетельства брату Василию и зятю Евсею Капусткину.

К 1850-м гг. Павел Михайлович досконально изучил у себя и на других московских фабриках технику ткацкого и бумагопрядильного дела. Он стал незаменимым помощником отца, затрачивая массу энергии на устройство новой мануфактуры в Новонасонове, Медынского уезда, где прежде была только контора по раздаче кустарям пряжи. Затем молодой купец провел два лета на строительстве в Чурикове Калужской губернии ткацкой фабрики и кирпичного завода. В результате под его руководством в 1856 г. здесь был выстроен каменный двухэтажный корпус на 200 станков, здание красильни и сушильня. На фабрике было занято 600–700 сменных рабочих, которые ежедневно вырабатывали около 250 кусков миткаля, демикотона, канифасы, кашемира и саржи. Павел Михайлович каждый месяц приезжал в Чуриково контролировать работу.

После смерти отца Павел вместе с братом Василием организовал «Торговый дом П. и В. братья Рябушинские», официальное учреждение которого состоялось только в 1867 г. К тому времени дела его настолько разрослись, что братьям пришлось увеличить персонал служащих в Москве. Однако самую ответственную работу — прием тканей от мастеров — производил в Голутвинском доме сам П. М. Рябушинский. Зная хорошо всю технику производства, он отмечал все недостатки принимаемого товара и указывал мастерам на технические причины дефектов. Он лично устанавливал цены на ходовые образцы продукции, а стоимость других товаров предоставлял право определять приказчикам, имевшим непосредственные отношения с покупателями.

Набиравшее обороты торгово-промышленное дело братьев Рябушинских содействовало расширению круга общества, в котором вращался Павел Михайлович. Его деятельную натуру давно уже не удовлетворял замкнутый патриархальный строй жизни, с детства установленный родителями. Еще при жизни отца молодой предприниматель заводил знакомства в музыкальном и литературном мире, а затем в 1860-х гг. у него нередко собирались артисты любимого им Малого театра.

По своему внешнему облику Рябушинский-младший совершенно не походил на купцов-старообрядцев старшего поколения. Он выглядел деловитым, подтянутым и аккуратным человеком, всегда безукоризненно и по последней заграничной моде одетым. Несмотря на запреты отца, он потихоньку занимался музицированием и хорошо играл на гитаре. Не получив достаточного образования, Павел Михайлович, тем не менее, всю жизнь учился самостоятельно, много читал и общался с интеллигенцией, в отличие от отца и брата активно занимался общественной деятельностью.

В 1860 г. он был выбран на три года в члены шестигласной распорядительной Думы, как представитель от московского гильдейского купечества, в 1864 г. — в Комиссию по пересмотру правил о мелочном торге, а в 1867 г. стал кандидатом в депутаты Городского депутатского собрания и членом Коммерческого суда. В 1871 г. П. М. Рябушинский являлся членом учетного и ссудного комитетов Московской конторы Государственного банка, а с 1870 по 1876 гг. состоял выборным Московского биржевого общества.

Всю свою жизнь Павел Михайлович был по преимуществу фабрикантом, и промышленное производство интересовало его больше, чем вопросы торговли и финансов. Он с удовольствием принимал участие во всероссийских промышленных выставках, демонстрируя там продукцию своих мануфактур. В 1865 г. Рябушинский получил серебряную медаль на выставке в Москве, а спустя пять лет, в Санкт-Петербурге, «за хорошую бумажную пряжу и доброкачественные при умеренных ценах разнообразные бумажные ткани, а также за туаль-де-норд хорошей выработки и отделки» — золотую. «За совмещение всех операций по переработке хлопка в готовые ткани, а также за постоянное стремление к улучшению производства своих ткацких изделий» он был награжден правом употребления на вывесках и изделиях изображения Государственного герба Российской империи.

Большую часть семейного капитала П. М. Рябушинский стремился поместить в развитие производства. Однако в решении этих вопросов нередко наталкивался на сопротивление брата Василия. Тот, в отличие от него, не любил фабрику и недоверчиво относился ко всем затратам на улучшение и расширение производства. Когда Павел Михайлович решил приняться за бумагопрядильное дело и приобрести в Тверской губернии продававшуюся на выгодных условиях фабрику «А. Шилов и сын», Василий Михайлович был настолько против, что брат решил купить ее на свои личные средства.

Также восставал Василий и против приобретения земельной собственности, в результате чего некоторые лесные массивы были куплены Товариществом позднее по значительно более высокой цене, чем предлагались ранее. В. М. Рябушинский считал, что спокойнее, а потому и выгоднее использовать капитал, помещая его в процентные бумаги. В дальнейшем Павел Михайлович прислушался к мнению брата и расширил вексельные операции фирмы, доведя их в последние годы своей жизни до 9 млн рублей.

Разнообразная деловая и общественная деятельность не только поглощала кипучую энергию П. М. Рябушинского, но и помогала ему справиться с неудачами в личной жизни. Женившись в 23 года на Анне Семеновне Фоминой, которая была старше его на несколько лет, Павел Михайлович не нашел семейного счастья. Брак этот был не по любви, а скорее по сословным убеждениям и взаимной договоренности родителей молодоженов. Первый ребенок в молодой семье — сын, умер в младенчестве. После этого каждый год рождались дочери. На этой почве в доме были постоянные ссоры, которые, в конце концов, закончились судом. В 1859 г. брак был расторгнут. На руках у Павла Михайловича осталось 6 дочерей от шести до тринадцати лет, которых он в соответствии с возрастом помещал на воспитание в пансион, а после его окончания выдавал замуж.

Неудача, постигшая его в первом браке, не способствовала желанию П. М. Рябушинского вторично заводить семью. Тем временем его младший брат Василий решил жениться. Ему сосватали невесту из старинной старообрядческой семье петербургского хлебного торговца Степана Овсянникова. В 1870 г. Павел Михайлович поехал в столицу устраивать эту свадьбу. И тут случилось то, чего он уже и не ждал. Увидев будущую жену Василия, старший брат влюбился в нее с первого взгляда и, недолго думая, попросил у родителей благословения на брак. И поскольку юная Александра, не успевшая еще к тому времени даже окончить пансион, ответила взаимностью 50-летнему бизнесмену, родителям ничего не оставалось, как дать согласие. Тем же летом они обвенчались. Этот, на первый взгляд, «неравный» брак оказался по-настоящему счастливым. В нем родилось 16 детей, последний из которых появился на свет в 1893 г., когдаП. М. Рябушинскому было уже 72 года.

Уделяя много внимания воспитанию многочисленного потомства, Александра Степановна находила время и для влияния на торгово-промышленные дела мужа. Оно проявлялось в том, что со времени женитьбы Рябушинского установилась более прочная связь хозяев со служащими. Всякие шероховатости во взаимоотношениях, неизбежные во всяком живом деле, на которые Павел Михайлович по своему характеру реагировал очень горячо, Александра Степановна всегда умела смягчить, умиротворяя затронутое самолюбие.

Женитьба будто вдохнула новые силы в Рябушинского. Он с удвоенной энергией стал заниматься своими предприятиями, стремясь к укрупнению производства и сосредоточению его по возможности в одном районе. Ряд старых фабрик был ликвидирован, в том числе и Голутвинская, проданная купцам Истоминым. Зато была куплена новая фабрика в селе Заворово Вышневолоцкого уезда. Она была расположена очень удобно, в полуверсте от железнодорожной станции Николаевской дороги, на равном расстоянии от двух столиц — Петербурга и Москвы, в районе сплавной реки Цны. С концентрацией всего бизнеса на новом месте обороты торгово-промышленного дела Рябушинского чрезвычайно возросли. А сама мануфактура постепенно стала ведущей в стране и превратилась в некое подобие современного холдинга: здесь развивались бумагопрядильное, ткацкое, красильное, отбельное и аппретурное производство. Теперь фабрикант полностью контролировал весь производственный цикл: от пряжи нитей до создания ткани.

После внезапной смерти брата Павел Михайлович, унаследовавший половину его состояния, выделил остальных наследников Василия Михайловича и в 1887 г. преобразовал торговый дом в «Товарищество мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями». Основной капитал его — 2 млн рублей был разделен на 1 тыс. именных паев, из которых 787 паев принадлежали самому хозяину, 208 — его жене и 5 остальных — служащим фирмы. Выделение мануфактур в особое предприятие на паях сильно способствовало их развитию и увеличению. К этому времени на его предприятиях работало уже 1,2 тыс. человек. Кроме фабрик в Товарищество входило также «московское заведение» по торговле мануфактурными товарами, пряжей и ватой.

Среди постоянных забот о развитии руководимого им дела предприниматель не забывал и о благотворительности. В 1891 г. он открыл в своем Голутвинском доме обширную народную столовую. Спустя четыре года этот дом был пожертвован Александрой Степановной для учреждения «Убежища им. П. М. Рябушинского для вдов и сирот московского купеческого и мещанского сословий». На устройство и оборудование «убежища» были выделены значительные средства. Кроме того, по завещанию фабриканта было обеспечено особым капиталом бесплатное ежедневное питание в народной столовой трехсот человек.

В конце жизни Павел Михайлович, накопив значительные капиталы за счет фабричного производства текстильных изделий и торговли ими, обратился к новому для себя, но чрезвычайно увлекательному виду предпринимательской деятельности — банковскому делу. Он стал заниматься учетными операциями и производить покупку процентных бумаг. Позднее для его сыновей этот бизнес стал одним из основных и создал громкую славу и финансовое могущество Банкирскому дому братьев Рябушинских.

Несмотря на свой преклонный возраст, Павел Михайлович до конца дней продолжал участвовать в делах Товарищества и в последние годы жизни даже организовал при мануфактурах лесопильный завод. Однако деятельность этого предприятия по-настоящему развернулась уже при его детях.

Рябушинский не жалел средств на воспитание и образование наследников. О серьезности подготовки свидетельствует тот факт, что большинство из них окончили школу с золотыми медалями. С нетерпением отец дожидался того времени, когда сыновья смогут заменить его в бизнесе. Ведь женившись на их матери в солидном возрасте, он только к семидесяти годам мог рассчитывать на их сотрудничество. Но дети недолго были помощниками в его работе. 21 декабря 1899 г. П. М. Рябушинский умер в возрасте 79 лет в окружении многочисленной семьи.

Александра Степановна всего лишь на 1,5 года пережила своего мужа. Она скончалась в 1901 г. и была похоронена рядом с Павлом Михайловичем на Рогожском кладбище в Москве.

Сыновья Рябушинского выросли талантливыми, яркими людьми и внесли значительный вклад не только в экономическую, но и общественную, политическую, научную и культурную жизнь России. При них основным содержанием деятельности Товарищества стали банковские и биржевые операции. Так, в 1902 г. был создан Банкирский дом и открыто 12 его отделений в различных городах страны. Развивая финансовую деятельность Товарищества, третье поколение Рябушинских не меньшее внимание уделяло и промышленным делам фирмы. Случившийся зимой 1900 г. в Заворове громадный пожар уничтожил прядильную и ткацкую мануфактуры. Это заставило братьев приняться за восстановление и переустройство обеих фабрик, в ходе которого они были оснащены самыми современными машинами. Кроме того, появился целый ряд новых дел: лесоторговое, льняное, писчебумажное, стекольное, полиграфическое и др.

Ведущую роль в семейном бизнесе играл старший из братьев Рябушинских — Павел Павлович. Он занимал должность директора-распорядителя Товарищества, был совладельцем Московского банка, «Товарищества типографии П. П. Рябушинского», а также акционером многих других компаний. Однако с 1905 г. этот бизнесмен стал уделять больше внимания общественной деятельности. Впоследствии он был председателем Московского биржевого комитета, членом Госсовета по выборам от промышленности, председателем Общества хлопчатобумажной промышленности, главой образованного в 1917 г. Всероссийского союза торговли и промышленности. Им была создана газета «Утро России», считавшаяся органом московских финансово-промышленных кругов, а сам он был сторонником сравнительно левых настроений и не боялся открыто их высказывать. Во время Гражданской войны Павел Павлович оказывал материальную поддержку выступлению генерала Л. Г. Корнилова, а после его поражения вынужден был эмигрировать во Францию, где и умер в 1924 г.

Большое участие в бизнесе принимали также и другие братья. В частности, Владимир и Михаил Рябушинские возглавляли семейный Банкирский дом с момента его основания. Они направляли его деятельность на развитие отечественной льняной и лесоперерабатывающей промышленности. В 1912 г., когда частный Банкирский дом был преобразован в крупнейший Московский банк, его основной капитал достигал 25 млн рублей. С этого времени деятельность банка приобрела международную известность, а предпринимательские проекты Рябушинских достигли всероссийских масштабов. Братья начали действовать в нефтяной промышленности, покупая паи товарищества «Братья Нобель» и проявляя интерес к ухтинским месторождениям «черного золота». Их внимание привлекли горнодобывающая промышленность и золотодобыча, они изучали состояние судоходства на Днепре и Волге и отечественное судостроение, приступили к строительству первого в России автомобильного завода, финансировали экспедиции для изыскания радия.

Вся эта многоплановая деятельность Рябушинских в развитии экономики России была прервана революцией и больше не возобновлялась. Сейчас потомки этого знаменитого рода живут в Швейцарии и Франции.

Семейство русских рыботорговцев и промышленников XIX в. Основатели компании «Братья Сапожниковы», владельцы многочисленных рыбных промыслов, лавок, складов, большого числа пароходов и барж. Обладатели многомиллионного состояния и недвижимости в России и за границей. Владельцы картинной галереи и ценной библиотеки, включавшей редкие издания российских авторов.

«В первой половине столетия жил на берегу Волги крестьянин села Малыкова, по имени Семен, по прозванию Сапожников, занимавшийся земледелием. По преданиям, он был человек строгих и честных правил. У него 9 января 1762 года родился сын Петр. Отец отдал мальчика учиться к местному деревенскому священнику, и когда Петруша, по понятиям отца, подучился порядочно, то был определен писарем в соседнюю Воскресенскую волость, и на этой должности получал жалованья по 1 рублю в месяц».

В таком былинном ключе, почти как старинный летописец, начинал рассказ о возникновении рода Сапожниковых историк Е. П. Карнович. А продолжение его было довольно будничным и походило на жизнеописание многих других купеческих родов России. В 1780 г., когда село Малыково было переименовано в уездный город Вольск, Петр Сапожников поступил в городскую Думу на службу столоначальником, а потом «вышел» в секретари. «На этом месте узнал его Вольский городской голова Злобин и пригласил заниматься торговыми делами, а потом сделал своим компаньоном». Предпринимательскую деятельность бывший думский клерк начал с доставки соли в Симбирск.

Впоследствии он держал на откупе питейные заведения в родном городе и даже избирался городским головой.

В начале XIX столетия Петр Семенович переехал в Астрахань, основал торговый дом и к концу жизни стал одним из крупнейших рыбопромышленников Нижней Волги. Умер П. С. Сапожников в 1828 г., оставив после себя двух сыновей — Алексея Петровича (1786–1852) и АлександраПетровича (1788–1827). Оба они оказались достойными преемниками своего отца.

Первым делом они учредили фирму «Братья Сапожниковы» и взяли у князя Куракина «в содержание» учужные рыбные промыслы на Каспийском море, пожалованные тому императором Павлом I. Сапожниковы занимались ловом и переработкой рыбы в течение 25 лет, платя князю ежегодную аренду от 380 тыс. до 450 тыс. рублей. В разных городах России они имели 13 коммерческих контор, вели хлебную торговлю, которая уже в 1830-х гг. давала огромный доход, разрабатывали золотые прииски и владели 42 тыс. десятин земли. Кроме того, братья закупали в Персии шелк и чернильные орешки, а также занимались земледельческим, мукомольным, мыловаренным, салотопенным, шерстяным и кожевенным промыслами.

Но главным и постоянным занятием Сапожниковых была все же рыбная торговля. Они содержали более 20 рыболовецких артелей, платя за них ежегодной аренды 500 тыс. рублей и занимая постоянно свыше 15 тыс. рабочих. Всю пойманную рыбу Сапожниковы доставляли к месту обработки в живом виде на специальных лодках с прорезями, которые тянули на буксире пароходы. В их хозяйстве насчитывалось 11 пароходов и 550 таких лодок. Ежегодно фирма осуществляла посол не менее 100 млн штук рыбин, расходуя на этот процесс около 750 тыс. пудов баскунчакской соли. В 1879 г. фирма построила Болдинский бондарный механический завод, изготовлявший до 200 тыс. различных бочек для посола рыбы. Разделанную рыбу грузили на баржи и отправляли в Царицыно и другие города России, а часть продукции поступала в Москву.

Добытого артельщиками улова все равно не хватало для загрузки перерабатывающего производства, поэтому ежегодно на стороне покупалось еще 500 тыс. пудов рыбопродуктов дополнительно. Демонстрируя свою финансовую независимость, братья продавали товар покупателям с большой отсрочкой платежа, а с рабочими и поставщиками рассчитывались только наличными деньгами. Несмотря на эту «неразумную» кредитную политику, годовой оборот фирмы в то время составлял около 10 млн рублей, а в ее кассе всегда лежали свободные сотни тысяч.

Помимо хорошо налаженной системы переработки рыбной продукции, заслуга Сапожниковых, как новаторов в бизнесе, состояла в том, что они одни из первых в России внедрили искусственное замораживание рыбы. С этой целью в Астрахани ими были устроены холодильники, а в Москве целый холодильный склад. Спрос на сапожниковскую продукцию из года в год увеличивался не только в России, но и за рубежом. Берлин, Вена и Варшава получали из Астрахани свежего судака, а Греция и Турция с удовольствием закупали икру и мелкую рыбу. Лучшая зернистая икра белуги и осетра поступала не только в страны Европы, но и в далекую Америку.

Отделения Торгового дома братьев Сапожниковых были организованы в обеих российских столицах, где они владели и немалой недвижимостью. «Рыбным королям» принадлежали имения в Вольске, дома в Астрахани, двухэтажное здание в Санкт-Петербурге, дача на Аптекарском острове, каменные лавки в Мытном дворе и на Мариинском рынке. Современник так описывал внутреннее убранство одного такого особняка: «Дом Сапожникова был настоящий дворец. Внутренность комнат была превосходна. Убраны они были в готическом вкусе. Обитая дорогим штофом мебель, такой же материал на оконных занавесках с золотым подбором. Канделябры, огромной величины зеркала».

После кончины обоих братьев семейным бизнесом занялись сыновья Александра Петровича — Александр Александрович (1827–1887) и Алексей Александрович (1824–1881), которые расширили ассортимент производимой продукции и уделяли большое внимание повышению ее качества.

Поэтому неслучайно на всех всероссийских выставках фирма «Братья Сапожниковы» получала высокие награды. Так, на Астраханской губернской выставке 1863 г. рыбная продукция компании была удостоена золотой медали, а на Всероссийской Московской выставке 1864 г. — большой серебряной. Что же касается других товаров, то на выставках в Санкт-Петербурге в 1860–1861 гг. братья получили бронзовую медаль за «дыни-зимовки» и большую серебряную медаль за шелк-сырец. Заслуги сапожниковской фирмы были отмечены престижными наградами и на международных выставках в Бергене, Лондоне, Париже и Вене, а в 1900 г. на Всемирной выставке в Париже она получила высшую награду — «Гран-при».

Однажды рыбные промыслы братьев Сапожниковых посетил император Александр II со своей семьей. Чтобы продемонстрировать ему разные способы лова, хозяева распорядились скрытно пустить в невод 6 тыс. штук разной рыбы. Когда переполненная сеть была подтянута к плоту, царь с улыбкой заметил Алексею Александровичу: «Сапожников, признайся, а ведь рыба специально напущена в невод?» Не смущаясь, бизнесмен признался государю, что это было сделано для того, чтобы показать ему полный цикл неводного лова. Тогда Александр II с пониманием сказал: «Дай вам Бог всегда так много ловить!»

Действительно, братья Сапожниковы всегда были удачливыми «рыболовами», и доходы их фирмы постоянно росли. Тем не менее бывали и в их жизни периоды, когда фортуна как будто поворачивалась спиной и за взлетом следовало падение. Один из таких нелегких периодов — 1874 г. — год серьезного финансового кризиса в семейном бизнесе. Его причиной стала острая борьба с конкурентами, которые были не заинтересованы в успешном развитии сапожниковской фирмы, занимавшей ведущее положение в своей отрасли не только на юге России, но и на зарубежных рынках. Кроме того, сказалась и специфика производства. Как писал один из кредиторов их фирмы, отставной полковник К. Я. Савельев, «рыбный промысел далеко не может давать тех огромных доходов, какие давал прежде вследствие существовавшей за ним некогда монополии. Это обстоятельство, и обстоятельство очень важное, почему-то игнорируется, и многие продолжают смотреть на это предприятие с точки зрения далекого прошлого, считая его чем-то вроде золотого руна. Рыбный промысел дает иногда доход, а иногда убыток, улов рыбы, так же, как и урожай хлеба, если еще не более, зависит от разных климатических условий: от противных ветров, дождей, бурь, метания икры и т. п. А потому рисковать кредиторам в заглазном деле, для них незнакомом, в которое и поверить-то весьма трудно, кажется совершенно непрактичным. Одна простая случайность, неосторожность или неумение легко могут привести к тому, что наши фонды уплывут в Каспийское море.»

Так или иначе, но в 1874 г. фирма Сапожниковых оказалась на грани банкротства. Имея кредитов на сумму около 1,9 млн рублей, она могла покрыть только их часть стоимостью недвижимого имущества, которая составляла 1,3 миллиона. Остальная сумма могла быть погашена за счет движимого имущества: пароходов, барж, лодок. Кроме того, в 1875 г. Сапожниковы вынуждены были выставить на аукцион часть картин из своей семейной коллекции: Б. Мурильо, К. Менье, Сальватора Роза, X. Рембрандта, П. Рубенса, Э. Делакруа, Мушета, Прокачини и др.

Положение осложнялось тем, что Сапожниковы оказались должниками не только частных лиц, но и шести крупных российских банков, в том числе Петербургского международного коммерческого, Волжского и Государственного банков. Для стабилизации сложившейся ситуации в результате судебного разбирательства в 1874–1875 гг. часть кредиторов была приглашена в специально созданную администрацию для ведения дел по расчету фирмы с долгами. Постепенно, несмотря на весомые потери, ценой огромных усилий удалось вернуть фирму в былое состояние, сохранив при этом и доброе имя, и высокий авторитет, и уважение к ней в банковско-предпринимательской среде.

Как сама фирма, так и отдельные представители дворянской семьи Сапожниковых всегда пользовались большой популярностью у жителей тех городов, где были расположены ее производственные и торговые предприятия. Особенным почетом был окружен купец 1-й гильдии, коммерции советник Александр Александрович Сапожников, который за большие заслуги перед обществом и благотворительную деятельность был награжден орденом св. Анны 2-й степени. Астраханцам хорошо известен случай, когда А. А. Сапожников спас город от наводнения в 60-х гг. XIX столетия. В то время как под напором воды стали прорываться городские валы, «Рыбный король» приказал открыть амбары и использовать для заделки брешей мешки с мукой. Этот поступок красноречиво свидетельствует о благородстве и мужестве предпринимателя, пожертвовавшего личной выгодой ради спасения людей. Таких примеров в деятельности всех представителей династии можно найти немало.

Во время тяжких испытаний для российского государства — чумы, холеры, голода, наводнений — Сапожниковы всегда оказывали значительную помощь бедствующим: содержали сотни сиротских семейств, раздавали нуждающимся хлеб, прощали пострадавшим сотни тысяч рублей долгов, устраивали больницы и другие благотворительные заведения для неимущих. Представители этой семьи выделили средства для строительства восьми церквей в Вольске и Астрахани. В частности, на средства Сапожниковых по проекту петербургского мастера Штанга были созданы серебряные «царские врата» для Успенского собора в кремле Астрахани.

После смерти А. А. Сапожникова в 1887 г. хозяйкой фирмы стала его вдова Нина Александровна (1838–1898), дочь управляющего Астраханской казенной палатой А. П. Козаченко. В течение десяти лет она «руководила» бизнесом покойного мужа, в основном занимаясь собой. Будучи одной из богатейших женщин не только России, но и Европы, она подолгу жила за границей. По мнению одного из членов семьи Сапожниковых, знаменитого петербургского профессора архитектуры Леонтия Николаевича Бенуа, она принадлежала к разряду «сумасбродных русских барынь», которые «без толку и смысла сорят деньгами по всей Европе». Нина Александровна без счету тратила немалые деньги на дорогие наряды и украшения, предметы роскоши. В Париже на Елисейских полях ей принадлежал роскошный особняк, в Ницце — шикарная вилла. Вместе с тем она умудрялась оставаться простым и отзывчивым человеком, оказывая, как и ее муж, большую помощь неимущим.

Несмотря на то что делами фирмы Нина Александровна занималась мало, хорошо налаженный семейный бизнес продолжал приносить прибыль, а торговая марка астраханских рыботорговцев по-прежнему пользовалась заслуженной популярностью на внутреннем и международном рынках. Очередным доказательством высокого качества продукции рыбопромышленной фирмы стало блистательное участие «Братьев Сапожниковых» во Всероссийской художественно-промышленной выставке в Нижнем Новгороде в 1896 г.

Своим дочерям, Марии и Ольге, Н. А. Сапожникова оставила довольно значительное наследство, в числе которого были рыбные промыслы, рыболовецкие артели и перерабатывающие предприятия, расположенные на берегах рек Чилимной и Старой Волги. Площадь рыболовных промыслов составляла около 27 гектаров. К началу Первой мировой войны знаменитая торгово-промышленная семейная фирма, имеющая столетний заслуженный авторитет, сохраняла свое стабильное положение. Однако в 1917 г. она, как и другие предприятия отрасли, была национализирована.

На этом, собственно, можно было бы и завершить рассказ о семье русских предпринимателей Сапожниковых, если бы не одно, весьма замечательное обстоятельство. Своим потомкам они оставили еще одно поистине бесценное наследство, над которым не властны ни разрушительные смерчи революции, ни национализация, ни время.

Увлечение собирательством произведений изобразительного искусства было заложено в семье еще со времен Петра Семеновича Сапожникова. Родоначальник фамильного рыбопромышленного дела слыл человеком культурным и начитанным, водил знакомство с графом Шереметевым, известным меценатом и знатоком искусств. Свое пристрастие к живописи и книгам отец передал сыновьям, которые многое сделали для создания домашней картинной галереи. Особенно страстным собирателем был Александр Петрович Сапожников. В его коллекции насчитывалось свыше восьмидесяти холстов известных мастеров фламандской, итальянской, немецкой и французской школ живописи. Входили в нее и полотна русских живописцев, среди которых преобладали работы В. А. Тропинина. Нужно отметить, что Александр Петрович был особенно дружен с этим замечательным художником и оказывал ему покровительство. Тот, в свою очередь, написал несколько портретов членов семьи Сапожниковых, в том числе и своего товарища.

Алексей Петрович Сапожников, так же, как и его брат, постоянно общался с художниками, оказывал им материальную помощь. Известно, что некоторые талантливые живописцы были выкуплены им из крепостной неволи. Его сын, Александр Александрович, тоже был истинным знатоком и почитателем изобразительного искусства. Картинная галерея, устроенная в его доме, считалась настоящей достопримечательностью Астрахани.

Кстати, благодаря своей меценатской деятельности Сапожниковы всегда находились в самом центре общественной и культурной жизни России. Их астраханские и петербургские дома посещали многие знаменитые люди — декабрист В. И. Штейгель, писатели И. С. Аксаков, А. Дюма-отец, естествоиспытатель К. М. Бэр. Гостями здесь бывали и члены царской фамилии.

Летом 1857 г. в доме А. А. Сапожникова останавливался возвращавшийся из ссылки Тарас Григорьевич Шевченко. Великий украинский поэт знал Сапожникова еще по Петербургу, когда учился в Академии художеств, а юный Александр, сын богатея-мецената, брал у него уроки живописи. «.16 августа я возобновил старое знакомство с Александром Александровичем. Это уже был не шалун-школьник в детской курточке, которого я видел в последний раз в 1842 году. Это уже был мужчина, муж и, наконец, отец прекрасного дитяти. А сверх всего этого, я встретил в нем простого, высокоблагороднейшего, доброго человека», — писал Тарас Григорьевич в дневнике. Стремясь помочь поэту материально, старый знакомый организовал лотерею, в которой разыгрывались акварели гостя. Купив многие из его картин, Александр Александрович перед отъездом поэта великодушно вернул их автору.

Жемчужиной живописного собрания Сапожниковых по праву можно считать небольшое полотно Леонардо да Винчи «Мадонна с цветком». В семейном каталоге, составленном в 1827 г., оно описано следующим образом: «Божья

Матерь, держащая Предвечного Младенца на левой руке. Мастера Леонардо да Винчи. Из коллекции генерала Корсакова». По поводу источника ее приобретения существует несколько версий. По одной из них картина была куплена «у итальянских балаганщиков при переезде через Астрахань». Этот шедевр мирового уровня находился в семейной галерее более ста лет. В последние годы картина принадлежала Марии Александровне Бенуа, откуда и получила свое второе название — «Мадонна Бенуа».

Последующая судьба картины, как и всей коллекции Сапожниковых, была непростой. В 1914 г. полотно Леонардо да Винчи хотел приобрести известный лондонский антиквар Дювин. Однако Мария Александровна отказала ему, считая, что картина не должна покидать Россию. Получив предложение от Императорского Эрмитажа, она уступила ее за 150 тыс. рублей с выплатой в рассрочку. Рассрочка затянулась на несколько лет и остатки этой суммы она получила уже после революции. Что же касается всей семейной коллекции, то часть ее была продана с аукциона, часть ушла за границу.

Еще печальнее сложилась судьба книжного собрания Сапожниковых. В их богатейшую библиотеку входили редкие издания М. Хераскова, сочинения М. В. Ломоносова, Н. М. Карамзина, поэзия Ф. Глинки, произведения блистательного драматурга XIX столетия Владислава Озерова и др. После Октябрьского переворота это книжное собрание было национализировано вместе со всем имуществом «рыбных королей». Его дальнейшую судьбу можно проследить по одному любопытному объявлению, опубликованному в газете «Коммунист» за 1918 г.: «Первый клуб рабочих, моряков и красноармейцев Астраханского края (Сапожниковская ул., Дом Сапожникова). В воскресенье прочтет лекцию тов. Поярко “Мировая контрреволюция и чехословацкое движение”. При клубе имеется библиотека, читальня, дешевый буфет». Есть все основания предполагать, что эту «красноармейскую библиотеку» клуба в основном составляли книги сапожниковского собрания. В 1919 г. в доме Сапожниковых случился пожар. Обгоревшие руины впоследствии снесли, а остатки уникальной библиотеки распределили по другим библиотечным фондам.

Разрушенное трудно поправить, а утерянное порой невозможно восстановить. Однако и сегодня в Государственном Эрмитаже радует посетителей со всех концов земли великое творение Леонардо да Винчи «Мадонна Бенуа» — самое яркое напоминание о представителях славной и трудолюбивой династии Сапожниковых, основавших одно из старейших рыбопромышленных предприятий в России и оставивших будущим поколениям бесценные сокровища мирового искусства и культуры.

(род. в 1816 г. — ум. в 1892 г.)

Выдающийся немецкий инженер — электротехник и талантливый организатор производства.

Его изобретения сыграли важную роль в развитии мировой электропромышленности и электрического транспорта. Созданные им предприятия успешно работали в Германии, Англии, Франции, Австрии и России, а их продукция пользовалась неизменным успехом, как у простых граждан, так и у правительств многих стран мира. Фамилия Сименс увековечена в названии единицы электрической проводимости (величины, обратной сопротивлению).

К западу от Ганновера, на северных отрогах горы Бент приютилась маленькая деревенька под названием Ленте. У входа в поместье, которое в течение семи столетий принадлежало местным баронам, стоит обелиск с барельефом человека, родившегося здесь 13 декабря 1816 г. Его имя — Вернер Сименс.

Отец будущего предпринимателя и ученого, Кристиан Фердинанд Сименс, был небогатым сельским арендатором у барона фон Ленте. В 1822 г. вместе с женой Элеонорой и детьми он переехал в герцогство Мекленбург-Шверин и приобрел там земельную собственность. Сначала его малолетних детей обучала мать жены, а позднее к ним стали приглашать домашних учителей. Осенью 1832 г. 16-летний Вернер уехал из родительского дома в Любек, где поступил в предпоследний класс гимназии. Здесь юноше стало ясно, что его жизнь в дальнейшем должна быть связана с естественно-научным направлением. Спустя два года он с отличием окончил гимназию и по совету отца отправился в Пруссию, чтобы поступить на весьма престижную в то время военную службу.

Завершив в 1838 г. трехгодичный курс технической подготовки в Берлинской объединенной инженерно-артиллерийской школе, Сименс был произведен в лейтенанты прусской армии. Казалось, перед молодым человеком открываются блестящие перспективы карьерного роста. Но летом следующего года после долгой болезни умерла его любимая мать. Не прошло и полугода, как умер и отец, не переживший этой потери под тяжестью материальных невзгод. Вернер, как самый старший из десяти подрастающих братьев и сестер, должен был заменить им родителей. Это была задача, решить которую младшему офицеру было крайне затруднительно.

Увидев выход из создавшегося положения в дополнительном заработке, Вернер решил совместить офицерскую службу с изобретательством различных полезных в быту и на производстве технических приспособлений. После нескольких незначительных конструкторских находок к нему пришло признание — за метод гальванического золочения и серебрения в 1842 г. Сименс получил свой первый патент. Это же изобретение принесло и первый доход — 1,5 тыс. фунтов стерлингов, полученных от одного бирмингемского промышленника. На некоторое время финансовые проблемы были решены.

Сменив несколько захолустных гарнизонов, лейтенант Сименс получил назначение в Берлин, где возглавил пиротехнический отряд. В прусской столице он стал активным участником Политехнического общества, члены которого часто выступали с научно-техническими докладами на актуальные темы. На одном из заседаний общества после демонстрации усовершенствованной им модели стрелочного телеграфа, молодой офицер познакомился со специалистом по точной механике Иоганном Георгом Гальске, который был старше его всего на два года. Сообщение

Сименса настолько поразило Гальске, что тот решил отказаться от работы в своей собственной мастерской и предложил Вернеру заняться изготовлением этого прибора. С этой целью в октябре 1847 г. они основали совместную «Организацию по строительству и развитию телеграфа Сименса и Гальске».

К тому времени артиллерист-изобретатель разработал множество других технических новинок, позволявших повысить качество функционирования существующей системы связи. К ним относились устройства грозозащиты и реле, позволявшие передавать электрический ток на значительные расстояния, сохраняя и усиливая первоначальный импульс, а также фарфоровые изоляторы в форме колокольчиков для наружной проводки, цельная гуттаперчевая изоляция медных проводников, используемых для подземной укладки, и бронированная защита кабеля от грызунов и механических воздействий.

Когда в военном ведомстве стало известно об изобретениях лейтенанта Сименса, он был включен в комиссию по подготовке армии к перевооружению, предусматривающему переход с устаревшего оптического на электрический телеграф. В письме брату Вильгельму, жившему в Лондоне, Вернер писал: «Я почти решил связать свою карьеру с телеграфией независимо от того, будет ли она совмещаться с военной службой. Телеграфия станет со временем отдельной важной отраслью техники, и я вижу свое призвание в том, чтобы выступить организатором в этой области, так как, по моему глубокому убеждению, она находится в самом начале своего развития».

Новоиспеченные предприниматели Сименс и Гальске (первый из которых был только совладельцем фирмы, отложив непосредственное участие в бизнесе до ухода из армии) жили в том же доме, в котором находилась их мастерская, что позволяло им работать в любое время дня и ночи. «Организация по строительству и развитию телеграфа» по своей сути была совершенно новым предприятием. Здесь не столько занимались производством товаров, сколько разрабатывали различные технические проекты. Такому подходу фирма осталась верна до самого конца ее существования: один вид продукции выпускался до тех пор, пока не сменялся другим, более совершенным изделием.

Между компаньонами никогда не возникало разногласий. Гальске был прекрасным руководителем производства и в силу своей медлительной натуры составлял идеальную пару динамичному Сименсу. И все же спустя десятилетие плодотворной совместной деятельности Иоганн покинул фирму, так и не найдя себя в предпринимательстве. Однако до самой своей смерти в 1890 г. он сохранил дружеские связи с Вернером и его братьями, а сын Гальске, Альберт, работал в основанной отцом фирме в качестве коммерческого директора. Сименс настолько высоко ценил вклад своего товарища в создание имиджа предприятия, что даже его потомки долго не решались убрать фамилию бывшего соучредителя из названия фирмы. Только в 1966 г. компания «Сименс и Гальске» официально прекратила свое существование и стала называться «Акционерное общество Сименса».

В конце 1847 г. маленькая мастерская насчитывала уже трех сотрудников, но сколько-нибудь солидных заказов у нее не было. Положение изменилось буквально на следующий год, когда в Германии произошла революция, а в Шлезвиг-Гольштейне возникла опасность агрессии со стороны Дании. Успешные действий лейтенанта Сименса по минной защите Кильской бухты и укреплению береговых батарей Эккернфёрде обратили на него внимание высокого начальства, которое в очередной раз убедилось в ненадежности существующей системы связи. В результате Сименс получил задание быстро установить телеграфную линию между резиденцией прусского правительства в Берлине и Франкфуртом-на-Майне, куда вследствие революции переехал первый немецкий парламент.

В марте 1849 г. первая электрическая телеграфная линия в Европе была сдана в эксплуатацию. Еще до того как она начала работать, Сименсу было поручено заняться прокладкой следующих линий в направлениях на Кельн, Гамбург, Бреслау, Штеттин. Теперь Гальске со своими помощниками не мог жаловаться на отсутствие заказов. Их было так много, что возникла необходимость привлечения субподрядчиков.

В том же 1849 г. система телеграфной связи была переподчинена: военные передали ее в ведение министерства торговли и ремесел. Теперь технический прогресс мог служить широкой общественности, прежде всего деловому миру, бирже и прессе. Между тем шел уже 15-й год нахождения Вернера Сименса в армии. Время политической и военной активности прошло, и Сименс считал, что наступил подходящий момент, чтобы освободиться от долгой, хотя и успешной государственной службы. Этого требовала и его работа в фирме, где от присутствия руководителя впрямую зависело ее дальнейшее процветание.

И все-таки заказов, полученных «Сименс и Гальске» на поставку телеграфных аппаратов и комплектующих к ним, явно недоставало, чтобы мастерская на длительную перспективу была обеспечена интересной и приносящей прибыль работой. Поэтому компаньоны занялись производством установок сигнализации для железной дороги и электроиндукторов, быстро нашедших применение во врачебной практике. Когда не было других заказов, фирма занималась изготовлением счетчиков расхода воды, сконструированных Вернером вместе с братом Вильгельмом.

