Делать вид, что он не заметил ее, было поздно. Джулиет уже щурилась,напрягая память. В какой-то момент она даже обрадовалась, наткнувшись назнакомое лицо в уличной толпе. Потом поняла, кто перед ней.

– Нейт.

– Джулиет! Привет! Ты как?

Звук его голоса вызвал натянутую гримаску, тронувшую глаза и рот. Нейт нервно улыбнулся:

– Выглядишь потрясно. Как «Джорнал»?

Джулиет на секунду зажмурилась.

– Хорошо, Нейт. У меня все хорошо, и с «Джорнал» все хорошо. Все хорошо.

Она сложила руки на груди и задумчиво уставилась в какую-то точку над и чуть слева от его лба. Распущенные темные волосы, голубое платье с пояском, черный блейзер с подвернутыми до локтя рукавами. Взгляд Нейта скользнул от Джулиет к группке прохожих и вернулся.

– Ты на поезд? – спросил он, указывая подбородком на вход в метро на углу.

– Неужели? – ее голос оживился, в нем зазвучали хрипловатые, гортанные нотки. – Неужели, Нейт? Это все, что ты можешь мне сказать?

– Господи, Джулиет! – Нейт сделал шажок назад. – Я просто подумал, что ты, может быть, торопишься.

Вообще-то время поджимало его самого. Он опаздывал на званый обед к Элайзе.

Он коснулся волос – этот жест, ощущение густой, обильной шевелюры, всегда придавал ему немного уверенности.

– Перестань, Джулиет. Не надо так.

– О? – Джулиет напряглась. – А как надо, Нейт?

– Джулиет…

Договорить он не успел.

– Ты бы мог, по крайней мере… – Она покачала головой. – А, да что там. О чем говорить.

Мог бы, по крайней мере, что? Хотелось бы знать. Но Нейт уже представил обиженно-укоризненное выражение Элайзы, если он появится с опозданием, заставив гостей ждать, услышал ее чуточку гнусавый голос и безнадежное «ну и?..», с которым она отмахнется от извинений, словно давно уже перестала удивляться его выходкам.

– Послушай, Джулиет, рад был тебя повидать. И ты отлично выглядишь. Но мне, правда, надо идти.

Джулиет отдернула голову и как будто даже вздрогнула. Нейт понял – это было очевидно, – что она восприняла его слова как отвержение. Он вдруг увидел в ней не противника, а ранимую и несчастную молодую – моложавую – женщину. Ему захотелось сделать для нее что-то, сказать что-то серьезное, искреннее, доброе…

– Ты – кретин, – бросила Джулиет, не дав ему такого шанса.

Долю секунды она еще смотрела на него, а потом повернулась и быстро зашагала к реке и пристроившимся к ней ресторанам и барам. Нейт приоткрыл рот, чтобы окликнуть ее. Он хотел хотя бы попытаться что-то поправить. Но что бы он сказал? Да и время поджимало.

Джулиет уходила дальше и дальше – длинными, решительными шагами, но при этом двигалась скованно, как человек, твердо вознамерившийся не признавать, что тесная обувь натирает ему ноги. Нейт нехотя направился в противоположную сторону. В сгущающихся сумерках запруженная улица казалась уже не веселой и праздничной, но охваченной каким-то нездоровым карнавальным духом. Он шел за тремя молодыми женщинами со сдвинутыми на лоб солнцезащитными очками и болтающимися на бедрах сумочками, а когда стал обходить их, ближайшая заплела вокруг шеи волнистые светлые волосы и обратилась к спутницам на каком-то жужжащем, пчелином наречии. Да еще и стрельнула глазами в его сторону. Была ли презрительная гримаса на ее лице реальной или ему только показалось? Он чувствовал, что притягивает взгляды, как будто Джулиет пометила его своим оскорблением.

Через несколько кварталов уличная толпа поредела. Нейт прибавил шагу. Чем дальше, тем больше он злился на себя самого. Итак, Джулиет им недовольна! Ну и что с того? Она просто несправедлива.

И что бы он мог? Когда это случилось, они встречались всего три или четыре раза. Никто не виноват. Заметив, что презерватив порвался, он сразу остановился. Как оказалось, немного опоздал. Но это только потому, что он не из тех, кто исчезает, едва переспав с женщиной, и уж определенно не после того, как порвался презерватив. Наоборот. Натаниэл Пайвен был продуктом постфеминизма, его детство прошло в 1980-х, а годы учебы в колледже пришлись на политически корректные 1990-е. Он знал, что такое мужская привилегия. Более того, у него была совесть, вполне себе функциональная и, говоря по правде, довольно голосистая…

С другой стороны, почему бы не подумать: каково было ему? (Теперь, ускоряя шаг, Нейт представлял, что защищает себя перед большой аудиторией.) Самое главное – говорил он своим воображаемым слушателям – состоит в том, что Джулиет как женщина пострадала больше. Но ему тоже пришлось несладко! Посудите сами: тридцать лет, карьера наконец-то пошла вверх – хотя еще недавно такой вариант вовсе не выглядел неизбежным или даже вероятным, – и вдруг как снег на голову, вопрос: хочешь ли ты стать отцом? И ведь ты знаешь, что после этого все кардинально изменится. Мало того, решение не в твоих руках. Оно в руках человека, которого ты едва знаешь, женщины, с которой, да, ты переспал, но которая ни в коем случае не твоя подружка. Он как будто попал в одну из тех телепрограмм для старшеклассников, которые еще мальчишкой смотрел по четвергам. Мораль их сводилась к тому, что ты не должен спать с девушкой, если не готов воспитывать вместе с ней ребенка. Ему всегда казалось, что это чушь. Какая уважающая себя девушка из среднего класса, собирающаяся вот-вот стать студенткой, а в будущем – молодым, прилично зарабатывающим профессионалом, человеком, могущим достичь всего (управлять международной корпорацией, получить Нобелевскую премию, победить на президентских выборах), решится завести ребенка и превратиться, выражаясь современным пустопорожним языком дикторов общественных служб, в «статистическую единицу»?

Когда Джулиет обрушила на него новость, Нейт осознал, сколь многое изменилось с тех пор, как он прояснил для себя этот вопрос. Джулиет, уже состоявшийся тридцатичетырехлетний профессионал, рассматривала свою ситуацию совсем не так, как тинэйджер, у которого впереди ничего, кроме нереализованных возможностей. Может быть, она уже не столь оптимистично оценивала припасенные для нее судьбой перспективы (стать первой женщиной-президентом представлялось маловероятным). Может быть, прониклась пессимизмом в отношении мужчин и поиска партнеров. Может быть, посчитала, что это – ее последний шанс стать матерью…

Будущее Нейта зависело от решения Джулиет, он не мог не только принять решение сам, но даже и повлиять на нее сколь-либо ощутимо. Разговаривая с Джулией, сидя на бело-голубой софе в ее гостиной с чашечкой чая – чая! – обсуждая «ситуацию», он чувствовал, что может быть заклеймен чудовищем, если даже просто намекнет, что предпочел бы избавиться от ребенка, или плода, или как это там это называется, с помощью аборта. (Нейт считал неотъемлемым правом женщины как принимать решение, так и выбирать соответствующую фразеологию.) Он сидел на софе и произносил правильные слова: что это ее выбор, что независимо от ее решения он будет помогать и поддерживать и т. д. и т. п. Но кто посмеет обвинить его за то облегчение, которое он испытал, когда Джулиет объявила – своим не терпящим возражений тоном газетного репортера, – что очевидным и естественным выходом был бы аборт? И даже тогда он не позволил себе выказать какие-либо эмоции. Он сказал, что ей следует серьезно подумать. Ну, кто бы смог винить его в чем-то?

Разве что она. Могла и, ясное дело, обвинила.

Нейт задержался на углу, пропуская лениво катящую мимо ливрейную карету. Возница посмотрел на него оценивающе, как на потенциального клиента. Нейт махнул рукой – проезжай – и перешел на другую сторону.

Теперь в нем росла уверенность, что по большому счету Джулиет не понравилась его реакция, сдержанная и достойная, но ясно дававшая понять, что он не желает быть ее бойфрендом, а уж тем более – отцом ее ребенка. Это ведь такой личный, такой деликатный вопрос. Ты решаешь, хочешь ли сказать «да» потенциальной личности, буквально соединяющей два «я», или же уничтожить все следы ее существования. Разумеется, приходится подумать, что было бы, будь обстоятельства иными, – особенно, как ему представлялось, если ты женщина и в какой-то момент жизни захотела ребенка. Сидя в гостиной Джулиет, Нейт с удивлением понял, как ему плохо, как он огорчен и расстроен из-за того, что слабость, бесконтрольное вожделение (как ему тогда казалось) привели его в это неуютное место.

Но разве этого достаточно, чтобы обозвать его кретином? Он никогда ничего ей не обещал. Они познакомились на какой-то вечеринке, и она ему понравилась. Понравилась настолько, что ему захотелось узнать ее лучше. Он был осторожен, чтобы у нее не сложилось ошибочное мнение. Предупредил, что не ищет серьезных отношений, что на первом месте у него карьера. Она согласно кивнула. И тем не менее Нейт был уверен, что дело обернулось бы иначе, если бы он сказал примерно так: послушай, Джулиет, давай не будем заводить ребенка сейчас, но, может быть, когда-нибудь в будущем… Но, восхищаясь ее спокойными, деловитыми манерами, ее проворством и уверенностью, он делал это с бесстрастной отстраненностью, без теплоты, как эталон чего-либо. По правде говоря, Нейт находил Джулиет довольно скучной.

Тем не менее он сделал все, что можно было ожидать от него в сложившихся обстоятельствах. Отправился с ней в клинику и ждал, пока там это делали, сидя на практичном, спального типа диване в компании меняющихся девчонок-тинэйджеров, с маниакальной одержимостью тыкавших пальцами в кнопки на крохотных панелях своих сотовых. Когда все кончилось, он отвез ее домой на такси. Они провели вместе на удивление приятный день в ее квартире – пили вино, смотрели кино. Он вышел только раз – купить кое-что в аптеке по выписанному ей рецепту и принести немного продуктов. Когда около девяти он собрался уходить, Джулиет проводила его до двери.

– Сегодня все прошло не так плохо, – сказала она, пристально глядя на него, – как могло бы.

В тот момент он тоже испытал особенную нежность и, смахнув с ее щеки прядку волос, на секунду задержал ладонь на ее щеке.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось пройти через все это.

Через несколько дней он позвонил: узнать, как она себя чувствует.

– Немного побаливает, но я в порядке.

Он сказал, что рад это слышать. Потом возникла долгая пауза. Нейт знал, что должен добавить что-нибудь легкомысленное, как-то пошутить, что ли… И даже открыл рот. Но тут же запаниковал: звонок повлечет за собой бесконечную цепь других, день, проведенный в квартире Джулиет, потянет регулярные походы в кино, и все это будет приправлено чувством долга и почти пугающим квази-флиртом.

– Надо бежать. Рад, что тебе лучше.

– О… – выдохнула Джулиет. – Ладно… Тогда… пока.

Наверное, ему бы следовало поддерживать контакт. Сворачивая на улицу, где жила Элайза, Нейт признал, что мог бы спустя какое-то время позвонить или отправить емейл. Но тогда он не знал, будут ли его звонку рады. Не исключено, что он был бы воспринят как болезненное напоминание о чем-то, что она хотела бы забыть, оставить в прошлом. Да и что бы он, позвонив, сказал?! А потом отвлекли другие дела, закрутила жизнь…

Джулиет могла бы и сама позвонить.

Он и так сделал больше, чем многие другие парни на его месте. И его ли вина, что ничего такого он к ней не чувствовал? Мог бы, по крайней мере, – что?

Открытую настежь входную дверь в дом Элайзы подпирал большой камень. Свет из холла лежал желтой аркой на бетонной ступеньке. Перед тем как войти, Нейт остановился, перевел дух и пригладил ладонью волосы. Ступени за порогом прогнулись и жалобно застонали под ногами. На площадке пахнуло жареным луком. После секундной паузы дверь распахнулась.

– Нетти! – воскликнула Элайза, обнимая его за шею.

Хотя они и расстались более года назад, квартира Элайзы на верхнем этаже городского дома в облагораживающемся Гринпойнте все еще воспринималась им почти как собственная.

До ее переезда стены здесь были оштукатуренные и оклеенные пестрыми, «в цветочек», обоями. Толстые, неровные половицы прятались под ковром. Владелец дома, Джо-младший, однажды показал им старые фотографии. Прежняя квартиросъемщица, престарелая полька, прожившая здесь больше двадцати лет, уехала к дочери в Нью-Джерси. Джо-младший снял ковер и сбил штукатурку с внешних стен. Его отец, купивший этот дом в 1940-х и перебравшийся потом во Флориду, сказал, что он рехнулся. Джо-старший считал, что гораздо лучшим капиталовложением была бы посудомоечная машина или новая ванна. «Но я сказал, что этим классных жильцов не заманишь, – объяснил Нейту и Элайзе Джо-младший, меняя в тот день несколько плиток в ванной. – Сказал, что люди, которые платят большие баксы, сходят с ума по ваннам на ножках. Это дело вкуса, сказал я ему. – Джо-младший повернулся к ним, держа в толстых пальцах банку со шпатлевкой. – И я оказался прав, так ведь?» – добавил он весело, и его лицо осветила широкая улыбка. Нейт и Элайза, державшие друг друга за руки, нерешительно кивнули, не зная толком, как следует реагировать на столь откровенное – и ловкое – причисление их к разряду простофиль…

Нейт помог Элайзе покрасить две некирпичные стены в бежевый цвет, контрастировавший с темным кирпичом и кремовым ковриком под софой. Обеденный стол они купили в «Икеа», а стулья и шкаф в прихожей принадлежали ее дедушке с бабушкой. (Или прадедушке с прабабушкой?) Книжные стеллажи почти достигали потолка.

Сейчас он ощущал это узнавание как некий укор. Прийти сегодня его заставила Элайза. «Если мы в самом деле друзья, то почему я не могу пригласить тебя на обед в небольшой компании?» – спросила она, и он не нашелся, что ответить.

На софе расположился его друг, редактор журнала Джейсон, давно пытавшийся залезть к Элайзе в трусики, попеременно то раздражая, то веселя этим Нейта. Небрежно откинувшись на спинку, он потирал ладонями затылок. Неуклюже разведя колени, Джейсон как будто старался оставить на мебели по возможности больший отпечаток себя. Рядом с ним сидела Аурит, еще одна подруга Нейта, недавно вернувшаяся из Европы, куда ездила с исследовательскими целями. Она разговаривала с Ханной – с этой девушкой Нейт уже встречался несколько раз в разных местах, – худенькой, с дерзко выпяченной грудью писательницей, вполне симпатичной, несмотря на довольно угловатые черты. Почти все признавали ее милой и умной или умной и милой. Двухместный диванчик заняла знакомая Элайзы по колледжу. Имя ее вылетело у него из памяти, а спрашивать было неудобно – слишком уж много раз они встречались. Он знал, что она юрист. Ее слабовольный, судя по подбородку, спутник был, вероятно, тем самым банкиром, за которого она жаждала выйти замуж.