В 1851 г. фирма Сименса поставила в Россию 75 телеграфных аппаратов для единственной в то время телеграфной линии, соединяющей старую столицу с новой. Поскольку прусские госзаказы по-прежнему отсутствовали, Вернер решил отправиться в Санкт-Петербург, чтобы провести переговоры с царским правительством о расширении телеграфной связи. При этом немецкому предпринимателю удалось обойти своего английского конкурента, уже представленного в России, и получить первые заказы, которые были так необходимы ему для оживления работы фирмы.

Во время этой поездки Сименс встретил в Кенигсберге свою старую знакомую, Матильду Друман, и уже осенью 1852 г. она стала его женой. В этом браке родилось четверо детей: два сына — Арнольд и Вильгельм, и две дочери — Анна и Кете.

Налаженные деловые отношения с Россией имели важное значение для дальнейшего существования фирмы «Сименс и Гальске». Кризис, в который она начала вступать, был успешно преодолен, поскольку заказов должно было хватить на ближайшие 15 лет. Во время переговоров с главным управляющим путей сообщения и коммуникаций графом П. А. Клейнмихелем, возникло предложение оставить в Санкт-Петербурге постоянного представителя фирмы. Сименсу пришла в голову исключительно удачная мысль поручить эту миссию младшему брату Карлу.

В то время младшему Сименсу было всего 24 года, но юноша вскоре показал себя осмотрительным и опытным предпринимателем. Карл быстро овладел русским языком, попутно знакомясь с обычаями страны, в которой ему теперь предстояло жить. Под его руководством были сооружены телеграфные линии, которые впервые соединили отдаленные регионы Европейской части России. С помощью изобретения Сименса царская Россия получила самую совершенную систему проводной связи в мире.

Сложный заказ по прокладке телеграфной линии, соединившей Россию с Западной Европой, был выполнен немецкой фирмой за два года. В нем проявились выдающиеся предпринимательские способности старшего Сименса. За этим последовало заключение еще одного договора. Вернеру было предложено взять на себя обеспечение бесперебойной работы проложенных линий в течение 6- 12 лет. Поначалу Сименс решил, что взвалить на себя такое обязательство слишком рискованно. Но с другой стороны, под него можно было получить немалое финансовое обеспечение, называвшееся «ремонтными расходами». А так как принципом Сименса всегда было высокое качество работ и устройств, то средства, отпущенные на поддержание техники в рабочем состоянии, в большей степени стали его чистой прибылью. И он согласился. Таким образом, довольно стабильный доход из России, получаемый в течение нескольких следующих лет, существенно укрепил берлинскую фирму. И когда в 1857–1858 гг. Европу охватил экономический кризис, разоривший многих предпринимателей, Сименс смог удержаться на плаву и работать над новыми изобретениями.

Весной 1857 г. в Великобритании прошла Первая Всемирная промышленная выставка, на которой изделия немецкого бизнесмена были удостоены высшей награды — медали муниципалитета Лондона. В следующем году брат Сименса, Вильгельм, живший уже полтора десятилетия в Англии, основал в британской столице английский филиал фирмы, названный им «Сименс, Гальске и К°».

Все эти годы Вернер Сименс продолжал сохранять верность принципу, согласно которому в его фирме постоянно ведется научно-исследовательский поиск. У него никогда не было желания извлекать большую выгоду из реализации товаров, производство которых длилось годами и даже десятилетиями. Он постоянно искал новые решения, стремился открыть в технике новые горизонты и большую часть своей прибыли вкладывал в перспективные разработки. Это коренным образом отличало его от тех представителей бизнеса, кто видел свою главную цель в накоплении капитала. Особая притягательность этой необычной изобретательской фирмы заключалась в ее научных контактах и открытости ее руководителя, который в 1860 г. был удостоен звания почетного доктора философии Прусского университета.

Наряду с огромной ежедневной нагрузкой и частыми экспедициями Сименс находил время для активной политической деятельности. Он входил в число основателей Немецкой прогрессивной партии, имевшей демократическую ориентацию, избирался депутатом парламента, занимался разработкой закона об охране прав изобретателей, который, по его мнению, был крайне необходим для развития отечественной промышленности. Сименс был необыкновенно отзывчивым человеком, всегда готовым помочь осуществить хорошую идею или оказать поддержку человеку, преданному науке. Его участие выражалось как в советах, так и в предоставлении денежных средств.

Зимой 1866 г. Вернеру Сименсу исполнилось 50 лет. Приблизительно к этому времени относится его самое значительное изобретение — динамо-машина. Благодаря этому устройству появился источник энергии, обеспечивавший такую силу тока, которую можно было использовать для освещения и привода механизмов. Понимая это, Сименс целых 12 лет посвятил исследованию перспектив использования сильноточной техники. В эти годы были не только разработаны теоретические обоснования этого изобретения, но и пройден первый, самый трудный период становления созданного аппарата. Сначала производство динамо-машин не было прибыльным, и чтобы оно смогло завоевать рынок, фирма зарабатывала необходимые средства в ставших для нее уже традиционными областях: монтаже систем связи, изготовлении и укладке кабеля, а также производстве средств сигнализации для железных дорог.

Опираясь на накопленный опыт строительства линий электросвязи в России, в 1868 г. фирма Сименса приступила к осуществлению проекта, который считался в то время одним из самых смелых в техническом отношении — прокладке индоевропейской телеграфной линии. Даже сегодня трудно полностью представить объем работ, выполненных компанией при строительстве трансконтинентального коридора Лондон — Калькутта через Берлин — Торунь — Одессу — Керчь — Тбилиси — Тегеран — Бушир — Карачи. Братья Сименс и их племянник Георг, который руководил монтажом линии на персидском участке, продемонстрировали высочайший класс в организации работ и успешно справились с задачей.

Много внимания уделял Сименс прокладке морских телеграфных линий. Венцом его деятельности в этой области явилось соединение Европы с Америкой кабелем, лежащим на дне Атлантического океана. При выполнении этой грандиозной по объему и степени новизны работы встречались и катастрофические ошибки, вызванные отсутствием опыта и необходимых знаний, и финансовые потери, поставившие фирму на грань разорения. Но именно тогда окончательно стало ясно, что Сименс не просто талантливый изобретатель и инженер, а Предприниматель с большой буквы, умеющий выстоять в тяжелейших условиях, добиться успеха и подняться вновь. В этот период он к тому же стал автором множества патентов, а создание «кабельной теории» принесло ему международное признание научного мира.

В последующие 10 лет после сдачи в эксплуатацию первой линии, соединившей два континента, фирма проложила еще пять трансатлантических кабелей. Но самым большим успехом можно считать то, что для мировой общественности имя Сименс стало понятием, олицетворяющим высокое качество.

В 1865 г. после продолжительной болезни скончалась любимая жена Вернера, Матильда, Спустя четыре года Сименс женился вторично. Его спутницей стала Антония Сименс, дочь дальнего родственника, профессора технологии сельскохозяйственного института Гогенхайма. В этом браке родилось двое детей: дочь Герта и сын Карл. Свою семью Вернер перевез на виллу в Шарлоттенбурге, которую купил еще при жизни первой жены, но прежде пользовался ею только в летний период. Теперь он полностью перестроил это поместье, собираясь провести в нем остаток своих дней.

К 1872 г. фирма «Сименс и Гальске» существовала уже 25 лет и насчитывала почти 1,6 тыс. сотрудников. За это время число рабочих специальностей в ней возросло, а ее название «Организация по строительству и развитию телеграфа» отражало только одно из направлений деятельности. Ее хозяин был новатором во всем, к чему обращался его гений. Интересен вклад знаменитого промышленника в социальную сферу. Вот только самые значительные мероприятия: сокращение рабочего дня до 8,5 часов, закрепление за заводом врача, ответственного за здоровье рабочих и, наконец, важнейшее — учреждение пенсионной кассы. При жизни Сименса на его заводах царил мир, ведь он всегда руководствовался принципом «Если бы я не отдал своим верным помощникам причитающуюся им часть прибыли, то заработанные деньги жгли бы мне руки как раскаленное железо».

Многое в деятельности Сименса свидетельствует о том, что свою самую главную задачу он видел в техническом развитии своей родины. В 1876 г. он подготовил докладную записку «О необходимости введения закона о патентах для Германской империи», где писал о том, что государство, в котором копируются только чужие изобретения, а своим рабочим выплачиваются нищенские зарплаты, будет иметь в итоге слабую, нездоровую экономику. В результате были приведены в действие экономические и налоговые рычаги, благодаря которым национальная промышленность получила мощную поддержку и качество производимых товаров значительно улучшилось.

В начале 1877 г. в Германии стали появляться первые телефонные аппараты, сконструированные американцем А. Беллом. Фирма «Сименс и Гальске» по желанию почтового управления взялась за изготовление этих небольших по размерам приборов, в которых Вернер сначала увидел просто модную игрушку. Каково же было его удивление, когда число изготовляемых им приборов в короткое время возросло до 700 штук в день. В ноябре того же года он писал брату в Лондон: «Вскоре я буду ходатайствовать о получении патента на телефон. Мы уже находимся на середине пути, и я думаю, что скоро перегоним Белла. Лучше всего идет старый берлинский рождественский аппарат: он представляет собой двух лесных чертей, соединенных друг с другом шнурками. Перед Рождеством он прекрасно продается в ларьках».

Весной 1879 г. на Берлинской выставке главной сенсацией был заявленный как «первая электрическая железная дорога» электролокомотив с вагонами, представляющий собой прототип метро. В это же самое время на одной из центральных улиц Берлина, в Кайзеровском пассаже, зажглись первые гирлянды саморегулируемых дифференциальных дуговых ламп, выполненных по проекту Вернера Сименса. Через год снова две сенсации: на выставке в Мангейме был продемонстрирован первый в мире электрический подъемник, ав 1881 г. — по окраине Берлина прошел первый в мире электрический трамвай. Спустя год Сименс проложил пробную линию, по которой прошли электроуправляемые машины, получившие несколько десятилетий спустя название троллейбусов. Имя Сименса снова появилось в заголовках газет, и притом без всякой рекламы.

К рекламе, пришедшей в Германию из западных стран, у Сименса было очень сдержанное отношение. Он говорил: «Тот, кто поставляет товар лучшего качества, всегда оказывается в лучшем положении, и я предпочитаю рекламе достижения, причем реальные, а не декларированные».

Либерально настроенный кайзер Фридрих III, будучи еще кронпринцем, активно способствовал развитию электротехники и поддержал идею Сименса о создании Государственного физико-технического института. Признание заслуг ученого перед немецким народом выразилось в том, что в мае 1888 г. он был возведен в наследуемое дворянское достоинство. Но еще выше предприниматель ценил свое избрание в ординарные члены Прусской академии наук, состоявшееся в 1874 г. Здесь, среди самых выдающихся ученых умов, он был первым представителем мира техники, служению которой посвятил всю свою жизнь.

В конце 1880-х гг. начался постепенный отход Вернера Сименса от активного участия в бизнесе. Фирма была преобразована из открытого торгового общества в коммандитное товарищество, а ее бывший хозяин стал обычным вкладчиком без права решающего голоса. Руководство перешло к его старшим сыновьям, Арнольду и Вильгельму, а также к брату Карлу. Карл Сименс, которому было уже 60 лет, с 1890 г. стал формальным директором фирмы, хотя продолжал жить в пригороде Санкт-Петербурга.

Последние годы жизни Вернера Сименса прошли в кругу семьи, к которой он был всегда привязан. Он по-прежнему следил за развитием техники, особенно за успехами в естественных науках и в электротехнике. Живя на вилле в Бад-Гарцбурге, он начал диктовать «Воспоминания о жизни».

В 1891 г. после перенесенного тяжелого гриппа Сименс съездил на отдых в Италию. Летом следующего года, заканчивая свои мемуары, он написал: «.Я считаю свою жизнь удавшейся, так как она вся была заполнена усилиями, которые почти всегда были успешными, и работой, приносящей пользу людям; и если я с печалью смотрю на конец моей жизни, то это потому, что я должен расстаться с близкими и дорогими мне людьми, и потому, что мне не суждено больше успешно работать для приближения времени расцвета естественных наук».

Через несколько дней после получения из типографии первого экземпляра его книги, 6 декабря 1892 г., Вернер Сименс скончался в своем поместье в Шарлоттенбурге. На траурной церемонии собрались его друзья и почитатели, чтобы проститься с великим современником. Среди огромного количества венков можно было увидеть венки, присланные супругой кайзера и Томасом Эдисоном.

Сыновья и внуки Сименса продолжили его бизнес, стремясь сохранить традиции основателя и в то же время отдавая дань требованиям сегодняшнего дня. В 1890-х гг. в компании, учитывая дочерние предприятия в Лондоне, Санкт-Петербурге и Вене, насчитывалось уже 5 тыс. сотрудников. В таком виде фирма просуществовала вплоть до 1945 г., переломного в жизни Германии.

Начав свою историю более 150 лет тому назад с берлинской «Организации по строительству и развитию телеграфа», благодаря постоянной исследовательской работе она стала ведущим предприятием Германии в области электротехники. Сегодня компания «Сименс АГ» представляет собой многопрофильный конгломерат, научно-производственные интересы которого охватывают многие отрасли народного хозяйства. Традиционными направлениями ее деятельности остаются информатика и связь, автоматизация и управление производственными и технологическими процессами, энергетика, транспорт, медицина, светотехника, бытовая техника и строительные материалы.

П. Синебрюхов

Русские купцы, основатели крупнейшей в Европе «пивной империи», заводы которой расположены под Хельсинки. Авторы первого финского пива и страстные коллекционеры.

В Финляндии до сих пор популярна байка о происхождении фамилии Николая Синебрюхова, основателя местной пивной империи, которую можно услышать от любого финна. Рассказывают, что Синебрюхов поначалу был. Краснопузовым. Очень эта фамилия ему не нравилась, и решил купец, уже послуживший Отечеству на своем поприще, обратиться к императору с прошением о перемене неблагозвучной фамилии на более приличествующую его положению. Царь, видимо, был в хорошем расположении духа, к просьбе отнесся благосклонно и отдал распоряжение: «Быть по сему. Не хочет быть Краснопузовым, пусть будет Синебрюховым». Второй раз обращаться к монарху купец не стал.

Более 100 лет Финляндия входила в состав Российской империи — с 1809 по 1917 г. До сих пор финны считают, что самое большое влияние на развитие их страны оказали трое русских: император Александр II, который дал политическую свободу, Владимир Ульянов, который подписал акт, предоставивший финнам государственную независимость, и Николай Синебрюхов, положивший основание развитию пивного дела Финляндии. Дело русского купца, коммерции советника Николая Синебрюхова живет и сегодня: известное финское пиво марки «Кофф» — местный вариант сложной для иностранного произношения фамилии Синебрюховых — хорошо известно многим любителям этого напитка и за пределами Суоми. Ведь компания «Синебрюхофф» имеет почти двухвековую историю. Сегодня это старейший пивоваренный завод Скандинавии и, пожалуй, всей Северной Европы.

А зарождалась династия пивного магната со смешной фамилией в Ярославской губернии. Здесь, в селе Гаврилово, в XVII столетии жили его предки. В XVIII в. семья Петра Синебрюхова перебралась в Нюландскую губернию (ныне это территория Финляндии), облюбовав земли в районе города Котка. Глава семьи организовал небольшое пивоваренное производство и начал понемногу торговать. В новом деле помогал ему сын Николай, который после смерти отца в 1817 г. переселился в Гельсингфорс, как тогда на шведский манер назывался Хельсинки.

Молодой Синебрюхов расширил отцовский бизнес, пробуя работать сразу по нескольким направлениям. Он поставлял русскому гарнизону, разместившемуся в бывшей шведской крепости Свеаборг, продовольствие, стройматериалы и водку, занимался торговлей, строительством и при случае даже приобрел золотые прииски в Сибири.

В 1818 г. на открытом аукционе в Гельсингфорсе он купил монопольное право на производство и продажу пива и других напитков в течение 10 лет. В октябре следующего года, спустя десятилетие после того как Финляндия на правах Великого княжества вошла в состав Российской империи, Николай Синебрюхов подал «Его Высокородию господину Действительному Статскому Советнику и Кавалеру множества Орденов, равно как и Многоуважаемым господам Членам Императорской строительной комиссии» прошение о выделении ему земли для пивоваренного завода.

Землю он присмотрел заранее — вблизи моря, с наличием подъездных путей и источников хорошей пресной воды. Царская администрация дала разрешение на постройку пивоварни по теперешним меркам буквально мгновенно, всего через несколько дней, при этом заломив за него приличную для того времени сумму — 1300 рублей. Но Синебрюхов торговаться не стал, поскольку видел в этом деле немалую выгоду. Уже через две недели землемеры начали отмежевание участка в Хиеталахти, вблизи Гельсингфорса. Сейчас это место расположено в десяти минутах ходьбы от самого центра столицы Суоми.

Таким образом, возникновению национального пивоварения Финляндия обязана русскому купцу Николаю Синебрюхову, начавшему в 1819 г. строительство первого пивоваренного завода в этой стране. А день 13 октября, когда его прошение было удовлетворено властями, не только открыл биографию его личной промышленной «империи», но и стал неофициальным праздником пива в Финляндии. В том же году Николай Петрович выкупил на аукционе право десять лет заниматься винокуренным промыслом, а в 1820 г. перекупил у владельца красилен Эстерберга право на изготовление вин и водок. В том же году было закончено строительство пивоварни.

Поначалу у Синебрюхова на винокурне работало всего 22 человека, а в пивоварне и того меньше — десять. Объяснялась эта диспропорция просто: в то время производство крепких напитков было гораздо выгоднее пива. В тот период компания «Синебрюхофф» производила такое количество вина и водки, что его хватало не только всем жителям Великого княжества Финляндии, но и столичного Санкт-Петербурга. В ассортименте фирмы были водки, ликеры, настойки, пунши, ромы двойной и даже тройной очистки, горькие и сладкие, настоянные на рябине, смородине, клюкве, чернике. При этом продукцию закупали не только магазины, она поступала даже в аптеки и больницы.

Дела компании шли так хорошо, что к концу 1820-х гг. городская управа не продлила Николаю Синебрюхову лицензию на изготовление крепких напитков. Видимо, сыграло свою роль чувство зависти к удачливому предпринимателю. Но Синебрюхов не отчаялся, а переключил всю свою энергию на пивное производство. Его пивоварня в Хиеталахти набирала обороты, к тому времени на ней уже работало около 40 человек.

Со временем Синебрюхов приобрел дополнительные участки земли вокруг завода рядом с Булеварди (сейчас одна из главных улиц Хельсинки) и в 1842 г. построил там каменное здание Главной конторы, автором которой был, по всей видимости, архитектор Жан Вик. В этом доме в настоящее время размещается Музей зарубежного искусства, принадлежащий Государственному художественному музею. Здесь же на участке в Хиеталахти был разбит прекрасный парк и сад, сохранившийся до нашего времени.

Николай Синебрюхов умер 23 января 1848 г. вТвери от воспаления легких, не оставив после себя прямых наследников, поскольку не был женат. Дело старшего брата продолжил Павел (на финский манер — Пауль) Синебрюхов. При нем значительно укрупнились капиталы компании, расширилась территория завода. Именно Пауль в 1853 г. освоил выпуск нового пива — баварского, пригласив для этого немецких мастеров-пивоваров. Сырье оставалось привозным и доставлялось из-за границы с помощью собственного флота — первых в Финляндии пароходов «Николай», «Александр», «Князь Меншиков» и многочисленных парусников. В 1863 г. на заводе появилось нововведение — газовое освещение. В 1890 г. специалистам «Синбрюхоффа» первым удалось развести чистые пивные дрожжи, а спустя 40 лет завод стал первым предприятием в Скандинавии, имеющим собственную лабораторию.

Вообще, все дело в компании велось на широкую ногу. Новые заводские здания строились по проектам лучших архитекторов. Синебрюховы владели фирменными магазинами, пивными, ресторанами, у них появились владения за пределами Финляндии — в Швеции, России, Германии, даже в Австралии. Как достойный наследник дела брата, Пауль не ограничивался традиционным производством спиртных напитков. Пауль стал владельцем контрольных пакетов акций судостроительных верфей, гостиниц, водолечебниц, покупал недвижимость, поместья и земельные угодья.

В 1870-х гг. Синебрюхов-младший считался одним из самых именитых людей Финляндии. Газеты писали о нем как о самом крупном частном налогоплательщике, уступавшем по платежам в казну только Государственному банку. Он входил в состав городской управы Гельсингфорса, был известен как меценат и организатор всевозможных общественных и благотворительных мероприятий. Он вошел в историю страны и как первый предприниматель, создавший пенсионный фонд для рабочих и служащих своей фирмы.

Вообще же работникам фирмы «Синебрюхофф» жилось в те времена неплохо. Слуги по дому и заводские чернорабочие получали примерно одинаково — по 30–40 рублей в год. Разницы в оплате мужского и женского труда не было совсем, зато образование и опыт ценились высоко. Мастер-винокур получал около 1000 рублей в год, а пивовар — до 700 рублей. Работали на заводах Синебрюхова специалисты из соседних прибалтийских государств, Германии и Швеции. Вместе с высокими заработками на предприятиях была установлена строжайшая производственная дисциплина. Суд и расправа над нарушителями там были короткими: когда в конце 1880-х гг. проводили исследование текучести кадров за предшествующий десятилетний период, то подсчитали, что причинами увольнений чаще всего были «пьянство и лень», «пьяная драка», «найден самодельный шланг для питья из баков», «задержан за распитием». Никакие оправдания в расчет не принимались. Работника увольняли сразу же, и он больше никогда не мог рассчитывать на место у Синебрюхова.

Создание собственного пенсионного фонда в крупнейшей финской компании «Синебрюхофф» было в те времена очень серьезным шагом, поскольку существовавшие государственные затраты на эти цели были ничтожными. Пауль выделил фонду 10 тыс. рублей, которые потом увеличились благодаря частным пожертвованиям и поступлениям от благотворительных обществ. Рассчитывать на пенсию от хозяина мог любой работник, прослуживший на фирме не менее 10 лет и не имевший к старости иных источников существования.

Жена Пауля Анна (урожденная Тиханова) к делам фирмы относилась серьезно, и после смерти мужа в 1883 г. сама управляла производством. Под ее руководством была построена первая в стране фабричная больница для рабочих, где врачи практиковали профилактические осмотры и даже делали прививки. Такое учреждение было совершенно новым для Финляндии, и не случайно его традиционно называют «прообразом социальных программ, осуществляемых сейчас на многих предприятиях страны». Кроме этого Анна прославилась как основательница многих благотворительных организаций, сиротских домов и богаделен.

Брак Пауля и Анны, несмотря на 30-летнюю разницу в возрасте, можно было с полным основанием назвать счастливым: у них родилось четверо детей — два сына и две дочери. Однако дети не пошли по стопам родителей. Старшего, хотя ему и дали имя в честь основателя династии, Николае, пивоварение совершенно не привлекло, от участия в управлении производством он отказался, и дела передали казавшемуся более надежным младшему брату Паулю.

Но незадолго до этого, опасаясь, что дети не оправдают ее надежд и не смогут достойно продолжить семейный бизнес, Анна вынуждена была акционировать семейную компанию. В 1888 г. в Финляндии появилось акционерное общество «Синебрюхофф», уставный фонд которого состоял из 240 акций по 15 тыс. марок каждая. Акции были разделены следующим образом: 140 акций — матери, по 25 — детям. Кроме того, были разделены и акции других предприятий, которыми владела вдова Пауля-старшего, — порохового завода, судоверфи, банков, гостиниц, электротехнических и телефонных заводов. Семейное дело потеряло свой цементирующий стержень и стало расползаться.

Однако Паулю-младшему все-таки удалось кое-что сделать: он скупил в окрестностях Хельсинки все мелкие пивоварни конкурентов и даже прославился тем, что сумел собрать коллекцию из более чем 700 произведений изобразительного и прикладного искусства. Впрочем, страстным собирателем произведений искусства и меценатом был и его отец. Директор Государственного музея зарубежного искусства, доктор философии А. Яаскинен сказал однажды в интервью: «Если бы Пауль Синебрюхов-старший не был предпринимателем, то он мог бы стать профессором искусствоведения». В его доме были полотна испанских, итальянских, французских, голландских, фламандских мастеров XIV–XVII вв. Со временем в коллекцию добавились редкие русские и карельские иконы XIII–XVТТ вв., миниатюры, художественное стекло, фарфор, старинная мебель. Внимание и поддержку этому собирательству Синебрюхова наряду с другими оказывал даже император Александр III.

По завещанию последнего носителя знаменитой русской купеческой фамилии, вся коллекция семьи была передана государству его женой Фанни Гран в 1921 г. Условие в дарственной было указано только одно. Оговаривалось, что ценности должны быть легко доступны публике и что на них должно быть написано: «Взяты из собрания Фанни и Пауля Синебрюховых». И поныне эта коллекция остается самым крупным частным даром стране. В этом замечательном собрании произведений искусства есть даже подлинники Рембрандта и Ватто. Билеты на выставки стоили дешево, а студентам и вовсе продавались за треть цены.

Шли годы, и чем сильнее становилась фирма, чем больше укреплялось ее финансовое благополучие, тем меньше оставалось самих Синебрюховых. В 1896 г. от чахотки умер денди и яхтсмен Николае, в 1904 г. скончалась его мать Анна, а спустя 13 лет, в канун Октябрьского переворота в России, из жизни ушел и Пауль-младший. Детей у братьев не было. По женской линии знаменитую фамилию до 1946 г. носила вдова Николае, но с ее смертью род купцов Синебрюховых пресекся окончательно.

Однако о переименовании компании новые хозяева даже не помышляли: пиво с фирменным знаком «Синебрюхофф» прочно завоевало позиции не только в Финляндии — оно было к тому времени известно всему миру. А вот его рецепт по-прежнему держится в строгом секрете.

Заводской комплекс, построенный Николаем Петровичем Синебрюховым, располагался в центре столицы Финляндии вплоть до наших дней. Только в 1992 г., когда старая пивоварня оказалась совсем уж тесной, завод переехал в город Керава, что в 40 километрах к северо-востоку от Хельсинки. Новые здания по оснащенности — одни из самых современных в мире. Завод занимает 15 гектаров земли, только один цех по производству и розливу безалкогольных напитков мог бы вместить около пяти футбольных полей. Производственный процесс отвечает высоким стандартам и основан на использовании экологически чистого природного газа. Упаковочные отходы направляются на вторичную переработку, пивная дробина¹ — на кормовое производство. А в старом заводском квартале остался жилой дом Синебрюховых, превращенный после реконструкции в музей.

Современный «Синебрюхофф» — разветвленный производственный организм. Кроме завода в Керава работают заводы в городах Тампере и Пори. Фирма занимается исследовательской деятельностью, изучением рынка спроса и сбыта своей продукции, которая неизменно пользуется огромной популярностью в Суоми. Поскольку реклама алкогольных напитков в этой стране запрещена, компания сама занимается распространением продукции, уделяя все большее внимание выходу на мировые рынки.

Сейчас компания «Синебрюхофф», в руководстве которой не осталось ни одного потомка русской купеческой династии, первая в Скандинавии и пока единственная в Финляндии удостоена звания «Лучший в мире пивовар». Продукция фирмы, выпускаемая под торговой маркой «Кофф», известна во многих странах мира. Это странное название придумали не маркетологи, он было дано пиву народом: то ли финнам трудно было произносить длинное слово со множеством согласных — «Си-не-брю-хофф», то ли они просто не в состоянии были выговорить его заплетающимся языком. Как бы там ни было, но сначала от него осталось только окончание «хофф», которое затем трансформировалось в более привычное «кофф». Так и появилась всемирно известная марка.

Начиная с 1985 г. «Синебрюхофф» получил две золотые и две серебряные медали за различные марки пива «Кофф» на престижнейшем международном конкурсе «Бревин Индастри Авардз», проходящем один раз в два года в Великобритании. Традиции русских купцов Николая и Павла Синебрюховых свято соблюдаются благодарными финнами. И в этом залог успеха старейшего пивного производства в Скандинавии.

(род. в 1831 г. — ум. в 1898 г.)

Русский предприниматель, владелец самого крупного винокуренного завода в России и сети торговых заведений по продаже алкогольных напитков. Создатель знаменитой водки «Смирнов» и множества других популярных ликероводочных изделий. Поставщик спиртного к дворуроссийского императора, а также монархам Испании, Швеции и Норвегии.

При жизни его называли «королем русской водки». Он пользовался почетом, был пожалован высокими званиями и орденами многих стран, имел престижный дом в центре Москвы, богатый экипаж и большую семью: пять сыновей и восемь дочерей. Бывший крестьянин Петр Арсеньевич Смирнов начинал приказчиком в винном погребке, и его фамилия долгое время ничего не говорила обывателю. Тогда никто не знал, что это имя станет известно всему миру. Смирнов сумел не просто выбиться в люди, но стал богатейшим в России человеком, коммерции советником и потомственным почетным гражданином Москвы.

Будущий знаменитый предприниматель родился 9 января 1831 г. в деревне Каюрово Мышкинского уезда Ярославской губернии в семье крепостных крестьян Арсения Алексеевича и Матрены Григорьевны Алексеевых. Со времен войны с Наполеоном их большая семья занималась промыслом по «здабриванию» кизлярских и «ренсковых» (рейнских) вин, что позволило им накопить денег, выкупить вольную и переехать на жительство в Москву. Став свободными людьми, Алексеевы получили разрешение носить фамилию Смирновых, одну из самых распространенных на Верхней Волге.

Свою трудовую деятельность маленький Петя начал в 10-летнем возрасте. Он был отдан отцом «в услужение» к брату, Ивану Алексеевичу, занимавшемуся продажей водки, наливок и настоек. Когда в 1860 г. Арсений Смирнов открыл свой собственный винный погреб в Замоскворечье, Петр стал работать у отца приказчиком. Конкурентов в этом секторе рынка было хоть пруд пруди — одних только кабаков в Москве насчитывалось более 200. Тем не менее Смирновым удалось удержаться на плаву. Вскоре Арсений понял, что в свои 60 лет он не может с прежней энергией руководить делами, и передал полномочия управляющего сыну.

К концу 1861 г. Петр Смирнов стал купцом третьей гильдии. А через некоторое время решил не только торговать, но и завести собственную «фабрикацию вин». На всю жизнь он запомнил сказанные когда-то отцом слова о водке плохого качества: «Пора делать свою, смирновскую!» К тому же в это время в стране были созданы необходимые юридические предпосылки для нового бизнеса. Всем желающим было позволено заниматься не только выдержкой и продажей рейнских вин, но и приготовлением «высших питий» из спирта. Производственная деятельность молодого купца началась в 1864 г. внебольшом московском доме «у Чугунного моста». Там находилась главная контора, небольшой водочный заводик, на котором трудилось всего 9 наемных рабочих, и магазин — «ренсковый погреб».

Поначалу вся продукция нового предприятия запросто умещалась в нескольких бочках. Но, благодаря трудолюбию основателя фирмы, его добросовестному отношению к делу и вниманию к интересам потребителя, дело в короткий срок заметно продвинулось. Со временем появилась возможность расширить ассортимент выпускаемой продукции и увеличить число рабочих до 25 человек.

Постепенно производство усложнялось и расширялось. К началу 1870-х гг. на заводе уже было занято около семидесяти рабочих, а объем производства ежегодно удваивался. Не последнюю роль в таком стремительном взлете сыграл своеобразный подход хозяина фирмы к маркетингу.

Художник Николай Жуков записывал в дневнике: «Смирнов нанимал агентов и рассылал их по городу, чтобы они повсюду в трактирах требовали только смирновскую водку и журили хозяев: что же вы, дескать, такого уважительного напитка у себя не имеете.»

В 1871 г. Петр Арсеньевич вступил в первую гильдию. Он был богат, принадлежал к элите московского купечества, имел прекрасный дом, перспективный завод, огромные склады и торговые связи со многими городами страны. Но конкуренты не дремали. Они также старались делать свои напитки более качественными, чтобы завоевать симпатии рынка, и представляли собой реальную угрозу. Назрела насущная необходимость подтвердить свое первенство признанием не только простых потребителей, но и специалистов. Поэтому в 1873 г. продукция завода Смирнова отправилась на Международную промышленную выставку в Вену. Решением арбитров она была удостоена Почетного диплома и медали участника конкурса. Это было первое официальное признание профессионалов. С тех пор практически каждый год фирма получала самые высокие мировые и отечественные награды.

Лучшим «произведением» Смирнова международное жюри признало «белое вино», обладавшее первозданной чистотой и неповторимостью. До революции белым столовым вином именовался напиток, который сейчас называется водкой. А термин «водка» тогда применялся к цветным горьким настойкам: перцовой, можжевеловой, лимонной и т. п. Успех оригинальной технологии «Смирновки» заключался в тщательном отборе лучших сырьевых компонентов и строго контролируемом фильтрационном процессе.

Уже в 1876 г. смирновская водка получила Большую медаль на Всемирной промышленной выставке в Филадельфии. По итогам этого конкурса Министерство финансов в Петербурге наградило Петра Смирнова правом изображать на своей продукции герб Российской империи. Этот знак гарантированного качества сразу выделил его фирму из числа конкурентов и сделал ее лидером водочной промышленности и виноторговли.

Спустя два года на Всемирной Парижской выставке заводу Смирнова были присуждены сразу две золотые медали: за «столовое очищенное вино», наливки, ликеры, а также за выдержку виноградных вин. В 1882 г. на Всероссийской художественно-промышленной выставке фирма получила право вторичного изображения на своей продукции Государственного герба России, а сам хозяин был удостоен золотой медали «За усердие» на ленте св. Андрея Первозванного. На Нижегородской ярмарке, проходившей в 1886 г., водка «Смирнов» встречала посетителей танцующими медведями, ненавязчиво предлагающими всем желающим ее попробовать. Все было очень эффектно, а кульминацией ярмарки стало появление на ней императора Александра III, с бокалом превосходной «Смирновки» в руках.

Вскоре высочайшим повелением Петр Арсеньевич был награжден орденом св. Станислава III степени, а его фирма была объявлена официальным и единственным поставщиком водки к столу Российского монарха: «Московскому купцу Петру Смирнову Всемилостивейше пожаловано звание Поставщика Высочайшего Двора. Гатчина, 22 ноября 1886 года». Это был момент наивысшего счастья, к этой заветной цели купец шел многие годы. В связи с этим через несколько дней во всех московских газетах было опубликовано обращение главной конторы виноторговли П. А. Смирнова: «Имею честь довести до своих покупателей, что я удостоился быть поставщиком к Высочайшему двору, почему мною и приступлено к некоторым изменениям существующих ярлыков моей фирмы». Вслед за этим на пробках и пломбах, закрывающих бутылки с лучшими смирновскими «произведениями», появилось изображение третьего Государственного герба Российской империи.

С этого времени фамилия «Смирнов» стала универсальной торговой маркой, олицетворяющей собой гарантированное качество. Вскоре водка московского завода «У Чугунного моста» стала любимым напитком короля Швеции и Норвегии Оскара II. А в 1888 г. продукция смирновского предприятия так понравилась на Всемирной выставке в Барселоне, что король Испании наградил владельца завода орденом Св. Изабеллы. У себя на родине Смирнов, уже достаточно обласканный судьбой и властью, по именному императорскому указу «за собственноручным Его Величества подписанием» был пожалован званием коммерции советника. В следующем году на Всемирной выставке в Париже он впервые продемонстрировал перед европейской публикой настойку «Нежинская рябина» и получил за нее Большую золотую медаль.

Еще большей известности предприятия П. А. Смирнова способствовало открытие его отделений по торговле вином в Париже, Лондоне, Харбине, Шанхае и других крупнейших городах мира.

Уже к началу 1890-х гг. ликеро-водочный завод Смирнова был оснащен паровыми машинами и имел электрическое освещение. На нем работало до 1,5 тыс. человек. О масштабах этого производства свидетельствуют следующие цифры: основной оборот его составлял 17 млн рублей, из которых государству выплачивалось 9 млн рублей акцизного сбора за столовое очищенное вино и спирт. Завод ежегодно выпускал до 45 млн «посуд» (бутылей). Для очистки столового вина расходовалось до 180 тыс. пудов древесного угля в год. Фирма Смирнова арендовала 7 стекольных заводов, производящих ежегодно до 7 млн бутылок различных форм и размеров. Четыре типографии по ее заказу печатали свыше 60 млн этикеток и ярлыков, а на покупку пробок расходовалось более 120 тыс. рублей в год. Только для перевозки продукции водочного завода в пределах Москвы ежедневно нанималось 120 подвод.

К этому времени Петр Смирнов уже давно обошел своих главных и самых мощных конкурентов — заводы Бекмана и Штриттера в Петербурге и Москве. Наряду с планомерным наращиванием производства расширялся и ассортимент производимой продукции. Резко увеличилась продажа дешевого виноградного вина в деревянных бочонках, которое пользовалось большим спросом у крестьян. Они отказывались брать спиртное в бутылках, боясь разбить их по дороге. Вот как характеризовалась деятельность предприятия в «Истории Русского виноделия»: «Наиболее крупную торговлю вином в Москве вела фирма Петра Арсеньевича Смирнова. В его подвалах хранилось более полумиллиона ведер вина и за неимением места в погребах на дворе лежало еще 3000 сорокаведерных бочек с кизлярским вином».

Ошеломляющий успех бизнеса обеспечивался не столько за счет наращивания масштабов производства и сбыта, сколько благодаря неустанному совершенствованию продукции. Ведь основной принцип Петра Арсеньевича, по его же словам, заключался в том, чтобы «давать лучшее, вырабатывать продукты из первоклассного русского материала и не жалеть средств и затрат на усовершенствованнейшие аппараты производства».

Обладая особым коммерческим чутьем и даром предвидения, постоянно изучая забытые рецепты русской старины и последние достижения виноделов Европы, Смирнов создавал собственные оригинальные винно-водочные изделия. Он смело вводил в заводское производство различные сладкие настойки и наливки домашнего изготовления: малиновые, шоколадные, ореховые и др., лучшей из которых по-прежнему оставалась «Нежинская рябина».

Год за годом популярность фирмы росла. Смирнов не уставал удивлять публику своими новинками, о которых газеты сообщали под рубрикой «Замечательные новости». Так, на его прилавках появились «Зубровка», «Травничек», «Сухарничек», «Лимонничек», «Английская горькая», «Малороссийская запеканка», «Спотыкач», «Свежая черешневая» («настойка выдающегося достоинства»), «Листовка», «Мамура» (ликер из ягод северной России), «Ерофеич» (на двадцати травах) и т. д.

Но особым спросом пользовалось «Столовое вино № 21» по 40 копеек за бутылку. Этот напиток (относящийся к самому дешевому 4-му сорту) «получил право гражданства повсюду: в офицерских столовых, солдатских чайных, а также на русском флоте и в особых “дамских буфетах”, на поминках и свадьбах и даже на торжествах по случаю коронования Николая II и Александры Федоровны в 1896 г. в Москве. Благодаря “питейной мягкости” этого сорта столового вина, его доступной цене оно стало по существу “народным” крепким напитком.»

В 1890-е гг. ассортимент смирновских магазинов состоял из четырехсот с лишним наименований, не считая сотни иностранных из лучших торговых домов всего мира. Продукцию конкурентов Смирнов выписывал из-за границы принципиально, давая покупателю возможность сравнить, чьи вина и настойки лучше. Теперь его запасы размещались уже на территории 15 огромных складов, а число людей, занятых в производстве и торговле спиртными напитками, достигло 25 тыс. человек.

Последнюю золотую медаль Петр Арсеньевич получил, как сообщила «Всемирная иллюстрация», на выставке 1897 г. в Стокгольме за высокое качество очищенного столового вина, ягодных наливок и ликеров. Завод Смирнова выставил там чуть ли не весь свой ассортимент. Павильон был оформлен в виде просторного винного погреба, который лично посетил Оскар II с наследным принцем Густавом и принцем Карлом. Трое представителей королевской династии остались довольны смирновскими напитками, которые дегустировали сами, не доверив такого ответственного мероприятия свите.

Обладая огромным по тем временам 15-миллионным состоянием, Петр Арсеньевич никогда не забывал о нуждах общества. Начиная с апреля 1870 г. он состоял «агентом Комитета о просящих милостыню по Пятницкой части» города Москвы, принимая личное участие в судьбах обездоленных людей. Являясь с 1873 г. почетным членом Совета детских приютов по ведомству учреждений императрицы Марии Федоровны, он внес свой «особенный личный вклад в призрение беспризорных и бесприютных детей». На свои собственные средства он выстроил одно из зданий Александро-Мариинского женского училища и неоднократно выделял деньги на его нужды.

В сфере его постоянной благотворительной деятельности были Московская глазная и Алексеевская психиатрическая больницы; Московское отделение попечительства о слепых и Общество военных врачей со своей бесплатной лечебницей; Иверская община сестер милосердия и Общество пособия нуждающимся сибирякам и сибирячкам, обучающимся в учебных заведениях; начальное училище Московской дворцовой конторы и Попечительство о недостаточных ученицах Елизаветинской женской гимназии.

Но особую любовь и участие Петр Арсеньевич проявил в деле «благоукрасительства» храмов. Большие именные вклады были сделаны им на обустройство и реставрацию соборов Московского Кремля. А в Благовещенском и Верхоспасском соборах он даже состоял старостой и псаломщиком. О выстроенном на средства П. А. Смирнова приходском храме в Ярославской губернии, на «малой родине» его предков, архиепископ Ярославский и Ростовский Иоанн сказал: «Жертва для церкви громадная». И действительно, этот пятиглавый каменный храм мог бы стать украшением любого крупного города.

Предчувствуя семейный раскол и дележ имущества после своей смерти, стараясь хоть как-то оградить от краха дело, в которое была вложена вся жизнь, Петр Арсеньевич подал в канцелярию Московского генерал-губернатора ходатайство об утверждении Устава нового предприятия. Так, в начале 1894 г. было основано «Товарищество водочного завода, складов вина, спирта и русских и иностранных вин П. А. Смирнова в Москве». В деятельности новой фирмы поначалу принимали активное участие сыновья основателя: Петр (1868–1910), Владимир (1875–1934) и Николай (1873–1937). Уставный капитал Товарищества составил 3 млн рублей.

Однако уже через год правительство решило ввести водочную монополию. Ее задачи состояли в том, чтобы передать производство и торговлю водкой в стране из частных рук в государственные, добившись при этом ликвидации подпольного самогоноварения, привить народу культуру потребления водки, поднять качественный стандарт русского алкогольного напитка. Водку теперь можно было производить только на казенных заводах и продавать в лавках, принадлежащих государству. Так предприятие Смирнова лишилось своего главного козыря — «Столового вина № 21». В первое время опытный предприниматель нашел выход из положения. Он стал расширять производство вина, ликера и других напитков, но сравниться по популярности с водкой они уже не могли. Объемы производства Товарищества упали в 15 раз.

В 1898 г. Петр Арсеньевич слег. По рассказам родственников, около полугода он в основном лежал на диване и ни с кем не разговаривал. Не выдержав удара, нанесенного его империи введением государственной алкогольной монополии, «король русской водки» скончался 12 декабря 1898 г., завещав своим родственникам не только самое крупное состояние в России, но и наказ: никогда не ставить личные интересы выше интересов семьи и дела.

После смерти Смирнова наследниками бизнеса осталась его вдова Мария Николаевна (первая жена Петра Арсеньевича умерла спустя год после очередных родов, и через некоторое время он женился второй раз) и пятеро сыновей от обоих браков. По завещанию, выделенные им паи наследства должны были находиться в кассе Товарищества до достижения сыновьями 35-летнего возраста, а пока они могли получать только дивиденды на них. На имя каждой из восьми дочерей в Государственный и Московский купеческий банки были положены по 30 тыс. рублей, процентами с которых они могли пользоваться пожизненно, а сами эти суммы были назначены их детям.

Грамотно составленное завещание на несколько лет надежно оградило капитал П. А. Смирнова от раздробления, что во многом определило устойчивую работу завода. Однако в 1899 г. Мария Николаевна внезапно умерла. Ходили слухи о том, что смерть ее была насильственной, причем в этом подозревали ее падчериц. Доля наследства вдовы перешла к младшим сыновьям — Владимиру, Сергею и Алексею. Предусмотренный завещанием баланс нарушился, что создало в семейном деле такую обстановку, при которой совместное владение им стало невозможным. Отягощало положение и то обстоятельство, что старшие и младшие братья Смирновы были сводными. Дошло до того, что опекуны младших братьев Сергея и Алексея — детей Марии Николаевны, прятали их от старших, меняя адреса.

В 1902 г. «Товарищество П. А. Смирнова» было ликвидировано и на полученные в результате этой операции средства старшие братья «выкупили со скидкою» все движимое и недвижимое имущество фирмы. Оно было передано учрежденному сразу же новому Торговому дому «Петр, Николай и Владимир Петровичи Смирновы, торгующие под фирмою П. А. Смирнова в Москве». Однако вскоре Николай, ведший расточительный образ жизни, и Владимир, который интересовался только разведением лошадей, вышли из семейного дела, продав свои паи брату.

До своей внезапной кончины в 1910 г. Петр Петрович Смирнов оставался единственным законным владельцем предприятия и торговой марки. Затем управление знаменитой фирмой перешло к его вдове, Евгении Ильиничне (урожденной Морозовой). Но состояние винно-водочного производства ее мало интересовало. Она много времени проводила за границей, а в 1917 г. осталась там навсегда, выйдя замуж за итальянского консула Де Ла Валле-Ричи. За время ее «хозяйствования» фирма Смирнова стала терять свою кредитоспособность, да и звания Поставщика Высочайшего двора уже не имела. После революции завод проработал не больше года и вынужден был остановить производство.

Потом фирма была национализирована, а один из братьев Смирновых — Владимир Петрович — оказался за границей. Там он ухитрился по второму разу продать свои права на знаменитую торговую марку эмигранту из России Рудольфу Кюнетту, который планировал организовать продажу водки в Америке и Канаде. Этот предприниматель четко предусмотрел последствия отмены «сухого закона» в США и, вычислив взлет потребления алкоголя, уже подсчитывал барыши. Однако после либерализации торговли спиртным американцы бросились пить виски, коктейли и джин. Они попросту ничего не знали о водке. В результате компания оказалась на грани краха.

Кюнетт обратился за помощью к президенту корпорации «Хюблайн Инк.» Джону Мартину. Тот тоже не представлял, что такое водка, но лицензию на производство и продажу «Смирнофф» выкупил, за что его чуть не выгнал с работы совет директоров. И тогда компания решилась на своеобразный эксперимент. Было изготовлено 2 тыс. коробов водки со штампом на пробке «Смирнофф виски». Этот продукт стал продаваться в Южной Каролине как «белое виски без запаха» и быстро завоевал симпатии местных потребителей.

Так с 1939 г. смирновская водка получила американское гражданство, а с конца 1940-х гг. уже настолько прижилась, что стала заменять джин в рецептах самых популярных коктейлей. Сегодня уже весь мир узнает «Смирнофф», причем не только по вкусу, но и по запоминающейся бутылке и этикетке. Ежедневно продается более 500 тыс. бутылок этого напитка в 140 странах, в том числе в России и Украине.

В феврале 1991 г. правнук знаменитого русского предпринимателя Борис Алексеевич Смирнов со своим отцом зарегистрировал малое предприятие «П. А. Смирнов и потомки в Москве». С него началось возрождение фирмы. Наследники не только отреставрировали родовой дом у Чугунного моста, но и возобновили торговлю ликеро-водочной продукцией как собственного изготовления, так и зарубежного под фамильной торговой маркой «Смирнов».

Сейчас медленно, но верно одна и та же фамилия делит для себя мир пополам. И каждый из участников конкурентной борьбы считает только себя единственным правообладателем знаменитого имени. Судебные разбирательства по этому поводу не утихают много лет. Правда, затрагивают они только маркетинговую сторону бизнеса, а что касается технологии, то тут американцы помалкивают. То, что «Смирнофф» не имеет ничего общего со «Смирновым», доказано в результате многочисленных лабораторных исследований. И даже не важно, обладает ли на самом деле Борис Смирнов рецептурными секретами своего именитого предка, доставшимися ему по наследству. Потребитель «чувствует разницу», его уже не обманешь красивой наклейкой, и он сам сделает свой выбор.

(род. в 1818 г. — ум. в 1901 г.)

Русский предприниматель, купец-миллионер, занимавшийся производством и торговлей хлопчатобумажной пряжей и ситцами. Основатель и совладелец знаменитой Кренголъмской мануфактуры, являвшейся одной из самых высокоприбыльных предприятий России XIX в. Известный прогрессивный книгоиздатель и меценат.

Самым ярким представителем известной в России династии «хлопковых королей» является Кузьма Терентьевич Солдатёнков. Историк А. Н. Боханов писал о нем: «Казалось бы, что этому внуку крестьянина и сыну купца, что называется, “на роду написано” до конца своих дней оставаться купцом-лабазником. Между тем природный ум и широкий живой интерес к жизни сделали этого человека одним из известнейших русских издателей и ценителей искусства».

Семья старообрядцев Солдатёнковых числилась «по торговой части» еще с конца XVIII столетия. Родоначальником ее был крестьянин деревни Прокуниной Коломенского уезда Московской губернии Егор Васильев, который в 1795 г. записался в купеческое сословие, а спустя два года переселился вместе со своим семейством в Первопрестольную. Его сын Терентий уже исправно торговал в Гостином дворе хлопчатобумажной пряжей и ситцами. Известно, что в 1825 г. он числился купцом 1-й гильдии и имел звание почетного гражданина Москвы.

Во владении Солдатёнковых в то время находилась бумаготкацкая фабрика, расположенная непосредственно в городской черте. В 1843 г. она насчитывала 100 станов с числом рабочих до 150 человек. Фабрика производила брючную материю, тик и миткаль, имея годовой объем производства около 40 тыс. рублей серебром. Кроме производственной деятельности Терентий успешно торговал хлопчатобумажными изделиями своей фабрики, а также наладил торговлю хлебом. С малых лет отцу в лавке помогал его сын Козьма.

Говоря о детских годах Козьмы Терентьевича, один из хорошо знавших его людей писал, что он «родился и вырос в очень грубой и невежественной среде Рогожской заставы, не получил никакого образования, еле обучен был русской грамоте и всю свою юность провел “в мальчиках” за прилавком своего богатого отца, получая от него медные гроши на дневное прокормление в холодных торговых рядах». В течение всей жизни К. Т. Солдатёнкова преследовало желание вырваться за пределы узких интересов своего сословия, получить знания, приобщиться к миру культуры и просвещения. Это стремление являлось движущей силой, заставлявшей знаменитого предпринимателя постоянно заниматься самообразованием.

В 1845 г. после смерти Терентия Егоровича семейное дело перешло к его старшему сыну Ивану. Однако занимался он им недолго, поскольку в 1852 г. скоропостижно скончался. Козьму Терентьевича это печальное известие настигло в Женеве, во время первого заграничного путешествия. Срочно вернувшись домой, Солдатёнков похоронил брата и «на помин его души» пожертвовал 30 тыс. рублей серебром, употребленные на выкуп из долговой тюрьмы содержащихся там недоимщиков. С этого знаменательного факта благотворительности началось участие бизнесмена в общественной жизни Москвы, принесшее ему уважение современников и посмертную славу.

Свою предпринимательскую деятельность Козьма Терентьевич начал с торговли бумажной пряжей и изделиями фамильной фабрики в старом Гостином дворе, где он снимал небольшую лавку из двух комнат. Через некоторое время предприниматель расширил круг своих деловых интересов и занялся дисконтными операциями с векселями, а также стал пайщиком ряда крупных торгово-промышленных фирм, в числе которых была знаменитая Никольская мануфактура Морозовых. Именно это участие в деятельности различных предприятий и удачное помещение в них капитала впоследствии принесли ему самые значительные доходы, позволившие еще больше развернуть производство. Так, в 1857 г. вместе с бароном Людвигом Клопом и братьями Хлудовыми он стал основателем и совладельцем известной Кренгольмской текстильной мануфактуры, которая сразу вошла в число самых высокоприбыльных предприятий России того времени. Козьма Терентьевич был также крупным пайщиком текстильных фабрик Гюбнера, Цинделя, Даниловской и Никольской мануфактур, а также Трехгорного пивоваренного товарищества.

Особенно много возможностей для проведения крупных операций появилось у Солдатёнкова после отмены крепостного права. К примеру, в 1874 г., когда скончался основатель Цинделевской текстильной мануфактуры и его наследники не проявили стремления к предпринимательской деятельности, Козьма Терентьевич воспользовался этим обстоятельством и, пригласив своих старых компаньонов (Л. Клопа, братьев Хлудовых и других московских заводчиков), преобразовал предприятие в паевое товарищество, оставив за собой значительное число паев. Таким же образом вместе с группой ведущих текстильных магнатов в 1880 г. им была приобретена Даниловская хлопкопрядильная фабрика в Москве.

Активно участвовал Солдатёнков и в быстро развивавшемся инновационном бизнесе. Он являлся акционером ряда компаний по строительству железных дорог, Московского учетного банка, Московского страхового общества и т. д.

Вышедший из купеческой среды и поневоле вращавшийся в ней, Козьма Терентьевич душой всегда принадлежал к другому миру, миру мысли и искусств, наложившему отпечаток на его характер и склонности. Эта внутренняя потребность души Солдатёнкова, реализовывалась в течение всей его жизни целеустремленной филантропической, меценатской и общественной деятельностью.

Уже в дореформенные годы текстильный фабрикант играл заметную роль в деятельности организаций, которые, казалось бы, никакого отношения к предпринимательской деятельности не имели. Согласно «формулярному списку о службе», составленному Московской купеческой управой в 1894 г., потомственный почетный гражданин, купец 1-й гильдии, коммерции советник К. Т. Солдатёнков состоял членом Московского отделения Совета торговли и мануфактур, выборным Московского купеческого общества, гласным Московской городской думы, старшиной Московского биржевого комитета и членом Коммерческого суда. Кроме того, он являлся членом попечительных советов многих учебных заведений, в том числе Московского университета, Высших женских курсов, Московского училища живописи и ваяния, «Художественно-промышленного музеума» и состоял действительным членом Императорской Академии художеств.

В период Севастопольской кампании Козьма Терентьевич входил в комитет «для принятия от купечества пожертвований на государственное ополчение и другие военные надобности». Важная роль принадлежала Солдатёнкову в деятельности старообрядческой церкви. Тайно, через подставных лиц, он основал на Буковине так называемую Белокриницкую иерархию, которая объединила в своих рядах членов секты старообрядцев-поповцев и впоследствии была переведена в Москву.

Оппозиционная деятельность и радикализм взглядов Солдатёнкова в дореформенный период обращали на него пристальное внимание властей. Строптивый купец-миллионщик попал под негласный надзор полиции и даже подвергался постоянной слежке во время заграничных путешествий. Его активное участие в общественно-политической жизни Москвы и особенно в купеческих застольях-манифестациях не обошли в своих произведениях многие писатели и публицисты того времени.

Обобщенные черты облика Козьмы Терентьевича были использованы часто бывавшим у него в гостях писателем И. С. Тургеневым для создания образа современного купца пореформенной эпохи Капитона Голушкина в романе «Новь». Этот тургеневский герой был наделен многими чертами К. Т. Солдатёнкова и представлял собой «весьма плодотворного человека, стоящего на высоте европейского образования, хотя и старовера». Вот строки из романа, характеризующие предпринимателя нового типа: «Жажда популярности была его главной страстью. Эта же страсть, победившая в нем прирожденную скупость, бросила его... в оппозицию... свела его с нигилистами: он высказывал самые крайние мнения, трунил над собственным староверством, ел в пост скоромное, играл в карты, а шампанское пил как воду».

Исключительное значение в жизни К. Т. Солдатёнкова имела его связь в начале 1850-х гг. с членами московского кружка интеллекгуалов-западников, руководимого Т. Н. Грановским. Общение с этими высоко образованными людьми оказало решающее влияние на его образ жизни, помогло избавиться от крайностей политического радикализма и религиозного фанатизма, и со временем из скромного торговца он превратился в убежденного деятеля в области русского просвещения и культуры. Уже будучи тяжело больным, бизнесмен признавался, что заветы Грановского и других представителей Московского университета наложили отпечаток на всю его жизнь и он стремился исполнять их до последних своих дней.

Начало широкой благотворительной, меценатской и просветительной деятельности К. Т. Солдатёнкова относится еще к дореформенному периоду. В 1852 г. в Италии он познакомился со знаменитым художником А. А. Ивановым и попросил его быть своим консультантом. Будущий меценат договорился с мастером, что тот станет от его имени и на свой вкус покупать для него картины отечественных живописцев. Эту просьбу он выразил так: «Мое желание — собрать галерею только русских художников». Иванов охотно принял это поручение, и в результате кропотливого и тщательного собирательства Козьма Терентьевич стал владельцем одной из лучших и крупнейших, после Третьяковской галереи, коллекции русского изобразительного искусства, которая включала около 230 полотен. По мнению известного знатока русской живописи П. Бурышкина, коллекция картин К. Т. Солдатёнкова является не только «одной из самых ранних по времени ее составления, но и самых замечательных по превосходному и долгому существованию».

Вместе с тем, вкусы и образ жизни Козьмы Терентьевича были довольно причудливыми и нередко становилось объектом пересудов столичной публики. В 1865 г. он купил у семейства Нарышкиных родовое имение Кунцево, которое превратил в своеобразный центр общения и различных затей московского купечества. Здесь устраивались славившиеся своей изысканностью солдатёнковские обеды, организовывались шумные фейерверки и балы. Зимой предприниматель жил в своем роскошном особняке на Мясницкой, где располагались прекрасная библиотека и картинная галерея, а также молельня, в которой служил сам хозяин вместе со своим дальним родственником, торговцем церковными старопечатными книгами, Сергеем Михайловичем Большаковым, для чего оба надевали кафтаны особого покроя.

Хотя Солдатёнков и состоял старообрядцем Рогожской общины, в своей повседневной жизни он был далек от аскетических норм и даже, как вспоминал сосед по кунцевскому имению П. И. Щукин, «прожил много лет с француженкой Клемансой Карловной Дюпюи: называл он ее Клемансою, а она его Кузей. Причем, его гражданская жена очень плохо говорила по-русски, а Козьма Терентьевич кроме русского, не говорил ни на одном языке.»

В середине 1850-х гг., под влиянием членов московского кружка Грановского, Солдатёнков приступил к осуществлению еще одного своего подвижнического замысла — издательской программы по выпуску лучших произведений отечественной и мировой науки, литературы и культуры. В 1856 г. было создано издательство, первой книгой которого стал сборник стихов А. В. Кольцова. Затем были опубликованы стихи Н. П. Огарева, Н. А. Некрасова и опального поэта А. И. Полежаева, а также второе издание брошюры профессора-экономиста И. К. Бабста, в которой шла речь об экономической отсталости России и необходимости проведения в ней политических и экономических реформ. Позже увидели свет произведения И. С. Тургенева, стихи А. А. Фета, Я. П. Полонского, С. Я. Надсона, книги русских историков Т. Н. Грановского, И. Е. Забелина, В. О. Ключевского, труды крупнейших зарубежных историков, философов, экономистов и искусствоведов Г. Вебера, Э. Лависса, А. Рамбо, Т. Моммзена, Дж. Милля, Д. Рикардо, Д. Юма, А. Смита. Не были обойдены вниманием и памятники мировой классики — Гомер, Саади, В. Шекспир и др. Таким образом, в изданиях Солдатёнкова, по словам его ближайшего друга и соратника Митрофана Павловича Щепкина, предстал «целый пантеон знаменитых людей».

В 1857 г. на Лубянке был открыт магазин для продажи книг издательства. Устроен он был на европейский манер и стал для Москвы делом совершенно новым. Козьма Терентьевич не рассматривал его как средство извлечения прибыли, рассчитывая всего на 5 % годового дохода, что изначально планировалось направлять на текущие нужды торгового заведения. При магазине была открыта библиотека для чтения.

За полвека издательство Солдатёнкова выпустило не так уж и много книг — по разным подсчетам, от 170 до 200 наименований. Однако это сравнительно небольшое число изданий отличалось удачным выбором авторов и принесло предпринимателю заслуженную славу. Как отмечалось современниками, не только в Москве, но и по всей России трудно было найти другого книгоиздателя, которого можно было поставить рядом с Солдатёнковым по количеству и уровню издания фундаментальных сочинений и трудов по самым разнообразным отраслям знания. Благодаря Козьме Терентьевичу русская научная литература обогатилась целым рядом работ, которые, ввиду своей «некоммерческой» специфики, могли вообще не появиться в России. Издательская деятельность позволила Солдатёнкову внести огромный вклад в развитие общества, познакомив российского читателя с лучшими художественными произведениями и работами выдающихся деятелей общественной мысли.

Особенно большое место в жизни предпринимателя занимала благотворительная деятельность, которая по своим масштабам была столь небывалой, что поражала современников. Лев Толстой, например, с восхищением писал Солдатёнкову, что тот употребляет большую часть своего богатства на добрые дела. Такая щедрость «хлопкового короля» объяснялась не только его человеколюбием и демократизмом, но и тем, что для него было характерно раннее осознание взаимосвязи между личным и общественным богатством. Впоследствии это убеждение трансформировалось в концепцию «общественного служения», с которой Козьма Терентьевич познакомился на лекциях известного русского экономиста и фабричного инспектора, профессора И. И. Янжула. Идея об «ответственности богатства», составлявшая основу этих выступлений, в свою очередь базировалась на теориях американского миллионера и филантропа Эндрю Карнеги. Янжул писал в своих воспоминаниях, что Солдатёнков, присутствовавший на одной из лекций вместе с другими крупными московскими промышленниками, был в таком восторге от нее, что позднее пришел просить согласия на ее опубликование.

Этому «общественному служению» предприниматель отдавал все свои силы и средства. С тех пор как Козьма Терентьевич унаследовал отцовский бизнес, он строил школы, больницы и дома призрения, оказывал материальную поддержку литераторам и печатным изданиям либерального направления. Румянцевский музей в течение сорока лет ежегодно получал от Солдатёнкова 1 тыс. рублей на текущие нужды, а затем получил в дар ценную библиотеку, насчитывавшую 8 тыс. книг и 15 тыс. экземпляров журналов. При этом, заботясь о целостности коллекции и сохранении доброй памяти о себе, даритель выражал желание, чтобы все жертвуемые им «предметы были помещены в отдельной зале музея, с наименованием таковой “Солдатёнковской”». Этот дар был одним из пунктов его завещания, произведшего огромное впечатление на современников.

По этому же завещанию городская купеческая управа получала 1,3 млн рублей «на учреждение и устройство в Москве ремесленного училища под названием “Ремесленное училище Солдатёнкова” для бесплатного обучения в оном бедных детей мужского пола без различия их состояния и вероисповедания, разным ремеслам, относящимся к техническому производству». Кроме того, свыше 1 млн рублей поступало в Московское городское общественное управление «на предмет устройства и содержания новой бесплатной больницы для всех бедных, находящихся в Москве, без различия званий, сословий и религий, под названием “Больница Солдатёнкова”». Уже эти пункты делали завещание посмертным памятником предпринимателю. Однако «хлопковый король» этим не ограничился. Немалые вклады были направлены в Российскую академию наук, Московский университет, мужскую и женскую гимназии города на развитие образования, науки и культуры.

Кроме того, Козьма Терентьевич распорядился все оставшиеся на складе и в доме книги (а они оценивались в 150 тыс. рублей) «раздать безвозмездно в библиотеки, учебные заведения и вообще доступные читальни, а все, что останется, должно быть продано и вырученные суммы и все деньги, полученные от изданий и оставшиеся от расходов по ним, внести в Московскую городскую управу для употребления в пользу городских училищ». Всего, по разным оценкам, К. Т. Солдатёнков передал в общественное пользование в виде пожертвований, вкладов или в другой форме практически все капиталы, нажитые им за годы предпринимательской деятельности.

Осуществление духовного завещания К. Т. Солдатёнкова шло с большим трудом, однако практически все его пункты в конце концов были реализованы. Особенно трудно выполнялось распоряжение по постройке больницы, которая была завершена только в 1908 г. До 1920 г. она носила имя своего создателя, а впоследствии получила название «Боткинской». Такая же участь постигла и училище и «Солдатёнковскую залу» в Румянцевском музее, коллекция которой была расформирована и разошлась после революции по разным галереям и художественным музеям страны.

Еще при жизни за свои заслуги и пожертвования К. Т. Солдатёнков был пожалован высшими российскими орденами — св. Станислава двух степеней, св. Анны 2-й степени и св. Владимира 4-й степени. В памяти людей он навсегда остался человеком, который, как говорилось в одном из посвященных ему стихотворных некрологов, «и миллионы покорив, не покорился миллионам».

Настоящее имя - Константин Сергеевич Алексеев (род. в 1863 г. - ум. в 1938 г.)

Русский промышленник, владелец московской золотоканителъной фабрики. Выдающийся режиссер, актер, педагог, реформатор и теоретик сцены. Основатель Московского Художественного театра, автор известной методологии актерского мастерства, получившей название «система Станиславского». Почетный академик Петербургской академии наук (1917 г.), народный артист СССР (1936 г.).

Московский градоначальник Николай Александрович Алексеев (двоюродный брат К. С. Станиславского) как-то заметил: «У Кости не то в голове, что нужно». Имелось в виду чрезмерное увлечение молодого человека театром, в ущерб семейному бизнесу. Но вреда на самом деле не было. В молодости Алексеев-Станиславский совсем как «перевертыш» Селестен-Флоридор из оперетты «Мадемуазель Нитуш», роль в которой была одной из первых в его карьере, успешно жил двумя жизнями. Первую половину дня он проводил на фабрике, контролируя производственный процесс и разбираясь с бригадирами, а вечером заводчик превращался в актера и срывал овации восторженных театралов.

Известно, что первая московская фабрика «волоченного и плащенного золота и серебра» династии Алексеевых была построена на Якиманке сыном ярославского крепостного крестьянина Семеном в 1785 г. На ней трудилось около 30 рабочих, которые перерабатывали в год более 14 фунтов золота и 16 пудов серебра, принося доход около 60 тыс. рублей. При выработке изделий из драгоценных металлов рабочие получали на руки дорогостоящие полуфабрикаты, между тем ни одного случая кражи не было.

Золотые блестки пользовалась бешеным спросом у столичных модниц, а церковь и армия стабильно покупали золотую и серебряную нить для украшения облачений и униформы. Твердые рыночные позиции Алексеева не смогла ослабить ни война 1812 г., ни даже пожар Москвы, в результате которого предприятие сгорело дотла. В 1816 г. Семен купил участок земли с огромным каменным домом в Рогожской части. Это владение впоследствии и стало «родовым гнездом» Алексеевых-Рогожских, как звали их в купеческих кругах. Вскоре рядом с домом выросло и здание фабрики, которая со временем стала самым крупным в России предприятием по выпуску золотоканительных изделий.

Бизнес отца унаследовал сын Владимир, при котором предприятие получило собственную торговую сеть. При Владимире Семеновиче золотоканительное производство процветало: годовой оборот возрос до 800 тыс. рублей, продукция поставлялась в Хиву, Самарканд и даже в Индию. Для торговли с заморскими странами новый хозяин нанимал иностранных специалистов, а главная статья экспорта — шелковая нить, обвитая золотом — доводилась до необходимой кондиции на одном из заводов в Италии. После смерти Владимира дело его унаследовали сыновья и племянники. В 1881 г. они учредили Промышленное и торговое товарищество «Владимир Алексеев», куда кроме золотоканительной фабрики вошли и другие предприятия, в том числе шерстомойная фабрика в с. Григоровка Харьковской губернии, которая стала первой в России по выпуску высококачественной очищенной мериносовой шерсти. Кроме того, наследники построили хлопкоочистительную мануфактуру, содержали крупные овцеводческие хозяйства и конные заводы в Средней Азии.

Будущий гений театра и бизнесмен Константин Сергеевич Станиславский родился 5 января 1863 г. в Москве.

О своей семье он впоследствии писал: «Мой отец, Сергей Владимирович Алексеев, чистокровный русский и москвич, был фабрикантом и промышленником. Моя мать, Елизавета Васильевна Алексеева, по отцу русская, а по матери француженка, была дочерью известной в свое время парижской артистки Варлей.» Родители Станиславского принадлежали к прогрессивным торгово-промышленным кругам, из которых вышли близкие семье Алексеевых крупнейшие деятели культуры — П. М. Третьяков, А. А. Бахрушин, С. И. Мамонтов и др. Это была счастливая и богатая семья. Начальное образование Костя получил дома, где родители устроили «целую гимназию». В 13-летнем возрасте его отдали в настоящую гимназию, из которой он, по собственному признанию, не вынес ничего. Как все творческие личности, он не терпел зубрежки, учился без удовольствия, по инерции, а источником духовного развития назвал впоследствии Малый театр, спектаклями которого грезил во сне и наяву. По причине хронической неуспеваемости родители перевели будущего бизнесмена в частный Лазаревский институт восточных языков, который он с грехом пополам окончил в 1881 г.

В начале следующего года 19-летний востоковед был принят на работу в контору семейной фирмы. Его старший брат В. С. Алексеев вспоминал: «Костя не любил гимназии и института и поступление на фабрику считал освобождением от классицизма. Он быстро освоился с делом, им были довольны. Работа там была кропотливая и ответственная. Приходилось иметь дело с золотниками и долями золота и серебра. Трудность была еще и в том, что надо было взвешивать металл, катушки, крохи и прочее правой рукой и на очень чувствительных коромысловых весах, а на счетах одновременно считать левой рукой».

К этому времени золото канительный бизнес перестал приносить стабильный доход. Кризис производства был вызван старением оборудования и технологии, а также всевозрастающим давлением со стороны местных и иностранных конкурентов. Кроме того, рынок постепенно отказывался от золотого шитья ввиду его большой дороговизны. Выполнение служебных обязанностей на фабрике Товарищества «Владимир Алексеев» не приносило молодому менеджеру морального удовлетворения. Значительно больше Константина Сергеевича интересовал мир театра, где с 1885 г. он был известен как актер Станиславский. На сцене его партнершей была сама Ермолова, а после спектакля грим-уборную штурмовали поклонницы и журналисты.

К 1888 г. на его счету было уже около 40 сыгранных ролей и 20 постановок. В том же году Константин Алексеев стал одним из основателей Московского общества искусства и литературы, вскоре превратившегося в один из очагов российской культуры. По окончании «артистического отрочества» в 1889 г. он женился на Марии Перевощиковой (на сцене Лилиной) и через два года у супругов родилась дочь Кира, а в 1894 г. — сын Игорь.

Станиславский играл и ставил большие спектакли, учился у мастеров, приобретал сценический опыт и много размышлял. Общество искусства и литературы просуществовало десять лет. Именно на эти годы приходится и пик предпринимательской деятельности Константина Сергеевича. Его старший брат вспоминал: «Когда у Кости началось серьезное увлечение театром и сценой, занятия на фабрике стали тяготить его. Чтобы не задохнуться, надо было найти выход для себя и вместе с тем не погубить дела. И вот Костя, составив себе план действия, принялся с тройной энергией за организацию дела на новых условиях. Приходилось целыми днями сидеть над планами зданий и расположением машин, обдумывать новые условия существования действительно утопавшего в рутине дела».

В апреле 1892 г. отец отправил Константина за границу, к конкурентам. Предлогом было согласование совместной работы над крупным заказом, а настоящей целью — разведывание промышленных секретов лучших европейских предприятий. В Германии Алексеев-Станиславский посетил знаменитые фабрики Шварца и Венинга в Мюль-хаузене, во Франции — мировой центр золотоканительной промышленности в Лионе. В письме домой новоявленный «шпион» жаловался: «В Лионе фабриканты очень скрытны — официального разрешения на осмотр получить невозможно. Пришлось осматривать потихоньку, то есть в то время, когда мастера отдыхают днем».

С ролью разведчика актер Станиславский справился с честью, и уже из Парижа бизнесмен Алексеев докладывал брату: «Все, кажется, устроилось очень хорошо, и по приезде в Москву я буду знать все, и даже больше, по интересовавшим меня вопросам золотоканительного дела. Интересного я узнал очень и очень много. Теперь меня уже не удивляют баснословно дешевые цены заграничных рынков. Папаня поймет, какого прогресса достигли здесь в золотоканительном деле: я купил машину, которая сразу тянет товар через 14 алмазов. Другими словами: с одного конца в машину входит очень толстая проволока, а из другого — выходит совершенно готовая».

Константин Сергеевич не зря гордился приобретением. Технология получения золотой канители на его московской фабрике была допотопной: проволока сматывалась с отдаточной фигурки, пропускалась через стальной калибр (волоку) и наматывалась на приемную катушку. После этого рабочий машину останавливал, переносил катушку на фигурку, а конец проволоки продевал через коническое отверстие калибра с меньшим диаметром. В итоге она снова наматывалась на катушку. Так повторялось до тех пор, пока проволока не утончалась до нужного диаметра, иногда до толщины человеческого волоса. Протаскивали ее через волоки нередко более 100 раз. Отсюда и пошло выражение «тянуть канитель».

Кроме того, Алексеев-Станиславский «узнал также, как можно золотить без золота, и много-много других курьезов». «Очень этим доволен и надеюсь, что по приезде мне удастся поставить золотоканительное дело так, как оно поставлено за границей», — писал он брату.

Спустя месяц Константин Сергеевич вернулся в Москву и прямо на вокзале столкнулся с поджидавшим его антрепренером Малого театра, слезно просившим заменить на гастролях заболевшего актера А. И. Южина. И Станиславский сразу же взял верх над Алексеевым: «Отказать было нельзя, и я поехал, несмотря на утомление после долгого заграничного путешествия. Не повидавшись даже с родными, которые ждали меня дома». Вечером того же дня, в Ярославле, он уже блистал в роли художника Богучарова в пьесе, написанной его будущим соратником по Московскому Художественному театру В. И. Немировичем-Данченко.

С. В. Алексеев простил «блудного сына» только после того, как тот представил правлению Товарищества детальный план технической реорганизации фабрики на 17 страницах, подтвержденный инженерными расчетами. На первом этапе Константин Сергеевич рекомендовал объединить семейное производство с фабрикой конкурентов П. Вишнякова и А. Шамшина в одно товарищество. Затем следовало построить большой двухэтажный корпус, перестроить старые цеха, а котельную и кузнечную мастерскую, как создающие шум и загрязняющие атмосферу, — разместить в отдельных зданиях. Гвоздем проекта было радикальное изменение технологии волочения и покрытия изделий благородными металлами. В результате применения новых машин предполагалось значительно снизить себестоимость продукции и увеличить производительность труда в 10 раз.

Переоснащение производства заграничными волочильными станками и гальваническое золочение проволоки сделало новое Товарищество крупнейшим в своей отрасли. Российские конкуренты бросились приобретать французские машины, однако Станиславский и это предусмотрел. В импортном станке главной деталью были алмазные волоки (фильеры) — кристаллы в металлической оправе с проделанными в них отверстиями. Владея эксклюзивной технологией их производства, французы и итальянцы спокойно продавали свои аппараты, зная, что за новыми фильерами русские придут к ним. В 1894 г. Константин Сергеевич нарушил эту монополию, открыв на фабрике собственный алмазный цех, что позволило реставрировать не только свои волоки, но и обслуживать конкурентов.

В начале 1899 г. правление Товарищества решило создать отдел по сверлению алмазов. Не обладая секретной технологией «мелких лионских фабрикантов фильер», москвичи просто перекупили профильного специалиста — Клода Ренома и перевели алмазный цех в более просторное помещение. Затем его укомплектовали швейцарским оборудованием, а также машинами, изготовленными своими умельцами: инженером Т. М. Алексеенко-Сербиным и механиком П. Бурылиным. Вскоре цех смог полностью удовлетворять потребности своего предприятия: уже в 1898 г. из имевшихся на фабрике 16,7 тыс. волок алмазных было 9,4 тыс., рубиновых — 7 тыс. и сапфировых — чуть больше двухсот. За производство алмазных волок рабочие получали дополнительные премии.

Сенсацией Всемирной промышленной выставки 1900 г. в Париже стало присуждение «Гран-при» российскому Товариществу «В. Алексеев, П. Вишняков и А. Шамшин», представившему на суд жюри новый вид золотошвейных нитей. Своей тонкостью и мягкостью эти нити превзошли лучшие мировые образцы. Председатель правления Товарищества К. С. Алексеев, инженер Т. М. Алексеенко-Сербии и еще несколько работников фабрики получили медали и дипломы выставки.