– А мы тут думаем, когда же ты почтишь нас своим вниманием, – проворчал Джейсон, едва Нейт переступил порог.

Нейт поставил на пол сумку-планшет.

– Возникли проблемы по пути.

– «Джи»? – сочувственно поинтересовалась Аурит.

Присутствующие тут же согласились, что из всех линий нью-йоркского метро «Джи» – самая ненадежная.

Единственное свободное место было на диванчике, рядом с колледжской подругой Элайзы, его Нейт и занял.

– Рад тебя видеть, – радушно, насколько это было возможно, сказал он. – Давненько не встречались.

Она посмотрела на него серьезно:

– Вы с Элайзой тогда были еще вместе.

В ее голосе, как ему показалось, прозвучала обвинительная нотка, словно понимать заявление следовало примерно так: это было еще до того, как ты растоптал ее самоуважение и разрушил ее счастье.

Ему удалось, не без усилия, удержать улыбку:

– В любом случае, это было довольно давно.

Нейт представился ее другу-банкиру и попытался его разговорить, надеясь, что тот хотя бы упомянет свою спутницу по имени. Но бывший член студенческого братства уступил ей право отвечать на вопросы (анализ биржи, «Бэнк оф Америка», до того – «Меррилл Линч», переход дался трудно). Общаться он предпочитал невербально: застывшая улыбка и снисходительно-покровительственный кивок.

Вскоре – хотя и недостаточно скоро – Элайза позвала к столу, заставленному блюдами и чашками.

– Выглядит все весьма аппетитно, – заметил кто-то, когда гости расселись, блаженно улыбаясь друг другу и поглядывая на предоставленное угощение. Элайза вернулась к столу с масленкой и, хмурясь, в последний раз оглядела комнату. Удовлетворенно вздохнув, она грациозно опустилась на свой стул; ее воздушная желтая юбка при этом встрепенулась.

– Ну же, приступайте, – сказала она, не делая никаких попыток показать пример. – Курица остынет.

Поглощая куриное каччиаторе – оно получилось очень даже неплохо, – Нейт изучал миловидное, в форме сердечка, лицо Элайзы: большие влажные глаза и выразительные скулы, очаровательные, выгнутые дужкой губки и белые, представленные в полном комплекте зубы. При каждой встрече красота Элайзы поражала заново, как будто в интервале между ними истинный образ искажался теми бурными эмоциями, которые она вызывала со времени их расставания: в его мыслях она преображалась в создание малоприятное. И какой он всегда испытывал шок, когда дверь открывала женщина, пышущая почти до неприличия великолепным здоровьем. Сила ее красоты, решил однажды Нейт, происходила из способности постоянно себя реконфигурировать. Когда он, думая, что нашел объяснение, отправлял его, как установленный факт, в соответствующий ящик – симпатичная девушка – Элайза поворачивала голову или закусывала губу, и ее красота, как детская игрушка, которую встряхивают, чтобы вернуть в исходное положение, меняла форму, ее координаты обновлялись: она проступала то в элегантных контурах покатого лба и расходящихся скул, то в застенчиво улыбающихся губах. «Элайза Прекрасная», – вырвалось у Нейта, когда она обняла его у двери. Она расцвела, беззаботно оставив без внимания его опоздание.

Тем не менее освоился Нейт не сразу. Когда Ханна отпустила комплимент квартире, Элайза ответила:

– Ненавижу. Маленькая и планировка неудачная. Оборудование такая дешевка.

И тут же с улыбкой добавила:

– Но все равно спасибо.

Знакомая жалобная нотка в ее голосе отозвалась у Нейта столь же знакомым коктейлем чувств – вины, сожаления и страха. И – отдельно, в чистом виде – раздражением: капризность, сварливость были неотъемлемым свойством ее натуры. Красота опять превратилась в раздражитель, приманку Калипсо, рассчитанную на то, чтобы завлечь его – снова – в ловушку.

Кроме того, тыча курицу вилкой, Нейт заметил поры на носу Элайзы и россыпь оспинок в верхней части лба, под линией волос – изъяны столь мелкие, что обращать на них внимание у других женщин было бы не по-джентльменски. Но в случае с Элайзой, чья красота требовала оценки по олимпийскому ранжиру совершенства, указанные недостатки представлялись ему – что было, конечно, глупо – доказательствами слабости ее воли или нехваткой здравомыслия с ее стороны.

– Чем сейчас занимаешься? – поинтересовалась она, по второму разу пуская по кругу миску с картошкой.

Нейт промокнул салфеткой губы.

– Всего лишь эссе.

Элайза вопросительно округлила глаза и наклонила голову.

– О том, как одна из привилегий – быть элитой – проявляется в переносе акта эксплуатации, – сказал он, глядя на сидящего по диагонали от него Джейсона.

Идея такого эссе представлялась ему пока несколько туманно, и Нейт опасался выказать себя наивным простаком, каким был в двадцать с небольшим, до того, как понял, что писать амбициозно, на значительные или серьезные темы – привилегия, даруемая журналами лишь тем, кто уже достиг успеха. Но недавно он написал книгу и получил за нее внушительный аванс, и хотя до публикации еще оставалось несколько месяцев, книга уже получила небольшую рекламу, о ней говорили. Успеха Нейт пока не достиг, но уже к нему приближался.

– Мы заставляем других делать то, что сами делать не способны из-за нашей моральной легкоранимости, – с большей уверенностью продолжил он. – Совесть есть высшая роскошь.

– Ты имеешь в виду почти весь рабочий класс, тех, кто идет в армию, и все такое? – Джейсон задал вопрос достаточно громко, чтобы остальные разговоры прекратились. – Передай, пожалуйста, масло, – обратился он к Ханне и лишь затем снова повернулся к Нейту.

С приглаженными какой-то блестящей мазью кудрями, Джейсон смахивал на какого-то дьявольского херувимчика.

– Я не совсем это имел в виду, – ответил Нейт. – Я хочу сказать…

– По-моему, ты абсолютно прав, – размахивая вилкой, вмешалась Аурит. – Американцы, если брать в целом, слишком отстранены от всей той гадости, что сопутствует обеспечению так называемой нормальной жизни.

– Это, конечно, израильская перспектива… – начал Джейсон.

– А вот это уже оскорбление, – перебила его Аурит. – Не только упрощенчество, но и расистская…

– Да, оскорбление, – согласился Нейт. – Но вообще-то меня интересуют не столько вопросы безопасности, сколько повседневная жизнь, то, как мы защищаемся от осознания своего соучастия в окружающей нас экономической эксплуатации. Возьмем, к примеру, натуральные продукты. Половина того, за что вы платите, когда покупаете их, это привилегия чувствовать себя этнически чистым, – он поставил на стол бокал, чтобы жестикулировать обеими руками. – Другой пример: мексиканец, которому домовладелец платит за то, чтобы он дважды в неделю убирал мусор перед домом. Мы лично его не эксплуатируем, но на каком-то уровне понимаем, что парень – нелегальный иммигрант, не получающий даже минимальной зарплаты.

– Джо-младший убирает мусор сам, – заявила Элайза, – но он такой прижимистый.

– А есть ли разница между «расистом» и «расиалистом»? – спросила колледжская подруга Элайзы.

– То же самое с ребятами, которые доставляют нам пиццу и делают для нас сэндвичи, – продолжал Нейт, сознавая, что нарушает неписаное правило этикета званого обеда. Предполагается, что разговор должен быть декоративным, нацеленным на развлечение, что важно не содержание, а только тон. Но сейчас ему было на это плевать. – Сами мы их не эксплуатируем. Мы нанимаем кого-нибудь – посредника, обычно – мелкого бизнесмена, который и делает это, щадя наши чувства. Но преимуществами их дешевого труда мы все равно пользуемся, хотя и лепечем о либерализме: прославляем «Новый курс», восьмичасовой рабочий день, минимальную оплату труда. Единственное, на что мы жалуемся, – теоретически – это на то, что этот принцип не распространяется достаточно далеко.

– Извини, Нейт, – Аурит подняла пустую бутылку из-под вина. – Не открыть ли еще одну?

– Джо действительно нанимает мексиканцев для ремонта, – с пьяной задумчивостью сообщила Элайза, направляясь к буфету. Из стоящих на нем разноцветных пластиковых пакетов высовывались горлышки бутылок. Принесли их, конечно, гости. Нейт узнал лимонно-зеленую упаковку «Тэнглд вайн», винного магазина из его квартала. Какой же он растяпа! А ведь собирался прихватить бутылочку по пути…

Выбрав красное, Элайза вернулась к столу.

– Кто-нибудь откроет? – спросила она, прежде чем повернуться к Нейту. – Извини. Продолжай.

Но нить разговора уже ускользнула.

Бутылку у Элайзы забрала Ханна.

– Ты говорил, что мы пользуемся преимуществами, которые дает эксплуатация, но предпочитаем не пачкать руки, – подсказала она, принимая от Элайзы бронзовый штопор, выглядевший таким древним, что он вполне мог сопровождать Льюиса и Кларка[1] в их путешествии на запад. Наверняка одна из «фамильных ценностей» Элайзы.

– Думаю… – начала Ханна.

– Точно, – вклинился Нейт. – Точно.

Он сразу вспомнил, о чем шла речь:

– Помните, как читали какой-нибудь роман Диккенса, где восьмилетние мальчишки работают на фабрике или попрошайничают на улице? Читали и удивлялись, почему всем было наплевать? Ну, так мы ведь не так уж от них отличаемся. Просто лучше все скрываем – по большей части от себя самих. В то время люди, по крайней мере, оправдывали свое поведение презрением к беднякам.

– Если ты еще не заметил, – обратился к банкиру Джейсон, – у нашего юного Нейта острый приступ либеральной вины.

Джейсон как раз работал над статьей об эпидемии ожирения с предполагаемым названием «Не Позволяйте Им Есть Пирожное».

Прежде чем Нейт успел ответить, к нему повернулась Ханна. В одной руке она держала бутылку, другой осторожно ввинчивала в пробку штопор.

– Когда люди добровольно платят больше, делая покупки в магазинах «Здоровых продуктов», разве они, следуя твоей логике, не пытаются быть ответственными? Разве не для того они платят больше, чтобы не пользоваться преимуществами дешевого труда?

– Именно так, – горячо подтвердил Нейт. (По крайней мере, хоть кто-то внимательно его слушал!) – Но только выгоду от этих повышенных цен получают одни лишь акционеры «Здоровых продуктов». Стоит им только поместить на коробку с хлопьями картинку с лесбийской парочкой, и мы уже думаем, что она поступила из некоего райского уголка, где трудятся сторонники свободной любви. Нам удобно так думать, потому что таким способом мы покупаем чистую совесть. Точь-в-точь как и все прочее.

Он сделал паузу и перешел к заключению:

– В принципе, это марксистский аргумент – насчет неизбежности эксплуатации при капитализме.

– Для кого это эссе? – спросила, хмурясь, Аурит.

– Пока еще не знаю. Хочу сначала написать, а уж потом думать, поможет ли оно моей карьере или нет.

Аурит посмотрела на него так, как врач смотрит на опухоль, подозревая, что она злокачественная.

– И разве люди покупают еду в «Здоровых продуктах» не потому, что она полезнее?

Ханна вытащила наконец пробку, и бутылка облегченно выдохнула.

– Интересная идея, – прокомментировала Элайза, и Нейт подумал, что она прямо-таки необычайно, что ей было не свойственно, мила с ним. Может, они и впрямь, как она выражается, повернули за угол?

– И звучит интересно, – сказал парень, чье имя – Кевин или Девон? – Нейт тоже позабыл, но который, как он заметил, обрел голос, когда вино полилось свободнее.

– Давненько не слышал, чтобы кто-то называл идею марксистской в положительном смысле, – он подождал, пока Элайза подливала в бокал. – Пожалуй, со студенческих времен.

Нейт тоже протянул бокал.

Элайза наливала вино, стулья царапали ножками пол, кубики льда хрустели на зубах, вилки звякали о тарелки. Нейт прошелся взглядом по стоящим на полках книгам. Подборка впечатляла, выдавая и серьезный подход составителя, и хороший вкус. Чиклит[2] и женские журналы хозяйка держала в спальне.

– И все-таки какая разница между расиализмом и расизмом? – спросила наконец подружка Кевина/Девона.

– Расиализм, – с энтузиазмом начала Аурит, – это не столько неприязнь или предубеждение против какой-то группы, но и…

– А угадайте-ка, кто, по слухам, получил аванс в четыреста тысяч долларов? – перебил ее Джейсон.

Из уважения к Аурит ему никто не ответил.

– … приписывание личных качеств или… – Аурит выразительно посмотрела на Джейсона, – убеждений человеку…

– Грир Коэн, – закончил Джейсон.

– … принадлежащему к какой-то расовой группе.

Аурит никого не слушала. Услышав имя Грир, она состроила гримасу. Даже Ханна, которая в этот вечер произвела на Нейта впечатление не только приятной, но и умной женщины, подняла бровь.

– Молодец Грир, – Элайза произнесла это тоном степфордской хозяйки,[3] чьи хорошие манеры распространяются даже на отсутствующих.

– А кто такая Грир Коэн?

– Писательница. Вроде как, – объяснила Аурит Кевину-Девону и его подружке-юристу.

Со всех сторон тут же посыпались самые разные, преимущественно немилосердные, оценки таланта Грир и предположения насчет того, с кем она спала, а с кем только флиртовала.

– А я считаю ее хорошей писательницей, – заявила Ханна.

– Я не против ее писаний, – объяснила Аурит. – Мне не нравится ее готовность торговать своей сексуальностью и называть это феминизмом.

Нейт откинулся на спинку стула и вытянул ноги под стол. Присоединяться к обсуждению не тянуло. Недавно он тоже получил внушительный аванс (хотя, конечно, не соразмерный с тем, о котором шла речь) и потому мог позволить себе проявить великодушие.

Бокал снова опустел. За огромной деревянной салатницей стояла открытая бутылка. Нейт повернулся и потянулся за ней, на секунду заслонив собой всех от Элайзы. Она посмотрела на него исподлобья, виновато опустив голову, с кривоватой улыбкой, как будто намекающей на что-то непристойное; так, застенчиво, но и кокетливо, смотрит иногда женщина, признаваясь в не совсем традиционной сексуальной фантазии.