Алмазный цех отнял у Станиславского пять лет жизни, однако в это же время он создал 14 ярких сценических образов. Константин Сергеевич играл Отелло в одноименной трагедии Шекспира, Бенедикта и Мальволио в его же комедиях «Много шума из ничего» и «Двенадцатая ночь». Блистал в комедиях А. Н. Островского «Дикарка», «Светит, да не греет», «Горячее сердце», был режиссером и исполнителем роли Генриха в пьесе-сказке Г. Гауптмана «Затонувший колокол», имевшей исключительный успех у публики. Одновременно он ставил отрывки из опер «Пиковая дама» и «Черевички» П. И. Чайковского, «Руслан и Людмила» и «Иван Сусанин» М. И. Глинки, «Ратклиф» Ц. А. Кюи и др.

К концу XIX в. компания «В. Алексеев, П. Вишняков и А. Шамшин» освоила рынки, где мода на золотое шитье не проходила никогда: Индию, Китай, Персию и Турцию, что позволило Станиславскому осуществить свою мечту и открыть собственный театр. Вот что писал бизнесмен о цели театра в своих мемуарах: «Программа начинающегося дела была революционна. Мы протестовали и против старой манеры игры, и против театральности, и против ложного пафоса, декламации, и против актерского наигрыша, и против дурных условностей постановки, декораций, и против премьерства, которое портило ансамбль, и против всего строя спектаклей, и против ничтожного репертуара тогдашних театров».

В то время театральное искусство стало приносить неплохие доходы, превращаясь в настоящий бизнес. Частные театры пользовались большим успехом у прогрессивной публики, принося за один вечер до 2 тыс. рублей сборов. Константин Алексеев имел достаточно личных средств для инвестиций в новое дело, но и тут он поступил как опытный предприниматель: создал акционерное общество для привлечения чужих денег.

Для успешной раскрутки проекту не хватало только опытного творческого менеджера. На эту «роль» режиссер Станиславский наметил своего старого знакомого В. И. Немировича-Данченко. Если верить театральной легенде, встреча будущих компаньонов состоялась в отдельном кабинете «Славянского базара» и продолжалась в течение 26 часов без перерыва. В ходе этой беседы были сформулированы задачи нового театрального дела и программа их осуществления. По словам Станиславского, обсуждали «основы будущего дела, вопросы чистого искусства, наши художественные идеалы, сценическую этику, технику, организационные планы, проекты будущего репертуара, наши взаимоотношения». Кроме того, был утвержден состав труппы, костяк которой составили молодые актеры, и скромное оформление зала. Разделили обязанности (литературно-художественное руководство поручалось Немировичу-Данченко, коммерческое — Станиславскому), обсудили круг авторов (Ибсен, Гауптман, Чехов) и репертуар.

10 апреля 1898 г. было создано Товарищество для учреждения в Москве общедоступного театра. Договор, заключенный десятью пайщиками, гласил: «.Распорядителями дела избираются К. С. Алексеев и В. И. Немирович-Данченко, им поручается вести как художественную, так и хозяйственную часть, предоставляется право нанимать помещения для театра, приглашать и увольнять артистов и всех служащих, заключать договоры и действовать во всем на правах полных хозяев с личной своей ответственностью перед товариществом. Вся чистая прибыль, которая окажется за данный отчетный год, подлежит распределению в следующем порядке: 10 % прибыли поступает в дополнительное вознаграждение за труд распорядителям, т. е. Алексееву и Немировичу-Данченко, остальные 90 % должны служить источником для уплаты каждому из товарищей на внесенный ими капитал, но в размере не свыше 6 % на 1 рубль взноса. Если при этом получается остаток, то половина его выдается распорядителям поровну, а вторая идет для усиления средств предприятия.»

Уставный капитал Товарищества составил 25 тыс. рублей. Часть этих денег пошла на аренду театра «Эрмитаж» в Каретном ряду, и 14 октября 1898 г. Художественно-общедоступный театр открылся спектаклем «Царь Федор Иоаннович» (Станиславский играл князя Шуйского). За первым шумным успехом последовали другие: «Чайка», «Дядя Ваня», «Три сестры», «Вишневый сад», «Мещане», «На дне», «Доктор Штокман», «Жизнь человека», «Месяц в деревне». В этом была немалая заслуга Константина Сергеевича, проявившего в театре весь свой максимализм, все недовольство актерскими штампами и постоянную установку на новизну, к которой он привык в бизнесе. Как писал современник: «Режиссерская фантазия Станиславского не знала границ: из десяти выдумок восемь он отменял сам, девятую — по совету Немировича-Данченко и только десятая оставалась на сцене».

Творческая работа режиссера Станиславского шла рука об руку с предпринимательской деятельностью заводчика Алексеева, ставшего к тому же главным акционером Московского Художественного театра, довольно дорогого объекта недвижимости. В техническом отношении особняк в Камергерском переулке был самым современным из российских театров, а на базе семейной золотоканительной фабрики в 90-е гг. XIX в. были созданы два завода — меднопрокатный и кабельный. Позже, в 1910–1912 гг., для них было построено отдельное здание, в котором сегодня располагается завод «Электропровод».

Вскоре эта часть производства начала приносить гораздо больше доходов, чем золотая нить, а эксклюзивные алмазные фильеры Товарищества «В. Алексеев, П. Вишняков и А. Шамшин» покупали теперь еще и электротехнические заводы. Идя в ногу со временем, талантливый менеджер наладил на фабрике резиновый цех для выпуска изолированных проводов. Во время Первой мировой войны оборот его предприятий составил около 4 млн рублей золотом. Двойная жизнь предпринимателя-театрала прекратилась в 1917 г., когда бывшие «таланты и поклонники» режиссера Станиславского национализировали собственность капиталиста Алексеева, великодушно сохранив ему жизнь и дав возможность «реализовать себя в искусстве».

Советские биографы знаменитого реформатора театра сообщали: «До революции влияние вкусов буржуазного зрителя препятствовало осуществлению большой художественной программы Станиславского, сковывало его творческие силы. После Октябрьской революции Станиславский полностью посвятил свою жизнь искусству». А чему еще ее оставалось посвящать? Новая власть не оставила талантливому менеджеру выбора. На его семейной фабрике с безликим именем «Московский электрозавод» новые хозяева тянули вольфрамовую нить для лампочек Ильича, выполняя программу ГОЭЛРО, а улицу Малую Алексеевскую переименовали в Малую Коммунистическую.

После тяжелого сердечного приступа, случившегося в юбилейный вечер МХАТа в 1928 г., врачи навсегда запретили режиссеру выходить на подмостки. К работе он смог вернуться только через год, посвятив остаток жизни теоретическим изысканиям, педагогическим пробам «системы Станиславского» и занятиям с молодежью в своей Оперной студии. Разработанная им система актерского мастерства стала основой развития мирового реалистического театра XX столетия и была изложена в книге «Работа актера над собой», издания которой на родном языке мастеру так и не довелось увидеть.

О последних днях его жизни осталось свидетельство писателя Виктора Некрасова: «В углу дивана, глубоко погрузившись в его мякоть, сидит длинноногий человек в ботах.

Сквозь большие круглые стекла пенсне с тесемкой на нас смотрят маленькие, слегка иронические глаза. Лицо мало приветливое». В то время он уже давно никого не любил и ненавидел «советскую действительность», в которой ему довелось жить, которая загнала его в тупик, лишила веры в людей, сделала подозрительным, а еще потому, что чувствовал близость смерти: жить бедному Константину Сергеевичу оставалось полтора месяца.

7 августа 1938 г. режиссер Станиславский умер. Причина — сердечная недостаточность, вероятно, ишемическая болезнь. Аортокоронарное шунтирование изобрели только полвека спустя.

Похоронили Константина Сергеевича на Новодевичьем кладбище. В советское время именем Станиславского назывался Леонтьевский переулок (в районе Тверской улицы), где в 1920–1938 гг. жил и работал великий реформатор театра. В 1948 г. там был открыт его музей-квартира, а на Пушечной улице, 9 и в Леонтьевском переулке, 6 установлены мемориальные доски. Имя «забытого предпринимателя» и всемирно известного режиссера было присвоено двум московским театрам — Драматическому и Музыкальному.

(род. в 1851 г. — ум. в 1934 г.)

Газетно-книжный магнат, просветитель, создатель самой крупной в дореволюционной России издательской компании. Он добился в издательском деле такого же успеха, как его современникиДж. Пулитцер и Уильям Р. Херст в Америке и лорд Нортклифф в Англии.

Среди самых громких имен русских предпринимателей, прославивших Россию, имя Сытина занимает по праву одно из самых почетных мест. И не только потому, что он своим трудом нажил огромное состояние или обладал неисчерпаемой энергией, дальновидностью, размахом и готовностью помочь нуждающимся. Но в первую очередь потому, что этот выходец из бедных костромских крестьян, купец в первом поколении стал одним из ведущих просветителей России начала XX в., создателем и главой крупнейшего издательско-полиграфического предприятия страны.

Иван Дмитриевич Сытин прожил долгую, полную событий жизнь и остался в памяти нескольких поколений соотечественников как человек, боровшийся за просвещение простого люда. Он говорил: «За свою жизнь я верил и верю в одну силу, которая помогает мне преодолевать все тяготы жизни. Я верю в будущее русского просвещения, в русского человека, в силу света и знаний». Поставив своей жизненной целью просвещение народа, Сытин добился того, что к началу XX столетия его предприятия давали четверть всех выпускаемых в стране печатных изданий.

Будущий книгоиздатель родился еще при крепостном праве 25 января 1851 г. в небольшом селе Гнездниково Солигаличского уезда Костромской губернии. Он был старшим из четверых детей волостного писаря Дмитрия Герасимовича Сытина и его жены Ольги Александровны. Поскольку семья жила очень бедно, в 12-летнем возрасте Ванюша бросил школу и отправился на заработки в Нижний Новгород, где его дядя торговал мехами. У родственника дела шли неважно, поэтому мальчик, который хоть и помогал перетаскивать шкурки и подметал в лавке, был лишним ртом в семье. В связи с этим через два года дядя отправил его в Москву, к знакомому купцу-старообрядцу Петру Шарапову, державшему у Ильинских ворот две торговли — мехами и книгами. По счастливой случайности у нового хозяина не оказалось места в меховой лавке, куда родственники отправляли мальчика, и в сентябре 1866 г. Сытин начал служить «по книжному делу».

Только через четыре года мальчик стал получать жалованье — 5 рублей в месяц. Упорство, настойчивость, трудолюбие нравились престарелому хозяину, и общительный ученик постепенно стал его доверенным лицом. Он помогал торговать книжками и картинками, подбирал литературу для многочисленных «офеней» — деревенских книгонош, порою неграмотных и судящих о достоинствах книжек по обложкам. Потом Шарапов стал поручать Ивану вести торговлю на Нижегородской ярмарке, сопровождать обозы с лубочными изданиями в Украину и в некоторые города и села России.

В 1876 г. Иван Сытин женился на Евдокии Ивановне Соколовой — дочери московского купца-кондитера и получил в приданое за женой 4 тыс. рублей. Это позволило ему, заняв у Шарапова еще 3 тыс., купить свою первую литографскую машину. В конце того же года он открыл печатную мастерскую на Воронухиной горе около Дорогомиловского моста, которая и дала жизнь огромному издательскому делу. Именно это событие считается моментом рождения крупнейшего полиграфического предприятия МПО «Первая образцовая типография».

Литография Сытина была более чем скромной, она занимала всего три комнатки, а ее печатные издания сначала почти не отличались от массовой продукции Никольского рынка. Но Иван Дмитриевич был весьма изобретателен: так с началом русско-турецкой войны 1877–1878 гг. он стал выпускать карты с обозначением боевых действий и надписью: «Для читателей газет. Пособие и батальные картины». Это были первые подобные массовые издания в России. Они не имели конкурентов, товар раскупался мгновенно и принес издателю известность и прибыль.

В 1878 г. литография перешла в собственность Сытина, и уже в следующем году у него появилась возможность купить собственный дом на Пятницкой улице, оборудовать печатню на новом месте и приобрести дополнительное полиграфическое оборудование. Спустя пять лет была учреждена книгоиздательская фирма «И. Д. Сытин и К0», торговая лавка которой располагалась на Старой площади. Поначалу книжки не отличались высоким вкусом. Их авторы в угоду потребителям не брезговали плагиатом, подвергали «перелицовке» некоторые произведения классиков. Сытин в то время говорил: «Чутьем и догадкой я понимал, как далеки мы были от настоящей литературы, но традиции лубочной книжной торговли были очень живучи, и ломать их следовало с терпением».

Очень скоро Иван Дмитриевич смог наладить не только подготовку и выпуск печатной продукции на собственных полиграфических мощностях, но и успешную реализацию лубочных изданий. Он создал уникальную сбытовую сеть разъездных коммивояжеров-офеней, охватившую всю страну. Далее по той же схеме стали распространяться и издания иного типа. Заслугой Сытина явилось то, что он правильно определил, за какими изданиями будущее, и стал постепенно по своей системе сбыта замещать лубок новой литературой. Многие просветительские издательства («Московский комитет грамотности», «Русское богатство» и др.) именно Сытину доверили производство и сбыт своих изданий для народа.

Осенью 1884 г. в лавку на Старой площади зашел Чертков, представлявший интересы Л. Н. Толстого, и предложил для издания рассказы Н. Лескова, И. Тургенева и толстовские «Чем люди живы». Эти более содержательные книги должны были заменить выпускавшиеся примитивные издания и быть предельно дешевыми, по той же цене, что и прежние — 80 копеек за сотню. Сытин охотно принял предложение. Так начало свою деятельность новое издательство культурно-просветительского характера «Посредник», только за первые четыре года выпустившее 12 млн экземпляров изящных книжек с произведениями известных русских писателей.

Иван Дмитриевич искал возможности выпуска и других изданий, способствующих просвещению народа. В том же 1884 г. на Нижегородской ярмарке появился первый сытинский «Всеобщий календарь на 1885 год»: «Я смотрел на календарь, как на универсальную справочную книгу, как на энциклопедию на все случаи жизни». Дела шли успешно, и вскоре был открыт второй книжный магазин в Москве на Никольской улице.

В следующем году Сытин купил печатню Орлова с пятью типографскими машинами, подобрал квалифицированных редакторов. Оформление календарей он поручил первоклассным художникам, по поводу содержания советовался с Л. Н. Толстым. В результате «Всеобщий календарь» достиг огромного тиража — 6 млн экземпляров, выпускались и отрывные «ежедневники». Необыкновенная популярность новой продукции потребовала постепенного увеличения количества названий календарей: постепенно их число достигло 21, причем каждый выпускался многомиллионным тиражом.

В 1887 г. истекло 50 лет со дня смерти Пушкина, и независимые издатели получили возможность печатать его труды безвозмездно. Фирма Сытина моментально отреагировала на это событие выпуском шикарного десятитомного собрания сочинений известнейшего автора. В процессе работы Иван Дмитриевич сблизился с прогрессивными деятелями русской культуры и многому у них учился, восполняя недостаток образования. Совместно с деятелями народного просвещения Д. Тихомировым, Л. Поливановым, В. Бехтеревым, Н. Тулуповым и другими. Сытин издавал брошюры и картины, рекомендованные Комитетом грамотности, выпустил серию народных книжек под девизом «Правда». Став в 1890 г. членом Русского библиографического общества при Московском университете, Иван Дмитриевич взял на себя труд и расходы по изданию журнала «Книговедение». К тому времени его компания выпускала массовыми тиражами дешевые издания классиков, многочисленные наглядные пособия, литературу для учебных заведений и внеклассного чтения, научно-популярные серии, рассчитанные на разнообразные вкусы и интересы, красочные книжки и сказки для детей, детские журналы.

В 1889 г. было учреждено книгоиздательское «Товарищество Сытина» с капиталом в 110 тыс. рублей. Иван Дмитриевич быстро превращался в монополиста — владельца крупнейшего в стране издательско-полиграфического комплекса. Он контролировал цены на рынке, имея собственную долю не менее 20 % в выпуске народной книги. Монопольное положение на рынке позволило создать необходимые резервы для технического перевооружения и модернизации производства, а благодаря контролю над сбытовой сетью Сытин смог спокойно и планомерно заняться концентрацией в своих руках полиграфических мощностей.

Появившиеся к этому времени в Европе ротационные печатные машины стоили на порядок дороже плоскопечатных, но при этом резко снижали себестоимость при условии достаточной загрузки и больших тиражей. Снижение цены, в свою очередь, означало переход к принципиально иному рынку — массовому. Прежде всего Сытин убедился в потенциальной емкости этого рынка. В условиях кризиса 1891–1892 гг., приведшего к падению спроса на книжную продукцию, самым массовым из народных изданий оставались отрывные календари, для выпуска которых Сытиным была приобретена первая в России двухкрасочная ротационная машина.

Народные календари — общедоступные домашние энциклопедии, из которых русский человек мог узнать все необходимое — принесли их издателю как всероссийскую славу, так и сверхприбыль. Дальнейшая работа в этом направлении означала не просто монополизацию, а сращивание частного капитала с государством. Со временем Сытин стал просто скупать интересные ему издательские и полиграфические проекты. В 1893 г. он познакомился с А. П. Чеховым, который настоял на том, чтобы Сытин начал издавать газету. Иван Дмитриевич приобрел популярные журналы «Нива» и «Вокруг света», газету «Русское слово», которая первой завела собственные корпункты в различных городах страны, сотрудничала с талантливыми журналистами и в начале XX в. имела тираж около миллиона экземпляров. Корпорация Сытина поглотила типографии Васильева, Соловьева, Орлова, поставила под свой контроль крупнейшие издательства Суворина и Маркса.

Большое внимание уделялось в Товариществе рекламе. Ежегодно выпускались оптовые и розничные каталоги, что давало возможность широко рекламировать свои издания, обеспечивать своевременную продажу литературы через оптовые склады и книжные магазины. За десять лет, с 1893 по 1903 гг., обороты фирмы Сытина выросли в 4 раза, невзирая на последствия кризиса 1900–1902 гг., до предела обострившего конкурентную борьбу. Включение банкиров в правление Товарищества и широкое использование банковского кредита под льготный процент позволили монополисту продолжить наступление на рынке. Дивиденды компании были самыми высокими в отрасли, ее акции (в отличие от акций других издательств) котировались на фондовой бирже.

Новые проекты требовали расширения дела, и к 1905 г. было воздвигнуто уже три корпуса очередной типографии на Пятницкой и Валовой улицах. К этому времени под руководством архитектора Эрихсона был надстроен и приобрел современный вид четырехэтажный дом на Тверской. Тогда же появилась так называемая «Сытинская башня» — пятиэтажный производственный корпус, где ныне размещается малая газетная ротация издательства «Известия». В зданиях были устроены крепкие железобетонные перекрытия, которые и по сей день выдерживают любую полиграфическую технику.

Сытину, выходцу из народа, всегда хотелось помочь своим рабочим выучиться и выучить детей, поэтому он создал при типографии школу технического рисования и технического дела, первый выпуск которой состоялся в 1908 г. При наборе отдавалось предпочтение детям сотрудников Товарищества, а также тем жителям сел и деревень, которые имели начальное образование. Общее образование пополнялось в вечерних классах. Обучение и полное содержание учащихся производилось за счет фирмы.

Образованные сытинские рабочие стали активными участниками революционного движения. Они встали в первые ряды восставших в 1905 г. и выпустили первый номер «Известий Московского Совета рабочих депутатов», объявивший всеобщую политическую стачку. В типографии одновременно печатались классики и современники, монархисты и большевики, либералы и консерваторы. На соседних станках печатали панегирики Николаю II и «Манифест коммунистической партии», которого только за два года революции 1905–1907 гг. было выпущено около 3 млн экземпляров — Сытин печатал то, что пользовалось спросом.

И однажды ночью последовало возмездие: одна из типографий была подожжена. Рухнули стены и потолки недавно построенного основного здания фабрики, под обломками погибло типографское оборудование, готовые тиражи изданий, запасы бумаги, художественные заготовки для печати. Это был огромный урон для налаженного дела. Иван Дмитриевич принимал сочувственные телеграммы, но не поддался унынию. Уже через пол года здание было отстроено, ученики художественной школы восстановили рисунки и клише, изготовили оригиналы новых обложек, иллюстраций, заставок. Были закуплены новые машины и работа продолжилась. К 1911 г. оборот фирмы перевалил за 11 млн рублей. Тогда же на пост генерального директора был назначен Василий Петрович Фролов, начинавший трудовую биографию в сытинской литографии наборщиком.

Сытин непрестанно задумывал и осуществлял новые издания: впервые в России был предпринят выпуск многотомных энциклопедий — Народной, Детской и Военной. В 1911 г. вышло великолепное издание «Великая реформа», посвященное 50-летию отмены крепостного права, в следующем году — многотомное юбилейное издание «Отечественная война 1812 года и русское общество. 1812–1912», в 1913 г. — историческое исследование о трехсотлетии Дома Романовых — «Три века».

Расширилась и сеть книготорговых предприятий Товарищества. К 1917 г. Иван Дмитриевич имел 4 магазина в Москве и 2 — в Петрограде, а также книжные лавки в Клеве, Одессе, Харькове, Екатеринбурге, Воронеже, Ростове-на-Дону, Иркутске, Саратове, Самаре, Нижнем Новгороде, в Варшаве и Софии (совместно с Сувориным). Каждый магазин кроме розничной торговли занимался оптовыми операциями. Сытину принадлежала идея доставлять книги и журналы на заводы и фабрики. Заказы на доставку изданий по каталогам выполнялись в течение 2-10 дней, так как система отправки литературы наложенным платежом была хорошо налажена.

Планомерно добиваясь снижения себестоимости своей продукции, Иван Дмитриевич с 1910-х гг. стал интересоваться отраслями, снабжавшими полиграфию сырьем и топливом. В 1913 г. он создал писчебумажный синдикат и таким образом обеспечил контроль над ценами на поставляемую бумагу. Спустя три года он учредил товарищество в нефтяной промышленности, застраховав себя от скачков цен на топливо. Наконец, завершающим штрихом в плане реорганизации массового книгопечатания явился сытинский проект создания «Общества для содействия улучшению и развитию книжного дела в России». Предполагалось, что круг деятельности этой организации будет очень широким — помимо производства и сбыта печатной продукции, общество должно было заниматься подготовкой специалистов, поставками оборудования и расходных материалов, организацией полиграфического машиностроения, а кроме того, библиографией и развитием сети библиотек. В рамках создаваемого под видом общественной организации холдинга предполагалось дальнейшее срастание частнопредпринимательских и государственных интересов. В период 1914–1917 гг. компанией выпускалось 25 % всей печатной продукции Российской империи.

В 1916 г. в Москве широко отмечалось 50-летие книгоиздательской деятельности Сытина. К этой дате был приурочен выпуск прекрасно иллюстрированного литературно-художественного сборника «Полвека для книги (1866–1916)», в создании которого приняло участие около 200 авторов — представителей науки, литературы, искусства, промышленности, общественных деятелей. Среди них были М. Горький, А. Куприн, Н. Рубакин, Н. Рерих, П. Бирюков и многие другие известные люди того времени.

Перед Февральской революцией Иван Дмитриевич не стал продавать дело за гроши и не эмигрировал за границу. В 1917 г., когда премьером Временного правительства России был Керенский, Сытин пытался подвигнуть московских предпринимателей смягчить нараставший в обществе кризис крупными продовольственными закупками для населения. Он убеждал их: «Голодному надо бросить хоть какой-нибудь спасательный круг. Богатые должны идти на жертвы». Сам Сытин хотел выделить на это все, что тогда мог, — 6 млн рублей, Варвара Морозова обещала дать 15 млн, богач Н. А. Второв — столько же. Полагали, что так можно набрать миллионов 300. Но сочувствия они больше ни у кого не встретили. Столь же неудачная попытка была предпринята и в Петербурге.

Конечно, Сытин не был революционером. Он был очень богатым человеком, предприимчивым бизнесменом, умевшим все взвесить, все подсчитать и остаться с прибылью. Иван Дмитриевич воспринял Октябрьский переворот как неизбежность и предложил свои услуги Советской власти. «Переход к верному хозяину, к народу всей фабричной промышленности я считал хорошим делом и поступил бесплатным работником на фабрику, — писал он в своих воспоминаниях. — Радовало же меня то, что дело, которому отдал много сил в жизни, получало хорошее развитие — книга при новой власти надежно пошла в народ».

Однако вскоре деятельность предприятий Сытина была прекращена и в ходе проведенной в 1919 г. национализации их передали Госиздату. Иван Дмитриевич отказался от предложения Ленина занять пост главы советского издательского ведомства, сославшись на трехклассное образование. Бывшая сытинская, а ныне Первая государственная образцовая типография исправно выпускала в свет большевистскую литературу. В 1920-х гг., на заре нэпа, Иван Дмитриевич вместе с сыновьями сделал отчаянную попытку возродиться к издательской жизни, зарегистрировав в Мосгубиздате «Книжное товарищество 1922 года», просуществовавшее меньше двух лет. До активной жизни советское правительство Сытина не допускало. Но и не преследовало. Особым постановлением Реввоенсовета его квартира была освобождена от уплотнения как жилье человека, «много сделавшего для социал-демократического движения». Однако после смерти Ленина Сытину предложили освободить квартиру, и он переселился в дом № 12 по Тверской улице, где и прожил до конца своих дней.

Сытинская фирма изначально задумывалась как фамильное дело. Старший из сыновей Ивана Дмитриевича Николай был его правой рукой, Василий — главным редактором Товарищества, Иван ведал реализацией продукции. Петра отправили в Германию изучать экономические науки, и только младший, Дмитрий, стал офицером, в гражданскую войну воевал на стороне красных, был в штабе Фрунзе.

Сытин готовил сыновей к тому, чтоб со временем передать дело в их руки. Ну, а когда фирмы не стало, братья пошли работать в разные советские издательства. Николая репрессировали за подготовку альбома к знаменательной годовщине Красной армии. В альбом попали портреты тех, кто уже оказался в опале, что вызвало раздражение в верхах. По ходатайству первой жены Горького Екатерины Павловны Пешковой, тюрьму Николаю заменили ссылкой.

Иван Дмитриевич остался верен печатному делу — вплоть до выхода на пенсию в 1928 г. он консультировал руководство Госиздата по вопросам управления своей бывшей империей, способствуя сохранению в новых условиях традиций российского печатного дела. Знаменитому книгоиздателю, в знак особой благодарности за все сделанное, новая власть дала первую в стране персональную пенсию в 250 рублей, которую он и получал до самой смерти.

Сытин всю жизнь был поглощен своим делом и искренне считал себя счастливым человеком. А детям и внукам говорил: «Когда даровитый человек ничего сильно не любит, он не поднимается выше посредственности». Умер Иван Дмитриевич Сытин от пневмонии 23 ноября 1934 г. в Москве в возрасте восьмидесяти трех лет. Никто публично не почтил памяти человека, так много сделавшего для страны. На Введенское кладбище покойного провожали только родные, близкие друзья и несколько бывших служащих. Внуки Сытина по издательской части уже не пошли.

(род. в 1819 г. — ум. в 1903 г.)

Крупный украинский сахарозаводчик, основатель и владелец многочисленных сахарообрабатывающих, винокуренных и мукомольных предприятий, магазинов и складов, крупный землевладелец, обладатель многомиллионного состояния, известный также своей благотворительной и меценатской деятельностью.

Фамилия Терещенко является очень распространенной в Украине. Ее носили представители разных сословий — дворяне, купцы, мещане, крестьяне, но одна семья оставила особый след в истории страны. Многие знали о ней потому, что братья Никола Артемьевич и Федор Артемьевич владели крупнейшими заводами по производству сахара. Особенно хорошо они были знакомы жителям Киевской, Волынской и Курской губерний, где находились десять сахарных предприятий.

Но семья Терещенко знаменита не только сахарными заводами. В предисловии к современному путеводителю по музею Русского искусства в Клеве есть такие строки: «Основу музея составила коллекция картин братьев Терещенко, в которой были работы русских мастеров всех периодов: И. И. Шишкина, В. В. Верещагина, Н. Н. Ге». Большую часть картин приобрел Никола Артемьевич. Как собирал он эту коллекцию, во сколько она обошлась ему, сказать трудно. Известно только то, что благодаря знаменитому сахарозаводчику в Украине фактически была основана «вторая Третьяковка».

В начале прошлого века известный редактор газеты «Киевлянин» Василий Шульгин в одном из номеров писал: «Никто, конечно, не может подвести итоги филантропии Николы Терещенко, но когда стали подсчитывать его известные пожертвования, то насчитали только для учреждений Клева до двух миллионов рублей». Благодарные жители Клева в честь 80-летия

Николы Артемьевича назвали одну из улиц Терещенской. Деятельность Терещенко и его братьев, просветительская и благотворительная, дала основание поставить в фамильном гербе семьи девиз «Стремление к общественным делам».

Династия Терещенко происходит из Глухова — славного города украинского казачества. Здесь когда-то располагались резиденции гетманов, созывались съезды украинской казачьей старшины. Почти до конца XVIII столетия город был важным торгово-экономическим центром на пограничье с Россией, сюда из родного села Локоть и перебрался Артемий Яковлевич Терещенко вместе с молодой женой Ефросиньей. Здесь он открыл свою торговлю с тележки, а потом с лотка. Дела пошли успешно, и вскоре Артемий получил от соседей многозначительное прозвище «Карбованец». Накопив приличный капитал на торговле хлебом и лесом, он вложил его в развивавшуюся свеклосахарную промышленность.

14 октября 1819 г. всемье Терещенко родился сын, при крещении нареченный в честь Святого Николая Чудотворца — Николой. С раннего детства мальчику довелось узнать, каким нелегким трудом достается общий семейный хлеб. Его отцу в то время едва исполнилось 25 лет, и он еще не имел возможности дать своему сыну серьезное образование. Никола закончил только городское училище, о чем позже вспоминал: «Буквально на медные пятаки я окончил глуховское уездное училище». Однако врожденные способности и природный ум помогли ему стать тем, кем он стал.

Еще в юности Никола начал пробовать себя в бизнесе. Он завел знакомства среди местных помещиков и начал торговать зерном. Но, поскольку местный глуховский зерновой рынок был давно поделен, молодой Терещенко решил купить волов, погрузить на повозки хлеб и отправиться в Крым. Выгодно сбыв товар и договорившись о следующих поставках, он вернулся в Глухов с солью и рыбой, которые быстро продал на местном рынке. И при этом молодой предприниматель с самого начала придерживался двух незыблемых правил: безукоризненное выполнение условий договора и выгода. Этим правилам он остался верен на всю жизнь. Благодаря этому Никола очень быстро стал в Глухове главным заготовителем хлеба и продавцом соли и рыбы.

К этому делу подключились и младшие братья. Пока Никола строил в Глухове огромные амбары, Федор и Семен закупали зерно и вновь отправлялись по Чумацкому шляху в Крым. Прошло совсем немного времени и в эти «челночные рейсы» уже отправились работники, а сами Терещенко на месте организовывали поставку и сбыт товара. Среди народа тогда существовала легенда, что братья в свое время нашли клад. Так это или нет — неизвестно, но то, что Никола Артемьевич сумел извлечь большую пользу из реформы 1861 г., это факт.

Он воспользовался тем, что в новых экономических условиях большинство помещиков не смогли сориентироваться, как правильно вести хозяйство, чтобы оно приносило прибыль. Терещенко взял в аренду сахарные заводы помещика Левшина в местечке Воронеж, Кочубея — в Михайловском Хуторе, Робеспьера — в Теткине, князя Барятинского — в Крупце и Шалыгине. Вскоре они полностью перешли в его собственность, а в дальнейшем все сахарное производство в окрестностях Глухова уже принадлежало этому представителю рода Терещенко.

Солидное финансовое положение и неординарные организаторские способности обеспечили Николе Артемьевичу уважение в обществе. В 1851 г. в возрасте 32 лет его избрали старшим бургомистром городского магистрата Глухова, затем с 1860 г. на протяжении 14 лет он занимал пост городского головы, исполняя одновременно обязанности главного губернатора земского собрания, члена земской управы, почетного мирового судьи. В 50-летнем возрасте Николе Артемьевичу было Высочайше пожаловано звание потомственного дворянина.

Благодаря многолетней неустанной деятельности Н. А. Терещенко по устройству городского хозяйства Глухов в то время нередко называли «Черниговскими Афинами». А одна из киевских газет писала о нем следующее: «Вместе со славою выдающегося общественного деятеля росло и состояние Николы Артемьевича. Упорным трудом и бережливостью он создал себе имущество, даровавшее ему широкую известность и независимое положение». Кроме этого Никола Артемьевич особое внимание уделял благотворительным делам — помогал детским приютам, городской больнице и заключенным, возглавлял местное отделение попечения о тюрьмах.

В 1870 г. Артемий Яковлевич дал сыновьям полную свободу в делах, и они основали «Товарищество свеклосахарных и рафинадных заводов братьев Терещенко» с уставным капиталом в 3 млн рублей. В этом же году на всероссийской выставке это Товарищество было удостоено серебряной медали «За очень хороший сахарный песок и хороший мягкий рафинад при значительном производстве». Со временем годовой объем Товарищества превысил 12 млн рублей, а делами управляло 14 контор в разных городах Российской империи.

Не все имения и заводы были объединены Товариществом. Часть из них оставалась в единоличном владении каждого из братьев. Николе Артемьевичу принадлежало около 80 тыс. десятин земли, 5 сахарных и рафинадных заводов, винокурни, паровые и водяные мельницы, которые были расположены в Черниговской, Киевской, Волынской, Харьковской, Подольской, Курской и Тульской губерниях. Продукция сахарных заводов Терещенко отличалась высоким качеством и неоднократно отмечалась медалями и дипломами как на отечественных, так и на международных выставках. Вырабатываемый на заводах сахар экспортировался за границу. Для сокращения транспортных расходов в Карантинной гавани в Одессе был построен большой каменный пакгауз. Во многих городах открылись собственные магазины Товарищества.

К началу 1880-х гг. во владении Товарищества были крупнейшие предприятия сахарной отрасли Российской империи. Среди них стоит назвать Михайловский рафинадный завод, на котором работало более 500 человек, и Тульский сахарорафинадный завод, выпускавший ежегодно до 500 тыс. пудов кускового рафинада. После модернизации к началу 1890-х гг. его производительность была повышена до 800 тыс. пудов.

Еще одним крупным отделением Товарищества являлся Крупецкий свеклосахарный завод в Курской губернии. Товарищество арендовало его у князя Барятинского. Благодаря дальновидности Николы Артемьевича он был своевременно реконструирован и стал рентабельным. Приобретение или аренда убыточных предприятий являлись для Товарищества весьма характерными. Перестраивая убыточные заводы на новый лад, они выводили их в число передовых, поднимая тем самым продовольственное производство страны на мировой уровень.

Нельзя не упомянуть и еще об одном заводе Терещенко. Это комплекс предприятий на территории Теткинского имения. Основанный в 1861 г. и использовавший все новейшие достижения в области свеклосахарной технологии, он вырабатывал в 1911 г. более 1 млн пудов сахара. Только в сутки здесь перерабатывалось почти 6 тыс. двенадцатипудовых берковцев свеклы. Работали 22 паровые машины мощностью 360 лошадиных сил. Стоимость одного пуда сахара обходилась в 1 руб. 73 коп. Рядом с ним был построен винокуренный завод, сырьем для которого служили черная патока и зернопродукты. На территории имения находилась также крупчатая паровая мельница. Ее продукция неоднократно удостаивалась золотых медалей на сельскохозяйственных и промышленных выставках в Париже, Москве, Нижнем Новгороде и Харькове.

Братья Терещенко были заботливыми и дальновидными хозяевами. Они постоянно занимались совершенствованием технологических процессов, заменой старого оборудования новым. С 1897 г. на заводах сахар-рафинад начали производить по новой технологии — прессованием, для чего были приобретены машины для измельчения сырых рафинадных голов и прессы Пчиласса для формовки сахарных брусков. Для удешевления переработки рафинадных продуктов были установлены кристаллизаторы Бока, а малопроизводительные бельгийские центрифуги заменены большими центрифугами системы Вестона.

Забота о рабочих тоже была отличительной чертой Николы Артемьевича и его братьев. Для рабочих сахарного завода были построены двухэтажные кирпичные помещения, семейные квартиры для служащих и мастеровых, а также одноэтажные кирпичные «магазины», механические мастерские, церковь, просторная больница и амбулатория. Ежегодно в больнице проходило лечение до тысячи человек, производилось около 200 операций.

В имении Теткино существовала и сберегательная касса для рабочих и служащих, что в то время было совсем нехарактерно не только для глухого села, но и для некоторых крупных губернских городов. Для обучения детей рабочих содержалась двухклассная школа. Каждой сельской школе, входящей в состав имения, ежегодно выделялось 3 тыс. рублей. Обучение детей служащих осуществлялось за счет процентов с капитала, пожертвованного Терещенко специально для этих целей и составлявшего 50 тыс. рублей.

Во владении Николы Артемьевича находилось 16 имений. Самым обширным среди них было Андрушевское имение, находившееся в Волынской губернии и в Сквирском уезде Киевской губернии. Оно состояло из 13 экономий, в которых работало до 6 тыс. человек, использовались лучшие отечественные и зарубежные сельскохозяйственные машины. Организация труда в этом крупнейшем фермерском хозяйстве представляет большой интерес для специалистов и сегодня: «Имение занимало 18860 десятин земли, из них пахотной было почти 60 %. Более одной трети — леса, сенокосы и сама усадьба. В имении применяли севообороты — от пятипольного до десятипольного. Использовались как органические, так и химические удобрения. Проблемами селекции сахарной свеклы занималась специальная лаборатория, строго следившая за посевным материалом. Корнеплоды с наличием сахара менее 15 % отбраковывались. Ежегодно в имении выращивали 250 тыс. пудов озимой пшеницы стоимостью 187 тыс. рублей. Пуд пшеницы обходился, таким образом, в 78 коп. Сахарной свеклы получали 24 млн пудов». Большое внимание уделялось лесу, где в основном росли дубы. Возраст их в среднем был до 80 лет, что учитывалось при обороте рубки. Широко практиковались лесные питомники. Прибыль от лесов была не менее 30 тыс. рублей.

В 1870 г. Н. А. Терещенко с семьей переселился в Москву, но прожил там недолго. Его все время тянуло на Украину, тем более что Клев после строительства железной дороги и открытия биржи превратился в настоящую «сахарную столицу». В 1874 г. Никола Артемьевич и его брат Федор переехали в Клев. Здесь они приобрели усадьбу, прежде принадлежавшую городскому голове, и еще несколько домов. Сам Терещенко с женой Пелагеей Георгиевной и шестью детьми поселились в доме по Бибиковскому бульвару. В остальных домах разместились контора сахарных заводов и собранная сахарозаводчиками богатая коллекция произведений искусства.