Нейт мгновенно напрягся. Запаниковал и насторожился. Наверно, так, подумал он, чувствует себя солдат в карауле, беспечно проводивший время на посту и услышавший вдруг приближающийся треск выстрелов. Поступавшие ранее доклады о том, что ситуация меняется к лучшему, оказались не верны, и дела на фронте очень, очень плохи…

Вино булькнуло, торопясь из бутылки и растекаясь по стенкам напоминающего аквариум бокала.

– Осторожней, приятель, – предупредил Джейсон и рассмеялся.

Нейт пропустил реплику друга мимо ушей. Нужно срочно возводить укрепления! Он уже не сомневался, что потом, когда все уйдут, Элайза попытается задержать его, настаивая на том, что им необходимо «поговорить». Необдуманные авансы приведут к повторению старых обвинений, и вечер закончится тем же, чем так часто заканчивались и другие их вечера – слезами.

Он шумно выдохнул. Одна бывшая подружка – не Элайза – как-то сказала, что у него гистрионическое дыхание.[4] Бросив взгляд на комод и убедившись, что вино еще осталось, Нейт вдруг почувствовал, как что-то легонько коснулось его ноги под коленной чашечкой.

Элайза с притворным смущением убрала руку.

Резко, словно охваченный вдруг маниакальным желанием ознакомиться с содержимым книжного шкафа, Нейт вскочил со стула. Борхес, Босуэлл, Булгаков. Он пробежал пальцем по корешкам, большинство которых были помечены желтыми стикерами «б/у» из брауновского магазина.

Осмелившись наконец поднять голову и старательно избегая той части комнаты, в которой находилась Элайза, Нейт увидел в ведущем на кухню дверном проеме силуэт Ханны. Она была в голубом топе и узкой юбке. «А фигурка и впрямь изящная», – подумал он. Ханна несла горку посуды и как раз в этот момент обернулась, отвечая кому-то. Обернулась и рассмеялась – по-настоящему, искренне, во весь рот.

Посмеявшись, Ханна поймала его взгляд и улыбнулась – дружелюбно, естественно, без потайного смысла. Нейт подумал, что другой такой улыбки он сегодня, наверно, не увидит. Интересно, она с кем-нибудь встречается?

Нейт не всегда был тем, кого женщины называют кретином. Популярность, способную вдохновить столь враждебные чувства, он приобрел лишь недавно.

Раньше, когда Нейт еще только взрослел, его считали «милым». В классах повышенной трудности он был вундеркиндом, звездой дебатов и начинающим песенником, чье посвящение Мадонне для математической недели – «Как Косинус (Решенный в Самый Первый Раз)» – прозвучало, к несчастью, на всю школу. Выступая за разные футбольные и бейсбольные команды с десятого класса (пусть даже школа и была еврейской дневной), он так и не заслужил репутацию спортсмена. Нельзя сказать, что девушки его чурались. Они обращались к нему за помощью, когда требовалось что-то написать или рассчитать, и даже просили совета в разрешении проблем личного свойства. Они флиртовали с ним, когда хотели поднять его самооценку, а потом рассказывали, что сходят с ума по Тодду, Майку или Скотту.

В ту пору ничего особенного он собой не представлял. Темноволосый, худой, с бледной впалой грудью, из-за которой, как ему казалось, он выглядел малодушным и трусоватым, как будто постоянно съеживался. Он не был унизительно маленьким, но и внушительным ростом тоже не выделялся. Руки, брови, нос и кадык были как будто рассчитаны на кого-то другого, гораздо крупнее. Из-за этого он, даже в старших классах, цеплялся за надежду, что еще, может быть, подрастет на пару дюймов, подтянется поближе к шести футам. А тем временем реальные показатели не добавляли баллов к наличествующему набору персональных чар.

Том, Майк и Скотт играли вместе с ним в футбольных и бейсбольных командах. Самой большой популярностью в их классе пользовался Скотт. Высокий, широкоплечий, в равной степени грубый и самоуверенный, он являл собой тот тип, представители которого воспринимают интеллект не только как нечто второстепенное и неуместное, но и отчасти нелепое, как любопытный, хотя и не особенно занимательный талант, вроде умения кататься на моноцикле. Тодд, Майк и Скотт не были, строго говоря, друзьями Нейта – по крайней мере, в смысле равенства, – но считали его забавным. Они тоже полагались на его помощь, когда требовалось что-то посчитать. (Тодд и Майк до финиша все-таки дошли, а вот Скотта остановила тригонометрия.) Нейт бывал у них на вечеринках. Пил с ними. По школе ходили шутки, мол, как прикольно было, когда Нейт, бард математического класса, со средним баллом 4, наклюкался…

Нейт сох по таким девушкам, как Эми Перельман, роскошной блондинистой сирене из их класса, чьи скромно потупленные глазки и застенчивая улыбка удачно компенсировались облегающими свитерами и обтягивающими попку джинсами. Естественно, Эмми гуляла со Скоттом, хотя однажды и призналась Нейту, что беспокоится за их будущее. «Я в том смысле: а что из него выйдет? Типа – что, если дела в папиных магазинах… – отец Скотта торговал списанными дизайнерскими вещами, – пойдут не очень хорошо? Мой папа говорит, что они, типа, закредитованы. Но Скотт едва умеет читать. В смысле – читать-то он умеет, но, типа, не целые книжки. Не представляю, как он будет справляться в колледже, как получит постоянную работу. Ты же понимаешь, что он не по этой части?»

Неудивительно, что по прошествии времени Эми Перельман, девушка, в общем-то, не глупая, а только изображавшая глупость, разговаривая на общепринятом языке, бросила Скотта ради степени магистра делового администрирования в Уортонской школе бизнеса. Тогда, однако, Нейт – к собственному даже удивлению – выступил в защиту Скотта:

– Но он хороший парень! И тебя любит.

Эми задумалась, однако было видно, что сомнения остались при ней:

– Наверно.

В те годы милый парень Нейт, друг попавших в беду девушек, направлял свои обширные интеллектуальные ресурсы на такие вопросы, как соответствие различных предметов домашней утвари женским гениталиям. После занятий, пока родители не пришли с работы, он слонялся по пугающе притихшему ранчо в поисках эротического вдохновения, не включая свет даже тогда, когда по коридорам уже кружила тьма. Крадучись, как вор, переходя из комнаты в комнату, присматривался к подшитым флисом рукавичкам, приправам и даже маминым колготкам – на предмет возможной реквизиции. Однажды в родительской спальне ему попалась на удивление пикантная книжка некоей Нэнси Фрайдей, и на какое-то время частью его экипировки стала резинка для волос, которой Эми Перельман стягивала «хвост» и которую забыла как-то в лаборатории физики. В долгие предвечерние часы одиночества, заполненные телевизором и самообслуживанием, Нейт укреплял себя почерпнутыми у Нэнси Фрайдей уверениями, что женщинам тоже не чужды грязные мысли, и нюхал желтую с белым ткань резинки, пока запах волнистых волос Эми не рассеялся наконец полностью. То ли он буквально втянул в себя весь аромат, то ли утратил чувствительность вследствие передозировки – кто знает. Тешась надеждой, что временное воздержание поможет резинке в полной мере восстановить восхитительные свойства, Нейт спрятал ее в нижний ящик письменного стола – за старый графический калькулятор и цветные жестянки с ластиками в форме животных, которые собирал в начальной школе. Прежде чем эксперимент можно было бы считать завершенным, он успел позабыть о нем – в аутоэротические практики вторглись начавшиеся соревнования по бейсболу. Тем не менее запашок аутофилии, должно быть, давал знать о себе, потому что примерно в то же время Скотт заклеймил его кличкой Проворная Рука (поразительное указание на то, что Скотт, по меньшей мере, однажды посетил урок социологии).

Несколько лет спустя, когда Нейт со своей колледжской подружкой Кристен приехал в Мэриленд, чтобы собрать вещи в спальне – родители собрались продавать дом, – она-то и наткнулась на резинку Эми Перельман.

– Зачем это тебе? – поинтересовалась Кристен.

Несколько заботливо сохраненных в свое время светлых волосков все еще цеплялись за желтую с белым ткань.

Едва осознав, что именно она держит в руке, Нейт в ужасе выхватил резинку – а вдруг Кристен подхватит какую-нибудь гадкую кожную болезнь или предательский душок его самого, тогдашнего!..

– Должно быть, мамина, – пробормотал он.

Одна поклонница в школе у него все же завелась: Мишель Голдстейн, девушка с кудряшками. Нельзя сказать, что Мишель была такая уж дурнушка – бывало, его привлекали девушки, выглядевшие и похуже, – но в ней было что-то трогательно-впечатлительное. Сам по себе тот факт, что кто-то в школе читает «Обоснование прав женщин» Мэри Уоллстоункрафт,[5] должен был бы восприниматься с приятным удивлением, но в увлечении Мишель культурой чувствовалась манерность. Она к месту и не к месту употребляла фразу pas de deux,[6] а однажды напугала Нейта – он подслушал это случайно, – охарактеризовав таким образом ее с ним «отношения».

И тем не менее временами его тянуло к Мишель. Одним весенним вечером – должно быть, после школьного спектакля или концерта – они несколько часов просидели на скамейке, глядя на убегающий вниз травянистый склон и темнеющую равнину спортивных площадок. Мишель говорила – со знанием дела и трогательной искренностью – о любимой музыке (ее привлекали мрачноватые сочинительницы, исполняющие собственные песни социальной направленности) и желании жить когда-нибудь в Нью-Йорке, где есть «Стрэнд» – «самый большой в городе магазин подержанных книг».

Бывал ли он когда-нибудь в магазине подержанных книг? Скорее всего, нет – в их пригороде такового не было.

– Тебе обязательно нужно съездить в Нью-Йорк, – сказала Мишель.

– Я там был, только мы в такие места не ходили.

На память о проведенном в Большом Яблоке уик-энде остались сделанные отцом фотографии: Нейт с матерью прижимаются друг к дружке на обзорной площадке Эмпайр-стейт-билдинг. На них – новенькие, только что купленные пончо, на лицах – под холодным моросящим дождем – усталые улыбки.

Мишель сочувственно улыбнулась.

В растекающемся от парковочной площадки свете ее веснушки и волосы цвета соломы выглядели даже пикантно. Он почти протянул через скамейку руку и почти дотронулся до нее – до руки или бедра…

Дело даже не в сексе. Нейту не хватало дружбы, настоящей дружбы, а не того условного альянса, заключенного им со Скоттом и компанией. Когда-то у него были Говард из летнего лагеря; Дженни, озорная девчонка, жившая на той же улице и уехавшая, когда он перешел в шестой класс, в Мичиган – Нейт еще несколько лет получал от нее редкие письма – и Али, посещавший муниципальную школу. Они разошлись после младшей средней школы. Сидя на скамейке с Мишель, он чувствовал, что их как будто объединяет что-то – неясное, смутное, некая особенная меланхолическая впечатлительность, отличающая их от одноклассников.

Но уже в понедельник, в школе, Мишель снова стала собой прежней:

– Не могу поверить, что ты получил «А» по тому тесту. Какой coup d’état![7]

Уходя, она помахала рукой:

– Ciao, chéri.[8]

– Coup, – хотел он крикнуть ей вслед. – Ты имеешь виду просто сoup.

Тем не менее они постоянно бывали вместе, из-за чего их считали парой. Скотт то и дело спрашивал, не пахнет ли ее «киска» нафталином из-за того, что она носит винтажные тряпки. Двусмысленный социальный статус – ни клевая, ни неклевая – очевидно, превращал Мишель в своего рода женский эквивалент Нейта. Они даже вместе пошли на школьный бал. Нейт долго набирался смелости пригласить одну симпатичную старшеклассницу и испытал одновременно облегчение и досаду, когда Мишель, пригласив его, закрыла такую возможность. В тот вечер он думал, что она, может быть, захочет секса, но настойчивости не проявил, хотя они и пообжимались, и даже более того: он получил мимолетную возможность проверить гипотезу Скотта относительно букета ее интимных мест (он охарактеризовал бы его как мускусный). Нейт не нажимал, потому что не хотел связываться с девушкой, к которой испытывал некоторое отвращение. К тому же он не представлял, как, переспав с Мишель, сможет ее потом отшить. Так, возможно, поступили бы Тодд или Майк (но не Скотт, который, при всей своей грубости, был, безусловно, верен Эми). Кое-что в отношении Тодда и Майка к девушкам представлялось ему неправильным – их безусловная вера в то, что каждая дурнушка или глупышка в полной мере заслуживает всего, что на нее сваливается. Сострадание они приберегали для хорошеньких. (Мелкие неудачи Эми, низкая оценка или легкая простуда, отзывались сочувственными ахами и охами.)

Кроме того, ко времени бала Нейт уже начал переносить свои эротические надежды на колледж, где, как ему представлялось, даже девушки класса Эми Перельман будут умными и, что намного важнее, зрелыми – это слово он интерпретировал теперь, как «готовыми к сексу с ним». Если бы Нейта попросили перечислить самые большие разочарования, в верхней части списка оказался бы первый год в колледже. Выше стояло бы, наверно, открытие, сделанное намного позже, что даже такая вещь, дающая вроде бы величайшее наслаждение, как минет – его пенис во рту у женщины! его пенис во рту у женщины! – может быть скучной и даже несколько неприятной в не способствующих тому обстоятельствах или при неумелом исполнении.

Будь Нейт даже беспризорником, подобранным в переулке, где бы он рылся в мусорных баках и решал вековые математические проблемы на коробках из-под хлопьев, он не мог бы быть более наивен, более несведущ в традициях и нравах такого места, как Гарвард. Даже бездомный самоучка, по крайней мере, пользовался бы преимуществами, дарованными ему положением экзотического чудака. То, что казалось нормальным дома, отдавало «Молл оф Америка», средним уровнем менеджмента и заурядностью в кампусе, где тон давным-давно задали пуритане с такими именами, как Лоуэлл, Данстер и Кэбот. Тодд, Майк и Скотт, в рубашках-поло, с зализанными со лба волосами и БМВ, сильно сдулись. Мальчишки, выглядевшие в Гарварде своими – непринужденные, свободно общавшиеся в Гарвард-Ярде, весело встречавшие старых друзей и задорно, откинув голову, смеявшиеся – ездили на битых «вольво», заказывали одежду по каталогу (раньше такого рода вещи ассоциировались у Нейта с затерянными в прерии фермами и рассылочными проспектами «Монтгомери Вард») и сыпали названиями мест, о которых он никогда не слышал: «Да, я бывал в Айлсборо!», «У моего дяди там дом!», «Мы каждое лето ездим в Блю-Хилл».