Никола Артемьевич был большим знатоком и ценителем искусства. Собирать художественную коллекцию он начал еще в Глухове. В этом ему содействовали брат Федор, сыновья Иван и Александр, дочери Варвара и Ольга. В коллекции за долгие годы скопились ценные произведения русского, украинского, западного и восточного искусства. Поиски и отбор их производились очень тщательно, невзирая на большие материальные затраты. Недаром П. М. Третьяков писал по этому поводу И. Е. Репину: «Господа Терещенко являются сильными конкурентами на всех аукционах».

Особенно много помогала отцу в создании коллекции Варвара Николовна и ее муж Богдан Ханенко. Они-то и явились инициаторами строительства первого публичного музея зарубежного искусства в Клеве, основу собрания которого составили произведения из семейной коллекции Терещенко. Для Киевского художественно-промышленного и научного музея (таково первоначальное название нынешнего Национального музея) Никола Артемьевич приобрел большую коллекцию из раскопок археолога В. В. Хвойки, заказал 34 портрета украинских гетманов и других исторических личностей.

В 1878 г. Никола Артемьевич получил звание статского советника и поступил на службу по ведомству «Императорского человеколюбивого общества». В этот период под его председательством было основано «Общество распространения коммерческого образования». За многочисленные заслуги на поприще государственной службы, общественной деятельности и коммерции ему присвоили звание тайного советника, что соответствовало третьему классу в Табели о рангах.

В Клеве не было почти ни одного учебного заведения, которое было бы основано или развивалось без материального содействия Терещенко. Он финансировал строительство Политехнического института, Коммерческого училища на 300 учеников с актовым залом и педагогическим музеем, создание Народной аудитории, Народного Дома Киевского общества грамотности, Рубежовской исправительной колонии для малолетних преступников. На Подоле по инициативе и на средства Николы Артемьевича была построена мужская торговая школа, а затем и первая в стране женская торговая школа.

В 1881 г. открылось училище для слепых, единственное на то время заведение в России. В том же году Никола Артемьевич выделил 23 тыс. рублей на строительство детского приюта в Клеве, а спустя четыре года профинансировал постройку ночлежного дома на 500 человек, содержание которого обходилось Терещенко более чем в 60 тыс. рублей ежегодно. В советские времена на протяжении нескольких десятилетий в этом здании находился родильный дом, где на свет появились тысячи киевлян. Одним из самых значительных дел знаменитого сахарозаводчика стала постройка больницы и амбулатории для чернорабочих, а также больницы для Мариинского общества Красного Креста. С благотворительной целью вложил он значительную сумму и в устройство киевской канализации. В 1892 г. Н. А. Терещенко было присвоено звание почетного гражданина города Клева, на благо которого он трудился почти 30 лет.

В октябре 1899 г. отмечалось не только 80-летие со дня рождения Николы Артемьевича, но и 50-летие его государственной службы. Сотни приветственных телеграмм, более 150 делегаций от городских властей, общественных комитетов, учащихся и преподавателей учебных заведений, рабочих и служащих сахарных заводов принял юбиляр. К этому времени он был награжден орденами Белого Орла и французского Почетного легиона, Владимира 2-й и 3-й степени, Анны 1-й степени, Станислава 1-й и 3-й степени.

В приветственном адресе киевского «Общества распространения низшего коммерческого образования», одним из учредителей которого был Никола Артемьевич, говорилось: «Вам угодно было пожертвовать в неприкосновенности капитал Общества 100 ООО рублей, проценты с которых идут на содержание Мужской торговой школы и Торговых классов. Помимо того Вами была сделана вторая крупная жертва на перестройку здания». Но более всего память о предпринимателе сохранилась в первой Киевской гимназии, где Никола Артемьевич состоял церковным старостой при храме. Благодаря его стараниям и средствам при гимназии появилась великолепная церковь с лучшим в городе хором под руководством известного регента Кальнышевского. При гимназии были библиотека, больница, благоустроенный пансион, а успевающие ученики из бедных семей обучались бесплатно.

Будучи глубоко верующим человеком, Терещенко построил много сельских церквей. Большие деньги были выделены им на позолоту церковных куполов и устройство богатейшего напрестольного облачения киевского Свято-Владимирского собора. Протоирей М. Д. Злотоверников в своих воспоминаниях писал о нем: «Добро для него не было случайным явлением жизни, а постоянным требованием сердца и подвигом души. Оно творилось по побуждениям высшего свойства, и потому мелочному самоуважению не было места».

Так же оценивает личность Н. А. Терещенко и писатель М. Тростянский: «Вот подлинно русский человек, с его горячей любовью к ближнему, с его служением добру ради самого добра. Американским ли спортсменам благотворительности (Вандербильдам, Кернеджи, Рокфеллерам) равняться с простотой и скромностью отечественных филантропов, как бы ни были щедры пожертвования первых».

Никола Артемьевич не афишировал свои благодеяния и не любил говорить на эту тему. Узнав о несчастье какого-нибудь человека, он пересылал ему деньги с небольшим письмом, начинавшимся обычно так: «Милостивый Государь, прошу Вас оказать мне честь, приняв эту скромную сумму.» Уже после смерти мецената его наследники продолжали традицию благотворительности. В финансовых отчетах всегда была графа «Расходы на пенсии, пособия и пожертвования», в которую входили: пособия на содержание и сооружение благотворительных, просветительских и патриотических учреждений, содержание врачебно-питательных пунктов и яслей-приютов, выплата пенсий служащим. Только на пенсии в 1911 г. наследники Николы Артемьевича потратили 54 249 рублей.

Все, чего достиг в жизни Терещенко, было заработано упорным трудом. Даже в последние годы жизни Никола Артемьевич вставал в 4 часа утра, а в 5 часов к нему уже являлись служащие с докладами. К 9 часам он заканчивал завтрак и начинал прием посетителей, после чего выезжал по делам. В конце 1890-х гг. предприниматель получал чистый годовой доход в размере 10 млн рублей и считался одним из самых богатых людей в Российской империи.

За долгую трудовую деятельность Никола Артемьевич, кроме личных наград и отличий, получал и поощрения за свою продукцию. Всего им было получено пять медалей «За высокое качество рафинада, сахара-песка и сельхозпродукцию», из них четыре золотые (на Всемирной выставке в Париже в 1878 г., затем в Москве, Харькове, Нижнем Новгороде и Чикаго). В США ему была вручена Большая бронзовая медаль, и это не мало, если учитывать, какая конкуренция существовала между Россией и Америкой.

19 января 1903 г. на 84-м году жизни Никола Артемьевич Терещенко скончался. Два дня Клев прощался с человеком, который так много для него сделал. Благодарные киевляне принесли около 100 венков, среди которых было много серебряных. Гроб пронесли на руках от Владимирского собора к дому на Бибиковском бульваре, а потом повезли на вокзал. Через два дня он был похоронен в родном Глухове в Трех-Анастасьевской церкви рядом с родителями, братом Федором и женой Пелагеей Георгиевной. В 1909 г. в Глухове воздвигли бронзовый памятник знаменитому земляку, созданный скульптором Н. А. Андреевым. На нем известный сахарозаводчик и меценат сидел в кресле с высокой спинкой в спокойной позе мудрого человека. В годы революции памятник сняли с пьедестала и разбили. Тогда же вытащили и гроб, но прах не тронули, убедившись, что золота и драгоценностей там нет.

После революции дома, ценности, коллекции картин семьи Терещенко были национализированы. Его потомки сейчас живут во Франции, Швейцарии, Монако, но, несмотря на былые гонения и несправедливое забвение, многие из них и сегодня с огромной радостью приезжают в Клев и каждый раз неизменно приходят в Музей русского искусства, расположенный в бывшем особняке их деда и прадеда. Все они очень гордятся тем обстоятельством, что картины из собрания их семьи занимают здесь почетное место.

А по всей Украине до сих пор дымят трубы сахарных заводов, построенных в позапрошлом веке. И это самый лучший памятник их основателю — выдающемуся промышленнику Николе Артемьевичу Терещенко.

Август Тиссен

Крупные немецкие промышленники и сталелитейные магнаты. Одно из богатейших в мире семейств, благосостояние которого было основано на деятельности обширной сталеплавильной империи, созданной в конце XIX столетия.

В самом конце XX в. стало известно о новом немецком стальном концерне, который возник в результате слияния двух знаменитых фирм, олицетворяющих индустриальную историю Германии, — «Тиссен» и «Крупп». Решение объединиться обе фирмы приняли еще осенью 1998 г., однако в Торговый реестр города Дюссельдорфа новый субъект хозяйствования был внесен лишь 17 марта следующего года.

Фирма Августа Тиссена была основана, когда Альфред Крупп был уже в зените славы — в 70-е гг. позапрошлого века. Однако накануне объединения двух концернов «Тиссен» был вдвое больше «Круппа». В конце 1990-х гг. в группу «Тиссен» входило свыше 330 компаний, расположенных во многих странах мира, в них было занято в общей сложности около 128 тыс. человек. Выплавка чугуна и стали по-прежнему остается важным, но далеко не единственным полем деятельности нового концерна. Кузова и узлы автомобилей, лифты, стальные конструкции, строительная техника, железнодорожные вагоны, морские суда — вот далеко не полный список того, что выпускает сегодня «Тиссен- Крупп».

В отличие от «пушечного короля» Альфреда Круппа, «король Рура» Август Тиссен не был гениальным самоучкой. Он олицетворял собой новый тип немецкого предпринимателя — бизнесмена и производственника с академическим образованием. Его прадед был пекарем, дед — директором гимназии иезуитов, а отец работал на заводе по производству катаной проволоки. Здесь же, в Вестфалии, на территории предприятия, расположенного в городе Эшвайлере, близ Ахена, 17 мая 1842 г. и появился на свет Август Тиссен. Родители позаботились о том, чтобы дать сыну хорошее образование. Он учился в одном из лучших учебных заведений Германии того времени — Высшем техническом училище в Карлсруэ, а экономические знания приобрел в Институте торговли в Антверпене.

Закончив теоретическую подготовку, Август перешел к практическому воплощению своих устремлений. Он взял у отца ссуду и вложил деньги в строящееся предприятие, предназначавшееся для производства полосовой стали. Завод был сооружен в удачном месте — в Дуйсбурге: рядом были дешевый уголь Рурского бассейна и крупный порт на Рейне. Совместное предприятие процветало, но молодой, амбициозный предприниматель не был этим удовлетворен: ему хотелось полной независимости.

Выгодно продав свои паи компаньонам, он начал тайно скупать луга и пахотные земли под городком Мюльхайм на берегу реки Рур. Любопытным соседям Тиссен объяснял, что намерен «заняться сельским хозяйством».

Когда же началось строительство сталелитейного завода, протестовать было поздно — пасторальный пейзаж превратился в индустриальный. Так, с постройкой в 1871 г. в Мюльхайме заводских корпусов была основана фирма «Тиссен и К°».

С первых же лет работы нового предприятия ему пришлось столкнуться с серьезными трудностями — разразился очередной экономический кризис. Но молодой фабрикант с честью вышел из создавшегося положения. В то время как многие предприниматели сворачивали производство, Тиссен, наоборот, его расширял. Дело было в том, что он смог организовать выпуск более дешевой продукции, чем его конкуренты. Объяснялся этот феномен просто: благодаря грамотному научному подходу накладные расходы на выпуск стали были существенно ниже, чем у других промышленников, работавших по старинке.

Как и Альфред Крупп, Август Тиссен не хотел зависеть от поставщиков сырья и поэтому покупал по мере возможности все предприятия, которые могли бы быть ему полезны для этой цели. Так, в период депрессии 1890-х гг. он за бесценок приобрел паи знаменитой угледобывающей шахты «Германский Кайзер». Долгосрочная задача, которую предприниматель поставил перед собой, состояла в том, чтобы на базе угля и руды из принадлежащих ему рудников выплавлять чугун и сталь любых марок и снабжать этим металлом свои машиностроительные заводы. Готовую продукцию предполагалось реализовывать через собственную торговую сеть, доставляя изделия фирмы в разные концы света своими же сухогрузами и железнодорожными составами.

Августа Тиссена отличал авторитарный стиль управления. Он вникал во все, даже малейшие производственные проблемы и лично принимал решения по каждой из них. Все ведущие сотрудники концерна должны были постоянно доказывать, что не преступают границ, установленных владельцем предприятия. При этом себя Тиссен не щадил, говоря: «В своей жизни я трудился так же много, как самый усердный из моих рабочих». Такое отношение к работе даже нашло свое отражение в девизе на его гербе: «Если я отдыхаю, я ржавею».

Несмотря на его огромное богатство, оцененное в 100 млн долларов на момент его смерти, Тиссен был известен простым, непоказным образом жизни. «Он был господином, но не изысканным», — метко заметил один из историков. Личные потребности «короля Рура» были чрезвычайно скромными. Он носил дешевые костюмы, пользовался старым автомобилем, работал в скромном офисе, находящемся на территории его сталелитейного завода, и часто пил пиво и ел сосиски со своими рабочими. По железной дороге он принципиально ездил только в жестких вагонах, любимым блюдом фабриканта был густой крестьянский суп — айн-топф, а на деловые переговоры он приходил со своими бутербродами, чтобы не тратить денег и времени на обед. Полностью поглощенный работой, Тиссен сторонился светских мероприятий и публичных торжеств. Он был убежденным республиканцем, отрицательно относился к монархии и всей наследственной системе власти.

Всю свою жизнь Август посвятил рациональной организации производственного процесса. Он не только последовательно внедрял на своих заводах технические новинки, но и охотно обращался к передовым для своего времени методам финансирования и организации производства. При этом бизнесмен легко расставался с устаревшими традициями. Так, например, чтобы снизить себестоимость продукции, Тиссен нарушил первейшую заповедь промышленников Рурского бассейна, гласившую, что руда всегда перевозится к углю. Он решил действовать наоборот — и построил очередной металлургический завод в Лотарингии, в центре добычи железной руды.

Желая обеспечить свой концерн дешевым сырьем, «Рурский Рокфеллер» приобрел акции марокканской горнодобывающей компании, отправил своих представителей в Россию для покупки земельных участков на Кавказе — там предполагались крупные залежи марганца, финансировал разведку залежей железной руды на крайнем севере Норвегии и в Индии.

Убежденный в необходимости вертикальной организации фирмы, Тиссен имел собственные железные дороги, суда и доки. Его владения охватывали Германию, Францию, Бельгию, Нидерланды и даже простирались в Индию, Россию и Южную Америку. Он был самым крупным угольным оператором в Германии, собственником заводов по производству цемента и связанных с ним родственных производств и единственным, кто нарушил монополию Круппа на производство тяжелого вооружения во время Первой мировой войны.

К началу 1914 г. на заводах Тиссена работало около 60 тыс. человек, производство достигало 1 млн тонн чугуна и стали в год, а филиалы компании были разбросаны по всему миру. Именно с этого времени за ним прочно укрепилось прозвище «Рокфеллер Рура». Благодаря военным заказам концерн резко вырос. Однако поражение Германии в Первой мировой войне стало для фирмы тяжелым ударом. Август потерял свой завод в Лотарингии, а на его предприятиях в Германии, в соответствии с Версальским договором, было демонтировано оборудование, предназначенное для выпуска вооружений. Оказавшись на грани разорения, Тиссен и другие немецкие стальные гиганты стали подумывать о том, что выжить в таких условиях можно, только объединившись со вчерашними конкурентами.

До слияния со своим главным соперником Август Тиссен не дожил. Он умер в возрасте 84 лет 4 апреля 1926 г. в немецком городке Кетвиге от пневмонии, после сложной операции глаза. И сразу же после его смерти, в том же году было создано акционерное общество «Ферайнигте Штальверке АГ», объединившее фирмы Круппа и Тиссена. Эту компанию, просуществовавшую до конца Второй мировой войны, с полным основанием можно считать прообразом того концерна «Тиссен — Крупп», который возник в 1999 г. в современной Германии.

Объединение стальных гигантов возглавил Фриц Тиссен, старший сын Августа. Когда он встал у штурвала концерна, ему было уже 53 года. Фриц унаследовал не только промышленную империю отца, но и его состояние. Его братья Генрих и Август-младший в свое время разочаровали основателя династии — Генрих женился на дворянке и выбрал себе комфортную жизнь венгерского барона, а Август проматывал состояние и даже судился с собственным отцом за приданое своей матери. Фриц же, напротив, был способным инженером, получившим хорошее техническое образование, и имел все основания стать ведущим немецким промышленником и бизнесменом. Благодаря своим способностям он смог договориться с конкурентами и соединить холдинги в единый траст, который контролировал более 75 % всех германских запасов железных руд. На предприятиях нового объединения работало около 200 тыс. человек.

Оккупация Францией Рурской области в 1923 г. очень не понравилась убежденному националисту Тиссену, а действия «:новых хозяев» на его родной земле привели к тому, что фабрикант стал предоставлять крупные суммы на борьбу с оккупационными властями. Однажды Фрица даже арестовали, но он сумел избежать наказания. Рожденная Версальским договором Веймарская республика тоже не вызвала у него восторга. Он не верил пришедшим к власти революционерам и говорил, что «германская демократия ничего из себя не представляет». Но в 1932 г. «стального короля» познакомили с политиком, идеи которого показались ему многообещающими. Этим политиком был мало кому известный тогда Адольф Гитлер, который сумел убедить Тиссена в том, что его партия сможет «уничтожить коммунизм на немецких улицах».

На организованной Тиссеном встрече германских промышленников 26 января 1933 г. Гитлер представил свою программу переустройства страны и получил полную поддержку. Поверив национал-социалистам, Фриц Тиссен лично выделил будущему фюреру 3 млн марок на избирательную кампанию, которые и привели его к власти. Гитлер впоследствии отблагодарил своего щедрого спонсора, сделав его членом Германского Экономического Совета и канцлером Пруссии.

Вместе с тем Тиссен не был убежденным национал-социалистом, хоть и состоял в партии. Он поддерживал Гитлера исключительно как националиста и антикоммуниста, рассматривая фашизм как единственную защиту против большевизма. За несколько лет нацисты получили от своего друга-промышленника еще около миллиона рейхсмарок, что в общей сложности составляло гигантскую по тем временам сумму. В свою очередь новое правительство размещало на его предприятиях военные заказы — в 1930-е гг. дела Объединенных сталелитейных заводов резко пошли в гору.

Однако любимчик правящей партии и депутат рейхстага от национал-социалистической партии Тиссен не побоялся выступить с трибуны парламента с резкой критикой планов правительства по милитаризации страны. Затем в Германии начались массовые преследования евреев и католиков, а Тиссен был католиком. Последней каплей, переполнившей чашу терпения бизнесмена, было начало развязанной Гитлером Второй мировой войны и заключенный союз со Сталиным. В том же 1939 г. Фриц вышел из партии, порвал с нацистами и уехал в Швейцарию. Из эмиграции он направил Гитлеру письмо, в котором в частности говорилось: «.Моя совесть чиста. Я не чувствую за собой вины. Моя единственная ошибка состояла в том, что я поверил в Вас, Адольф Гитлер, и в Ваше движение.

Когда национал-социалистическая партия пришла к власти, первоначальные события, казалось, подтверждали мою веру. Но уже на раннем этапе я почувствовал, что необходимо выразить протест против гонений на христианство, против звериного отношения к его священникам, против осквернения его церквей. Когда 9 ноября 1938 г. самым трусливым и жестоким образом грабили и мучили евреев, когда по всей Германии разрушали их синагоги, я снова выступил с протестом. Теперь Вы заключили договор с коммунистами, которых Вы лично охарактеризовали как “запятнанных кровью преступников”. Послушайте меня, и Вы услышите голос измученного немецкого народа, который кричит Вам: “Одумайтесь, верните свободу, право и гуманность в германский рейх”». Ответа на свое письмо Тиссен не получил. Вместо этого было официальное сообщение немецких газет о лишении его германского гражданства и о полной конфискации имущества, которое составляло в тот момент около 88 млн долларов.

В 1940 г. Тиссен перебрался во Францию, но в следующем году был арестован правительством Виши, поскольку собирался выехать в Южную Америку. По имеющимся сведениям, он был выдан немецким властям и отправлен в Дахау, где к нему добровольно присоединилась жена Эмилия. Дальше его следы теряются. По окончании войны знаменитый промышленный магнат был освобожден из лагеря перемещенных лиц в итальянском Тироле, куда он был помещен союзниками. Допрошенный и осужденный Немецким денацификационным судом как прислужник фашистов, Фриц Тиссен был принужден выделить 15 % своей собственности в пользу фонда реституции для жертв нацистского преследования. Пережив ужасы концлагерей, Тиссен не мог больше оставаться в Германии. В 1950 г. он выехал в Аргентину, как объяснялось, для того чтобы посетить свою дочь, графиню Зичи. В ее доме в Буэнос-Айресе в возрасте 77 лет он и умер от сердечного приступа.

Брошенный им многопрофильный концерн, в полную мощность работавший на гитлеровскую военную машину, державы-победительницы решили расчленить. Однако планы эти не были реализованы — началась холодная война и процесс возрождения экономики Германии потребовал восстановления заводов «Тиссена», оказавшихся в западной зоне оккупации. При этом следует отметить, что многие решения союзников о судьбе немецкого стального гиганта принимались с учетом интересов собственных металлургов. Так, «Тиссену» разрешили купить некоторые фирмы только при условии, что концерн в ответ откажется от целого ряда других своих дочерних предприятий. Несмотря на подобные ограничения, «Тиссен» развивался быстро и успешно. Он быстро восстанавливал свой потенциал и вскоре включал в себя более 70 фирм по обе стороны Атлантики.

Империю Тиссена после смерти мужа в 1951 г. унаследовала его жена — Эмилия Тиссен. Она жила в своем баварском замке Пуххоф, который был переполнен коллекциями ценных картин и редким фарфором, и оттуда управляла семейными предприятиями. Под ее руководством «Тиссен Шталь» объединилась с другим крупным производителем, создав самую большую стальную компанию в Западной Европе и третью по размерам (после Фольксвагена и Круппа) в Германии. За свою деятельность по развитию немецкой науки и техники фрау Тиссен получила самую высокую гражданскую медаль Западной Германии — Федеральный крест Служения.

В 1960-х гг. семейный концерн возглавил барон Ханс Хайнрих Тиссен-Борнемисса, сын Генриха Тиссена (родного брата Фрица) и венгерской баронессы Маргит Борне — миссы. Он слыл жестким и непреклонным дельцом. «Голубоглазый барон», как прозвала Тиссена бульварная пресса, был одним из самых знаменитых плейбоев Европы. В свободное от управления концерном и погони за редкими картинами время он на своем личном самолете совершал стремительные перелеты между Биаррицем, Санкт-Морицем, Ниццей и Монако, появляясь порою на трех великосветских вечеринках за один вечер. «К женщинам и к картинам у меня одинаковое отношение, — говорил он следовавшим за ним по пятам репортерам, — если мне что-то нравится, я непременно должен это заполучить».

Ему было на кого равняться. Еще основатель династии Август Тиссен, дед барона Ханса Хайнриха, в конце XIX в. заказывал скульптуры у Огюста Родена, а в начале XX в. покупал рисунки Дюрера и Рембрандта. Семейную традицию продолжали и его сыновья Фриц и Генрих, воспользовавшиеся биржевым крахом 1920-х гг. иэкономическим кризисом начала 1930-х гг. для того, чтобы по относительно дешевым по понятиям того времени (и смехотворным с точки зрения сегодняшнего художественного рынка) ценам скупить несколько сотен работ малых голландцев, средневековых мастеров немецких школ и художников эпохи Возрождения.

Однако в середине 1960-х гг. промышленный подъем прекратился — во всем мире упал спрос на продукцию металлургической промышленности. Выход из создавшейся ситуации многие менеджеры концерна видели в том, чтобы сконцентрироваться на основном производстве и вытеснить с рынка многочисленных конкурентов. Как говорил один из руководителей «Тиссена» того периода: «Проанализировав все наши затраты, мы пришли к выводу, что в ближайшие 10–15 лет необходимо вкладывать средства только в производство стали».

Такая недальновидная тактика свидетельствовала о том, что «наследники» отца-основателя стальной империи напрочь забыли его заветы. Выход из подобной ситуации Август Тиссен видел в расширении спектра деятельности компании, будучи к тому же пионером этого движения в немецкой промышленности. Впрочем, уже в начале 1970-х гг. тиссеновские менеджеры пришли к выводу, что «:…в будущем гарантией от кризисов может стать только распределение финансовых средств и персонала по четырем направлениям: выпуск стали в Германии, металлообработка, торговля изделиями черной металлургии и производство за границей». Однако прошло еще 10 лет, прежде чем они начали понимать, что фирма в состоянии продавать не только «изделия черной металлургии». В 1980-е гг. «Тиссен» торговал уже стройматериалами и топливом, а кроме того, занимался строительством, утилизацией отходов и организацией перевозок. Концерн, к примеру, поставлял американскую сталь в Китай, а бразильскую руду — в Турцию. Спустя еще 10 лет торговое подразделение компании уже имело 100 филиалов во всех частях мира и предлагало клиентам 180 тыс. наименований самых разных товаров.

В то же время в концерне ускорилась структурная перестройка, в результате которой под крышей компании оказались 176 немецких и 154 зарубежных фирмы. Менеджеры «Тиссена» покупали те предприятия, которые считали перспективными, и расставались с невыгодными попутчиками. Они, естественно, не отказались бы приобрести и своего именитого соседа по Рурской области — «Круппа». Но сначала акций этого давнего партнера-конкурента не было на рынке, а когда они появились, стало ясно, что купить его невозможно. Контрольный пакет находился в собственности у трех владельцев: фонда Круппа, государства Иран и одного дюссельдорфского банка. В свою очередь в 1997 г. «Крупп» попытался тайно скупить акции «Тиссена». Это вызвало бурю возмущения у профсоюзов и противодействие со стороны политического руководства области Северный Рейн-Вестфалия.

То, чего не удалось сделать силой, произошло два года спустя на добровольных началах. Оба гиганта осознали, что по своей структуре очень удачно дополняют друг друга, и решили, что сообща смогут успешнее противостоять конкурентам на мировом рынке. Объединение состоялось под лозунгом «слияние не равных, но равноправных концернов». Этого принципа было решено придерживаться как при обмене акций, так и при распределении руководящих постов между ведущими менеджерами обеих империй. Главная же цель «брачного контракта» состояла в том, чтобы снизить расходы и, соответственно, увеличить доходы нового субъекта хозяйствования. Благодаря своим гигантским размерам он смог, к примеру, получать большие скидки от поставщиков. Так, только на электричестве «Тиссен — Крупп» ежегодно экономил 80 млн марок — вследствие увеличения объема закупок.

Одним из самых перспективных направлений своей деятельности новый концерн считает поставки для автомобильной промышленности. А вот как пойдут дела в торговле сырьем и оборудованием, пока сказать трудно. Одной из основных причин неуверенности является нестабильная ситуация в Юго-Восточной Азии, Латинской Америке и в России. В последние годы именно на эти регионы делали ставку и «Тиссен», и «Крупп». Так что не исключено, что руководству промышленного гиганта через несколько лет снова придется думать об очередной структурной перестройке.

(род. в 1832 г. — ум. в 1898 г.)

Русский предприниматель, владелец «Новой Костромской мануфактуры льняных изделий» и Торгового дома, коммерции советник. Основатель «Московской городской галереи Павла и Сергея Михайловичей Третьяковых», меценат и общественный деятель. Почетный гражданин города Москвы.

Имя купца 1-й гильдии П. М. Третьякова сегодня, в большинстве случаев, связывают с основанной им российской Государственной Третьяковской галереей — художественным музеем мирового значения. Всю свою жизнь он создавал это «полезное учреждение» — первый русский общедоступный «музеум», в котором отечественное изобразительное искусство представало во всем своем многообразии. Третьяков обладал безупречным художественным вкусом и своей почти полувековой собирательской деятельностью, поддержкой наиболее талантливых и ярких художников оказал влияние на формирование национальной культуры России второй половины XIX в. и способствовал ее расцвету.

В деле создания картинных галерей Третьяков был далеко не первым. Собирательство различного рода коллекций, в том числе и живописи, было весьма распространенным в среде купечества того времени. Самую первую художественную галерею, так называемый «Русский музей», основал некто Свиньин. Она существовала с 1819 по 1839 гг. и впоследствии была продана на аукционе. Известно, что министр почты Прянишников, купцы Кокорев и Солдатёнков в 1840–1860 гг. владели большими собраниями картин. Но их коллекционирование преследовало цели просветительские или удачного вложения капитала, в то время как деятельность Третьякова была посвящена созданию национального музея изобразительного искусства, который изначально, по его идее, стал бы достоянием народа.

Павел Михайлович Третьяков происходил из древнего, но небогатого купеческого рода, который существовал в Малоярославце еще с 1646 г. Старинные книги, по которым можно было бы проследить подробную родословную знаменитой фамилии, погибли в огне пожаров Отечественной войны 1812 г. Отступавшая Наполеоновская армия, проходившая через те края, дотла сожгла городские архивы. Однако известно, что в Москве Третьяковы жили с 1774 г.

Отец будущего коллекционера, Михаил Захарович Третьяков, торговал пуговицами и полотном в Китай-городе в лавках Старых торговых рядов между Варваркой и Ильинкой. Женившись на Александре Даниловне Борисовой, дочери крупного коммерсанта, экспортера сала, молодой купец с удвоенной силой принялся за работу. Вскоре он стал купцом 2-й гильдии, завел «лавки с палатками», а потом и собственный магазин. В 1832 г., 15 декабря, в доме близ Никольской церкви в Замоскворечье, который еще в конце XVIII в. купил его отец Захар Елисеевич, у молодых родился первенец — Павел.

Все пятеро детей Третьяковых, появившихся на свет с небольшим перерывом, получили полное домашнее образование. Учителя ходили на дом, и Михаил Захарович сам следил за обучением детей. Ас 14 лет отец начал приобщать Павла к семейному бизнесу: мальчик бегал с поручениями, учился вести записи в торговых книгах, а позднее целыми днями пропадал на построенной отцом в Костроме льнопрядильной фабрике.

Предпринимательская наука пришлась кстати, так как в 1850 г. Михаил Захарович внезапно скончался, едва дожив до 49 лет, и Павел остался за старшего. Вдове следовало по завещанию ведать всеми делами до достижения 25-летия младшего из сыновей — Сергея, троих «дочерей держать при себе и по исполнении возраста выдать их замуж по своему усмотрению, а сыновей Павла и Сергея до совершеннолетия воспитывать, не отстранять от торговли и от своего сословия. и прилично образовывать». После смерти мужа Александра Даниловна считалась «временно» купчихой 2-й гильдии и только в 1859 г. официально передала дело сыновьям. Они взяли в компаньоны мужа своей сестры Елизаветы и открыли «Магазин полотняных, бумажных, шерстяных товаров, русских и заграничных Торгового дома П. и С. братьев Третьяковых и В. Коншина в Москве, на Ильинке, против Биржи, дом Иосифского монастыря».

Расширяя дело отца, наследники объединили его льноткацкую и льнопрядильную фабрики под общим названием «Новая Костромская мануфактура льняных изделий», доведя число работников до 5 тыс. человек. Продукция мануфактуры славилась своим высоким качеством, а производство отличалось современным уровнем технического оснащения.

Уже в то время молодого купца Павла Третьякова серьезно интересовали книги по истории искусств, археологии, русской истории и географии. А московское купечество той поры буквально охватила настоящая «картинная горячка»: предприниматели скупали полотна в магазинах, заводили знакомства с художниками, следили за распродажами картин на аукционах. Считалось, что коллекционирование произведений искусства весьма выгодное вложение капитала. Не остался в стороне от этого «движения» и Третьяков.

Однажды на Сухаревке, где юноша всегда покупал книги, ему приглянулся десяток недорогих рисунков. Затем у него появились картины, написанные маслом, в основном голландских мастеров. Позднее Третьяков заинтересовался русским изобразительным искусством. Личное знакомство с «Картинной галереей тайного советника Федора Ивановича Прянишникова» и посещение Эрмитажа в Петербурге окончательно утвердили Павла Матвеевича в мысли заняться собирательством живописи. Сперва Павел покупал работы своих еще мало известных современников. В 1856 г. он приобрел картины В. Г. Худякова «Стычка с финляндскими контрабандистами» и Н. Г. Шильдера «Искушение». Этот год и считается временем рождения его знаменитой коллекции.

В 1860 г., впервые отправившись за границу по делам своего Торгового дома и для самообразования, 29-летний П. М. Третьяков составил «завещательное письмо». В нем говорилось: «Капитал же сто пятьдесят тысяч рублей серебром я завещаю на устройство в Москве художественного музеума или общественной картинной галереи». Далее предприниматель уточнял, что «желал бы оставить национальную галерею, то есть состоящую из картин русских художников». Подчиняясь именно этому желанию, он продолжал свою собирательскую деятельность. Один из старейших сотрудников основателя музея вспоминал, что Третьяков «определенно говорил: “Картины будут принадлежать всему народу”. И нам, служащим галереи, постоянно внушал, что мы охраняем и заботимся о народном достоянии».

Вот как характеризовал собирателя критик В. В. Стасов: «С гидом и картой в руках, ревностно и тщательно пересмотрел он почти все европейские музеи, переезжая из одной большой столицы в другую, из одного маленького итальянского, голландского и немецкого городка в другой. И он сделался настоящим, глубоким и тонким знатоком живописи. И все-таки он не терял главную цель из виду, он не переставал заботиться всего более о русской школе. От этого его картинная галерея так мало похожа на другие русские наши галереи. Она не есть случайное собрание картин, она есть результат знания, соображений, строгого взвешивания и, всего более, глубокой любви к делу».

Будучи самоучкой, Павел Михайлович обладал эрудицией ученого-искусствоведа и высочайшей культурой. Близкие говорили о нем: «Ни разу даже дворника или кучера на “ты” не назвал, не стыдился извиниться перед подчиненным, если был не прав, ни на кого голоса не повышал». Не имея специального образования, Третьяков, тем не менее, раньше других распознавал талантливых художников. Взявшись за дело колоссального размаха и затратив на него миллионное состояние, Павел Михайлович никогда не переплачивал за картины больше того, что считал нужным, зато мог заплатить автору вперед, давая возможность тому спокойно работать. В быту бизнесмен избегал роскоши и излишеств, чтобы иметь средства помогать нуждающимся.

В 1865 г. П. М. Третьяков женился на Вере Николаевне Мамонтовой, которая была на 13 лет моложе супруга. В браке родилось шестеро детей — два мальчика и четыре девочки. Один из сыновей, Иван, умер в 8-летнем возрасте от менингита, другой, Михаил, пережил отца, но был душевнобольным. Из дочерей две — Александра и Мария — вышли замуж за братьев Боткиных — Сергея и Александра Сергеевичей. Вера Павловна была женой известного музыканта А. И. Зилоти, а Любовь Павловна вышла за художника Н. И. Гриценко.

Растущая коллекция фабриканта Третьякова располагалась в небольшом двухэтажном особняке в Лаврушинском переулке, где Павел Михайлович поселился в 1851 г. с матерью, сестрами и семьей брата Сергея. Туда молодой женой пришла Вера Николаевна, там выросли все их дети, оттуда девочки вышли замуж. К 1872 г. картин насчитывалось уже более полутора сотен, места в гостиной не хватало, и хозяева решили сделать пристройку. Спустя два года у южной стены дома появилось двухэтажное здание с двумя залами, внутренним переходом в жилую часть и отдельным входом с улицы. «Галерея, — писал предприниматель Стасову, — существует с 1874 года. До того картины были в доме, и публика не допускалась. С 1874 г. допускались знакомые, потом и посторонние, но свободно стало возможно посещать только с 1881 года».

Так в старом замоскворецком переулке появилось одно из первых в России специализированных зданий для размещения художественного собрания. На первом этаже на перегородках были помещены работы старых мастеров, на стенах против окон — пейзажи С. Ф. Щедрина, Ф. М. Матвеева, М. И. Лебедева, М. Н. Воробьева. На втором этаже в высоком просторном зале находились работы современников — В. Г. Перова, В. И. Якоби, В. В. Пукирева, К. Д. Флавицкого и других. Юридически галерея оставалась частной, но любой человек, «без различия рода и звания», мог бесплатно прийти сюда почти в любой день недели.

В 1882 г. здание снова расширилось, как и в первый раз за счет территории близлежащего сада. Появились три новых зала внизу и столько же наверху, где были размещены Туркестанская серия и этюды из путешествия по Индии В. В. Верещагина. Картине В. И. Сурикова «Утро стрелецкой казни» нашлось место в первом зале второго этажа новой пристройки. Там же оказались полотна А. К. Саврасова и других художников 1860-1870-х гг. Следующий зал посвятили произведениям И. Н. Крамского иФ. А. Васильева. Еще три зала в верхнем этаже и пять в нижнем были пристроены спустя три года. Это позволило упорядочить экспозицию и разместить работы И. Е. Репина, Н. А. Ярошенко и Н. Н. Те. На перегородках залов были выставлены пейзажи, в том числе полотна И. И. Левитана. Кроме того, было выделено место для этюдов и эскизов А. А. Иванова (всего в коллекции насчитывалось более 70 его произведений).

П. М. Третьяков часто выступал не только как собиратель уже написанных картин, но и как организатор, являвшийся в определенной мере соучастником замысла художников. Бизнесмен всегда был в курсе того, над чем работает тот или иной мастер. Его переписка с Репиным, Крамским, Перовым, Те, Верещагиным и другими полна конкретных замечаний и советов, показывающих, насколько тонко и профессионально понимал живопись хозяин костромской льнопрядильной фабрики и как с его мнением считались крупнейшие и талантливейшие русские художники.

В одном из писем Третьяков писал: «.многие положительно не хотят верить в хорошую будущность русского искусства и уверяют, что если иногда какой художник наш напишет недурную вещь, то как-то случайно и что он же потом увеличит собой ряд бездарностей. Вы знаете, я иного мнения, иначе я не собирал бы коллекцию русских картин». И примерно через месяц, возвращаясь к той же мысли, он сказал: «Я как-то невольно верую в свою надежду: наша русская школа не последнею будет — было, действительно, пасмурное время, и довольно долго, но теперь туман проясняется».

Имя купца 1-й гильдии Третьякова неразрывно связано с Товариществом передвижных художественных выставок. Во многом благодаря его поддержке передвижники смогли сохранить творческую и материальную самостоятельность. Один из западных критиков даже назвал эту «независимую группу художников», «живописцев национального быта и нравов» — «Третьяковскою школой». На первой же выставке Товарищества, где экспонировалось 47 работ, Павел Михайлович приобрел картины А. К. Саврасова «Грачи прилетели» и Н. Н. Ге «Петр I допрашивает царевича Алексея в Петергофе». А полотно И. Н. Крамского «Христос в пустыне», представленное на второй выставке, было куплено еще в мастерской художника. М. В. Нестеров вспоминал, что, когда на передвижных выставках зрители видели под некоторыми картинами белую карточку с подписью: «Приобретено П. М. Третьяковым», — это значило, что русская живопись может гордиться появлением новых выдающихся произведений. Решение московского собирателя признавалось как аксиома — большего авторитета в мире коллекционеров не было.