Прежде чем отправиться в Кембридж, Нейт психологически готовился к Парк-авеню, загородным клубам, яхтам, икре, к безрассудным сумасбродствам в духе Тома и Дейзи Бьюкененов, но Мэн – Мэн застиг его врасплох. Он привык к летним местечкам, рекламировавшим себя как таковые уже своими названиями: Лонг-Бич-Айленд, Оушн-Сити. Его новые товарищи не были ни плейбоями, ни дебютантами. Они не носили блейзеры; девушек здесь не называли Маффи или Бинки.[9] Довольно многие ходили в муниципальные школы (хотя большую часть составляли все же выпускники элитных частных). Это были худенькие, с «хвостиками» девушки без макияжа и сутулые юноши в футболках и шортах-хаки.

О каякинге и хайкинге[10] они говорили не как о ne plus ultra,[11] а как о развлечениях далекой юности. Нейт, занимавшийся всем этим в летнем лагере, никогда не отделял их от других видов обязательной деятельности, таких как пение у костра и изготовление пальчиковых игрушек из полосок фетра.

Когда родители Эми Перельман уезжали на весенних каникулах в Вейл, все в школе знали, что жить они будут в лыжном домике, больше похожем на альпийский дворец с целым полком одетой в форму прислуги. С другой стороны, студенты в Гарварде отзывались о своих семейных «местах» в Вермонте и Нью-Гемпшире так, словно это были хижины, лично построенные их родителями или дедами, сложенные вручную, бревно за бревном, и при этом как будто соревновались в том, у кого там меньше удобств. («Нам всегда не хватает горячей воды, мы ведь пользуемся только собственным солнечным генератором. Полное самообеспечение».) Эми рассказывала о пятизвездочном стейк-хаусе, в котором ее семья обедала в конце долгого дня на свежем воздухе. Парни в Гарварде вспоминали, как топтались на холоде, ожидая, пока разогреется угольный гриль, как будто их родители не могли установить современную плиту. Нейт тоже ходил на лыжах, а однажды с группой мальчишек из синагоги провел целый уик-энд на голом горном склоне в Пенсильвании, рядом с заброшенной шахтой. Вылазка называлась «шаббатон». Они останавливались тогда в «Холидей инн», а ели «У Денни», за автомобильной парковкой.

Нейт никогда не думал, что принадлежит к малоимущим. Его родители были эмигрантами, но эмигрантами с хорошей работой. Они работали на подрядчиков министерства обороны. Он вырос в отдельном доме с лужайкой и металлическими качелями на заднем дворе. Он ходил в частную, пусть и религиозную, школу, где получил отличное образование. У его родителей были университетские степени (но магистров инженерных наук Бухарестского университета, а не, к примеру, докторов философии или истории искусств Йеля). Уже подростком Нейт обсуждал текущие события за обеденным столом; все вместе они смотрели «60 минут» и «Свою игру». У кого-то родители читали «Нью-йоркское книжное обозрение» и пили мартини. Со временем Нейт научился проводить различие между домами своих одноклассников – «белой кости» старой школы против университетских интеллектуалов (евреев и неевреев), – но тогда, в первые недели в колледже, ему казалось, что они все, от детей известных активистов левого толка до отпрысков гонителей профсоюзов титанов промышленности, говорят на одном и том же языке. Ему казалось так, потому что так оно и было. (Многие из них занимались в одних и тех же подготовительных школах.) В конце концов, эти группы были как Монтекки и Капулетти. При всех своих различиях они оставались богатейшими семьями Вероны. А родители Нейта приехали из Румынии.

До поступления в Гарвард Нейт просвещался, читая «Войну и мир» и «Улисса», но, что еще важнее, он никогда не слышал о «Джей. Пресс» и, следовательно, не мог его высмеивать. (В конце концов, до него дошло, что это магазин одежды.) Он был весьма смутно знаком с «Нью-Йоркером»[12] и не имел даже понятия о том, как легко можно превратить яблоко в прибор для курения «травки».

В школе Нейт был капитаном команды в игре «Кто хочет стать миллионером» и знал много всего разного – например, мог перечислить в алфавитном порядке столицы всех африканских государств и как они назывались в колониальные времена, – но не знал того, что нужно, чтобы тебя заметили в Гарварде осенью 1995-го.

В результате он с удовольствием доверился своему товарищу по комнате, Уиллу Макдорманду, ставшему его проводником по всем этим вопросам. Прадед Уилла работал на железной дороге и смог достичь достаточно высокого положения, чтобы заслужить презрение самого Юджина Дебса.[13]

Потратив несколько дней в попытках перевести разговор на тему предметной ориентации, Нейт с изумлением взирал на череду «пиплов», заходивших к Уиллу выпить пива. И пусть они тянули из банок «миллер лайт» и подтрунивали друг над другом, вспоминая какую-то прыщавую в интернате, щедро раздававшую милости едва ли не всем желающим, у них было твердое рукопожатие, от их шуток краснели и хихикали пожилые леди, и они умели произносить нужные слова на похоронах (а потом отойти подальше и забить косячок). Они носили маску легкой иронии и в разговорах ловко избегали всех серьезных, интеллектуальных или сентиментальных тем. Когда Нейт поднимал какой-то интересующий его вопрос, в комнате воцарялось неловкое молчание.

Нейт страстно верил во всеобщее равенство, презирал наследственные привилегии и переживал, по идеологическим соображениям, из-за неудач французской и русской революции; точно так же в первые дни в Гарварде он с пламенной надеждой вскакивал с дивана при каждом стуке в дверь. Он пытался понять, кто из новеньких – племянник члена кабинета, а кто – внук нобелевского лауреата по экономике, и в своих ответах старался подражать Уиллу, подбирая беспечно разбрасываемые им детали. (Какой-нибудь киднеппер мог бы получить немалый выкуп, если бы умыкнул дюжину мальчишек, смотревших по телевизору «Ред Сокс» с выключенным звуком и слушавших «Смэшинг Пампкинс»[14] на проигрывателе Уилла!)

Именно Нейту Уилл отдавал предпочтение перед двумя другими товарищами по комнате – Санжаем Баннержи (или просто Джеем), приветливым, но немного зажатым пареньком из Канзаса, нервничавшим – и безуспешно пытавшимся это скрыть – из-за того, что они распивают пиво, и Джастином Кастлмайером, «Юным республиканцем»[15] из маленького городка в Северной Каролине.

К обоим Уилл относился со снисходительным великодушием, в котором, с ходом времени, все отчетливее проступало пренебрежение; Нейта он считал «истеричным». Ему нравилось, когда Нейт говорил «умные вещи», подкрепляя их водкой, текилой, «егермейстером», персиковым шнапсом или чем-то еще, что оказывалось под рукой. Особое удовольствие он испытывал, слушая перечисление колониальных названий африканских стран. «Ты просто заводная игрушка! – кричал он. – Давай еще! Еще!»

Нейту понадобилось немало времени, чтобы понять: «спасибо» – не единственный возможный ответ на предложенную Уиллом дружбу. Первый год он провел, по большей части, в компании друзей Уилла, открывших сезон охоты на удивительно легкомысленных и пустоватых девчонок, которые, хотя им вполне хватало энергии на походы под парусом и загородные уик-энды, шарахались не только от любого абстрактного разговора, но и от культуры в любой ее форме, не подразумевавшей выпивку или прогулку (включая фильмы с субтитрами и все, что попадало в категорию «перформанс»). Время от времени – и только с глазу на глаз – одна из этих загорелых, пышущих здоровьем девушек мельком упоминала какой-нибудь популярный роман, который прочитала однажды в летнем домике, где его оставил забывчивый гость. То есть читать они могли. Нейт понимал, что в кампусе есть и другие девушки, но именно эти, с которыми отрывался Уилл – многие из них были одноклассницами по интернату, дочерьми друзей семьи, девушки из семей, так часто проводивших лето по соседству, что стали «как родственники», – казались «лучшими», теми, кто находился здесь по праву.

Другие однокурсницы переставали существовать для него после того, как по ним проходился Уилл. Те, которым нравился театр, были «тесбианки»,[16] активистки – «плоскогрудки», будущие журналистки – «чесальщицы». Когда Нейт проводил время с кем-то еще, Уилл проявлял беспокойство, чувствуя угрозу своему влиянию. По крайней мере, такую интерпретацию давала популярная психология. (Много позже Нейт пришел к заключению, что Уилл – просто жмот.) «Идешь сегодня к этим уродам? – спрашивал он. – Что ж, если тебя это греет, отлично, но если устанешь от этих хренов с обвисшими членами и лающих собачонок, приходи к Молли. Будем играть в пристеночек и решать проблемы души и тела». Как будто Нейт для того и поступил в Гарвард, чтобы играть в пристеночек!

Однако ж заканчивалось все тем, что он выбирался, крадучись, из комнаты, где компания смотрела «Таинственный театр 3000» или фильм Годара, и отправлялся к Молли, где играл в пристеночек с пьяными девчонками, называвшими его «клевым» и спрашивавшими, хихикая и запинаясь, встречается ли с кем-нибудь Уилл и вправду ли он такой «крутой», как о нем говорят? (Нейт никак не мог понять, надеются ли они услышать «да» или «нет».)

Мир Уилла утомил его лишь к середине второго года. Слишком поздно. Обзавестись другими друзьями Нейт так и не удосужился. Иногда он ходил куда-то с бывшим товарищем по комнате, Джеем, но людей приятных, думающих, тех, к кому его тянуло на первом курсе, он понемногу отвратил тем, что постоянно предпочитал им компанию Уилла. Оказываясь по разным поводам во внеурочной обстановке, в обществе тех, кто думал и поступал иначе, Нейт ловил себя на том, что не может оторваться от привычных штампов Уилла. Видя девушку в цветных колготках, он – как бы умна она ни была, как бы хорошо ни знала поэзию – про себя называл ее «тесбианкой» и даже слышал подвывание где-то на заднем фоне. Пикники, выходы в кино или посещение лекции в кампусе с последующим обсуждением в кофейной или столовой навевали скуку и загоняли в депрессию, как и все безалкогольные мероприятия. Многие из этих яростных спорщиков и пылких редакторов пили только кофе и, срывая голоса в моменты высшего напряжения, горячо обсуждали аллегорические смыслы «Сайнфелда».[17]

Вот тогда Нейт и взялся по-настоящему за книги. Все прочитанное в школе представлялось теперь второсортным. Тогда ему хотелось производить впечатление, он стремился к утонченности и изысканности, которые должны были помочь – в социальном плане – в колледже. (Ха). Весной второго года он обратился к чтению из-за тревожного одиночества, одиночества, которое – и это его пугало – грозило стать перманентным. В конце концов, если он, если кто-то такой, как он, несчастлив в колледже, то где же и когда еще ему быть счастливым? Разочарование и одиночество озлобили его, и теперь Нейт судил мир с суровой категоричностью. Если не принимать в расчет таких, как Уилл, которым привилегии позволяют принимать все как данность, его сокурсники нацеливались только на одно: слепо карабкаться по меритократической лестнице, словно их жизнь не более чем подготовка к школе бизнеса или права или, если они были достаточно «креативны», сочинению сценариев для Голливуда. Только читая и иногда на классных обсуждениях или индивидуальных консультациях он чувствовал робкий трепет надежды. Возможно, его личность сформировалась не так уж плохо, если он хотя бы нашел здесь что-то близкое, свое, пусть даже и в словах людей, давно умерших. Или на классных занятиях, которые, как всем известно, составляют наименее важную часть учебы в колледже.

Где-то в середине третьего года Нейт познакомился с Кристен. Они вместе попали на семинар по политологии. По ее репликам он понял – девушка очень даже смышленая. Да и с виду приятная – спортивного типа, она напоминала подружек Уилла. В ней ощущалась спокойная уверенность, проистекающая из веры в собственную дисциплинированность, сообразительность и здравый смысл. В разворачивавшихся на занятиях дискуссиях они часто оказывались на одной стороне и вскоре уже обменивались понимающими улыбками, когда слово брал кто-то из не самых толковых их товарищей. Они вместе уходили после занятий и постепенно выяснили, что их сближает еще одно обстоятельство: оба росли в примерно одинаковых и достаточно скромных условиях. Уроженка Новой Англии, Кристен с интересом восприняла новость, что его родители – иммигранты. Она смеялась над его шутками. И все же, набравшись наконец смелости и пригласив ее на свидание, Нейт почти не сомневался, что получит отказ – у нее бойфренд в Гановере или Уильямстауне, она латентная лесбиянка или дала обет целомудрия, действительный до введения всеобщего здравоохранения и т. д. Но… Кристен сказала «да». С бойфрендом (в Провиденсе) она недавно порвала.

Отзывчивая и великодушная, готовившаяся поступать в медицинскую школу, Кристен была из тех девушек, которые активно участвуют в гуманитарных проектах и на зимних каникулах отправляются в гондурасские джунгли. Но при этом ей доставало жесткости и язвительности, и она не стеснялась бичевать глупость и бессмыслицу, что и привлекало к ней, и немного пугало. Люди инстинктивно искали ее одобрения. Авторитарная в манерах, излучающая оптимизм и здоровье, Кристен, по грубовато-откровенному мнению мира, была для Нейта большим уловом, поскольку стояла на пару ступенек выше в социальной иерархии колледжа. С таким мнением Нейт был полностью согласен – ему и впрямь крупно повезло. И пусть Кристен не разделяла его любви к литературе – ничего страшного, кому-то нравится кока, а кому-то пепси. Да и она не выражала желания встречаться только с парнями, выбравшими главным предметом биологию.

Примерно в то же время, что и с Кристен, Нейт познакомился на курсе теории литературы с Джейсоном, а через Джейсона – и с Питером. Именно с ним, впечатлительным, задумчивым Питером, Нейт ощущал сильную духовную связь. Но втроем лучше, чем вдвоем. Когда два парня пьют виски и ведут, засиживаясь за полночь, бесконечные разговоры о книгах, финансируемом крупными корпорациями правом повороте и справедливости утверждения, что марксизм не выдержал проверки жизнью, потому что советский коммунизм был извращением, – в этом есть что-то немного… странное. Третий, в данном случае Джейсон, выполнял роль закваски. Его бодрящие порывы разгоняли робость двух других и придавали их прогулкам социальный статус мальчишеских развлечений.

Весь последний год в колледже, деля время между Джейсоном-Питером и Кристен, Нейт был счастлив. Даже по прошествии многих лет он все еще спрашивал себя: был ли когда-либо более счастлив, чем тогда? Все было так ново – девушка и друзья. Ему так долго пришлось ждать и того, и другого! После выпускного Нейт отправился вслед за Кристен в Филадельфию, где она поступила в медицинскую школу, а он стал писать для одного левоцентристского журнала, выходившего в округе Колумбия. Ему недоставало и Джейсона, работавшего в глянцевом журнале в Нью-Йорке, и Питера, отправившегося за докторской диссертацией в Йель. Оставаясь дома один – фрилансеру не надо ходить в офис, – Нейт томился от одиночества. Может быть, он слишком многого ожидал от Кристен. У нее был другой склад ума, и, кроме того, она сильно уставала. Медицинская школа отнимала и мысли, и время.

Со временем Нейта все больше огорчало отсутствие у нее литературного чувства, исключительно практическая направленность интеллекта и некоторая чрезмерная правильность и резкость взглядов и суждений – другими словами, то, что всегда было присуще Кристен и что когда-то вызывало у него уважение. Все чаще и чаще, навещая Джейсона в Нью-Йорке, он замечал, что женщины там одеваются иначе, что они носят аккуратные очки и сексуальные сапожки на высоком каблуке, а их прически намного симпатичнее бесхитростного «хвостика» Кристен. Многие из этих женщин читали в метро Звево и Бернхарда.[18]

Дома, когда он порой зачитывал Кристен отрывки из Пруста, на лице ее появлялось то кислое выражение, как будто сама необычность прозы Пруста сомнительна с моральной точки зрения, как будто даже детишки где-нибудь в Африке нашли бы всем этим словам лучшее применение. К тому же Кристен на каком-то интуитивном, почти кальвинистском уровне не одобряла избранный им стиль жизни и не могла оправдать его по неким своим сокровенным принципам. (Теоретически она предпочитала бедных и праздных.)

Но враждебность накапливалась так медленно, что долгое время Нейт почти не замечал ее. Его искренне шокировало замечание Джейсона насчет того, что их с Кристен отношения, возможно, не так уж и идеальны.

– Даже не знаю, – сказал он, – просто, когда ты говоришь о ней, то звучит это примерно так: Кристен… вздох… это или Кристен… вздох… то.

Нейт так рассердился, что его хватило только на то, чтобы не уйти из бара. Да, за последние двадцать четыре часа он – про себя – раз десять обвинил Кристен в ханжестве и узколобости, но это же совсем другое! И неважно, что еще за полминуты до заявления Джейсона он представлял, как их официантка-готка делает ему минет.

Весной Кристен записала их обоих поработать гидами-волонтерами для слепых в Фэрмаунт-парке. Утром назначенного дня Нейт хотел полежать подольше с книгой, а потом, может быть, пропустить стаканчик-другой «кровавой Мэри» и еще почитать в спортивном баре перед телевизором…

– Ну почему, черт возьми, все и всегда должно быть полезным, сияющим и благодетельным?

Он не кричал, но был близок к этому.

Кристен сидела на стуле и, согнувшись, натягивала кеды. Во взгляде, брошенном ею на Нейта, не было ни капельки сочувствия, только удивление, которое тут же сменилось раздражением. Потом, так ничего и не сказав, она снова занялась кедами. Это разозлило его еще больше.

– Я же не какой-то там Джимми Стюарт, – заявил он, перепутав «Полианну» и «Эту чудесную жизнь»[19].

Лицо Кристен дрогнуло в гримасе раздражения, на самом деле – презрения.

– Хочешь просидеть весь день в трусах – давай, сиди. И уж раз ты так хочешь, я принесу тебе пива из холодильника.

На коленях у Нейта стоял лэптоп. Он опустил крышку и посмотрел на стену над головой Кристен:

– Я не это имел в виду.

– Неужели?

Кристен начала собирать волосы в «хвостик».

– Я иду в парк, – сказала она голосом доктора, который вырабатывала с некоторых пор, – нейтральным и бесстрастно сочувственным. – Думаю, тебе тоже надо пойти, потому что ты сам обещал, и там на тебя рассчитывают. Но, конечно, решай сам.

Разумеется, Нейт извинился. Разумеется, начал собираться. Он остался при своем мнении, но глубоко спрятал свою правоту. Да, он был не прав, потому что обещал и потому что слепым не позавидуешь, а его судьба благословила даром зрения…

Потом их ссоры все больше и больше походили на столкновения двух разных жизненных философий. Какое-то время за каждой стычкой следовала – по крайней мере, со стороны Нейта – сильная контрреакция. Обиды и возмущения вели, казалось, к пропасти, и это сильно его тревожило. Хотелось отступить, забрать обратно критические замечания в адрес Кристен и восстановить психологическое статус-кво (Кристен – самая лучшая, он ее обожает!), служившее ему долго и хорошо. Но баталии продолжались, и желание вернуться к исходному положению постепенно убывало. Между тем Кристен стала все чаще и чаще проводить время с новыми товарищами. Нейт ловил себя на том, что, оставаясь один, испытывает облегчение. А потом они оба осознали, что, как говорится, расходятся в разные стороны.

Разрыв прошел по-дружески, как будто вместе с решением расстаться все их недовольство друг другом ужалось до вполне приемлемых размеров, и хотя Нейта немного удивило то, как быстро Кристен сошлась потом с одним из сокурсников, никого он не уважал больше, чем ее – за стойкость, верность и твердую гражданскую позицию.

Нейт уехал в Нью-Йорк с большими ожиданиями, как в профессиональном, так и в романтическом плане. Прибавить в росте так и не получилось, но зато он раздался в ширину. Его пропорции гармонизировались. Нейт чувствовал себя так, словно прошел некую проверку, и проставленное Кристен клеймо одобрения будет, посредством некоего нового ореола самоуверенности, передаваться всем другим девушкам. В конце концов, когда он еще встречался с Кристен и, допустим, переглядывался с какой-нибудь девушкой в другом конце вагона, ему казалось, что будь он один, они с привлекательной незнакомкой вышли бы вместе из метро и завернули в ближайший бар, где пили бы и вели умные разговоры. Однако, оказавшись снова в разряде одиночек, Нейт быстро понял, что прежде, чем взгляд транслируется в разговор и номер телефона, не говоря уже о выпивке, множество всяких разных событий должны соединиться в одну сложную цепь. Оказалось, что едва ли не всех таких милых и таких соблазнительно доступных девушек на выходе из метро дожидаются бойфренды. По крайней мере, так они утверждали. Когда договориться о свидании все же удавалось, его ждала обычно целая серия сюрпризов. Да, девушки с квадратными очками, читающие в метро Звево и Бернхарда, а еще чаще Дейва Эггерса[20] (надо признать, Звево и Бернхардт попадались на глаза намного реже, даже на поездах линии «Ф»), были, как правило, очень привлекательны.

Обобщив наблюдения за такой женщиной – одежда, поза, что читает, выражение лица, – он подводил итог и без труда заполнял пропуски. Она – не вегатарианка, бескошатница (или, по крайней мере, имеет только одну кошку), придерживается левых взглядов, благоразумна и критически настроена к недостаткам американской образовательной системы, хотя и не увязывает их с конкретными личностями. И как же он был наивен!

Примерно тогда же до него стал доходить смысл фразы «низкая самооценка». Интуитивно Нейт частенько примерял ее к себе самому. Но пережитое им прежде не шло ни в какое сравнение с полной адаптацией к тому, с чем он столкнулся у некоторых девушек, с которыми познакомился в первый год жизни в Нью-Йорке. Среди первых его знакомых была Жюстина, студентка Пратта[21], жившая в крохотной студии в районе Бед-Стай с пуделем по кличке Пьер и кошкой, Дебби Гибсон. Через несколько дней после того, как Нейт осторожно высказался в том смысле, что будущего у них, скорее всего, нет, она позвонила ему на сотовый:

– Подумала, что, может, захочешь заглянуть…

Часы показывали два ночи. Нейт ответил, что, пожалуй, не стоит.

– Кажется, я еще не совсем завязал с моей бывшей.

Хотя Кристен и сказала, что ее новый бойфренд вот-вот въедет в ту самую квартиру, где они с Нейтом жили вместе, и хотя его немного удивила та быстрота, с которой это происходило, сказанное им Жюстине, строго говоря, не соответствовало действительности: он не тосковал по Кристен. Но, застигнутый врасплох, ничего лучшего придумать не успел.

Жюстина тут же расплакалась:

– Наверно, Ной был прав…

Ной, ее бывший, похоже, высказался в том духе, что если она хочет рассчитывать на успех у парней, ей нужно поставить грудные импланты. Чувствуя себя морально обязанным опровергнуть этого «принца», Нейт пообещал прийти через двадцать минут.

На следующий день ему стало стыдно. Так ли уж важны квадратные очки и модные татуировки, если речь идет о девушке, которая предлагает ему – покорным, рвущим душу тоном – трахнуть ее под порно, потому что «так нравилось Ною»? (Интересно, нравилось ли Ною, что на фоне сцен со спанкингом[22] и анальным проникновением мелькает лохматый силуэт злобного Пьера, гоняющего по комнате Дебби Гибсон[23]?)

Нейт жалел Жюстину – потому что она выросла в куда более мрачном пригороде, чем он сам; потому что ее мать неизменно отдавала первенство «кретину» (отчиму Жюстины), отодвигая дочь на второе место; потому что, закончив художественную школу, Жюстина не могла рассчитывать на что-то большее, чем место официантки или секретарши («я не знаю нужных людей»); и потому, что такие парни, как Ной (и сам Нейт), беззастенчиво ее использовали. Но жалость не трансформируешь в романтическое чувство, и Нейт понимал: самое лучшее, что он может сделать для Жюстины, это перестать с ней встречаться.

К тому же у него начались и собственные проблемы. Недовольный тем, как отредактировали одну из его статей, он – то ли в момент обиды, то ли обострившейся принципиальности, это как посмотреть, – громогласно объявил, что никогда больше не напишет и строчки для того самого левоцентристского журнала, который был его единственным источником дохода и кредитоспособности. Решение это имело катастрофические последствия для его карьеры и финансов.

В Нью-Йорк Нейт приехал с убеждением, что, живя в Филадельфии, пахал как вол. Оказалось, это не совсем так, а вернее, как показало время, совсем не так. Даже со связями Джейсона на рынке дорогих журналов для мужчин найти постоянную работу в Нью-Йорке оказалось совсем не просто. Пришлось согласиться на временную, ставшую постепенно постоянной, в библиотеке частной финансовой фирмы. Условия найма так и остались неопределенными, но Нейт согласился, рассчитывая писать по ночам. Работа, однако, оказывала настолько деморализующий эффект, что он начал заполнять свободные часы выпивкой. Тот год (вернее, почти два) оказался тяжелым. Родители, эмигрировавшие в чужую, незнакомую страну ради сына и державшиеся за скучную, далеко не творческую и не соответствующую их запросам работу ради того, чтобы обеспечить ему достойное образование, были, понятное дело, недовольны. Они хотели, чтобы он либо нашел настоящую, приличную работу, либо пошел учиться дальше. Нейт же твердо вознамерился зарабатывать на жизнь писательством.

Оглядываясь назад, он гордился тем, что «устоял», другими словами, не подался в юридическую школу. Переезд в квартиру подешевле позволил уйти из финансовой фирмы и сосредоточиться на коротких заказах, которые он сочетал с удаленной корректорской работой на одну адвокатскую контору. Нейт писал о беллетристике, писал острые статьи и книжные обзоры. Его язык и голос совершенствовались. Заказов становилось больше и больше. На исходе третьего десятилетия стало ясно, что он все же вымостил путь к успеху и построил карьеру независимого критика. Подтверждением такого вывода стало приглашение из одного крупного онлайнового журнала, предложившего место постоянного книжного обозревателя.

К тому времени он уже почти перестал снимать девчонок в барах (не говоря уже о метро), придя к выводу, что гораздо лучший шанс познакомиться с кем-то дают вечеринки в издательствах, куда приходят помощники редакторов, специалисты по рекламе и даже стажеры. Не все они ослепляли красотой, но зато среди них вряд ли могли попасться такие, кому бойфренд, вроде Ноя, приказал бы поставить грудные импланты. С такими, как Ной, они просто не встречались, во всяком случае, в романтическом контексте – ни в Уэслиане, ни в Оберлине, ни в Барнарде. И если они даже не читали Звево или Бернхарда – а большинство, чего уж там, их не читали, – то, по крайней мере, знали, кто это такие. («Самопознание Дзено»[24], так? Эта книга нравится, кажется, Джеймсу Вуду?»)

Плюс был еще и в том, что он чем дальше, тем больше нравился таким женщинам. Работающие в издательствах дамочки, ухоженные, стильно одевающиеся, имеющие за спиной дорогостоящее образование, обычно находили его симпатичным. И чем больше его отзывов появлялось в журналах, тем симпатичнее они его находили. Они не были такими уж отъявленными карьеристками, но зато начинали видеть его в лучшем свете, том самом, в котором и он начинал видеть себя. Он не был безработным и не испытывал хронической нехватки наличных, но зато считался молодым, восходящим, перспективным литературным интеллектуалом.

Нейт был не только рад, но и чувствовал себя так, словно наконец-то завершил в свою пользу тянувшийся долго спор. Он никогда не пользовался популярностью и всегда воспринимал такое положение как не совсем заслуженное. Он не принадлежал к тому типу авторов, которые запоминаются повышенной нервозностью и полной невзрачностью; его интерес к научной фантастике, никогда не отличавшийся особенной страстностью, достиг пика в тринадцать лет. Себя Нейт считал человеком приятным в общении и доброжелательным.

Он понял, что нашел себя, когда стал встречаться с Элайзой Прекрасной. Последовавший за этим успех с книгой, за которую одно крупное издательство дало шестизначный аванс, укрепил его профессиональную репутацию и личную популярность. Как говорится, вода своего уровня всегда достигнет.

Появившийся на экране компьютера текст пугал объемом и плотностью. Прежде чем приступить к чтению, Нейт потянулся за кофейной кружкой.

Письмо было от Ханны.

«Я вот о чем задумалась. Вчера, у Элайзы, ты сказал, что безразличие к страданиям, бывшее обычным во времена Диксона[25], существует до сих пор. Мы просто научились не замечать их. Но тогда на такие вещи, как детский труд, смотрели иначе, чем теперь. С тех пор их запретили законодательно. Разве это не важно? – Она продолжала в таком же духе еще пару параграфов, но заканчивала на дружеской ноте. – Мне понравилось вчера. С тобой было приятно поговорить».

В кофейной кружке у него была кола. Не самый любимый утренний напиток, но приготовить кофе было не из чего, а поскольку он не занимался этим уже несколько дней кряду, то боялся, что, заглянув в кофеварку, увидит там колонии живых культур.

Прочитав письмо, Нейт поставил кружку на стол. Стопка книг на краю опасно накренилась. Нейт подался вперед – подравнять книжки, – но тут лежавший на соседней стопке степлер устремился вперед и рухнул на обратную сторону протянутой ладони. Он вскрикнул от боли.