В конце июля 1892 г. на Павла Михайловича обрушилось большое горе. Внезапно скончался никогда прежде серьезно не болевший Сергей Третьяков — младший брат и компаньон в бизнесе. Согласно завещанию, его небольшое, но ценное собрание произведений иностранных и русских художников вошло в состав коллекции П. М. Третьякова. «Он любил живопись страстно и если собирал не русскую, то потому, что я ее собирал, — писал Третьяков Репину после смерти брата, — зато он оставил капитал для приобретения только русских художественных произведений». По мнению художника и искусствоведа И. Э. Грабаря, Сергей Михайлович имел лучшую в России коллекцию французской живописи середины XIX в.

Давно мечтавший о превращении личной коллекции в общенациональное достояние, Третьяков в августе 1892 г. подал в Московскую городскую Думу предложение о передаче всех своих художественных ценностей в дар городу. Собрание, включавшее 1276 картин, 471 рисунок и 9 скульптур русских мастеров, было оценено в 1,5 млн рублей. Общий размер пожертвования, включая недвижимость, капитал, завещанный для галереи С. М. Третьяковым (проценты от 100 тыс. рублей), а также собранные им 84 картины европейских мастеров, достигал 2 млн рублей.

Через год состоялось официальное открытие музея, который получил название «Московская городская галерея Павла и Сергея Михайловичей Третьяковых». На торжественном мероприятии присутствовал наследник престола великий князь Александр Николаевич, который сказал: «.Вот что один гражданин сумел сделать. Счастливая Москва! У нас в Петербурге такого нет, и во всей России такого нет».

Передачу музея городу предприниматель хотел произвести как можно более незаметно, не желая быть центром общего внимания и объектом благодарности. Но ему это не удалось, и он был очень недоволен. В том же 1893 г. Третьяков отказался от дворянства, которое ему хотел даровать царь, восхищенный его благородным поступком. «Я купцом родился, купцом и умру», — ответил коллекционер явившемуся обрадовать его чиновнику. Единственное звание, которое он принял с гордостью, — Почетный гражданин города Москвы.

Собственная мануфактура и коллекционирование составляли основную заботу Третьякова. Бессменным попечителем своей галереи он оставался до последних своих дней. По-прежнему приобретал картины, и не только на деньги города, но и на свои собственные, передавая музею покупки уже в качестве дара. Благодаря его стараниям в период 1893–1897 гг. в коллекцию поступило более 200 работ. Но, кроме того, основатель «Третьяковки» был членом советов и ученых комитетов ряда учебных заведений, принимал деятельное участие в жизни Московского художественного общества и Училища живописи, ваяния и зодчества. Не без его участия был создан университетский музей античного искусства в Москве, ставший впоследствии Музеем изящных искусств.

Предприниматель состоял почетным членом Общества любителей художеств и Музыкального общества со дня их основания, вносил солидные суммы, поддерживая все просветительские начинания. Принимал участие во множестве благотворительных актов, всех пожертвованиях в помощь семьям погибших солдат во время Крымской и русско-турецкой войн. Стипендии П. М. Третьякова были установлены в коммерческих училищах — Московском и Александровском. Он никогда не отказывал в денежной помощи художникам и прочим просителям, тщательно заботился о денежных делах живописцев, которые без страха вверяли ему свои сбережения.

Львиная доля его пожертвований приходилась на Арнольдовское училище глухонемых в Москве. Здесь до 16-летнего возраста воспитывались и получали профессию 150 мальчиков и девочек. Для воспитанников училища Третьяков купил большой каменный дом с садом, построил больницу, подбирал лучших преподавателей, среди которых была и его жена — Вера Николаевна, бесплатно обучавшая девочек рукоделию и домоводству. Павел Михайлович не афишировал своей благотворительности, а в журналах поступления денежных сумм отмечалось, что нехватка средств покрывается «лицом неизвестным», хотя окружающие догадывались, о ком идет речь. Вера Николаевна не отставала от мужа в деле благотворительности. Еще в октябре 1867 г. она приняла от Городской думы попечительство над Пятницкой городской начальной женской школой. Через некоторое время из пятнадцати подобных школ Пятницкая стала лучшей. Третьяковы, посещая эти учебные заведения, в воспитательных целях брали с собой дочерей, а всех учащихся знали по именам.

Несмотря на значительные расходы на пополнение галереи национального искусства, к концу жизни наследство Третьякова оценивалось в 4,5 млн. рублей. По завещанию Павла Михайловича, большая часть его капитала была передана на благотворительные нужды. Более 400 тыс. рублей он завещал на строительство мужского и женского приютов, предусмотрел огромные выплаты училищу глухонемых, которое после его кончины стало называться «Арнольдо-Третьяковским». Рачительный хозяин не забыл и о своих работниках: он оделил всех служащих семейного Торгового дома, всех рабочих и мастеров на фабриках в Костроме. Кроме того, на его средства был выстроен дом с бесплатными квартирами для вдов и сирот русских художников.

В конце ноября 1898 г. Третьяков серьезно заболел и слег с обострением язвы желудка. По непонятной причине он отказался от лечения и, скрывая свои страдания от близких, каждое утро вызывал к себе служащих художественной галереи и торговой конторы с докладом. О деле, которому он посвятил всю свою жизнь, Павел Михайлович думал и в свое последнее утро. 4 декабря 1898 г., молча выслушав подчиненных, он угасающим голосом произнес: «Берегите галерею.» Эти его слова были последними.

Похоронили П. М. Третьякова на кладбище Данилово-го монастыря, а через 50 лет его прах был перенесен на Новодевичье кладбище. В некрологе на смерть великого подвижника русского искусства, крупного фабриканта и выдающегося мецената В. В. Стасов писал: «Третьяков умер знаменитым не только на всю Россию, но и на всю Европу. Приедет ли в Москву человек из Архангельска или из Астрахани, из Крыма, с Кавказа или с Амура — он тут же назначает себе день и час, когда ему надо, непременно надо, идти на Замоскворечье, в Лаврушинский переулок, и посмотреть с восторгом, умилением и благодарностью весь тот ряд сокровищ, которые были накоплены этим удивительным человеком в течение всей его жизни».

После смерти бизнесмена галерея, по его завещанию, отошла в собственность города Москвы. В 1918 г., после Октябрьского переворота, она была национализирована и стала называться Государственной Третьяковской галереей. Вопреки завету основателя, ее начали пополнять новыми произведениями искусства сразу после его смерти. А в XX столетии галерея превратилась в крупнейший музей русского изобразительного искусства в мире. Сегодня она содержит около 60 тыс. единиц живописных и скульптурных работ, в числе которых бывшее собрание И. С. Остроумова, Цветковская галерея, собрание картин русских художников из Румянцевского музея, а также многочисленные частные коллекции.

(род. в 1846 г. — ум. в 1920 г.)

Знаменитый русский предприниматель, ювелир, художник-дизайнер и реставратор, превративший небольшую мастерскую отца в самое крупное ювелирное предприятие Российской империи и одно из самых больших во всем мире.

В 1902 г. в залах дворца барона фон Дервиза на Английской набережной Санкт-Петербурга состоялась первая выставка знаменитого русского ювелира Карла Фаберже. Она проходила под покровительством Ее Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны и при участии многих членов императорской семьи и представителей высшей знати столицы. Для размещения драгоценных ювелирных произведений Императорский Эрмитаж предоставил красивые пирамидальные витрины на подстольях в виде золоченых грифонов. Эти витрины и сейчас можно увидеть в залах Эрмитажа. В них выставлены пасхальные яйца, принадлежавшие царской фамилии, каменные цветы, фигурки и другие изящные безделушки из великокняжеских коллекций, из собраний княгинь Юсуповой, Долгоруковой, Куракиной, графинь Воронцовой-Дашковой, Шереметевой, Орловой-Давыдовой.

Прошло более ста лет. За эти годы состоялись десятки выставок Карла Фаберже в разных странах мира, но ни одна из них не была столь же представительной по составу владельцев и тех, по заказу которых делались бесценные экспонаты. Никто из присутствовавших тогда на выставке не думал, что через каких-нибудь два десятилетия эти драгоценные безделушки разойдутся по всему миру и окажутся в чужих руках. Не думали они и о том, что в цитадели могущества России — в Зимнем дворце — почти не останется удивительных образчиков искусства Фаберже, изготовленных и хранимых с неподдельной и глубокой любовью.

То почтительное отношение, которое имя Фаберже до сих пор вызывает во всем мире, связано с революцией в ювелирном деле, которую Карл совершил сразу после того, как принял от своего отца ювелирную мастерскую. Молодой ювелир провозгласил принцип, в соответствии с которым ценность изделия определялась не богатством использованных материалов, а художественной изысканностью модели и мастерством исполнения. Время доказало справедливость девиза, которым Фаберже руководствовался на протяжении всей своей жизни: «Если вся ценность дорогих вещей заключается всего лишь во множестве бриллиантов или жемчуга, то они меня мало интересуют».

Художественный дар Фаберже современники сравнивали с гением Бенвенуто Челлини. Но организаторский талант этого человека вызывает не меньшее изумление. За конструкторские находки и техническую виртуозность его величали «Левшой Петербурга», а за неподражаемый стиль — «певцом изящных грез». Сам же мастер именовал себя достаточно скромно и с достоинством — «Поставщик Высочайшего двора».

Предки Карла Фаберже происходили из северной провинции Франции — Пикардии. Из-за преследований, которым, начиная с XVI в., подвергались гугеноты, они покинули родину и постепенно, через Германию и Прибалтику, добрались до Санкт-Петербурга. Отец Карла, Густав Фаберже, родился в 1814 г. в эстонском городе Пернау. После обучения в Петербурге у знаменитых ювелиров Андреаса Фердинанда Шпигеля и Иоганна Вильгельма Кейбеля он получил звание «Ювелирных дел мастера». В 1842 г. Густав открыл небольшую ювелирную мастерскую под собственным именем на Большой Морской улице и женился на Шарлотте Юнгштедт, дочери датского художника.

30 мая 1846 г. в молодой семье родился мальчик, которого крестили с именем Петер Карл, однако в России он прославился под именем Карла Густавовича. Когда ребенок подрос, его отдали в немецкую частную школу Святой Анны. Потом он учился в дрезденской Ханделыпуле, а затем — в коммерческом колледже в Париже. Карл работал в Дрездене, Франкфурте-на-Майне, побывал в Англии и Италии, изучая ювелирное искусство венецианцев, саксонских камнерезов и французских эмальеров. Последним учителем Карла был франкфуртский ювелир Джозеф Фридман.

Хотя фирма Густава Фаберже процветала, в 1860 г. он отошел от дел и передал управление предприятием своим сотрудникам X. Пендину и В. Заянчовскому. Поэтому, возвратившись в Петербург, юноша еще довольно продолжительное время работал на стороне — реставратором в Императорском Эрмитаже. Благодаря этому он изучил технические приемы ювелиров прошлых времен и стилистические особенности изделий, выполненных в разные эпохи. В результате Карл к 26 годам приобрел блестящие знания ювелирного дела во всей его глубине и исторической широте и смог с полным основанием взять в свои руки дело отца. А незаурядный талант молодого человека, подкрепленный основательными знаниями, стал основой будущего успеха.

Для начала Карл перевел фирму в более крупное помещение на той же Большой Морской улице. Восприимчивый ко всему новому, он точно уловил модные веяния в искусстве конца XIX в. Пока ведущие ювелиры Европы отдавали дань вкусам и стилям прошлых эпох — ренессансу, рококо и ампиру, Фаберже-младший начал смело экспериментировать в новом художественном направлении — модерне. Тяга к техническим новшествам заставляла мастера неутомимо изучать все известные в ювелирном деле приемы, постоянно посещать музеи и библиотеки, не пропускать ни одной художественной выставки и повсюду знакомиться с молодыми одаренными ювелирами. Его отличало редкое умение не только отыскивать замечательных специалистов и убеждать их переезжать в Петербург, но и создавать условия для плодотворной работы.

Фаберже объединил многочисленные мастерские отца, где работало к тому времени около 500 рабочих. Во главе каждой мастерской был поставлен талантливый руководитель: М. Е. Перхин, Ю. А. Раппопорт, Э. А. Коллин, А. Ф. Холлминг и др. По условиям контракта, эти мастера работали только на Фаберже и имели право сами набирать и обучать персонал. Карл считал, что необходимо доверять высококлассным мастерам, удостаивая их права подписывать свои собственные произведения. Основной принцип работы в мастерских Фаберже был прост — каждое изделие должно быть изготовлено в одной мастерской одним мастером. Когда требовалось произвести вспомогательные операции (например покрыть эмалью), изделие на некоторое время покидало своего изготовителя, но всегда возвращалось к нему для завершения. Мастера самостоятельно принимали все решения, начиная от разработки дизайна и заканчивая окончательной обработкой своего ювелирного произведения. Тем самым изделие «Фаберже» являлось не безымянной продукцией Дома, а работой автора, именем которого оно было подписано. В этом и заключался секрет феноменального успеха «Фаберже».

В 1882 г. на Всероссийской художественно-промышленной выставке в Москве изделия фирмы привлекли внимание императора Александра III и его жены Марии Федоровны. Карл получил покровительство царской семьи и звание «Ювелира Его Императорского Величества и ювелира Императорского Эрмитажа». В том же году в фирме начал работать брат Карла Агафон, ставший вскоре и главным художником. Изобразительное чутье Агафона Фаберже во многом способствовало успеху фирмы.

На нюрнбергской «Выставке Изящных Искусств» в 1885 г. фирма получила международное признание, а копии скифских сокровищ удостоились золотой медали. После выставки Карл Фаберже стал Поставщиком Императорского двора с правом включения двуглавого орла в свой товарный знак и с тех пор постоянно выполнял заказы императорской семьи: например, ожерелье для свадебного подарка будущей императрице Александре Федоровне император Николай II заказал именно фирме Фаберже.

После 1885 г. на всех международных выставках мастер получал только золотые медали. Изделия фирмы проникли в Америку и на Ближний Восток. Персональные поставки предназначались для шведского, норвежского, датского, испанского и английского дворов. По заказу русского кабинета мастера фирмы изготавливали изделия для дипломатических подарков и различных подношений. В разное время из рук художников Дома Фаберже вышли шедевры ювелирного и камнерезного дела: декоративная ваза для Бисмарка, братина для абиссинского Негуса Менелика, нефритовый венок на гробницу шведского короля Оскара II, нефритовая фигура Будды и лампада для придворного храма в Сиаме. Фирма имела филиалы в Москве, Одессе, Клеве и Лондоне и продавала свою продукцию далеко за пределами Европы.

За эти годы выросла семья Карла Фаберже. В браке с Августой Юлией Якобс — дочерью мастера Придворных мебельных мастерских — у него родились четыре сына: Евгений (1876–1960), Агафон (1876–1951), Александр (1877–1952) и Николай (1884–1939).

В 1890 г. мастер получил другое высокое звание — «Оценщик Кабинета Его Императорского Величества», а также стал «Потомственным Почетным гражданином». Росла и международная слава фирмы. Высокое мастерство исполнения, неиссякаемая фантазия и изящество форм сделали фирму Фаберже признанным лидером мирового ювелирного искусства, непревзойденным эталоном. Императрица Мария Федоровна писала своей сестре, английской королеве Анне: «Фаберже — несравненный гений нашего времени».

Руководя большим, тщательно подобранным штатом первоклассных ювелиров, Карл входил во все мельчайшие детали работы. В его московском магазине была устроена теплица, в которой выращивались самые разнообразные растения, служившие моделями для цветовых миниатюр из камня. С расширением производства и ростом заказов были выделены самостоятельные мастерские золотых, эмалевых, серебряных изделий, камнерезная мастерская и мастерская по изготовлению знаков, жетонов и орденов. Огромное количество и разнообразие выпускаемых изделий говорит о популярности и доступности этой продукции для населения. При изготовлении всегда учитывались вкусы и достаток различных слоев общества, поэтому изделия фирмы могли приобрести как члены императорского дома, так и люди со средним достатком.

Подлинным открытием фирмы были сувенирные пасхальные яйца. Традиция дарить на Пасху специально изготовленные и украшенные яйца появилась в XVI в., когда французскому королю Франциску I было преподнесено деревянное резное яйцо с изображением Страстей Господних. Позолоченные и расписные яйца стали традиционными подарками при королевских дворах. В России первое такое яйцо из драгоценных материалов было заказано Фаберже в 1885 г. Александром III для подарка своей супруге, императрице Марии Федоровне. В дальнейшем мастера фирмы делали эти подарочные сувениры ежегодно. Условия изготовления были такими: яйцеобразная форма, сюрприз внутри, о котором никто не должен знать, даже Император, и невозможность повторений.

Только для венценосной семьи Романовых Фаберже создал 50 царских пасхальных яиц — подлинных шедевров ювелирного искусства. Внутри каждого яйца был воспроизведен эпизод из жизни царской семьи. Когда яйцо открывалось, звучала прекрасная музыка, воспроизводимая миниатюрным механизмом. Наиболее известное изделие в этом жанре — яйцо, посвященное 300-летию дома Романовых. Оно украшено восемнадцатью миниатюрными портретами представителей царствовавшей династии в алмазных рамках. Вверху и внизу на яйце укреплены плоские бриллианты, сквозь которые видны даты «1613» и «1913». Внутри яйца укреплен вращающийся глобус, на котором дважды помещено золотое накладное изображение северного полушария: на одном — цветным золотом обозначена территория России в границах 1613 г., на другом — в границах 1913 г. Поверхность яйца в пространстве между миниатюрами украшена чеканными геральдическими царскими венцами и коронами. Подставкой служит литая серебряная позолоченная фигура гербового орла, укрепленная на круглом основании из пурпурина, имитирующего государственный щит.

В яйцо, посвященное коронации императора Николая II в 1896 г., вложена миниатюрная карета, в которой ехали император и императрица. Цветовой гаммой яйцо напоминает коронационное платье Александры Федоровны, двери кареты открываются, ступеньки складываются, окна сделаны из хрусталя. Внутри кареты висит еще одно крошечное яйцо с бриллиантами.

Кроме того, мастера Дома Фаберже довольно часто изготавливали миниатюрные копии известных произведений искусства из драгоценных материалов, например, царских регалий. Фирма Фаберже сумела возродить средневековую технику прозрачной эмали «гильоше». Мастера применяли ее вместе с машинной гравировкой, широко используя цветовую палитру эмалей: голубых, ярко-красных, нежнорозовых, палевых, серебристых. После покрытия эмаль тщательно полировали, так что рисунок выделялся лишь под определенным углом. А забытую с эпохи Возрождения технику «кватра колор», т. е. применение в изделии золота красного, желтого, зеленого и белого цветов, мастера фирмы не только возродили, но и стали использовать новые оттенки этого металла — оранжевый, серый, голубой и другие. Подобный прием позволял достигать сложнейшей цветовой гаммы без привлечения каких-либо других отделочных материалов.

Фирма выпускала много утилитарных вещей: рамки для фотографий, часы, пеналы, портсигары, бонбоньерки, флаконы для духов, набалдашники для тростей и многое другое. Широко использовались серебро, драгоценные и полудрагоценные камни. Причем, драгоценные материалы смело соединялись с деревом, сталью и стеклом. Личной заслугой фирмы Фаберже стало широкое использование в работе отечественных поделочных камней, которые раньше в ювелирном деле не применялись. Впервые в одном изделии с драгоценными металлами и камнями смело сочетались уральские, алтайские и забайкальские самоцветы. Вопреки установившимся традициям и канонам, мастера включали в некоторые украшения олово и вороненую сталь, а прямоугольные броши из карельской березы, оправленные в бриллианты, с легкой руки Фаберже тут же вошли в моду.

Совершенно новым в ювелирном деле были небольшие скульптурные фигурки из драгоценных и полудрагоценных камней, выполнявшиеся искусными резчиками фирмы, умевшими тонко выявить природную красоту камня. Причем камни разного цвета и текстуры часто склеивались. Изготовление этих фигурок Фаберже начал под влиянием японских нэцкэ, которые он коллекционировал. Особый интерес к подобным миниатюрам проявила английская королева, для которой Карл изготовил 170 статуэток.

Выполняя заказы Российского Императорского и королевских дворов Европы, Фаберже и его мастера сумели создать более 150 ООО ювелирных работ, простых и сложных, остроумных и удивительно продуманных, выполненных с непревзойденной изобретательностью и с величайшей тщательностью. Карл в каждом новом изделии старался превзойти предыдущее по оригинальности, остроумию замысла, качеству исполнения. В мастерских Фаберже все вещи выполнялись только в одном экземпляре, а если заказчик настаивал на повторении, то вносились изменения таким образом, чтобы каждое изделие оставалось оригинальным. Предметы, не отвечающие высоким критериям фирмы, безжалостно уничтожались или продавались без клейма.

Пиком славы Дома Фаберже стала Всемирная выставка 1900 г. вПариже. Карл Фаберже был одним из членов жюри, а его изделия экспонировались в отдельном зале. После этой выставки он получил звание «Мастера Парижской гильдии ювелиров» и орден Почетного легиона. Парижская гильдия мастеров золотого дела удостоила его звания мэтра. Старший сын Карла, Евгений, там же получил пальмовую ветвь — знак офицера Академии изящных искусств, а многие мастера фирмы были отмечены золотыми и серебряными медалями. В том же году семья Фаберже и его фирма переехали в новый дом. Перед этим, во время полной перестройки здания, был заново отделан фасад, для чего впервые в истории города использовали красный гранит из Карелии.

В 1902 г. в Петербурге с огромным успехом прошла благотворительная выставка изделий Фаберже. На ней впервые предметы, изготовленные по заказам титулованных особ, были представлены широкой общественности. Один зал был полностью отведен под изделия фирмы, принадлежавшие Императорскому двору.

Накануне 1914 г. в мастерских Фаберже работало около 600 человек. Начавшаяся Первая мировая война сократила производство, но фирма приспособила свои мастерские к нуждам военного времени. Поначалу в них делали судки, тарелки, кружки, табачницы, а после получения военного заказа стали выпускать ударные и дистанционные трубки, гранаты, части приборов. Там же выпускались броши из золота и бриллиантов со знаком Красного Креста. Военное ведомство неоднократно ставило изделия фирмы Фаберже в пример за точность и тщательность изготовления. При этом Фаберже не переставал выполнять заказы и для царской семьи.

К 1914 г. фирма Фаберже создала около 100 тыс. предметов. В это время наряду со старыми мастерами в ней уже работали четыре сына Карла. Все они учились в Петербурге и были способными художниками. Сыновья руководили отделениями фирмы: Евгений и Агафон в Петербурге, Александр — в Москве, а Николай — в Лондоне. Первая мировая война нанесла сильный удар по благосостоянию фирмы, а революция 1917 г. уничтожила ее совсем. Отделения фирмы закрылись в 1918 г., магазин в Москве работал до февраля 1919 г.

В 1918 г. с помощью Британского посольства Карл Фаберже уехал с семьей из Петрограда в Швейцарию (в России остался только Агафон Карлович). За границей, лишенный возможности заниматься любимым делом, он мучительно страдал от бездействия. Окружающие в этот период часто слышали от него: «.такая жизнь — это уже не жизнь, когда я не могу работать и приносить пользу. Так жить нет смысла». В Лозанне 24 сентября 1920 г. великого мастера не стало. Несколько позже его прах был перевезен во Францию и захоронен в Каннах.

В парижской эмиграции Евгений и Александр Фаберже открыли небольшое предприятие «Фаберже и К°», которое торговало старыми изделиями фирмы, а также занималось изготовлением и проектированием новых. Оно закрылось в 1960 г., когда умер последний из членов семьи, работавших там, — Евгений Фаберже. И хотя магазин фирмы существует до сих пор, теперь у него другие владельцы. Агафон Карлович, крупный знаток камня, уже после революции вместе с академиком Ферсманом был членом комиссии, описывавшей Алмазный фонд СССР. В декабре 1927 г. он с семьей ушел в Финляндию по льду Финского залива. Его сын Олег жил и недавно умер в Хельсинки, ювелирным делом не занимался.

Младший из братьев Фаберже, Николай, еще в 1906 г. открыл филиал фирмы в Лондоне. И хотя в 1917 г. ему пришлось закрыть магазин, из английской столицы он не уехал. Здесь родился его сын Тео, впоследствии продолживший дело деда и отца. Тео, единственный из ныне живущих потомков династии Фаберже, который работает не только с драгоценными камнями, но также занимается резьбой по дереву и слоновой кости, росписью по фарфору.

За всю историю Дома Фаберже было изготовлено более 150 тысяч ювелирных изделий. После революции советское правительство продало в Великобританию и США значительную часть уникальной коллекции. Из 56 пасхальных яиц восемь были уничтожены, и лишь десять хранятся сегодня в Оружейной палате в Москве. Остальные рассеяны по частным коллекциям в разных странах.

Весной 2003 г. в Москве была открыта выставка «Фаберже — возвращение в Россию», на которой впервые широкому зрителю были продемонстрированы самые известные пасхальные яйца, привезенные из-за границы. Интерес к продукции знаменитой российской ювелирной фирмы необычайно возрос на рубеже веков. Так, 1992 г. ЮНЕСКО объявило «Годом Фаберже». С успехом прошли выставки в Москве, Петербурге, Лондоне, Париже. Они способствовали накоплению знаний об изделиях фирмы, их научному изучению, выявлению подделок. А в Санкт-Петербурге на Большой Морской улице вновь открыт ювелирный магазин «Яхонт», в котором до 1962 г. сохранялись старые дубовые прилавки. На фасаде и сейчас можно прочитать надпись «Фаберже». Ныне в первом этаже дома находится АООТ «Ювелирная торговля Северо-Запада», объединившая ювелирные магазины Северной столицы и близлежащих городов России.

(род. в 1863 г. — ум. в 1920 г.)

Российский натуралист, крупный землевладелец и хозяйственник немецкого происхождения. Организовал в своем родовом поместье под Херсоном первый в Украине заповедник, дендропарк и зоопарк с мировым именем — Аскания-Нова, ставший общеевропейским 'центром научных и хозяйственных экспериментов.

В Российской империи (и на территории Украины в частности) уделялось большое внимание охране определенных видов охотничьих зверей, птиц, промысловых рыб, участков леса, а также защиты почв от эрозии и рек от высыхания. Вместе с тем, заповедные объекты организовывались и для научных, а порой и просто для эстетических целей. Своеобразными охраняемыми объектами были в Украине частные дендрологические парки — Софиевка, Тростянец, Александрия, Веселые Боковеньки, Установка. Всего в начале XX столетия на ее территории насчитывалось около 150 подобных дендропарков. После революции и Гражданской войны их количество сократилось до десяти, и они были спешно преобразованы в государственные заказники.

До того как на Украине утвердилась советская власть, в некоторых дендропарках велась серьезная научная работа, все они тщательно охранялись, а их посещение приравнивалось к походу в театр. Когда в 1902 г. «пролетарский писатель» Максим Горький захотел осмотреть Софиевку, его не пропустили туда из-за отсутствия парадной одежды. Прекрасный дендропарк Веселые Боковеньки заложил в 1893 г. М. Давыдов — внук знаменитого Дениса Давыдова, героя войны с Наполеоном. Для этого он продал свои богатейшие имения, а через 20 лет ходатайствовал перед Императорским Русским Географическим обществом о заповедании парка и передаче его в ведение Общества. Но, конечно, самым известным не только на Украине, но и во всей Российской империи был созданный Ф. Э. Фальц — Фейном заповедник Аскания-Нова, который современники окрестили «земным раем».

Место, где со временем возник всемирно известный заповедник (43 тыс. десятин земли на юге России в Таврии), было передано в наследное владение немецкому герцогу Фридриху Фердинанду Ангальт-Кеттенскому российским императором Николаем I по символической цене — 8 копеек за десятину. Соответствующий царский указ от 1 марта 1828 г. начинался словами: «Цель сего поселения состоит в том, чтобы оно служило образцом большого благоустроенного сельского хозяйства, соединенного с фабричной промышленностью».

Герцог Ангальт-Кеттенский первым делом дал степному участку звучное наименование «Аскания-Нова», которое указывало на отличие от «старой» фамильной Аскании, графства на северной стороне Гарца, издавна принадлежавшего его семье. Затем он купил 8 тыс. мериносовых овец и вместе со 130 немецкими колонистами отправился обживать новые земли в далекой России. Некоторое время владелец вкладывал в заграничное имение немалые средства, а потом произошло невероятное: дисциплинированные немцы перессорились между собой, не поделив доходы, которые приносило овцеводство. Вскоре погиб молодой фруктовый сад, засохли виноградники, а овцы разбежались. Когда же в 1856 г. герцог умер, наследники поспешили избавиться от проблемного российского «графства» и тут же продали его колонисту Фридриху Фейну за 1,5 млн золотых марок.

Новый хозяин быстро навел порядок в Аскании и превратил убыточное ранее хозяйство в богатейшее поместье. Говорят, он даже не знал, сколько у него овец — учитывал только собак, уникальных южнорусских овчарок, пасших отары. Вскоре Фридрих Фейн выдал единственную дочь за своего незаменимого помощника саксонца Иоганна Готтлиба Фальца, и три сына от этого брака стали носить двойную фамилию Фальц-Фейн. Один из них, Эдуард Иванович, и стал отцом создателя первого российского заповедника.

Предприимчивые Фальц-Фейны хозяйствовали со знанием дела. Выписали из Венгрии умелых овцеводов, обводнили сухие земли, пробурив 70-метровые скважины, из которых мощными насосами ежедневно выкачивали для поливов по 300 тыс. ведер воды. Бизнес стал давать хороший доход, имение богатело и разрасталось. В период сельскохозяйственных работ на полях было занято около 1,5 тыс. сезонных рабочих из Киевской, Полтавской и Херсонской губерний. Для постоянных работников были построены кирпичные дома, почта, больница, школа, церковь, мастерская с паровым двигателем. Позже появились телеграф, телефон, водопровод и даже собственная электростанция.

Фридрих Эдуардович Фальц-Фейн родился в имении Аскания-Нова 16 апреля 1863 г. и был старшим ребенком из семи детей. Его отец, Эдуард Иванович, умер рано, и воспитанием мальчика занимался родной дедушка, француз-гувернер Конраде и мать — Софья Богдановна. Она слыла умной и образованной женщиной, была дружна с Л. Н. Толстым, Ф. М. Достоевским, В. Д. Набоковым. В их доме гостило множество выдающихся людей, наведывался из Феодосии И. К. Айвазовский, работы которого Софья Богдановна впоследствии спасла от забвения. Сам губернатор почитал за большое счастье быть приглашенным на обед к Фальц-Фейнам.

В 1882 г. Фридрих покинул родной дом и поступил на естественное отделение старейшего Дерптского (Юрьевского) университета. Науки увлекли будущего естествоиспытателя, и в стенах университета он провел 7 лет, объездив во время каникул почти все ботанические сады и зоопарки мира. Однажды, на Всемирной выставке в Париже, он познакомился с известным ученым Сент-Хилиром, который дал юноше весьма лестную оценку: «В вас счастливо сочетаются любовь к природе, знания, энергия и наличие необходимых средств для выполнения ваших планов!»

Уже летом 1885 г. Фридрих приехал домой на каникулы и посадил первые деревья, давшие начало ботаническому парку, а через четыре года запретил распахивать первый заповедный участок. В 1898 г. он «заповедал» еще два громадных участка в 100 и 500 десятин, а затем три участка в имениях братьев и стал тратить ежегодно по 20–40 тыс. рублей на приобретение животных для зоопарка. Кроме того, на территории имения Фальц-Фейн создал крупный природоведческий музей. Вся эта бурная деятельность богатого землевладельца, не сулившая доходов в будущем, не вызывала понимания у окружающих и родных. «Ученого барина» считали не совсем нормальным и отказывались помогать в его начинаниях. Особенно была недовольна своим сыном Софья Богдановна, а управляющий Асканийским имением просто ставил палки в колеса.

После смерти отца Фридрих получил в наследство Доренбург, а младшему брату Владимиру досталась Аскания. Однако, увидев огорчение старшего брата, тот легко согласился на обмен. Став полновластным хозяином имения, Фридрих Эдуардович моментально уволил строптивого управляющего и с удвоенной энергией взялся за воплощение своих природоохранительных замыслов. Очень скоро в его зоопарке уже обитало 58 видов млекопитающих и 154 вида птиц, добрая половина которых была доставлена с других континентов. Фальц-Фейн сохранил для человечества вымирающую лошадь Пржевальского, впервые давшую приплод в Аскании-Нова. Много сделал он и для спасения беловежского зубра, добившись разрешения на разведение этих животных в своем заповеднике. А вот родоначальника домашней лошади, степного тарпана, спасти не успел. Последнего представителя вида уничтожили крестьяне села Агайман, загнавшие его в ловушку.

Общее количество животных в зоопарке Аскания-Нова доходило до 2 тысяч, а в их обслуживании было занято 100 человек работников, из них 10 — квалифицированных экскурсоводов. «С удовольствием провожу я, — писал Фридрих Эдуардович, — тихие ясные ночи среди нашей южной природы, среди питомцев моего парка. Проснешься на заре, взглянешь на животных: одни бродят, другие предаются отдыху, а вот сегодня слышу какой-то хруст за вышкой — смотрю Бенджамин, крупнейший оленебык, уперся своими могучими рогами, пробует их силу об устои вышки. Дивная, очаровательная ночь. Звезды светят, как алмазы. Набежит ветер, освежит прохладой. Закутаешься плотнее в одеяло, вновь забудешься сладким, крепким сном до утра».

Полет его фантазии и энергичность не знали пределов. Окрыленный первыми успехами, он решил вернуть в степь ее исконных обитателей и добился того, что на территории его заповедника появились сайгаки, степные орлы, дрофы и стрепеты, байбаки. Его дендропарк долго игнорировали лесные птицы. Тогда Фальц-Фейн приказал оборудовать в лесу гнездовья, а в жилых домах строить специальные ниши для скворцов. И вскоре парк наполнился птичьим гамом. Еще в начале 1890-х гг. Фридрих Эдуардович стал кольцевать птиц, став пионером и в этой области.

Однажды журавль, окольцованный сотрудниками заповедника, был пойман в Судане, а кольцо с его шеи доставили к великому калифу Махди. Тот вызвал к себе невольника-европейца и приказал объяснить назначение диковинного предмета. Переводчик взял в руки небольшое латунное колечко с надетой на него капсулой, достал оттуда две тщательно сложенные папиросные бумажки и прочитал: «Этот журавль выведен и выращен в моем поместье “Аскания-Нова”, Таврической губернии, на юге России. Просьба сообщить, где птица была поймана или убита. Сентябрь 1892. Фр. Фальц-Фейн». Реакцию калифа не трудно было предугадать. «Нечестивцы, у них еще есть время заниматься такими пустяковыми и бесполезными занятиями» — было его окончательное заключение.

К 1900 году Фридрих Эдуардович превратил свое имение в настоящий научный институт. Он приобрел уникальное оборудование, выписывал специальную литературу, организовал обширную библиотеку и несколько лабораторий. В «Аскании-Нова» работали видные ученые: И. Пачоский, А. Браунер, И. Иванов, Н. Клепинин, М. Иванов, П. Козлов и др., заповедник посещали иностранцы, среди которых был всемирно известный немецкий пропагандист охраны природы Гуго Конвенц. Четвероногие питомцы Фальц-Фейна участвовали в различных всероссийских и всемирных выставках, торговых ярмарках и научных симпозиумах, принося славу Аскании и медали ее владельцу.

Однако во время Первой русской революции уникальный заповедник-зоопарк чуть было не погиб. Толпы восставших крестьян сожгли и разорили экономии семьи Фальц-Фейнов в Хорлах, Преображенке, Дофино, Макси-мовке и Даровке. В ноябре 1905 г. Фридрих Эдуардович писал таврическому губернатору: «Ваше Превосходительство. Ввиду ужасов, происходящих в западной части нашего уезда, обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой, ради спасения от разгрома хотя бы нескольких усадеб нашего уезда назначить на постой ко мне в Асканию-Нова и к брату Владимиру хотя бы двадцать человек казаков или крымцев за наш счет и полное содержание.» Губернатор прислал воинскую команду, и они спасли «земной рай» от уничтожения. Природоохранные достижения Аскании не интересовали революционеров. Вождь большевиков Ленин заметил только, что: «В Таврической губ. Фальц-Фейн имеет 200 ООО десятин. Про размеры хозяйства может дать представление тот факт, что, например, у Фальц-Фейна работало в 1893 г. на косовице 1100 машин».

Весной 1914 г. заповедник посетил Николай II. Фридрих Эдуардович долго водил гостя по своим владениям, объясняя, что он разводит животных, которые нынче исчезают. Царь очень заинтересовался, задал массу вопросов. Позже он восторженно писал вдовствующей императрице: «Удивительное впечатление, точно картина из Библии, как будто звери вышли из Ноева Ковчега». Вернувшись в Петербург, Николай II подписал указ о возведении Ф. Э. Фальц-Фейна в потомственное дворянство, что было единственным случаем за всю российскую историю, когда дворянство было пожаловано за любовь к животным.

Всю свою жизнь хозяин Аскании-Нова прожил в одиночестве. Его первая любовь — Серафима — трагически погибла, и Фридрих так и не женился. Он чуждался шумных компаний, испытывал отвращение к азартным играм, не пил водки, не терпел курильщиков, находя смысл жизни в работе.

Ф. Э. Фальц-Фейн был избран членом Постоянной природоохранительной комиссии при Русском Географическом обществе, на содержание которой он жертвовал крупные суммы. Богатый помещик оказывал материальную помощь коллегам-ученым, дружил с землевладельцем С. Крымом — одним из организаторов Крымского заповедника. В начале 1917 г. он принял участие в создании в Москве Общества охраны природы, мечтал открыть лесной заповедник в своем белорусском имении Налибоки, где в то время еще водились бобры, практически исчезнувшие в России.

Однако планам не суждено было осуществиться. Власть в Российской империи перешла в руки «народа» и в стране воцарился хаос. При поддержке Временного правительства в Асканию был направлен комиссаром ботаник И. К. Пачоский, а в декабре 1917 г. — путешественник П. К. Козлов, усилиями которых уникальный памятник природы чудом удалось уберечь от разгрома. А вот белорусское имение Налибоки Фальц-Фейну сохранить не удалось. Там были выбиты все бобры, исковеркан древний лес.