Через несколько минут Нейт отстучал ответ Ханне, но, прежде чем отослать, перечитал и нахмурился. Трезво оценивая ситуацию при свете дня, он испытывал непонятную нерешительность – стоит ли развивать новое знакомство? Причина колебаний оставалась неясной.

С другой стороны, он еще не проснулся настолько, чтобы работать над эссе о коммодификации[26] сознания. И заняться ему было пока что особенно нечем. Работая над книгой, он никогда не сидел без дела и даже если не писал ничего нового, всегда мог вернуться и поправить уже написанное. Теперь книга ушла к издателю, и Нейт страдал от безделья.

Он тронул курсором «ответить».

«Но разве мы не остались такими же жадными, как и люди того времени? – пальцы привычно побежали по клавиатуре; стук кнопок звучал приятной музыкой творчества. – Мы хотим комфортной жизни, и пусть у нас нет слуг, но зато есть облегчающие труд машинки из Китая. Только теперь мы еще и не желаем переживать по этому поводу, а устраиваем дело так, чтобы эксплуатация не бросалась в глаза. В этом смысле Китай – идеальный вариант».

Отправив письмо, Нейт проверил поступившую почту. Он ждал новостей от Питера, недавно перебравшегося из Нью-Йорка в Мэн на академическую работу, но в папке «входящие» ничего не было.

Нейт поднялся и подошел к окну. Голая улица. Деревья вдоль тротуара низенькие и чахлые. Листья редкие, хотя на дворе разгар весны. Деревья посадили несколько лет назад в рамках городской программы озеленения, и выглядели они печальными и потерянными, как будто знали, что никому, кроме соцработников, нет до них никакого дела. Может быть, для города выбрали не тот вид, а может быть, вид представляли негодные образцы. Богатые жители какого-нибудь соседнего района, например Парк-Слоупа, никогда бы не допустили, чтобы на их улицах появились эти кривые уродцы. Жители Парк-Слоупа, скорее всего, импортировали свои пышные, цветущие и, возможно, даже плодоносящие деревья.

Через окно просочился запах бекона. Может быть, роясь в последний раз в буфете, он все-таки пропустил что-то съедобное?

Нейт отправился в кухню. Капли кофе, пролившиеся еще до того, как он отказался от кофеварки, загустели и превратили деревянный пол в липкую полосу, ловушку для пыли, скомканных квитанций и крохотных бумажных кружочков, вылетавших из дырокола.

Сам не зная, что ищет, Нейт заглянул в холодильник. Готовый завтрак из яиц по-бенедиктински с чашечкой крепкого кофе был бы очень даже неплохим вариантом. Увы. Ничего. Ни даже позабытой коробки риса из его любимой китайской закусочной, работающей под девизом: «У НАС ТЫ ВСЕГДА НАЙДЕШЬ ВКУСНЯТИНУ». Он вылил в кружку остатки колы и выбросил пустую бутылку. Из мусорной корзины тянуло чем-то протухшим. Нейт прижал крышку поплотнее.

В другой комнате пискнул компьютер, и Нейт поспешил к письменному столу.

«Пусть так, – писала Ханна, – но разве не важно уже то, что формы эксплуатации, открыто использовавшиеся раньше, теперь скрыты подальше от глаз? Разве это не говорит о том, как изменилось наше представление о допустимом?»

Верное замечание. Нейт откинулся на спинку стула. Не меняющее ничего по существу, но заслуживающее внимания. Пожалуй, ему придется разобрать этот пункт в своем эссе. Возможно, становясь все более этически амбициозными, мы получаем больше стимулов скрывать от себя самих наши собственные слабости и неудачи? Он написал «Ролз»[27] на листке для заметок, прилепил его к экрану компьютера и задумался о том, что стояло за содержанием писем, – о личностной компоненте. Откуда у него эта настороженность? Что его удерживает?

Элайза? Связь с ее хорошей подругой вряд ли будет встречена на ура. Ханна была у нее на обеде. Но такие ли уж они хорошие подруги? Это оставалось неясным. Никогда раньше Элайза о ней не упоминала. По крайней мере, он ничего такого не помнил. Ханна старше Элайзы, ей, по меньшей мере, тридцать, и по годам она ближе к нему, чем к Элайзе. И вообще – Ханна другая, более зрелая, что ли, более серьезная. На двух близких подружек они как-то не похожи…

Значит, держит его не Элайза. Нейт закрыл глаза, вызывая сохранившийся в памяти образ – Ханна оборачивается в дверном проеме кухни Элайзы. Симпатичная, в определенные моменты очень даже привлекательная и обаятельная, но в то же время было что-то в строгой линии бровей и заостренности черт не очень приятное. Фигура хорошая, да, но высоковата, и есть в ней что-то от разболтанного комического актера, бестолкового и застенчивого, добродушного, но и немного асексуального.

Будь Ханна, как говорится, погорячее, он наверняка бы уделил ей больше внимания, чаще замечал ее и думал о ней, потому что на том обеде она была единственной женщиной, которая могла бы пробудить у него интерес. А раз не пробудила, то это что-то да значило, хотя Нейт так и не понял пока – что именно. Раньше он представлял, что со временем честолюбия в нем поуменьшится и внешность женщины отойдет на второй план. Теперь, по прошествии лет, став более или менее взрослым мужчиной, он понял, что такого не будет. Нет, он не был слишком честолюбив или придирчив! Многие из его друзей подходили к этому вопросу с куда большей объективностью, оценивая женщин едва ли не по тем же критериям, по которым знатоки оценивают предметы искусства, словно те нежные, теплые чувства, что оживляли когда-то увлечения юных лет, давно выдохлись и испарились. На смену им пришел бесстрастный взгляд бывалого оценщика, лучше других знающего, как рассчитать рыночную стоимость товара.

В постели Элайзы и Джулиет его завела именно их физическая привлекательность. Что не есть доказательство мудрости. С другой стороны, что касается Кристен, то еще до того, как они впервые заговорили, было такое временное окошечко, когда она казалась слегка простоватой, немного суетливой и чуточку жеманной. Позднее, когда ему открылась ее пронзительная красота, те жесткие первоначальные оценки выглядели необъяснимыми.

Значит, проблема не во внешних данных Ханны.

Нейт вернулся к окну, поднял до самого верха жалюзи и прищурился от света, истекающего из молочно-белого неба. Проблема заключалась в том, что его не особенно интересовали отношения наподобие тех, что у него сложились с Кристен.

Он подумал о Джулиет, о выражении ее лица перед тем, как она отвернулась. Потом, позднее, когда остальные гости уже ушли, Элайза попыталась поцеловать его. «Не думаю, что это хорошая идея», – сказал он, отстраняясь. Она расстроилась, то ли смутившись, то ли рассердившись. Он-то точно и сконфузился, и разозлился. Не мог поверить, что она готова еще раз пройти уже пройденное! Пока Элайза плакала и припоминала старые обиды, он допил вино, а потом взялся за бутылку водки, которую сам давным-давно купил и теперь нашел в глубинах холодильника. Прошел час – Элайза продолжала в том же духе, а он дошел до того, что был готов трахнуть ее – хотя бы только для того, чтобы она замолчала. Не трахнул. В том, что ситуация сложилась так, как сложилась, была и его доля вины, и Нейт это знал. В конце концов, оба успокоились, и он уговорил ее лечь в постель.

– Только чтоб ты знал: секс тут ни при чем! – сказала она из-под одеяла. Он уже стоял у двери, в полной готовности выскользнуть из комнаты. – Просто хотела, чтобы меня кто-то обнял… чтобы не чувствовать себя одинокой. Понимаешь?

– Понимаю, – отозвался он, забирая сумку-планшет. Его тоже едва не пробило на слезы.

Что бы они, эти женщины, ни думали, Нейт не оставался безразличен к их горю, его трогали их страдания. И при этом он, сам того не желая, становился причиной их несчастья.

Когда ему было двадцать пять, все женщины вокруг либо уже обзавелись бойфрендами, либо не хотели ими обзаводиться. Некоторые, сделав перерыв с мужчинами, переключались на женщин или пробовали обойтись без секса. Другие собирались продолжить учебу и готовили документы или планировали годичную поездку в индийский ашрам. Некоторые колесили по стране в составе рок-команд (только девочки!). Те, у кого уже были бойфренды, принимали отношения как нечто обыденное и, похоже, гуляли налево и направо (что иногда играло в его пользу). Но все изменилось, когда он шагнул в четвертый десяток. Мир вдруг заполнился женщинами – их процент достигал угрожающей отметки, – которых больше не интересовала карьера, ни удачная и устремленная ввысь, ни тихая и ровная. И, что бы они там ни утверждали, на самом деле лишь немногое волновало их в той же степени, как отношения…

Из-за облака выглянуло солнце. Капля пота скатилась по шее и впиталась в несвежую, липкую ткань. Он стащил футболку и бросил ее на пол. А может, Ханне ничего другого, кроме дружеского общения, и не надо? Может, он слишком самонадеян и воображает лишнее?

Нейт вернулся к компьютеру и постучал по клавише пробела. Экран ожил, и он снова открыл и пробежал глазами письма Ханны. Диккенс… детский труд… Если она и не предлагала напрямую отсосать, то в некотором смысле именно это теперь и делала. Это чувствовалось и в осторожной, расчетливой дружелюбности, даже когда она не соглашалась, и в самом размере первого письма. Они, эти емейлы, были просьбой – ну же, пригласи меня. И если только подыграть – рано или поздно он кончит ей в рот.

Удивительно, но мысль о сексе с Ханной отозвалась легким трепетом в соответствующем месте. Интересно. Он развернул кресло от стола и вытянул ноги – понаблюдать (на нем были только серые трусы-боксеры), сколь эффективно она выполнит минет, а заодно определить в исследовательских целях уровень своего интереса.

Сосредоточиться на эксперименте помешала зловещего вида трещина в стене; начинаясь от декоративного профиля над кроватью, она шла вниз, словно указывая обвиняющим жестом на укрывшуюся там грязь. Отдельные участки черного футонового матраса обнажились, поскольку жуткие черно-белые простыни, купленные в торгующем всякой всячиной пригородном универсаме (в самом пригороде джентрификация[28] еще не завершилась), оказались малы для матраса, еженощно сползали с углов и, прямо как лассо, закручивались на лодыжках. Зеленое одеяло соскользнуло на пол, уткнувшись краешком в забытую чашку.

Поскольку гостиной в квартире не было, большую часть времени Нейт проводил в спальне. Кто-то сказал ему, что отсутствие дивана – эффективный способ завлечь девушку в постель, конечно, при условии, что вид сам вид постели не обратит ее сразу же в бегство. В данный момент квартира вызывала ассоциацию с неухоженным человеческим телом – из темных расщелин и буйно расцветших тут и там очагов растительности сочились смрадные запахи. Нейт не слишком любил заниматься уборкой – ни сам, ни с посторонней помощью. И дело даже не в том, что он не мог раскошелиться на шестьдесят-семьдесят долларов раз в пару месяцев. Его совесть не вынесла бы вида согнувшейся над унитазом испаноязычной леди; он держался, пока уровень грязи не становился невыносимым. В конце концов, она приходила – Консуэла, Имельда, Пилар – и смотрела на него большими испуганными глазами, словно человек, живущий вот так, может быть опасен. Нейт не винил ее. Бродя по напоминающей свалку квартире, он сам испытывал чувство стыда. Услышав неожиданный стук в дверь, он начинал метаться в панике, натягивал штаны, развязывал висевшие на шее колготки и прятал в шкаф резиновую куклу.

Не доведя «расследование» до конца, Нейт махнул рукой и снова залез в постель – набраться сил.

Джейсон сказал бы так: хочешь трахнуть Ханну – трахни. Но Джейсон – Нейт начертил в воздухе, над подушкой, круг размером с тарелку – не тот человек, с которым консультируются в таких делах. В чисто техническом плане он, конечно, хорош собой (да еще на три и три десятых с половиной дюйма выше Нейта), но у него нет нужного гена – гена обращения с женщинами, того самого, который у самого Нейта присутствовал всегда, даже тогда, когда они, женщины, видели в нем только друга. При всех его смелых речах Джейсон был крайне, до брезгливости, щепетилен, когда дело доходило до физического контакта. Ему ничего не стоило испортить свидание категоричным пожеланием, чтобы девушка воспользовалась бальзамом для губ. «Что?» – недоуменно нахмурился бы он, если бы ему указали на этот факт. Вера в то, что он вправе получать только самое желанное, так укоренилась в нем, что Джейсон не только испытывал отвращение при виде малейших изъянов, но и полагал само собой разумеющимся, что его реакция обоснованна и справедлива.

– Как я могу идти на свидание с девушкой, если у нее губы, как наждачная бумага? – спрашивал он.

О’кей, Джейсон, отлично. Отврати от себя всех до последнего, даже тех, кто дает тебе полшанса. Ступай домой и смотри порно. Опять.

Однако ж именно Джейсон дал Нейту совет:

– Не напрягай голову, умник. Ведешь себя, как девчонка.

Нейт не любил, когда ему говорили, что он слишком много думает, а говорил это не один только Джейсон: хиппующие типы, романтизирующие натуральное и «интуитивное», тоже предпочитают чувство мысли. Но «не думать» – означало бы, образно говоря, выдать себе удостоверение на право называться придурком. Если бы Нейт прислушивался только к своим «чувствам», то трахнул бы Ханну, ни на что не оглядываясь.

Нейт поводил носом. Принюхался. Что-то определенно воняло. Не квартира. Сладковатый, несвежий, звериный запах. Он спрыгнул с кровати. Теперь включился живот: шипело и выло так, словно там нашли себя кот с кошкой. Надо выйти, купить какой-нибудь еды. Но прежде – вот оно, стратегическое мышление! – принять душ.

Потом он стоял перед раковиной, обмотавшись полотенцем, глядя в затуманенное зеркало, в котором его тело представало в паническом состоянии. Соски, два розовых «о», и жесткие, взъерошенные волоски, словно разбегающиеся от них беспорядочно в разные стороны. Над белым полотенцем угрюмо нависало небольшое брюшко. Густые и кустистые брови определенно требовали вмешательства. К тому что за бровями нужно ухаживать, Нейта приучила Элайза. Она же познакомила его и со многими другими эстетическими инновациями, например с носками, которые не поднимаются до середины икры. «Как помидоры на ветке», – говорила она бывало, хмуро глядя на высокую резинку, из-под которой, словно спасаясь от чего-то, лезли лохматые волоски.

Глядя в зеркало, Нейт сжал плотно губы и выпятил подбородок. Такое выражение могло бы быть у ученого мужа, взявшего секундную паузу, прежде чем ответить на щекотливый вопрос ведущего кабельных новостей:

– Где, по-вашему, нанесет очередной удар Аль-Кайда? Хватит ли у Ирана плутония для создания атомной бомбы?!

Нейт всегда находил свой нос проблематичным («картошкой», крестьянский, как у рассеянного монаха в фарсе), но его литературный агент, дерзкая и веселая старшина отрасли, сказала, что лицо у него телегеничное: интеллигентное, без самодовольства, привлекательное, но не настолько, чтобы вызвать сомнение в надежности. Последний пункт она изложила с оптимизмом, разделить который Нейт никак не мог.

Одеваясь, он взглянул на лэптоп. Как же все-таки ответить Ханне? Решение пока не пришло. Уже натягивая коричневые носки, он обнаружил на одном дырку размером с дайм[29] возле шва и повернул его так, чтобы дырка не сползла на палец. Потом вспомнил, что у него есть договор на книгу.

Исходя из этого, Нейт обратился недавно к услугам бухгалтера – исключительное событие для человека, который за несколько лет почти научился самостоятельно рассчитывать налоговые льготы для получателей зарплаты. Другие, например Джейсон и Питер, всегда считали, что заслуживают лучшего. Джейсон слишком высоко ценил свое благополучие, чтобы вверять ногу рваному носку. А Питер, едва сводящий концы с концами преподаватель, скорее всего, носил шелковые носки ручной работы, которые заказывал у пожилого итальянского мастера. Разве ноги литератора не заслуживают такого же внимания? Нейт стянул коричневые носки и надел другую пару.

Перед выходом он еще раз проверил почту. Ничего, кроме обычных рассылок из новостных агентств. Раздосадованный, он убрал программу, и ее место занял последний открытый веб-сайт. Обнаженная красотка, поднявшись на цыпочках и выставив зад, прижималась грудями к кирпичной стене.

Последний раз Нейт спал с женщиной давно, почти два месяца назад. Шанс – если не переспать, то хотя бы побаловаться – был на вечеринке в прошлый уик-энд, с помощницей редактора, но в последний момент он решил вернуться домой в одиночку. В последнее время его пугала перспектива женских слез, которые, теоретически, могли и не иссякнуть никогда. Иногда, в разгар флирта, секундного просветления рассудка хватало на то, чтобы представить неловкую сцену, которая неизбежно случится через две-три ночи, когда он попытается улизнуть из квартиры, не дав обещания увидеться, не встретившись с ней взглядом, понимая, что она знает, что он делает. Потом, через несколько дней, звонок – нарочито бодрым голосом, заставляя себя излучать оптимизм, она как бы ненароком предложит обсудить планы на будущее. Прижимая к уху телефон, он не только испытает неловкость, но и начнет винить себя. Может быть, он и впрямь был неосторожен и выказал, движимый тактом и нежеланием испортить им обоим настроение, чуточку больший, чем намеревался, интерес? Как только такое случалось, как только его мозг отступал за границу пьяного настоящего и обозревал это вульгарное, повторяющееся, будто дурной сон, будущее, так сразу же ситуация менялась необратимо – нет, это невозможно… невыполнимо.

Таков был Нейт.

В последнее время произвольная и неослабевающая эрекция вызывала у него все большее беспокойство и даже опасения: а не является ли он латентным сексоголиком и не закончит ли тем, что его арестуют за мастурбацию в каком-нибудь флоридском порнотеатре?!. Но вместо того, чтобы успокоить рассудок, его новая стратегия сексуальной сдержанности лишь порождала беспокойство иного свойства. Он чувствовал себя размазней.

Да пошло оно! Он схватил с буфета бумажник и ключи. Может, таки взять да и трахнуть Ханну, а потом перетрахать всех баб, кому неймется, от Ред Хука до Уильямсберга. А начать стоит в кофейне, с Бет – симпатичной девушки за стойкой…

Бар на Миртл-авеню (известной в прошлом как Мердер-авеню) – его выбрала Ханна – встретил Нейта тусклым красноватым светом. Музыка – смутно знакомый альтернативный альбом начала 90-х – играла не слишком громко. По потолку шел открытый трубопровод. На столах стояли старомодные лампы – интересный штришок для сомнительного заведения, в целом изрядно обветшалого, мрачного, прячущегося за тяжелыми шторами. Как сказал Джейсон, настоящий притон можно узнать по туалетам. Если там не воняет, то это не притон – граффити на стенах в расчет не принимаются.

Ханна пришла в самом начале девятого и первым делом извинилась за опоздание на несколько минут.

– И оправдаться нечем, – добавила она, садясь на барный стул, – живу рядом, только улицу перейти.

Нейт уловил аромат кокосового шампуня.

Пока Ханна, слегка отклонив голову и поджав губы, определялась с напитками – выбирала между «кьянти» и «мальбеком», Нейт подумал, что она сильно похожа на одну его школьную знакомую. Эмили Кованс была в десятом, когда он был в двенадцатом. Ему она запомнилась сидящей на травке между корпусом старшей школы и кафетерием. Ее длинные золотистые волосы сияли так же, как у Ханны, но были тоном светлее, и она вплетала в них шнурок, а еще носила кучу серебряных браслетов и колечек с цветными камешками. Сандалии стояли рядом; из-под длинной пестрой юбки выглядывали изящные ножки. Вообще, его не тянуло к хиппи-чикам, но нежное влечение к малышке Эмили Кованс жило еще несколько месяцев. Даже теперь воспоминание о ней отозвалось каким-то странным, легким и свежим чувством.

Бармен поставил на стойку стакан. Ханна поблагодарила его, а Нейт спросил, нравится ли ей квартал.

– Очень. Правда, родители, когда приезжали в последний раз, увидели, как прямо перед домом предлагают наркотики. – Она улыбнулась, смахивая упавшую на глаза прядку. – Им это не очень понравилось.

Всматриваясь в ее лицо, Нейт пытался отыскать черты Эмили. Сходство то проступало, то уплывало в зависимости от угла зрения. Улыбка на губах Ханны начала меркнуть, и Нейт спохватился – пора что-то сказать.

– Моим весь Бруклин не нравится.

Ханна вскинула голову:

– Как это?

Крутя двумя пальцами стакан на стойке, Нейт посмотрел ей в глаза.

– Даже сын хиропрактика моей матери и тот живет на Манхэттене. А он, как она постоянно подчеркивает, в Гарварде не учился.

Ханна хихикнула:

– Замечательно.

– Они понимают, что я переехал сюда от нужды, – продолжал Нейт, – но не понимают, почему так здесь задержался. Я объяснил, что тут живут все мои друзья. Что в Бруклине обосновался весь издательский бизнес.

Ханна снова улыбнулась:

– И?..

– И попал в ловушку. Отец тут же подхватил: «Вот видишь? Я же все время тебе говорил – писательством никто не зарабатывает. Кроме разве что Стивена Кинга. И он, насколько мне известно, тоже не в Бруклине живет».

Ханна дернула подбородком, привычно откидывая с лица волосы.

Нейт снова уплыл в прошлое. Урок истории. Миссис Давидофф скрипучим голосом описывает схватки ФДР[30] с юридическим комитетом сената (Скотт, прикрывая ладонью рот, беззвучно шепчет: «Проворная Рука»), а Нейт смотрит в окно – на Эмили…

Когда он в последний раз думал об Эмили Кованс? Уже и не вспомнить. Теперь, в этом темном баре, где одежда посетителей пахла сигаретами, а на стене угрюмо мерцал розовый неоновый бокал мартини, он вспомнил не только Эмили, но и все свое тогдашнее восприятие мира. Он увидел то, чего не видел тогда: насколько сильно то волнительное и абсолютно свободное от какого-либо страха или тревоги увлечение определялось юностью, головокружительной перспективой стать студентом Гарварда – колледж и взрослая жизнь уже мерцали впереди, как награды за хорошее поведение. (Как же наивен он был, веря всему, что говорили о радостях колледжа преподаватели и школьные профконсультанты!) Он не знал тогда, что способность испытывать это искреннее и такое чистое влечение уйдет от него, отвалится, как шелуха. Его теперешнее «я» имело куда более дурную репутацию, подпорченную скоротечными, по большей части – похотливыми, желаниями, удовольствия от которых не приносили долговременного счастья.

– Когда-то мне нравилась эта песня…

Голос Ханны вернул его в настоящее. Нейт прислушался. «Простыни грязные, и ты тоже»[31], – выводил солист под жизнерадостный поп-аккомпанемент. Песня была из другого альбома, не того, что играл раньше. Нейт ее не узнал.

– Постоянно слушала ее в выпускном классе. И в колледже, на первом году.

Ханна рассказала, что выросла в Огайо и ходила в большую муниципальную школу, где такие вещи, как, например, чирлидерство, воспринимались вполне серьезно.

Она отпила вина.

– Можешь представить, почему панк казался тогда таким крутым.

– В Огайо?

– Ага.

Она провела пальцем по сложенной треугольником коктейльной салфетке.

– Большинство моих тогдашних друзей до сих пор живут в Кливленде. Те, кто поамбициознее, перебрались в Чикаго.

Ханна добавила, что в колледж Барнарда подалась под влиянием момента, а потом осталась в Нью-Йорке, поступив в школу журналистики.

– Из тех, кого я знала дома, никто не пишет и вообще ничем таким не занимается. У всех нормальная, постоянная работа в банках и страховых компаниях. В общем, как-то так…

Она подперла кулачком подбородок. Тонкий серебряный браслет соскользнул с запястья и провалился в рукав свитера.

– А ты? Ты уже чувствовал отстраненность от этого мира до того, как попал сюда? Или твоя семья…

Нейт знал, что она имеет в виду.

– Я уже говорил, что мой отец думает о писательстве как профессии?

Смех у Ханны был глубокий, чуть хрипловатый и теплый.

Нейт чувствовал, что подпадает под ее чары, хотя идентифицировать их пока еще не мог. Что-то такое было в ее тоне, какое-то игривое лукавство. Здесь, в баре, Ханна предстала перед ним другой – не такой, какой казалась раньше: жизнерадостной, практичной, компетентной, незаменимой на вечеринке или в походе. Теперь его впечатление менялось, он находил ее более интересной.

– Не могу сказать, что вырос в каком-то особенно интеллектуальном окружении. Но я точно не собирался оставаться в Балтиморе! Стажировался один год в Ди-Си[32], познакомился с ребятами, чьи родители – политики и колумнисты в «Вашингтон пост». Понял, что хочу заниматься тем же, что и они. Думал: если у них получается, если они могут, то почему не могу я.

Ханна подалась вперед.

– И чего же именно ты хотел?

В вырезе ее свободной майки мелькнула ложбинка между грудей.

Нейт погонял во рту пропахший виски кубик льда и прижал его к щеке. Четкого плана действий на вечер он не выработал. Даже решение пригласить ее куда-нибудь не было в полной мере осознанным. На следующий после ее емейла день Нейт, не находя себе места и страдая от безделья, прокручивал записную книжку в телефоне и уже дошел до конца – последним был Юджин Ву, – так и не обнаружив никого, чье имя пробудило бы хоть малейший интерес. Он слишком хорошо знал их всех, как старых юмористов, чьи шутки набили оскомину. Ханна, по крайней мере, представляла собой что-то новое. Он написал ей, предложив продолжить разговор «в реале».

– Чего я хотел? Точно хочешь знать?

– Хочу.

Он снова погонял во рту кубик льда. Вспомнил, каким когда-то представлял себе будущее: симпатичный, профессорского вида мужчина с решительным подбородком сидит за столом в обшитом деревянными панелями офисе… длинная очередь студентов… красавица жена на телефоне. Иногда картина немного менялась – в офисе не дерево, а хром и стекло, в приемной просеивает звонки секретарша, а за окном во всю стену – небоскребы Нью-Йорка. В еще одном варианте будущего присутствовала хижина в Африке, где он раздавал антибиотики и прививал местному населению любовь к Шекспиру.

– С одной стороны, хотел делать что-то интересное. С другой – чтобы мной еще и восхищались.

Нейт вспомнил, как верил тогда в то, что успех есть нечто такое, что случается само по себе. Делай свое дело, и, если ты достоин, успех будет дарован тебе той же самой невидимой рукой, которая заботится о том, чтобы в магазине всегда были молоко и сэндвичи. Ну не чудесно ли?! Нейт иногда завидовал менее дальновидным людям, столь соблазненным самим успехом, что их энтузиазм по отношению к успешным собратьям был абсолютно искренним. Он прекрасно понимал, что делает, когда заискивал или подлизывался, и знал, что не остается при этом чистеньким.

– Я думал… – начал Нейт и остановился, не зная, как закончить. Он покрутил пуговицу на рубашке. – Все оказалось не так просто, как мне представлялось. И амбиции, и писательство. Все намного грязнее.

Ханна рассмеялась:

– Продал душу дьяволу?

– По частям.

– Какой ты счастливчик. А я вот пыталась, но никто не берет.

Как и он, Ханна была фрилансером, но, наверное, не очень давно. Нейт помнил, что она пыталась получить договор на книгу.

– Ничего, желающие еще найдутся, – уверил он ее.

Через какое-то время Ханна отправилась в дамскую комнату, и Нейт обратил внимание, что идет она, опустив голову и немного горбясь, как человек, привыкший к помещениям для людей невысокого роста. Поверх майки на ней был кардиган, джинсы заправлены в сапоги. Стиль Чудо-Женщины вошел в моду год или два назад, когда число его поклонниц резко увеличилось. Сексуальностью здесь и не пахло, на что, похоже, Ханна и рассчитывала.

Но при этом она то и дело нервно запахивала полы кардигана – жест уже стал привычкой, – отчего ее груди (вполне даже осязаемые) выступали еще рельефнее. Оценить ее попку возможности не представилось – эту часть фигуры скрыл длинный кардиган.

– Будете еще?

Нейт повернулся. Барменша, молодая женщина, смотрела на то место, где было бы лицо Нейта, если бы он не провожал взглядом Ханну. Не столько симпатичная, сколько стильная, с хищным носом и капризно надутыми губками. Темные волосы разделены пробором на два длинных «хвостика», болтающихся по обе стороны лица.

– Да, спасибо, – он кивком указал на пустой бокал Ханны. – И еще «кьянти» для нее.

– Она пьет «мальбек».

– Тогда «мальбек».

Барменша перегнулась через стойку – за скомканной салфеткой Ханны. Она-то уж точно ничего скрывать не собиралась. Верхние пуговицы клетчатой рубашки расстегнуты, топ под ней с низким вырезом.

Барменша сместилась к другому краю стойки. Пока Нейт и Ханна разговаривали, в бар зашли еще несколько человек, и теперь по стенам плавали длинные колеблющиеся тени.

Вернувшись, Ханна посмотрела на бокал и кивнула:

– Спасибо. Следующий круг за мной.