Сам хозяин заповедника находился в это время в Москве и был арестован большевиками по подозрению в шпионаже в пользу Германии. Тогда же с ним случился первый удар — парализовало всю левую сторону. В Бутырской тюрьме Фальц-Фейн пробыл несколько месяцев, после чего в августе 1918 г., благодаря протестам ученых-биологов, был освобожден. Не став испытывать судьбу, он сразу же уехал в Германию.

Перед тем как покинуть Россию, Фридрих Эдуардович написал матери в родовой замок и уговаривал ее не верить новой власти и немедленно выехать за границу. Но она ответила: «Ничего со мной не случится, я старая женщина, я никому не сделала зла. Оставь меня здесь с Богом». Однако у большевиков было иное мнение на сей счет — в 1919 г. они расстреляли

Софью Богдановну, разграбили и уничтожили красивейший белый замок в порте Хорлы. Некоторым членам семьи Фальц-Фейнов удалось на лодке добраться до Болгарии, но там их встретили такие же грабители. В результате стычки было убито еще несколько родственников Фридриха Эдуардовича. Оставшиеся в живых смогли добраться до Лихтенштейна и нашли приют у своего давнего друга — принца Франца I, служившего в свое время послом Австро-Венгрии в России.

Известно, что Ф. Э. Фальц-Фейн очень страдал на чужбине. «Как трудно жить в городе, тут даже не видно, как заходит солнце», — передавала его слова жена ученого П. К. Козлова. Бывший землевладелец и знаменитый натуралист жил некоторое время в Берлине, где участвовал в работе природоохранной комиссии профессора Конвенца. Вскоре из-за болезни сердца он был помещен в санаторий профессора Даппера в Бад-Киссингене, где 2 августа 1920 г. скоропостижно скончался от сердечного приступа. Похоронили его на старом берлинском кладбище «Двенадцати Апостолов» и на могильном камне с изображением двух степных орлов высекли надпись: «Здесь покоится знаменитый создатель Аскании-Нова».

Оставшиеся на родине соратники Фридриха Эдуардовича в 1922 г. просили Совнарком «соответственным образом отметить научные заслуги покойного Фальц-Фейна как организатора научных основ заповедника, которые имеют громадную научную ценность и завоевали себе мировую славу», однако услышаны не были. Более того, спустя три года большевистский комиссар Зитте, управлявший в то время Асканией, приказал вскрыть все гробы предков семьи Фальц-Фейнов, высыпать их содержимое в яму, а все украшения и мраморные памятники в церкви уничтожить. Сама церковь и склеп были превращены в картофелехранилище.

И лишь в апреле 1994 г., новые украинские власти присвоили «народному заповедному парку» Аскания-Нова имя его основателя — выдающегося натуралиста, крупного землевладельца и талантливого хозяйственника — Фридриха Эдуардовича Фальц-Фейна.

(род. в 1824 г. — ум. в 1878 г.)

Российский предприниматель в области хлебобулочного производства. Основатель и владелец крупнейших хлебопекарных и хлеботорговых предприятий страны, славившихся разнообразием ассортимента и высоким качеством продукции.

По переписи 1638 г. в Москве было около 2,5 тыс. ремесленников, причем каждый девятый из них занимался производством хлеба. Ржаной хлеб здесь умели выпекать с незапамятных времен. Делали его из кислого теста на основе специальных заквасок, секреты которых держали в тайне и передавали из поколения в поколение. Кроме ржаного хлеба, пекари выпекали огромное множество изделий из пшеничной муки, начиная монастырскими просфорами и кончая знаменитыми ковригами (большой хлеб трех- или четырехугольной формы). По праздникам пекли калачи, пироги и караваи. Начиная с XVI столетия на Руси строили уже специальные общественные пекарни. А в XVI–XVII вв. мастера хлебного дела стали делиться на хлебников, калачников, пирожников, ситников, саечников, крендельщиков (бараночников), блинников и пряничников. Пряники — изделия из сладкого теста массой от 2 до 16 кг — были излюбленным лакомством на Руси, их дарили на именины, подносили невестам в виде свадебного подарка, угощали детей.

На исходе XVIII в. ив первой половине XIX в. после окончания Отечественной войны 1812 г. в хлебопечении Москвы произошли большие изменения, вызванные бурным строительством города и приростом населения. Много хлебопеков пришли в столицу из Калужской, Московской, Ярославской и Тверской губерний, с целью сколотить собственное состояние. Это были в основном крепостные крестьяне, отпущенные помещиками за высокий оброк на отхожий промысел. Среди них даже наметилась определенная специализация. Так, выходцы с реки Протва занимались выпечкой ржаного хлеба, калачей, баранок и саек. Среди них наиболее известны «протовцы» — Савельев, Гвоздев, Морозов и Мишин. Кроме того, были еще «хатунцы» — Савостьянов, Найденов, Тюленев, Челноков, Алексеев, «калязинцы» и «угличане» — Сальников, Новиков, Таланов, Федоров, Мухин и другие. Остальные хлебопеки выпекали пшеничный и пеклеванный хлеб, сдобу.

В обстановке такой небывалой конкуренции начала работу и династия Филипповых, относящаяся к «протовцам». За короткое время она сумела поднять хлебопекарное дело в Белокаменной на такой высокий уровнь, что слово «филипповский» (хлеб, сайки, пирожки и пироги) означало «самый лучший», а булочки «от Филиппова» стали одной из достопримечательностей Москвы. Сам же Иван Максимович Филиппов был признан первым хлебопеком России, а затем и Европы.

Родоначальником знаменитой семьи хлебопеков был бывший крепостной крестьянин села Кобелево Тарусского уезда Калужской губернии Максим Филиппов. Он пришел в Москву в 1806 г. и пристроился разносчиком калачей на рынке. Поднакопив деньжат, начинающий предприниматель выправил себе разрешительные документы на «курень» (пекарню), но тут грянула Отечественная война. Хотя во время пожара 1812 г. документы пропали, на дальнейшее развитие его бизнеса этот факт не повлиял. Постепенно откладывая деньги, Максим смог приобрести собственную пекарню, в которой стал печь калачи и пироги с разной начинкой.

Филипповым впервые были изготовлены так называемые «московские калачи», которые со временем получили широкое распространение по всей России. Тесто для них после замеса выносилось на холод, что придавало готовым калачам особый вкус. Эта продукция продавалась неподалеку от пекарни, в торговых рядах. Дела у предпринимателя шли успешно, и к концу жизни Максим уже владел тремя хлебопекарными заведениями — калачным, булочным и бараночным — занимал заметное место на хлебном рынке города.

Достойным продолжателем дела Максима Филиппова стал его сын Иван, который родился в 1824 г. в деревне Кабаново Малоярославского уезда. К Московской гильдии купечества его причислили согласно указу № 12438 Казенной палаты от 8 декабря 1867 г. Владелец пекарен в Пятницкой, Тверской и Сретенской частях города, купец 2-й гильдии И. М. Филиппов вносил гильдийскую повинность «за право торговли и прочее» в сумме 67 рублей 40 копеек». Согласно воспоминаниям современников, Иван Максимович обладал потрясающим чутьем и незаурядными предпринимательскими способностями, что позволило ему ввести в хлебопекарное дело немало новшеств.

Одним из первых в Москве он возродил исконно русскую технологическую цепочку «поле — прилавок». И если другие хлебопеки традиционно вели продажу своих изделий прямо из пекарен, то И. М. Филиппов впервые организовал при пекарне хлебный магазин. Когда покупатели хвалили его хлеб и спрашивали, почему он только у него такой хороший, предприниматель объяснял: «Потому, что хлебушко заботу любит. Выпечка-то выпечкой, а вся сила в муке. У меня покупной муки нет, вся своя, рожь отборную покупаю на местах, на мельницах свои люди поставлены, чтобы ни соринки, чтобы ни пылинки. А все-таки рожь бывает разная, выбирать надо. У меня все больше тамбовская, из-под Козлова, с Роминской мельницы идет мука самая лучшая».

Еще одним достижением молодого хозяина было расширение ассортимента своей продукции. Помимо хлебобулочных изделий он наладил производство фирменных «филипповских» пирожков с русской национальной начинкой — требухой, кашей, капустой, вязигой и т. п. Да и сам хлеб у него был разнообразный: пеклеванный, бородинский, стародубский, рижский, ситный (каждая буханка подового ситного хлеба весила около 2,5 кг). Кроме того, были французские булочки, копеечные хлебцы (именовавшиеся в быту почему-то «жуликами»), витушки, саечки, обсыпанные маком или крупной солью, сайки простые, выпекавшиеся на соломе, калачи крупные и мелкие, калачи на отрубях, хлебные кольца и многое, многое другое.

О том, как Иваном Максимовичем были «изобретены» сайки с изюмом весьма занимательно и образно написал журналист В. А. Гиляровский в своей знаменитой книге «Москва и москвичи». В 1848–1859 гг. «всевластным диктатором Москвы» был генерал-губернатор А. А. Закревский, к завтраку которого каждое утро подавались горячие сайки от Филиппова. Однажды в одной из таких саек оказался запеченный таракан:

«— Эт-то что за мерзость! Подать сюда булочника Филиппова! — заорал властитель за утренним чаем.

Слуги, не понимая в чем дело, притащили к начальству испуганного Филиппова.

— Эт-то что? Таракан? — И сует сайку с запеченным тараканом. — Эт-то что? А?..

-. Это изюминка-с!

— Врешь, мерзавец! Разве сайки с изюмом бывают? Пошел вон!

Бегом вбежал в пекарню Филиппов, схватил решето изюма да в саечное тесто, к великому ужасу пекарей, и вывалил.

Через час Филиппов угощал Закревского сайками с изюмом, а через день от покупателей отбою не было.

— И очень просто! Все само выходит, поймать сумей, — говорил Филиппов при упоминании о сайках с изюмом».

Скоро слава о «филипповском» хлебе распространилась далеко за пределы Москвы и докатилась до Петербурга. В 1855 г. за отличное качество и широкий ассортимент продукции московский булочник получил звание Поставщика двора Его Императорского Величества. Как пишет Гиляровский, в народе ходила молва о том, что свои калачи Филиппов в особо закрытых липовых коробах «с пылу, с жару, укрытые под особыми пуховичками, важивал прямо с Тверской в Зимний дворец к царскому кофию».

Когда Ивана Максимовича просили раскрыть технологические секреты успеха, он уверял, что хлеб такого качества, какой выпекают его пекари, можно сделать только в Москве. В других городах — вода не та, пекари другие и, самое главное, там нет. Филиппова. Вот почему когда в 1864 г. он открыл свою первую булочную в Санкт-Петербурге, то воду для замешивания теста туда возили в дубовых кадках из Мытищ курьерскими поездами Николаевской железной дороги.

«Король московских булочников» первым организовал замораживание хлеба в промышленном масштабе, чтобы сохранять его свежесть. Зимой, сразу после выпечки хлебные изделия замораживали особым способом и везли в таком виде за тысячи верст. Обозы с «филипповским» хлебом из Москвы отправлялись в Петербург, Барнаул, Иркутск и многие другие города России. Там хлеб оттаивали — тоже особым способом — в сырых полотенцах и как будто только что вынутым из печи подавали на стол, вызывая удивление и восторг у приглашенных на чай.

В своем деле Иван Максимович любил размах. Автор «Москвы и москвичей» писал, что «когда из двора пекарни на Тверской выезжала телега с именинным пирогом, который заказывали ему богатые люди, то приходилось снимать ворота, так как пирог был таких размеров, что не входил в них. Зрелище это было удивительное. Вся Москва сбегалась посмотреть».

По воспоминаниям членов семьи Филиппова, «человек он был необычный». Известно, например, что его кабинет был «оклеен денежными купюрами — “катеньками”. По городу филипповских лошадей все узнавали по тому, что они были подкованы чистым серебром, по-царски. Филиппов был разборчив и пользовался не всяким случаем, где можно деньги нажить. У него была своеобразная честность. Там, где другие булочники и за грех не считали мошенничеством деньги наживать, Филиппов поступал иначе».

Славился знаменитый предприниматель и своей благотворительностью. На праздники он выпекал большие партии хлеба по заказам и отправлял эти «хлебные подарки» арестованным в Бутырскую тюрьму. При этом, как свидетельствовал В. А. Гиляровский, во-первых, он «никогда не посылал завали арестантам, а всегда свежие калачи и сайки; во-вторых, у него велся особый счет, по которому видно было, сколько барыша давали эти заказы на подаяние, и этот барыш он целиком отвозил сам в тюрьму и жертвовал на улучшение пищи больным арестантам. И делал все это он “очень просто”. Не ради выгод или медальных или мундирных отличий благотворительных учреждений».

Кроме того, Иван Максимович был «агентом» первого Сущевского отделения попечительства о бедных в Москве, членом Совета московских детских приютов. Известно, что он поставлял хлебобулочные изделия в Николаевский дом призрения бедных вдов и сирот. Всю жизнь И. М. Филиппов состоял в Московском купеческом обществе, а за год до смерти выбирался гласным городской Думы. За свою благотворительную деятельность и заслуги в деле предпринимательства он был награжден орденом св. Анны 2-й степени и стал потомственным почетным гражданином Москвы.

Умер И. М. Филиппов в 1878 г., оставив своим наследникам 4 пекарни-булочные в Москве и 4 — в Санкт-Петербурге. В опубликованном в газетах некрологе говорилось: «Справедливо гордая своей пушкой, из которой не стреляли, и колоколом, в который не звонят, Москва может похвастаться и своим калачом, печеньем чисто местным, национальным, представителем которого был покойный И. М. Филиппов». Популярность в народе знаменитого булочника была настолько велика, что известный московский поэт Шумахер отметил его смерть четверостишием, которое знала вся Москва и в котором был намек на легендарные филипповские сайки с изюмом:

Вчера угас еще один из типов,

Москве весьма известных и знакомых,

Тьмутараканский князь Иван Филиппов

И в трауре оставил насекомых.

Однако в памяти как современников, так и последующих поколений имя Филиппова всегда ассоциировалось с настоящим русским хлебом. Вот несколько выдержек из книги А. П. Субботина «Чай и чайная торговля в России и других государствах»:

«С 50-х годов с легкой руки Филиппова русские булочные стали производить разнообразные и доброкачественные товары (известные московские калачи и сдобные сухари).

На булочную Филиппова с 410 рабочими и с оборотом в 1 млн руб приходится более 10 % производства французских хлебов.

Лет 30 назад в булочном производстве преобладали иностранцы, а потом, когда Филиппов открыл в Петербурге свое отделение, он проложил дорогу русскому производству, и немецкие булочники оказались в меньшинстве. Самая крупная пекарня Филиппова продает в год булок и хлебов более чем на 1/2 млн рублей. Она производила самые распространенные в России виды булочных изделий: калачи, сайки, бублики и баранки — исконно русские продукты.»

После смерти И. М. Филиппова дело перешло к его вдове, Татьяне Ивановне, ас 1881 г. его возглавил один из сыновей — Дмитрий.

Дмитрий Иванович Филиппов (1855–1908) оказался достойным продолжателем семейного бизнеса. В конце XIX столетия он начал строительство большого хлебозавода, расширил отцовскую пекарню и открыл на Тверской знаменитую впоследствии «филипповскую» кофейню. В ней были огромные зеркальные окна, мраморные столики, лакеи в смокингах, впечатляющее внутреннее убранство. Известный художник П. Кончаловский и талантливый скульптор С. Коненков оформили общий зал. В кофейне Филиппова-младшего от посетителей не было отбою. Описывая эту достопримечательность Москвы, В. А. Гиляровский отмечал: «Булочная Филиппова всегда полна покупателей. В дальнем углу, вокруг горячих железных ящиков, постоянно стояла толпа, жующая знаменитые филипповские жареные пирожки с мясом, яйцами, рисом, грибами, творогом, изюмом и вареньем. Публика — от учащейся молодежи до старших чиновников во фризовых шинелях и от расфранченных дам до бедно одетых рабочих женщин. На хорошем масле, со свежим фаршем пятачковый пирог был так велик, что порой можно было сытно позавтракать.»

В 1911 г. вздании на Тверской Д. И. Филипповым была оборудована комфортабельная гостиница «Люкс» на 550 мест с рестораном. После революции она была переименована в «Центральную» и в 1930-х гг. там размещались деятели Коминтерна и члены зарубежных компаний, которых приютила советская власть. Еще одно филипповское кафе было открыто в 1916 г. на Кузнецком мосту. Стены его были расписаны сюжетами из блоковской «Незнакомки». Но по неизвестной причине дела в кафе шли неважно, и вскоре оно опустело.

Фабрика, выстроенная Д. И. Филипповым на Тверской, представляла собой образец современного производства. Она включала множество отделений: «сахарное, бараночное, пирожно-кондитерское, немецкого, стародубского, рижского, петербургского столового, черного, белого и шведского хлеба, жареных пирогов, калачное и расстегайное». Фабрика имела даже собственную электростанцию. Работавшие на ней специалисты пользовались бесплатными квартирами в общежитии, продуктами, отоплением, освещением и кипятком. Им выдавали спецодежду, стирка которой производилась за счет предприятия. Режимом работы было предусмотрено время для обеда и чаепития, а также посменная работа в праздничные и выходные дни.

В 1905 г. Д. И. Филиппов был владельцем 16 булочных и хлебопекарен, в которых трудилось около 3 тыс. рабочих. Однако революционные события подорвали спокойствие в его фирме. В сентябре 1905 г. рабочие пекарни на Тверской приняли участие в забастовке. Они выступали против снижения зарплаты. В ответ на их требования Дмитрий Иванович заявил, что он согласится на восстановление прежнего жалованья, но при условии, что это же сделают и другие коллеги по отрасли. Митингующие это условие не приняли и стали громить пекарню Чуева, рабочие которой отказались участвовать в забастовке. В результате последовали столкновения с полицией и аресты нарушителей порядка.

В июле 1906 г. ситуация еще больше обострилась. Забастовка продолжалась, и Филиппов, как и другие хозяева булочных, нес убытки. Тогда он решил пойти на уступки рабочим, предложив им праздничный отдых, работу в две смены и повышение зарплаты, вызвав тем самым недовольство других предпринимателей. Однако он не отступил, заняв независимую позицию, основанную на трезвом расчете. В результате его рабочие вернулись на свои места и возобновили выпечку хлеба. Дневной оборот филипповских булочных повысился. Но к тому времени фирма уже задолжала кредиторам около 3 млн рублей. Чтобы спасти семейное дело, Д. И. Филиппов был вынужден объявить себя банкротом. Решением Московского коммерческого суда управление делами было передано администрации, в которую входили служащие фирмы и представители кредиторов.

После смерти Дмитрия Ивановича в 1908 г. дело продолжили три его сына. Фактически главою фирмы стал его неродной сын Николай Иванович Филиппов. По окончании опеки администрации в марте 1915 г. он организовал на правах полного товарищества «Торговый дом бр. Филипповых» с сохранением права торговли под фирмой «Поставщик двора Его Императорского Величества» со складочным капиталом в 1 млн рублей. В этом качестве фирма, имевшая свое производство не только в Москве и Петербурге, ной в Саратове, Туле и в Ростове-на-Дону, просуществовала до 1917 г. и впоследствии была национализирована. Владелец фирмы вынужден был эмигрировать в Бразилию.

Долгие годы булочная Филиппова, как и Елисеевский магазин, без преувеличения была лицом российской столицы. Как это ни печально, но сегодня известной булочной на Тверской 10 не существует. Мутная волна передела собственности накрыла и ее славу, и ее место в московской истории. От некогда знаменитой филипповской империи до сегодняшнего дня сохранились только «хлебные» названия московских улиц и переулков: Калашный, Хлебный и др.

(род. в 1863 г. — ум. в 1947 г.)

Американский конструктор и изобретатель, промышленник, один из основателей автомобильной промышленности США. Основоположник системы организации поточно-массового производства, позволяющей предельно повысить производительность труда. Автор книг «Моя жизнь, мои достижения» и «Сегодня и завтра».

Вся жизнь Генри Форда — американского короля автомобильной промышленности — была до предела насыщена интересными событиями, неустанной работой и творческим поиском. В этом талантливом конструкторе удачно соединились черты изобретателя, организатора производства и бизнесмена. Созданное им предприятие и в наши дни является крупнейшим производителем автомобилей со множеством филиалов в различных странах. Обладая незаурядными творческими способностями, Форд ненавидел рутину, косность, застой. Однажды он метко подметил: «Кто так окоченел, что не в состоянии больше меняться, тот уже умер. Похоронный обряд в таком случае является лишь простой формальностью».

Форд всегда был весьма деятельным человеком. У него буквально каждый день появлялись новые идеи. И не только в области производства автомобилей. Он покупал железные дороги и аэродромы, составлял книгу афоризмов, боролся с католицизмом, спасал певчих птиц и пытался остановить Первую мировую войну. Все это вместе взятое сделало его кумиром современников. Простые американцы считали создателя «Форда Т» почти что волшебником. На улице его непременно окружала толпа: самые смелые пытались его потрогать, другие просили у него денег.

Но в жизни Генри Форда, как в профессиональной, так и в личной, были и такие поступки, которые вызывают недоумение и даже неприятие. Этот великолепный организатор и филантроп, удвоивший минимальную заработную плату рабочих, сокративший их рабочий день и введший два скользящих выходных, чтобы ускорить технологический процесс, нанимал доносчиков, приказывал шпионить за сотрудниками и боролся с профсоюзами, применяя грубую силу и террор. Он часто демонстрировал презрение к людям и восстанавливал против себя даже некоторых своих друзей. Генри Форд много занимался благотворительностью, но при этом опубликовал серию резких антисемитских статей и даже, как писала бульварная пресса, на «тайной встрече» с Гитлером в 1938 г. стал кавалером Железного креста.

Но все же Форда никак нельзя обвинить в примитивной алчности, в стремлении делать одну лишь прибыль. Подтверждением тому служит его собственное признание: «Если бы я преследовал только своекорыстные цели, мне не было бы нужды стремиться к изменению установившихся методов. Если бы я думал только о стяжании, нынешняя система оказалась бы для меня превосходной; она в преизбытке снабжает меня деньгами. Но я помню о долге служения. Нынешняя система не дает высшей меры производительности, ибо способствует расточению во всех его видах; у множества людей она отнимает продукт их труда. Она лишена плана».

Всю свою долгую жизнь Форд трудился: «Человек иначе и не может, как быть постоянно на работе. Днем он должен думать о ней, а ночью — она ему снится. Идея выполнять свою работу в канцелярские часы, приниматься за нее утром и бросать ее вечером — и до следующего утра не возвращаться к ней ни одной мыслью — как будто очень хороша. Но если он хочет идти вперед и чего-нибудь достигнуть, то гудок для него только сигнал поразмыслить над своим трудовым днем и найти, как бы ему делать лучше прежнего». Поэтому постоянным лозунгом бизнесмена было: «Все можно сделать лучше, чем делалось до сих пор». И он настойчиво шел к поставленной цели и вел за собой других.

Генри Форд родился 30 июля 1863 г. недалеко от Дирборна, штат Мичиган. Он был старшим сыном в большой семье Уильяма и Мэри Фордов, фермеров среднего достатка. Будучи еще ребенком, Генри все время пытался что-нибудь мастерить, а мать утверждала, что ее сын — прирожденный техник. В детстве у него была своя мастерская со всевозможными частями каких-то металлических конструкций вместо инструментов. Однажды близ Детройта 12-летний мальчик увидел локомобиль, что произвело на него неизгладимое впечатление. Сам Форд впоследствии вспоминал: «Этот локомобиль был виной тому, что я погрузился в автомобильную технику». Вторым по важности событием стали подаренные ему в том же году часы.

Фермерское дело Форда никогда не интересовало, он хотел заниматься только машинами. Однако отец не очень сочувствовал увлечению сына. Когда в 16 лет Генри окончил школу, уехал из дома и поступил учеником в детройтскую механическую мастерскую, родители считали его почти пропащим. Но юноша учился с удовольствием и все необходимые для машиниста познания усвоил задолго до истечения трехлетнего срока ученичества. Его дневной заработок составлял один доллар. Парню этого явно не хватало, поэтому по ночам он подрабатывал в мастерской одного часовщика и ювелира, получая до 10 долларов за ночь.

С 1879 г. Форд стал работать экспертом по сборке и ремонту паровых двигателей в компании «Вестингауз», но долго там не удержался. Молодой механик сменил несколько других подобных фирм, где тоже не пришелся ко двору — он раздражал коллег тем, что был слишком энергичен и всегда «бежал впереди паровоза». Однажды ему в голову пришла идея построить легкую паровую тележку, при помощи которой можно было бы выполнять пахотные работы. И он построил ее, но тележка оказалась слишком тяжелой и небезопасной в эксплуатации. Тогда Генри заинтересовался газовым двигателем. Однако, чтобы продолжать эксперименты, ему требовалось помещение, поэтому в 1887 г., после нескольких лет безуспешных поисков работы, изобретатель вернулся к родителям. Отец обрадовался и подарил ему 16 гектаров леса с тем, чтобы непутевый сын бросил свои машины, но у молодого человека были другие планы. Он хотел построить свой дом, настоящую мастерскую при нем и жениться.

Однажды на празднике в небольшом городишке Генри увидел Клару Джейн Брайант, дочь фермера, и влюбился в нее с первого взгляда. Когда они поженились, ему было 24 года, а ей 22. Через четыре года совместной жизни у них родился сын Эдзель. Клара была умной, спокойной женщиной, и Форд, отдававший всего себя работе, всегда чувствовал ее заботу и поддержку.

В 1892 г. ему предложили место инженера-механика в «Детройтской электрической компании» знаменитого изобретателя Эдисона с ежемесячным жалованием в 45 долларов. Он принял его, окончательно распрощавшись с сельским хозяйством, нанял дом с мастерской и каждый вечер и целую ночь под воскресенье работал над своим новым мотором. Позже Форд писал: «Я не могу даже утверждать, чтобы работа была тяжела. Ничто, действительно нас интересующее, не тяжело для нас. Я был уверен в успехе. Успех непременно придет, если работать как следует. Тем не менее было страшно ценно, что моя жена верила в него еще крепче, чем я. Такой она была всегда».

О своем первом автомобиле, созданном в 1893 г., он писал так: «Мой первый экипаж по своему внешнему виду несколько походил на крестьянскую тележку. Его два цилиндра развивали около 4 лошадиных сил. В нем помещалось два седока. Моя “газолиновая тележка” была первым и долгое время единственным автомобилем в Детройте. К ней относились почти как к общественному бедствию, так как она производила много шума и пугала лошадей. Кроме того, она стесняла уличное движение. Я не мог остановиться нигде в городе без того, чтобы тотчас вокруг моей тележки не собиралась толпа народа. В конце концов я стал носить при себе цепь и должен был привязывать тележку к фонарному столбу, если оставлял ее где-нибудь. Затем происходили неприятности с полицией». В это время Форд был единственным, официально зарегистрированным шофером Америки. С 1895 по 1896 гг. Генри проехал на своей «тележке» несколько тысяч миль, а потом продал ее за 200 долларов и сразу же приступил к постройке второго автомобиля.

Все это время талантливый изобретатель по-прежнему оставался на службе в «Электрической компании» и со временем занял должность первого инженера с месячным окладом в 125 долларов. Вскоре Эдисон предложил Форду управлять всеми делами при условии, что он бросит свой газовый двигатель, но Генри выбрал автомобиль. А в августе 1899 г. он и вовсе отказался от службы, чтобы посвятить себя автомобильному делу. Это был ответственный шаг, так как у него не было никаких сбережений. Но Клара поддержала мужа, зная, что он не сможет жить без своего увлечения.

После выхода Форда из «Электрической компании» группа предприимчивых людей организовала на основе его изобретения «Детройтскую автомобильную компанию». Генри был в ней главным инженером и в ограниченных размерах — пайщиком. Но в 1902 г. он покинул и этот пост, твердо решив никогда больше не занимать зависимого положения.

Форд снял себе под мастерскую одноэтажный кирпичный сарай и стал заниматься исследованием автомобильного дела. Проанализировав ситуацию, он пришел к такому заключению: «Самым поразительным во всей автомобильной промышленности для того времени было внимание, уделявшееся чистой прибыли за счет качества. Мне казалось, что это переворачивает наизнанку естественный процесс, требующий, чтобы деньги являлись плодом труда. Второе, что меня удивляло, это равнодушие всех к усовершенствованию методов производства; достаточно было вынести на продажу готовые продукты и получить за них деньги. На мой взгляд, автомобильная промышленность работала не на добропорядочном основании, не говоря уже о том, что можно было бы назвать научным бизнесом, однако в ней дело обстояло не хуже, чем в других отраслях индустрии». Из опыта работы этого года Форд сделал такие важнейшие выводы:

1. Вместо работы на первый план ставятся финансы, что грозит стать тормозом в работе и умаляет значение упорного труда.

2. Преобладающая забота о деньгах, а не о работе, влечет за собою боязнь неудач; эта боязнь тормозит правильный подход к делу, вызывает страх перед конкуренцией, заставляет опасаться изменения методов производства, опасаться каждого шага, вносящего изменение в положение дел.

3. Всякому, думающему, прежде всего, об упорном труде, о наилучшем исполнении своей работы, открыт путь к успеху.

В 1903 г. в доме № 81 на Парковой площади Форд вместе с Тимом Копером построил две машины, рассчитанные исключительно на скорость: «999» и «Стрела». После гонок, в которых они приняли участие и победили, было основано «Общество Автомобилей Форда», в котором Генри был одновременно товарищем председателя, чертежником, главным инженером и директором. Капитал общества равнялся 100 тыс. долларов, доля Форда составляла 25,5 %. Наличные деньги от реализации продукции составили 28 тыс. долларов, это был единственный капитал, которым располагала компания.

Первоначальное оборудование и помещения Общества были очень примитивными. Из-за недостатка денег машины строились хотя и по чертежам Форда, но на нескольких посторонних заводах, а вся сборка в его мастерской состояла в снабжении их колесами, шинами и кузовами. В первый год работы предприятие выпускало машины модели «А» и сумело продать их в количестве 1708 штук.

В том, что это была очень удачная машина, убеждает одна любопытная история, о которой писали газеты: «Построенный в 1904 г. «Форд-А» № 420 был куплен полковником Коллье из Калифорнии. Проездив на нем несколько лет, он его продал и купил новый «Форд», а № 420 переходил из рук в руки, пока не стал собственностью некоего Эдмунда Джекобса, живущего в Рамоне среди высоких гор. Джекобе использовал его в течение нескольких лет для самой тяжелой работы, потом купил новый «Форд», а старый продал. В 1915 г. автомобиль попал во владение некоего Кантелло, который вынул двигатель и приспособил его к водяному насосу, а к шасси приделал оглобли, так что в настоящее время двигатель добросовестно качает воду, а шасси, в которые впрягается мулл, заменяет крестьянскую телегу». Мораль истории ясна: автомобиль Форда можно разобрать на части, но уничтожить невозможно.

Через год Общество направило усилия на производство сразу трех моделей: модель «В» для туризма за 2 тыс. долларов, модель «С» — немного усовершенствованная модель «А» — за 1 тыс. долларов и модель «Г» — автомобиль для туризма также за 1 тыс. долларов. Но это привело к тому, что усилия Общества рассредоточились, а товар удорожился. В результате машин за этот год продали меньше, чем в предыдущем — всего 1695 штук.

Но как бы там ни было, производство наращивало обороты и маленькая мастерская уже не соответствовала возросшим потребностям. Поэтому в 1906 г., позаимствовав необходимую сумму из оборотного капитала, Форд построил трехэтажное фабричное здание. С этого времени на фабрике стали производить целый ряд деталей, которые раньше заказывались на стороне. Здесь же производилась и окончательная сборка машин. В 1906–1907 гг. фирма выпустила только две новые модели: одну за 2 тыс. долларов, а другую за 1 тыс. долларов. Несмотря на это, сбыт все равно сократился, на этот раз до 1599 штук.

Причиной снижения сбыта Форд считал дороговизну машин для 95 % потенциальных покупателей. Поэтому в следующем году он отказался от производства роскошных автомобилей и выпустил вместо них три небольшие модели городского типа и для легкого туризма. Самая дорогая из них стоила 750 долларов. В результате объем продаж возрос сразу до 8423 машин, интересно, что 15 мая 1908 г. был зафиксирован своеобразный рекорд сборки: в течение одной недели было собрано 311 автомобилей. К этому времени автомобили Форда добрались до Европы, а завод приобрел репутацию солидного и надежного предприятия.

В своем деле Форд старался обходиться без посредников, а потому продавал автомобили только за наличный расчет и не давал денег в кредит. Однако на предприятие обрушился грандиозный судебный процесс, затеянный против Общества с целью вынудить его присоединиться к синдикату автомобильных фабрикантов. Расходы Форда на судебные издержки достигли очень значительной по тем временам суммы, но с другой стороны, скандал оказался отличной рекламой «Общества Форда». По окончании процесса объем продаж превысил 18 тыс. автомобилей, что было почти вдвое больше, чем за предыдущий год.

Предприятие Форда не привлекало чужих капиталов, что было огромным преимуществом. Сам Генри вспоминал об этом периоде так: «Наше предприятие процветало. Мы могли бы просто сложить руки и сказать: “Мы сделали дело. Теперь остается удержать созданное за собой”.

Такой образ действия не входил в мои планы. Наши успехи побуждали меня к новым успехам. И действительно, известная тенденция к этому была налицо. Среди акционеров многие серьезно встревожились, когда наша производительность достигла ста автомобилей в день. Они хотели предпринять что-либо, чтобы воспрепятствовать разорению Общества, и были несказанно возмущены, когда я ответил: “Сто автомобилей в день — это ничто, я надеюсь, что скоро цифра достигнет тысячи”».

Форд постоянно находился в поиске новых идей. Однажды на гонках в Палм-Бич разбился французский автомобиль. Генри подобрал один из осколков и отдал на исследование. Выяснилось, что машина сделана из стали, содержащей ванадий. После долгих поисков Форд нашел небольшой сталелитейный завод в Кантоне, который согласился производить подобный металл. Ванадиевая сталь давала возможность существенно выиграть в весе, и ее внедрение значительно увеличило выпуск автомобилей.

В 1908 г. на фабрике Форда работало уже около 2 тыс. человек, а производительность доходила до 6 тыс. машин. А когда кроме головного предприятия вступили в строй 14 филиалов и суммарный годовой выпуск 1910 г. достиг 10 тыс. автомобилей, Форд понял, что нужна новая фабрика. В течение 1911 г. 4 тыс. человек изготовили 45 тыс. машин. Общество завоевало себе всемирную известность. Кроме филиалов в США, были открыты отделения в Лондоне и Австралии, построена фабрика в Манчестере.

Форд добивался успеха путем расширения производства, снижения цен на автомобили и повышения их качества. Наряду с увеличением количества предприятий, повышением производительности труда за счет внедрения новых технологий предприниматель уделял большое внимание совершенствованию организации и управления производством. Использованные им экономические методы работы составили основу теории «фордизма» — системы организации поточно-массового производства.

В 1914 г. на одном из его предприятий был установлен первый подвижной сборочный путь, который успешно скомбинировал чередование этапов работы, сборочную линию и бесконечную ленту конвейера. Положительными результатами этой системы стала работа в несколько смен, позволявшая фабрикам давать продукцию круглые сутки, и значительное снижение цен на автомобили, что делало их доступными для семей со средним достатком. Опыт Форда доказал, что при круглосуточной работе можно увеличить производительность каждого завода в 4 раза. Вскоре это стало обычной практикой по всему миру.

Однако конвейерная система производства, внедренная промышленником, далеко не всеми была оценена положительно. В ее адрес раздавалось немало критики, суть которой чаще всего сводилась к тому, что она создает монотонную, отупляющую обстановку, превращая рабочего в автомат, выжимая из него все силы. Особенно много таких упреков раздавалось со стороны советских специалистов. Действительно, на заводах Форда все процессы были рассчитаны таким образом, что их могли выполнять даже неквалифицированные рабочие. С другой стороны, это позволяло поднять заработную плату почти вдвое. По этому поводу бизнесмен говорил: «Мы возлагаем на каждого целиком всю ответственность. У всякого работника своя работа». Он считал, что «с того момента, когда предприниматель привлекает людей в помощь своему “делу”, он выбирает себе компаньона». Поэтому с 1914 г. Форд оповестил рабочих о плане их участия в прибылях, сократил рабочий день с 10 до 8 часов, а рабочую неделю — до 48 часов.

Перед Первой мировой войной Форд считался признанным королем автомобильного рынка. Он устанавливал цены на машины. К пятидесяти годам фабрикант превратился в мультимиллионера, а его первый автомобиль стал одним из национальных символов Америки. Тем не менее Форд постоянно занимался усовершенствованием производства. После долгих раздумий он пересмотрел организацию технологических процессов, устранил лишние звенья, сократил сроки производства. Была также упразднена статистика, сокращен конторский персонал и телефонная сеть. В 1916 г. Форд стал владельцем 51 % акций Общества, а затем этот процент вырос до 59 %. Его сын Эдзель в 1919 г. приобрел остальные 41 % акций, заплатив за них 75 млн долларов.

Генри Форд дорожил своими кадрами, поэтому в 1916 г. была основана частная школа для мальчиков от 12 до 18 лет, организованная по системе стипендий. В ней работали первоклассные преподаватели, а по окончании школы выпускникам предлагались хорошо оплачиваемые места на фордовских фабриках. Также была создана школа для подготовки инструментальных мастеров. В нее принимались мужчины с 18 до 30 лет, обучение длилось 3 года. В 1919 г. Форд открыл магазины для своих рабочих, где продукты продавались по ценам в среднем на 25 % ниже рыночных. Были также построены больница и общежитие для сиделок.

В 1936 г. был учрежден «Фонд Форда», история создания которого связана не столько с благотворительностью, сколько с проблемами вступления потомков в наследство. Генри Форд, осуществляя руководство своим автомобильным бизнесом фактически до самой смерти, держал в своих руках почти 60 % акций компании, отказываясь передать свои богатства семье. В связи с этим возникла угроза возможной уплаты после его смерти огромного налога с имущества, оцениваемого более чем в 600 млн долларов. Чтобы избежать этого, был разработан план учреждения специального фонда для финансирования различных проектов, осуществляемых в общественных целях.

После смерти Форда от рака желудка 7 апреля 1947 г. часть акций была передана равными долями его жене и четырем детям, а часть завещана «Фонду Форда». В 1955 г. этим фондом был осуществлен самый большой по тому времени дар в истории благотворительности -500 млн долларов в пользу 4157 учебных и других заведений. Жена Форда, Клара, потратила миллионы долларов на благотворительные цели. В то же время она была очень экономной: сама чинила одежду и штопала носки супруга даже тогда, когда он уже стал миллионером. Клара умерла в 1950 г., через три года после смерти мужа.

Внук Генри Форда-старшего, Генри Форд II, увеличил наследственное владение. Он спас империю «Форд мотор» от банкротства. Когда во время Второй мировой войны Генри Форд II ушел из флота, чтобы взять на себя бразды правления фирмой, она была на грани разорения. В ней не существовало действенной системы бухгалтерского учета, ревизии не проводились 25 лет, производственные расходы намного превышали средний показатель по автомобильной промышленности, а убытки достигли 10 млн долларов в месяц. Генри II превратил фирму в предприятие, которое стало давать 500 млн долларов прибыли в год и уверенно заняло второе место в автомобильной отрасли.

Форд-младший, по примеру деда, избавился от балласта, уволив свыше тысячи ненужных служащих, продал каучуковую плантацию в Бразилии, предприятия по выращиванию соевых бобов, а также концессии на лесозаготовки и месторождения полезных ископаемых. Он привлек в свою компанию молодых, способных менеджеров, пообещав со временем сделать их совладельцами фирмы. В настоящее время созданное Генри Фордом предприятие продает свою продукцию почти во все страны мира на общую сумму свыше 15 млрд долларов в год.

Генри II, получавший почти 3 млн долларов в год в виде дивидендов и еще более 500 тыс. долларов в виде зарплаты и бонусов, оказался последним представителем своей семьи, способным держать предприятие под столь пристальным личным контролем. Его сын не сменил отца в президентском кресле. Он занимается маркетингом и рекламой и очень доволен своей судьбой. Фордовской компанией заправляют теперь приглашенные со стороны профессиональные руководители.

Однако, какими бы путями ни шли наследники Генри Форда-старшего, их успехи во многом являются продолжением его предпринимательской деятельности. Последующим поколениям он оставил не только свое отлично организованное производство, выработанные многолетней практикой технологические методы, но и мысли, и идеи о различных системах предпринимательства, проблемах менеджмента, организации труда и этике деловых отношений. Они остаются актуальными и справедливыми и в наши времена. В этом можно убедиться, обратившись к некоторым высказываниям Форда, взятым из его книг:

— Повышение заработной платы получается путем увеличения производства, а увеличить производство возможно только путем понижения взимаемых с покупателей цен.

— В мелком предприятии человек живет в атмосфере конкуренции, а в большом предприятии — в атмосфере сотрудничества.

— Капиталист — это человек, обладающий здоровьем, силой и уменьем. Если он может наилучшим образом применить свою силу, здоровье и уменье, он становится «хозяином». А если он умеет еще более целесообразно применить все эти качества, он становится хозяином хозяев, т. е. руководителем промышленности.

— Предприятие, которое скверно платит, всегда неустойчиво.

— Если вы требуете от кого-нибудь, чтобы он отдал свое время и энергию для дела, то позаботьтесь о том, чтобы он не испытывал финансовых затруднений. Это окупается.

— Не один делец благодарил судьбу за тиски, показавшие ему, что лучший его капитал — его голова, а не кредит у банков.

— Лекарство против бедности заключается не в мелочной бережливости, а в лучшем распределении предметов производства.

— Капитал должен течь из фабрики, а не из банка.

— Главная цель капитала — не добыть как можно больше денег, а добиться того, чтобы деньги вели к улучшению жизни.

— Неудачи всегда очень часты, а успехи достигаются с трудом. Неудачи получаются в результате покоя и беспечности; за удачу же приходится платить всем, что у тебя есть, и всем, что ты есть.

— Жадность обычно настолько ухудшает качество товара и услуг и назначает настолько произвольные цены, что дело замирает задолго до того, как оно успело создать состояние предпринимателю.

— Только два стимула заставляют работать людей: жажда заработной платы и боязнь ее потерять.

— Не позволяйте жить слишком спокойно тем, кто у вас работает. Не давайте им прочно обосноваться. Всегда поступайте противоположно тому, чего они от вас ожидают. Пусть все время тревожатся и оглядываются через плечо.

— Мой секрет успеха заключается в умении понять точку зрения другого человека и смотреть на вещи и с его и со своей точки зрения.

— Не надо страшиться будущего и незачем быть почтительным к прошлому. Кто боится неудач, тот ограничивает свою деятельность. На неудачах учатся. Честная неудача не позорна, позорен страх перед ней. Прошлое полезно, потому что указывает нам пути и средства к дальнейшему развитию.

— Тот, кто сможет дать потребителю лучшее качество по низшим ценам, непременно станет во главе индустрии, безразлично, какие товары он производит. Это непреложный закон.

(род. в 1850 г. — ум. в 1929 г.)

Русский предприниматель, владелец Городищенской суконно-красильной фабрики. Прославился не только высоким качеством продукции, выпускавшейся на его текстильных предприятиях, но и созданием новой отрасли народного хозяйства России — сибирского овцеводства. Принимал активное участие в политической жизни страны.

К мнению этого бизнесмена прислушивались даже в правительстве Российской империи. Его приглашали участвовать в реформировании фабрично-заводского законодательства страны в качестве «эксперта по рабочему вопросу». Он был также общественным деятелем высокого уровня с обширным послужным списком должностей, которые ему приходилось занимать в разное время. Этот человек обладал сильным характером: терпеть не мог административную волокиту, проповедовал разумную инициативу и рациональный подход к делу. Современники называли его «русским промышленником нового типа» и «просвещенным предпринимателем».

Родился будущий промышленник, писатель и политический деятель в 1850 г. в городе Перемышле, неподалеку от Калуги, в семье потомственного дворянина Ивана Ивановича Четверикова. Отец руководил семейным текстильным предприятием в селе Городищи Богородского уезда Московской губернии (ныне тонкосуконная фабрика им. Свердлова в подмосковном Щёлково), а кроме того, занимался общественной деятельностью, будучи в числе первых почетных мировых судей Первопрестольной.

Старинный купеческий род Четвериковых обосновался в Москве еще в конце ХVIII столетия, и многие представители этой славной фамилии оставили след в русской истории. Один из них превратил сукновальную мельницу на реке Клязьме в знаменитую Городищенскую фабрику, другой — прославился на всю Россию, построив колокольный завод, на котором были отлиты многие московские колокола, в том числе тысячепудовые для церквей Сергия в Рогожской части и Троицы в Вишняках на Пятницкой. Четвериковы были связаны родственными отношениями с самыми богатыми и уважаемыми семьями московского купечества.

В детстве Сережа увлекался музыкой. Попав однажды на оперный спектакль итальянской оперной труппы, он решил брать уроки у известного учителя музыки О. В. Риба и вскоре стал одним из лучших его учеников. В 1867 г. Сергей Четвериков успешно окончил Третью Московскую реальную гимназию, которая, в отличие от классической, не давала права поступления в университет. Ему очень хотелось продолжить образование, но пришлось выполнять волю отца и готовить себя к купеческому поприщу. Решено было начать со стажировки в торговой конторе петербургского представителя Городищенской фабрики Мюллера.

Однако в столице молодой человек не смог устоять от соблазнов богемной жизни и с удовольствием окунулся в нее. Четвериков сочинял ноктюрны и романсы на модные стихотворения и исполнял их по вечерам перед новыми друзьями. Увлечение музыкой было настолько сильным, а постижение секретов бизнеса шло до того неважно, что старик-немец, главный бухгалтер конторы, довольно нелестно охарактеризовал стажера: «Никогда хорош купец не будет». Тем временем юный сын фабриканта не пропускал ни одного представления Мариинской оперы и уже подумывал о начале собственной артистической карьеры.

Веселая жизнь закончилась так же внезапно, как и началась. Однажды утром молодой повеса получил письмо из Москвы. Отец сообщал, что дела на фабрике идут все хуже и хуже, и просил приехать. «Я страстно любил своего отца, — вспоминал позже Сергей Иванович, — и его слово для меня было законом. Я поселился совсем на фабрике и предался совершенно новому делу. Музыка отошла на второй план». То, что он увидел дома, поразило его до глубины души. На фабрике доживало свой век устаревшее оборудование, повсюду применялся тяжелый ручной труд, бытовые условия жизни рабочих были ужасными. Работники из окрестных деревень жили прямо в производственных корпусах — спали на голом полу около своих станков, вокруг которых днем сновали оборванные дети.

Для начала отец отправил Сергея в командировку за границу для осмотра лучших европейских суконных предприятий. Вернувшись из австрийского города Брюнна, молодой предприниматель привез с собой иностранного мастера и несколько современных ткацких станков. Через некоторое время в лучших магазинах Москвы была выставлена новая коллекция суконных изделий. Она произвела хорошее впечатление, так что вскоре на фабрику поступили заказы от крупных московских оптовиков. Затем Сергей Иванович разработал план реорганизации предприятия, правда, по его подсчетам, для этого нужно было свыше 100 тыс. рублей. Когда молодой человек показал смету отцу, тот заметно смутился, но все же послал сына за границу выбрать и заказать станки на лучших заводах Германии. Казалось, ничего не предвещало беды, и Четвериков-младший возвращался домой в хорошем настроении — он выполнил поручение отца и подписал договоры на поставку оборудования.

Однако в Москве его ожидал страшный удар. Накануне его приезда, 4 декабря 1871 г., Иван Васильевич Четвериков покончил с собой прямо в конторе Городищенской суконной фабрики. Причина несчастья была очевидной и нередкой в то время в деловом мире, где постоянно происходили взлеты и падения предпринимателей разной величины. За день до трагедии из заводской кассы был выдан последний рубль на покрытие срочного векселя, а на завтра предстояли новые платежи.

Денежный ящик фабрики был пуст. Пришлось срочно телеграфировать в Хемниц на заводы Гартмана и Шенхера и отменять все заказы. «Я, к ужасу, скоро убедился, что дело стоит на краю гибели», — писал Четвериков-младший. Через много лет, будучи уже семидесятилетним стариком, он вспоминал: «Я страстно любил отца и на его могиле дал обещание посвятить свою жизнь восстановлению этого столь доброго имени. Мне понадобилось 36 лет, чтобы обещание исполнить. За эти 36 лет большинство кредиторов перемерло и давно все об этом забыли, — не забыл только я».

После смерти отца полное руководство фабрикой взял на себя 21-летний Сергей Иванович Четвериков. Мечты об артистической и музыкальной карьере были забыты. Нечего было думать и о внедрении на производстве передовых методов ведения хозяйства, с которыми молодой человек познакомился за рубежом. И в этой непростой ситуации на помощь Сергею Ивановичу Четверикову пришла московская предпринимательская солидарность, основанная на кровном родстве. Сработал кодекс «купеческой чести». Кредиторы отца собрались на совещание и постановили «не теснить» семью обанкротившегося товарища, не настаивать на немедленной оплате счетов и дать время как-нибудь устроить дело. Фабрика была спешно преобразована в паевое товарищество, а выданные на сумму 260 тыс. рублей паи были приняты в залог Московским купеческим банком с возможностью их обратного выкупа в течение 10 лет.

Затем к делу подключились родственники. К тому времени Сергей Иванович уже был женат на дочери купца Владимира Семеновича Алексеева, возглавлявшего огромную торгово-промышленную фирму. Алексеевы владели хлопкоочистительными заводами, шерстомойнями, конными заводами и даже золотоканительной фабрикой. Они взяли на себя часть ответственности за долги фабрики, а поступившая от них денежная помощь позволила молодому хозяину все-таки купить в Германии машины и приступить к реорганизации предприятия.

Но Сергей Иванович понимал, что одной технической модернизации для успеха дела недостаточно. И тогда он первым из русских промышленников пошел на радикальное улучшение условий труда и быта рабочих: сократил рабочий день с 12 до 9 часов, ликвидировал ночные смены для женщин и малолетних, основал фабричную школу, позволил бригадирам самим устанавливать количество работников, что привело к росту зарплаты. А после Морозовской стачки в 1885 г. даже представил в специально созданную правительственную комиссию обоснование двухсменной работы по 10 и 8 часов с чередованием смен через неделю, где доказывал, что такой порядок экономически выгоднее круглосуточной работы двумя сменами по 12 часов. Среди промышленников эта «новомодная затея» вызвала немало скепсиса и нареканий.

Многие предсказывали полный провал авантюры молодого бизнесмена, и первое время казалось, что их прогнозы сбываются. Городищенская фабрика продолжала оставаться малодоходной, принося всего 5 % прибыли. Однако причина была не в том, что Четвериков плохо работал — товар не находил сбыта, поскольку рынок был наводнен продукцией конкурентов, мануфактуристов из Лодзи.

Польские изделия, не очень высокого качества, но дешевые, с хорошим рисунком, пользовались повышенным спросом покупателей. Секрет производства был прост: для снижения себестоимости поляки добавляли в шерсть большое количество малоценных примесей. Многие российские промышленники стали склоняться к «польскому варианту», усмотрев в нем немалые перспективы. Однако Четвериков, проанализировав ситуацию, пришел к выводу, что не стоит копировать сомнительный рецепт преуспеяния, и сделал ставку на гарантированное качество.

Фактически он попросту не стал ничего менять в технологии производства своих тканей. Результат не замедлил сказаться. Очень скоро оказалось, что рынок до отказа забит дешевыми и не очень качественными изделиями, а добротные товары, на которые спрос вырос, могли производить лишь немногие мануфактуры. Среди них была и Городищенская суконно-красильная фабрика. Показательно, что в 90-х гг. XIX в. ни один престижный текстильный магазин Польши, даже в самой Лодзи, не обходился без продукции товарищества Четверикова.

Тогда некогда убыточная Городищенская мануфактура наконец-то стала «многодоходной». А в конце 1907 г. в московской прессе появились довольно странные объявления. Известный капиталист Сергей Иванович Четвериков разыскивал старых кредиторов своего отца путем публикаций в газете, хотя многим сделкам было более 30 лет. Четвериковская щепетильность по отношению к родительским долгам вошла в поговорку и потрясла даже московское купечество, само по себе патриархально-порядочное в делах. Например, потомственный купец П. А. Бурышкин в своей книге писал, что С. И. Четвериков заслужил право «пользоваться репутацией самого выдающегося и кристаллически честного промышленника и общественного деятеля старой Москвы, к голосу которого всегда внимательно прислушивались».

После того как Сергей Иванович расплатился со всеми кредиторами, которых смог отыскать через столько лет, последовал совершенно непредвиденный жест со стороны российских торгово-промышленных кругов. Деловой мир предоставил Товариществу Четверикова неограниченный кредит для любых его начинаний. Это позволило за три года модернизировать производство и оборудовать его самыми совершенными машинами.

Кроме технического переоснащения фабрики, Сергей Иванович продолжал курс на либерализацию производственных отношений. В том же 1907 г. он одним из первых в мире и первым в России сделал рабочих участниками в прибылях фабрики, начисляя им проценты к заработной плате. Высокая доходность фабрики позволила правлению Товарищества, с согласия пайщиков, принять решение о частичной выплате дивидендов по паям, направляя 90 % от их суммы на расширение производства и улучшение быта рабочих. Последнее подразумевало полную реорганизацию и поэтапную ликвидацию общежитий, строительство отдельных домов для семейных рабочих, яслей, ремесленного училища, бань, прачечной, большого Народного дома с театром и клубом. Завершить долгосрочную программу социальных преобразований предполагалось к 50-летнему юбилею деятельности С. И. Четверикова на предприятии, который планировали торжественно отмечать в 1919 г.

Сергей Иванович занимался не только делами семейной фирмы. После трагической кончины в 1893 г. своего родственника, известного московского благотворителя и городского головы Н. А. Алексеева, он стал совладельцем торгово-промышленного Товарищества «Владимир Алексеев», а затем занял место его директора-распорядителя. Кроме того, Четвериков вошел в правление Товарищества «Даниловская камвольная прядильня», которая в начале 1990-х гг. пользовалась незавидной репутацией. Клиенты, если уж и покупали здесь пряжу, то давали за нее немного, так как не знали наверняка, какого качества заказ им доставят. Это, конечно, не могло устроить нового владельца, который всегда действовал по принципу «в основе успешного дела — репутация предприятия, обеспеченная строгим стандартом и высоким качеством товара». Став председателем правления, он сразу внес ряд предложений по технической модернизации производства и вызвался лично заняться закупкой шерсти. Предложения Сергея Ивановича были приняты, и через несколько лет продукция Даниловской мануфактуры оценивалась на рынке дороже самых высококачественных заграничных марок.

Но главной заслугой своей жизни Четвериков считал создание новой отрасли народного хозяйства России — сибирского овцеводства. «Если я имел успех в устроении возглавляемых мною фабрик, Городищенской и Даниловской, то в этом устроении я шел все же торными путями. Не то было в сибирском предприятии. Там все было сплошным творчеством, так как никаких прецедентов не было. Это и была причина того громадного нравственного удовлетворения, которое оно мне дало». Товариществу «Владимир Алексеев» на Кавказе принадлежало уникальное стадо овец-мерино-сов в 65–70 тыс. голов, которое поставляло лучшую тонкорунную шерсть для Даниловской камвольной прядильни. В 1908 г. истекал срок аренды земли, где были расположены пастбища, и продлить его не представлялось возможным. Попытки Товарищества арендовать подходящие территории в близлежащем районе не увенчались успехом, и на повестке дня стал вопрос о ликвидации элитного стада. Тогда Четвериков решился на смелый шаг.

Он перевез овец в бескрайние приенисейские степи Сибири. Считалось, что эта земля непригодна для животноводства из-за продолжительных зим и отсутствия воды. Однако Сергей Иванович с удвоенной энергией принялся за новое дело: заранее построил кирпичный завод, оборудовал специальные зимники для скота, заложил в безводной степи колодцы, раздал кредиты местным крестьянам, поручив им заготовку кормов на зиму.

Накануне Октябрьского переворота сибирское стадо овец Четверикова насчитывало уже 50 тыс. голов, причем, вопреки прогнозам скептиков, шерсть по качеству превосходила самую лучшую австралийскую. Тем временем его Городищенская фабрика к 1917 г. перешла в разряд сверх-доходных предприятий России. Как с гордостью потом говорил Сергей Иванович: «Я не только вернул выплаченные суммы на покрытие долга отца, но ко дню захвата власти большевиками мог считать себя богатым человеком».

К этому переломному моменту он стал не только известным предпринимателем, но и заметной политической фигурой с репутацией умеренно-либерального деятеля. Сначала Четвериков работал в уездном земстве, был выбран губернским гласным. В феврале 1905 г. возглавлял комиссию по рабочему вопросу при Московском биржевом комитете. Опубликовал в «Русских Ведомостях» статью, в которой выражал беспокойство возможностью превращения Думы в придаточный к бюрократическому строю консультативный орган. С лета 1905 г. вместе с П. П. Рябушинским, А. И. Коноваловым, С. Н. Третьяковым возглавлял так называемую группу «молодых» капиталистов, выступавших за проведение политических реформ, гарантирующих дальнейшее развитие страны. Предлагал представителям промышленности и торговли отказаться от участия в Государственной Думе, саботировать реализацию новых внутренних займов и уплату промыслового налога, а также закрыть все фабрики и заводы для того, чтобы создать массовое рабочее движение.

В июле 1905 г. торгово-промышленный съезд избрал Четверикова в бюро для подготовки проекта программы и организации промышленно-политической партии. В дни всеобщей октябрьской забастовки он считал, что «насильственным действиям “социал-революционной партии” должно быть противопоставлено насилие», но эти меры не достигнут цели, а обострят обстановку, если «одновременно не придать Государственной Думе законодательного характера и не привлечь к выборам всего класса фабричного населения».

В конце года Сергей Иванович стал лидером вновь созданной умеренно-прогрессивной партии, высказывался за свободу рабочих союзов, собраний и право пролетариата на «мирные» стачки. Он был против введения 8-часового рабочего дня в промышленности, «иначе наши предприятия не выдержат иностранной конкуренции», и вместе с тем требовал увеличить крестьянское землевладение «путем отчуждения за счет государства удельных, кабинетских, монастырских и частновладельческих земель». Затем Четвериков входил в ЦК партии мирного обновления и «Союза 17 Октября». В 1906–1907 гг. возглавлял комиссию по учреждению «Союза фабрикантов и заводчиков». Разрабатывая его устав, он предложил организовать фонд взаимной поддержки предпринимателей, пострадавших от необоснованных забастовок, и сделать нечто подобное для рабочих. Устав не был разрешен цензурой, а его автор попал под тайный надзор полиции. Вершиной же его политической карьеры стало участие в создании перед Первой мировой войной партии прогрессистов, в которую вошли крупнейшие представители российского бизнеса.

В период июльского кризиса 1917 г. Четверикова выдвинули кандидатом на пост министра торговли и промышленности. На объединенном заседании выборного биржевого и купеческого обществ по поводу формирования нового кабинета Сергей Иванович поддержал мнение о необходимости участия представителей торгово-промышленного класса во Временном правительстве. Членство в правительстве в условиях военного и экономического кризиса, считал он, это «не путь к власти и почестям, а путь великой национальной жертвы». Оценивая ситуацию, Четвериков говорил: «Довольно этих высокопарных слов о благе трудящегося народа: грязными руками не берутся за такое чистое дело. Если правительство, правильно угадав настроение страны, объявило, что всякие попытки возврата к царизму оно будет рассматривать как преступление, то оно обязано на эту точку зрения стать и по отношению большевизма.»

Такому человеку не было места в «стране победившего пролетариата». Уже зимой 1918 г. он был препровожден из своего имения в Богородскую тюрьму. Затем Четверикова выпустили на свободу, но в покое не оставили — чекисты периодически устраивали обыски и угрожали расправой. В январе 1919 г. он даже просидел несколько дней в камере смертников в ожидании расстрела. После очередного ареста дочери Сергея Ивановича удалось добиться разрешения властей и забрать отца в свою семью, живущую в Швейцарии.

В октябре того же 1919 г. алтайскому овцеводческому предприятию Четверикова был нанесен непоправимый удар. Хозяйство заняли «красные» партизаны. В результате все служащие разбежались, а уникальные тонкорунные мериносы, оставшиеся без надзора и корма, разбрелись по степям, погибли от холода или попали в котел. Городищенскую фабрику национализировали, а банковский капитал ее владельца конфисковали. «С потерей своего состояния, результата 50-летней деятельности, я примирился, — писал уже ставший глубоким стариком Сергей Иванович, — но уничтожение сибирского овцеводства — это рана, которую донесу открытой до своей могилы».

В эмиграции он занялся литературным трудом. Бывший заводчик и политический деятель работал над мемуарами и написал даже небольшой роман. В своих статьях того времени он выражал надежду, что НЭП станет первой уступкой большевизма и скоро в стране произойдет возрождение промышленности и предпринимательства и главным действующим лицом станет окрепший крестьянин. Статьи были подписаны инициалами — Сергей Иванович опасался за судьбу своих сыновей, оставшихся на родине.

Незадолго до смерти, простив большевикам нанесенные ему личные обиды, Сергей Иванович обратился с письмом к председателю ВСНХ Куйбышеву. В нем бывший заводчик и фабрикант подробно объяснял новым «хозяевам» страны, как восстановить утраченную отрасль народного хозяйства — алтайское овцеводство. Советская власть ответила безразличным молчанием: в преддверии 1930-х гг. ей не с руки было реагировать на откровения «недобитого буржуя».

В 1929 г. Сергей Иванович Четвериков умер в Швейцарии на руках дочери. Его наследники, оставшиеся в России, занимались научными исследованиями и не имели никакого отношения к торговле и промышленности. Один из сыновей Четверикова, Сергей Сергеевич, попал в число основоположников эволюционной и популяционной генетики, создал труды по зоогеографии и энтомологии, а другой — Дмитрий Сергеевич, стал профессором МГУ и работал в области теории вероятностей и математической статистики.

Остальные родственники Четвериковых и сейчас живут за границей. Большинство их плохо говорит по-русски, однако сохранили лучшие черты русского национального характера, полны энергии, оптимизма, живо интересуются своей исторической родиной и остро переживают связанные с ней события. Все они, как правило, имеют большие семьи, в которых сохраняются любовь и глубокое уважение к старинной купеческой фамилии, чьими потомками они с гордостью продолжают себя считать.

Настоящее имя — Джон Джеймс Хьюз (род. в 1814 г. — ум. в 1889 г.)

Английский инженер-металлург и предприниматель. Учредитель «Новороссийского общества каменноугольного, железоделательного и рельсового производства». Владелец и директор-распорядитель металлургического завода, шахт и рудников, основатель Юзовки (ныне г. Донецк).

В отличие от многих больших городов, рождение которых определялось выгодами транспортно-географического положения, Донецк возник и развивался на базе горнозаводской промышленности благодаря богатым залежам полезных ископаемых. Верховья речки Кальмиус, где ныне расположен город, хранили большие залежи каменного угля. Оказавшись не в состоянии развернуть в этих местах казенное металлургическое производство, царское правительство стало привлекать и поощрять частный капитал. В 1866 г. князю Кочубею была выдана концессия на постройку рельсового завода, но сиятельный сановник не смог собрать акционеров, готовых вложить средства в новое предприятие.

С большим удовольствием князь уступил свои права (поговаривали, что не бесплатно) подвернувшемуся под руку англичанину Джону Юзу. В апреле 1869 г. иностранец заключил с царским правительством чрезвычайно выгодный для обеих сторон договор на образование «Новороссийского общества каменноугольного, железоделательного и рельсового производства» и «Общества железнодорожной ветви от “Харьковско-Азовской линии”». Уже через месяц Юз зарегистрировал в Лондоне соответствующее акционерное общество и стал его директором-распорядителем.

Джон Д. Хьюз родился в 1814 г. вМертир-Тидвиле, одном из самых больших и богатых промышленных городов Южного Уэльса, в семье инженера-валлийца, возглавлявшего местный чугунолитейный завод. Юноша получил домашнее образование и некоторое время работал под началом отца на заводе Сайфарта. Ознакомившись на практике с металлургическим делом, он перешел на завод Эбби Вейл, а затем решил открыть собственное механическое производство в Ньюпорте. Здесь впервые проявился его талант изобретателя и организатора — молодому человеку довольно быстро удалось наладить доходное дело. На этом предприятии Хьюз первым в Англии оборудовал подъемную машину прямого действия.

В 1844 г. он женился на Элизабет Левис. Здесь же, в Ньюпорте, родились и все его 8 детей, трое из которых умерли в раннем возрасте. В конце 1850-х гг. его пригласили занять должность главного инженера Мильвольского железопрокатного завода в Лондоне, в 1860 г. Джон стал его директором. Именно в это время на мировом рынке появилось его изобретение — «юзовские» лафеты для дальнобойных тяжелых артиллерийских орудий. Кроме того, металлург-самоучка уделял большое внимание разработке рецептов бронированной стали для защиты судов и береговых батарей. Эти работы английского инженера совпали по времени с поисками завода-изготовителя брони, которые проводило русское Адмиралтейство.

В результате тестового обстрела броневированных листов, изготовленных на различных французских и английских предприятиях, лучшей была признана продукция Мильвольского завода, на котором и решено было разместить крупный правительственный заказ. Так впервые судьба английского предпринимателя пересеклась с интересами Российской империи. Во время выполнения этого выгодного заказа Хьюз побывал в Кронштадте, где продукцией его завода укрепляли форт «Константин», и познакомился с русскими военными инженерами — генералом Э. И. Тотлебеном и полковником О. Терном. Последний и предложил Юзу (как стали называть англичанина в России) принять выгодную концессию — постройку на юге страны «завода для выделки железных рельсов».

Опытный предприниматель нашел это предложение весьма выгодным и перспективным и с присущей ему энергией и знанием дела принялся за более детальное изучение вопроса. С этой целью он поехал в Украину, внимательно обследовал местность, где планировалась постройка завода, осмотрел залежи каменного угля и железной руды и согласился участвовать в концессии. По договору, который был Высочайше утвержден 18 апреля 1869 г., британский подданный Джон Юз принимал на себя обязательство образовать акционерное общество со складочным капиталом в 3 млн рублей «для разработки каменного угля и основания рельсового производства» в Бахмутском уезде Екатеринославской губернии.

Устроив в России все дела, связанные с заключением договора, Хьюз вернулся в Лондон и приложил максимум усилий для сбора необходимого капитала. Всего через месяц необходимые средства были найдены, устав Новороссийского акционерного общества был утвержден, а Джон был избран инвесторами на должность директора-распорядите-ля будущего завода. На этом подготовительные мероприятия закончились и можно было приступать к работе.

Следующие два года Юз провел на строительной площадке, не зная отдыха ни днем, ни ночью. Место для закладки металлургического завода было выбрано на правом берегу реки Кальмиус, южнее села Александровка, где был свой каменный уголь. Возле соседнего села Стыла находились залежи железных руд, а рядом с селом Еленовка необходимый камень — известняк. Источником водоснабжения служила река, рабочей силой обеспечивали близлежащие села. Летом 1870 г. из Южного Уэльса в Украину было отправлено оборудование и инструменты. Следом за ними по тому же маршруту отправились около сотни специалистов — металлургов и шахтеров. Восемь груженых кораблей прибыли в порт Таганрога, оттуда по степи на быках добрались до места.

Результатом титанических усилий коллектива, возглавляемого Юзом, стал пуск домны в апреле 1871 г. Однако первый блин вышел комом — через три дня работа печи была остановлена, поскольку выяснилось, что она не держит нужную температуру. Требовалась серьезная переделка конструкции, которая повлекла за собой дополнительные капиталовложения и временные затраты. На этом переломном этапе, грозившем крахом всему предприятию, Джон, не сомневаясь в успехе, начал работу с самого начала.

Вторично домна была пущена 24 января 1872 г., и с этого времени завод не останавливался ни на минуту несколько десятилетий. Все это время Юз вместе со своими английскими инженерами настойчиво работал над усовершенствованием технологического процесса выплавки чугуна. Он добился оптимального режима работы печи, значительно улучшил состав шихты, научил рабочих регулировать дутье. Но его главный успех заключался в том, что впервые в российском металлургическом производстве было использовано минеральное топливо — кокс.

Одновременно со строительством домны возводился железоделательный и рельсопрокатный завод с подсобными цехами: механическими и кузнечными мастерскими, водокачкой и водонапорной сетью. Рельсовый завод был пущен в 1873 г., с этого же момента была начата карьерная разработка камня, извести, глины и производство огнеупорного кирпича. В следующем году предприятие Юза приступило к выпуску сортового железа, в 1876 г. была пущена вторая домна, а спустя три года начался выпуск марганцевого чугуна. В том же 1879 г. сварили первую мартеновскую сталь и уже в следующем году были произведены стальные рельсы, качество которых не уступало английским аналогам.

«Новороссийское общество» имело 15 собственных паровозов и 35 вагонов, а также владело самостоятельно построенными железнодорожными путями широкой колеи, которые были связаны с новой Екатерининской веткой. Завод, все его мастерские и главные железнодорожные переезды освещались электричеством. По соседству с Юзовским возникло несколько мелких литейных и механических заводов, получавших уголь, чугун, железо и сталь от головного предприятия.

В конце XIX столетия Джон Юз активно приобретал в собственность дворянские имения, расположенные в Екатеринославской губернии. Это были земли, богатые залежами первоклассной железной руды, которая стала основным сырьем для предприятия. Семье английского предпринимателя принадлежали и земли в Верхнеднепровском уезде под общим названием «Кривой Рог». На эти закупки тратились громадные средства. Так, например, только на покупку двух имений (Е. А. Лариной и Л. И. Смоляниновой) было потрачено 255 тыс. рублей серебром.

В конце XIX в. доменные цеха «Новороссийского общества» насчитывали 6 печей объемом от 3288 до 13440 куб. футов, производительность которых достигала 70 тыс. пудов в сутки. Местная железная руда, употреблявшаяся в первое время исключительно для выплавки чугуна, не потеряла своего значения и впоследствии. Она шла в дело вместе с более богатой криворожской рудой, что только улучшило качество конечного продукта. Пудлинговое железо производилось в двадцати обыкновенных печах, сталь отливалась в двух мартеновских, а в начале следующего столетия ее начали плавить и бессемеровским способом. Общая производительность железопрокатного отдела в это время достигала 10 млн пудов в год, а листопрокатного и кровельного — до 2,7 тысяч. На заводе действовало 494 коксовальные печи с возможной выработкой до 25 млн пудов кокса в год. Рельсопрокатный цех прокатывал в сутки до 75 тыс. пудов рельсов. «Новороссийское общество» имело свои представительства в различных городах Российской империи — Петербурге, Москве, Харькове, Варшаве, Клеве, Ростове-на-Дону, Вильно, Баку, Мариуполе и др.

Хронология становления и расширения предприятия говорит о том, что Россия в лице Юза приобрела не только талантливого инженера, но и энергичного предпринимателя, в сжатые сроки успешно организовавшего производственный процесс многопрофильного железоделательного комбината. В историю отечественной металлургии английский бизнесмен вошел как первый специалист, организовавший обширную выплавку чугуна из местных руд на местном минеральном топливе и переработку его в железо и сталь.

Россия стала для Джона Хьюза второй родиной. Его жена Элизабет, дочь Сара-Анна, сыновья — Джон, Артур, Айвор, Альберт и многочисленная прислуга навсегда покинули родные места Южного Уэльса и переселились в рабочий украинский поселок, возникший буквально на пустом месте. Работники предприятия знали своего хозяина как энергичного, целеустремленного и предприимчивого человека с трезвым расчетом и умением предугадывать перспективу. Мало кто догадывался, что в глубине души Юз был фантазером. Он мечтал, что наступит время, когда русский каменный уголь будет конкурентоспособным на Средиземноморских рынках, а русский чугун станет пользоваться таким же успехом, как и английский.

В 1889 г. «Новороссийское общество» выплавило 17,7 млн пудов чугуна, число заводских рабочих достигло 7 тыс., а горняков — около 6 тыс. человек. Из 17 металлургических предприятий, действовавших на юге России в период промышленного подъема 1890-х гг., Юзовский завод был крупнейшим. Английский бизнесмен строил далеко идущие, но вполне реальные планы, собираясь довести ежегодную добычу каменного угля до 45 млн пудов, а выплавку чугуна — до 15 миллионов. С целью заключения новых договоров с правительством летом 1889 г. он отправился в Петербург. Там, в гостинице «Англетер» Джон Хьюз внезапно заболел и 17 июня скончался.

Сыновьям знаменитого предпринимателя досталось хорошее наследство: 90 тыс. фунтов стерлингов личных сбережений, великолепно работающий завод и растущий промышленный поселок, который носил имя их отца. Юзовка росла на глазах: если в конце XIX столетия в ней проживало вместе с рабочими 25 тыс. человек, то уже в 1911 г. она насчитывала 50 тыс. жителей. В городе существовало несколько банков (в том числе отделение Госбанка), имелась почтово-телеграфная станция с международным сообщением, гостиницы, а также большое количество всевозможных буфетных, пивных баров и трактиров, в которых торговали водкой. Уличенных в пьянстве местных работников безжалостно рассчитывали, а иностранных специалистов высылали на родину. Родной город Юза, Мертир-Тидвил, откуда набирался главным образом инженерный персонал завода, прославился большой текучкой кадров на почве любви к алкоголю.

«Новороссийское общество» располагало собственным Александровским имением, которое удовлетворяло нужды рабочих и служащих, а также сбывало свои продукты на рынок, где можно было приобрести товары по ценам не выше, чем в Харькове. На ферме «Пески» Общество разводило племенной скот, а кроме того, имело конный и пивоваренный заводы, паровую мукомольную мельницу. Заводоуправление выстроило на безопасном для завода расстоянии бойню, отбросы от которой ежедневно сжигались в деструкторе. В магазинах Юзовки продавались продовольственные товары, за доброкачественностью которых следил врач. В летний период рабочие бесплатно получали чай, а также холодную газированную воду. При заводе была построена бесплатная больница на 100 коек, которая располагалась в четырех зданиях. Кроме того, имелись благоустроенные платные (вход — 5 коп.) общественные бани с мужским и женским отделениями.

Другим не менее важным достижением «Новороссийского общества» стала организация начального образования для рабочих, для чего были построены четыре школы. Плата за обучение равнялась 5 рублям в год, причем дети вдов и сирот от нее освобождались. Кроме того, имелась одна английская и несколько частных школ. Благоустройство территории завода и города также находилось в центре внимания заводоуправления. В Юзовке был разбит общественный парк с искусственным прудом, в котором рабочие и жители города могли удить рыбу, купаться в специально выстроенных плавучих купальнях и кататься на лодках. Летом в парке постоянно играл любительский оркестр, в городе существовал книжный склад и библиотека.

Средства на расширение производства и социальную сферу Юзы изыскивали не только путем получения правительственных ссуд и казенных гарантированных заказов, но и при помощи выпуска облигационных займов под залог недвижимости, которые, как правило, размещались на денежном рынке в Англии. «Новороссийское общество» процветало, продукция пользовалась неизменным спросом внутри страны и на международных рынках, а на Всемирной выставке в Париже в 1900 г. справедливо была удостоена «Гран-при». Все годы в начале XX столетия кредитные операции Общества осуществлялись при посредничестве Лондонского Парр-банка, а в России — Государственного, Петербургского коммерческого и Московского купеческого банков.

Однако разразившаяся Первая мировая война нанесла серьезный ущерб делу. Завод, потеряв квалифицированных рабочих, начал испытывать трудности со сбытом продукции и терпеть убытки от расстроенного железнодорожного сообщения.

После Октябрьского переворота в истории Юзовского завода началась новая эра. Декретом СНК от 24 января 1918 г. он был национализирован, а «Новороссийское общество», принадлежащее англичанам, закрыто. Новым хозяевам стоило немалых усилий наладить производственный процесс, который был разрушен в результате ими же подготовленной революции. Летом 1924 г. Юзовка была переименована в город Сталин, а станция «Юзово» Екатерининской железной дороги — в станцию «Сталино», затем без официальных постановлений название города постепенно стало таким же, как и станции. Правда, просуществовало оно не долго и с приходом хрущевской «оттепели» стало носить современное имя — Донецк.

Однако нынешние жители города не забыли о талантливом английском инженере, положившем начало развитию этого металлургического и горняцкого края. В сентябре 2001 г. в Донецке был открыт памятник основателю города — практику-новатору, преуспевающему бизнесмену Джону Юзу. А 27 октября здесь родился его прямой потомок — прапраправнук Даниил. Счастливые родители надеются, что когда их сын подрастет, то станет столь же удачливым и предприимчивым, как и его знаменитый предок, и обязательно немало сделает для процветания своего родного города.

Пивная дробина — корм растительного происхождения, исходным сырьем для которого является солод.