По мнению Джейсона, у девушек, предлагающих на свидании платить за себя, обычно низкая самооценка. Они не чувствуют себя достойными того, чтобы за них платили, а значит, и с самими девушками уже что-то не так. У Нейта не было четкого мнения на этот счет. Если подумать, что плохого в том, что девушка платит за себя? Это даже справедливо. Особенно, если ты не Джейсон, у которого в кармане никогда пусто не бывает, потому что ему регулярно и в немалом объеме подбрасывают родители. Впрочем, открыто они с Джейсоном такие вещи не обсуждали. Как и никто в их кругу.

В любом случае, с Ханной Джейсон никуда бы не пошел. Его интересовали исключительно женщины, привлекательные с традиционной точки зрения. Отстаивая свои предпочтения, Джейсон даже ссылался на принципы социальной справедливости.

– Если умные люди будут совокупляться только с умными людьми, классовые структуры застынут и окаменеют. Появятся постоянные слои людей недалеких. Но когда умные мужчины совокупляются с красивыми женщинами, умными или нет, это ведет к ломке ригидной[33] кастовой системы. Тупые богатые дети делают полезное дело, попирая привилегии, данные им по праву рождения.

Джейсон – осел. Но тем не менее мысль о том, какую оценку друг дал бы Ханне, серьезно беспокоила Нейта. Скорее всего, поставил бы ей семерку – «сослуживица». Ему не нравилась сама эта идея – встречаться с девушками, с которыми никогда бы не стал встречаться Джейсон.

Уж лучше об этом и не думать.

– А что пишешь? – спросил он.

– Что? А, это… – Ханна тщательно разгладила складки кардигана. – Класс и колледж в Америке. Своего рода исторический анализ национальной обсессии.

– «Лига Плюща» как наш вариант аристократии, – она кивнула.

– Кстати, симпатичная рубашка.

Нейт опустил глаза. На нем была рубашка-«оксфорд», верхние пуговицы которой он расстегнул, и под ней старая футболка со стершимися, едва заметными буквами A-R-V.

Он рассмеялся.

К черту Джейсона. Ему хорошо.

– И когда?..

Ханна потрогала серебряную сережку.

– Я еще не закончила. Оказалось, не все идет так быстро, как хотелось бы.

Нейт понимающе кивнул:

– Да, это большая работа. Ты же хочешь сделать ее как можно лучше.

А секундой позже он вскользь заметил: как печально, что люди в наше время почти не читают.

– Трудно сохранять самоуважение в мире, где по-настоящему стоящая книга выходит тиражом, может быть, в сто тысяч. Даже самый тупой сериал о путешествиях во времени или кошках-убийцах мгновенно убрали бы, если бы он давал такой рейтинг.

– Ох, не знаю, – Ханна повернулась к нему на барном стуле. – Думаю, хотеть и одного, и другого – это тщеславие. Ну, ты понимаешь – писать книги, потому что это твое, но при этом еще и хотеть, чтобы с тобой обращались, как с рок-звездой.

Она подняла бокал, элегантно, но и рискованно держа его за ножку почти на уровне подбородка. В ее манерах проскальзывала некоторая бесшабашность, плохо вязавшаяся с недавней застенчивостью.

– Ты и вправду настолько безразлична к судьбе книг? – спросил Нейт. – Сама же говорила, что любишь Набокова. И разве не ужасно, что люди перестанут читать «Лолиту»?

– Думаю, те, кто способен оценить «Лолиту», будут читать «Лолиту». – В ее голосе проскользнули кокетливые нотки. – А до остального мне нет дела. В том смысле, что мне наплевать, чем они там развлекаются.

«А ведь такая позиция не характерна для женщины», – подумал Нейт. Ханна рассуждала, скорее, как эстет, чем как воспитатель, а женщины, насколько он мог судить по собственному опыту, более расположены воспитывать и поучать. Интуитивно Нейт чувствовал, что она перефразирует кого-то (какого-то профессора? Или «Лекции по литературе» Набокова?), и этот кто-то – мужчина.

– Хочешь сказать, большинство людей – филистеры, и никакое образование, никакие культурные программы этого не изменят? – спросил он.

Ханна вскинула бровь.

– Не совсем. Я хочу сказать: кто теперь пользуется словом «филистер»?

– Ты же понимаешь, о чем я…

– Не думаю, что люди, не читающие романов, хуже тех, кто их читает, если ты это имеешь в виду.

– Не думаешь?

– Может, они, ну, не знаю, научные гении или христиане, посвятившие себя благотворительности. Не представляю, как чтение романов может возвысить меня или кого-то еще над другими.

– Ты это всерьез? Ты действительно так считаешь? Или просто отдаешь дань политкорректности?

Ханна засмеялась, и кардиган распахнулся, явив контуры грудей под майкой.

– По большей части – всерьез. По крайней мере, я стараюсь так думать.

Нейт поймал себя на том, что действительно разговаривает с Ханной, не пытаясь при этом отмечать ее странности и интеллектуальные ограничения.

На свиданиях его интеллект зачастую становился доставляющим неудобство придатком; он не исполнял то, что от него требовалось, то есть не обеспечивал сдержанно-циничным юмором, галантностью, удачной оценкой творений трендовых авторов, а надоедливо напоминал о том, что ему скучно. Сейчас Нейту скучно не было.

– По-твоему, думать, что «Лолита» лучше телесериала про домашних любимцев, это снобизм? – не отступал он.

– Снобизм – думать, что ты чем-то лучше других людей только потому, что они не тащатся от самого изысканного рассказа о растлении несовершеннолетней.

Ее глаза блеснули в свете диско-шара.

Нейт предложил повторить.

Пока барменша готовила напитки, он вспомнил кое-что:

– Кстати, я и не знал, что вы с Элайзой подруги.

Ханна уставилась в черный пластик бара и, подталкивая пальцами, повела бокал, как хоккейную шайбу, по гладкой поверхности.

– Вообще-то мы не подруги. Сказать по правде, я даже удивилась, когда Элайза пригласила меня на вечеринку, – она подняла голову. – Должна признать, сюрприз получился приятный.

Теперь все сошлось. Поддерживать дружбу с женщинами Элайза не очень-то умела. Она часто и с удовольствием заводила подруг, но год от года их общее число только сокращалось. Нейт обратил внимание, что половина гостей на вечеринке были, скорее, его, а не ее друзьями.

– А ты? – спросила Ханна. – Вы с Элайзой?..

– Мы встречались одно время, – поспешил ответить он.

Ханна кивнула. Нейт тоже кивнул. Не может быть, чтобы Ханна уже не знала о них с Элайзой. Пару секунд они только кивали один другому.

– Это хорошо, что вы остались друзьями.

Ханна предложила выйти покурить. Нейт с удовольствием согласился – сидеть уже надоело.

Июнь выдался прохладный. Они стояли спиной к бару. На другой стороне улицы, в витрине ярко освещенной новой бодеги[34], стоял заваленный ананасами и бананами стол. Полки на задней стене занимали стопки туалетной бумаги «Нейчер харвест» в пасторальном зеленом целлофане. Рядом с бодегой пристроилось запущенное здание со стеклянным фасадом, в котором разместилась страховая контора.

Порывшись в сумочке, Ханна протянула Нейту сигареты. Он осторожно взял желтую пачку, держа ее на некотором удалении от себя, как трезвенник, вынужденный обстоятельствами обращаться с бокалом мартини.

– Не знал, что ты куришь.

Ханна продолжала копаться в сумочке.

– Только когда выпиваю, – ответила она, с некоторым затруднением ворочая языком. В баре Ханна пила наравне с ним, не отставая, и его это немало удивило.

Светофор моргнул зеленым глазом, и мимо, направляясь в сторону Манхэттена, пронеслись два желтых такси. Ханна откопала наконец пластмассовую зажигалку, взяла сигарету и, прикрывшись ладонью, щелкнула. Прикурив, она затянулась, и ее рот сложился в маленькое «о». Веки устало опустились. По лицу расплылась гримаса удовольствия.

– Ты как джанки[35].

Она показала ему палец, и Нейт, никак не ожидавший такого жеста, рассмеялся.

– Меня просто тошнит от всей этой антитабачной фигни. Это так тоталитарно.

Неожиданно для себя самого Нейт наклонился и поцеловал ее. Произошло это так быстро, что она удивленно, по-девчачьи, хихикнула и лишь потом ответила. Сигарета упала на землю.

Ее губы слегка отдавали пепельницей, но Нейту это не мешало. Ему понравилось заявление насчет «тоталитарности».

Он надвинулся на нее – так, что она отступила и прижалась спиной к кирпичной стене соседнего здания. Нейт оперся одной рукой о стену у нее над головой; ладонь другой скользнула по изгибу ее бедра. И тут грудь вдруг сдавило; тело отозвалось на мысль еще до того, как та успела оформиться в голове. Мысль пришла сама, без всякого его желания: а хорошо ли это все? И не есть ли это спонтанное чувство к Ханне сигналом того, что именно это ему и не следует делать?

Нет. Ладонь на стене сжалась в кулак, и ногти царапнули кирпич. Другая нырнула в ямочку пониже спины и дальше, вглубь. Хорошо… очень хорошо… Ее рука, забравшись под рубашку, ползла по его спине. «Заткнись на хрен», – приказал себе Нейт и отдался наслаждению.

Нейт поднес кофейник к свету. Нижняя его половина представляла собой мешанину из бледно-коричневых с темными обводами пятен – палеонтологическая летопись каждой чашки кофе, сваренной с того времени, как эту штуку чистили в последний раз. Он смочил в теплой воде губку и принялся тереть внутри.

Через какое-то время мысли повернули к Ханне. Прошлой ночью он неплохо с ней развлекся, и в этом не было ничего особенного. Обычно первые свидания проходили как надо. Необычным было вынесенное впечатление: благоразумие и интеллектуальная глубина. Нейт вряд ли признал бы это вслух, потому что он часто думал, что женщины бывают либо благоразумны, либо умны, но редко сочетают два этих качества. Кристен, например, была женщиной благоразумной, но не глубокой.

Может, он немножко женофоб, иногда спрашивал себя Нейт. На протяжении многих лет самые разные женщины жаловались на то, что едва ли не все его любимые писатели – не только мертвые и белые, но еще и мужчины. И хотя в голосе указывавших на сей факт часто звучали нотки злорадного прокурорского ликования, сам Нейт давал этому другое объяснение. Женщины гораздо чаще, чем мужчины, сталкиваются с препятствиями на пути к образованию и отсутствием возможностей реализовать себя. Они просто не написали так много, как мужчины.

Чего он не говорил – зачем подбрасывать обвинителям лишний повод? – так это того, что из всех литературных жанров и направлений всегда предпочитал те, что считаются по своей природе мужскими.

Писатели, оказавшие на него сильнейшее впечатление, отнюдь не черпали вдохновение в личных обидах и недовольствах. (Они вряд ли могли писать стишки под названием «Мамочка».) Конечно, это не было адекватной оценкой писаний всех или даже большинства женщин. Но факт оставался фактом: когда он читал что-то, чем восхищался и что было написано сейчас, в настоящем – беллетристика или нон-фикшн, значения не имело, – вероятность того, что это написал мужчина, составляла примерно восемьдесят процентов.

Нейт считал, что женщины так же сообразительны и умны, как и мужчины, и так же могут рассчитать, через какое время поезд А встретится с поездом В, если они движутся навстречу друг другу со средней скоростью С. Они так же, как и мужчины, способны к рациональному мышлению, но только оно, похоже, не очень-то их интересует. Они с готовностью воспользуются рациональным аргументом для защиты того, во что верят, но вряд ли примут его, если он противоречит их предпочтениям или, что еще хуже, интуиции; если он подрывает их драгоценное мнение или принижает самооценку. Множество раз, когда ему приходилось спорить с женщиной, стороны подходили к точке, когда становилось ясно: никакой аргумент на мнение противной стороны уже не повлияет. Ее позиция основывалась на том, что она «так чувствует», и, как следствие, сдвинуть ее не представлялось возможным.

Даже интеллектуальные женщины в первую очередь, похоже, интересовались адвокатурой, ставя свой интеллект на службу феминизму, окружающей среде, благополучию детей или интерпретации собственного опыта. Взять ту же Аурит. Очень умная женщина, одна из самых. Проницательная, оригинальная, нисколько, в отличие от определенного типа представительниц своего пола, не страдает интеллектуальной робостью и без всякого смущения бросает вызов устоявшимся представлениям. Но выбранные ею темы – сионизм, иудаизм, патриархат – уходят корнями в ее собственную жизнь. Всякий раз, когда она пыталась писать на отвлеченную тему, результат получался удручающий. Ее не интересовали международные отношения или ближневосточная политика; ее интересовала жизнь в сумасшедшей, раздираемой конфликтами еврейской семье, функционирующей наподобие двухголового чудища, где постоянно сталкиваются друг с другом либеральный социализм и примитивный трайбализм[36]. Другими словами, ее интересовала только сама Аурит. Что ж, прекрасно. Но только это уже другое.

Конечно, если бы Аурит указали на это, она пришла бы в ярость. А то, что выводило ее из себя, обычно просто отвергалось – именно по этой причине. Ей не нравилось даже то, что Нейт касается вещей, находящихся за границей ее кругозора. Когда он заговаривал о философах, которых Аурит не читала – то есть едва ли не всех, – она мрачнела, поджимала губы, а на виске у нее начинала пульсировать жилка, как будто Нейт не цитировал Ницше, а, вынув из штанов член, охаживал ее оным. Даже Джейсон – а в человеческом плане он проигрывал Аурит по всем статьям – был намного справедливее в интеллектуальном смысле.

И это блестящая Аурит! Если уж говорить начистоту, Нейт считал, что женщины в целом менее способны к бесстрастной эстетической оценке литературы или искусства: они более склонны основывать суждения на некоем месседже произведения, независимо от того, одобряют его сами или осуждают.

К этому моменту кофейник выглядел уже достаточно прозрачным.

Нейт отставил его в сторону и осмотрел саму кофеварку, обратив первостепенное внимание на приставшую к ней спекшуюся гущу. Он перевернул легкий пластмассовый аппарат вверх дном, и отделения раскрылись, створки закачались на пластмассовых шарнирах. Машинка попыталась выскользнуть из рук, но Нейт успел, быстро согнувшись, поймать ее и прижать к животу. Потом он поставил кофеварку в раковину и принялся драить ее мягкой губкой.

Закончив, Нейт оставил кофеварку сохнуть рядом с кувшином, а сам отправился в спальню, стягивая на ходу сырую футболку. Скудные лучи предвечернего солнца безуспешно старались пробиться сквозь плотные облака. Запотевшие стекла усиливали ощущение герметичной закупоренности.

К своему скромному жилищу он питал самые теплые чувства. Печать небрежения и бедности, лежавшая на всей квартире, была симпатична ему на каком-то органическом уровне. Здесь не было настоящей нищеты, не ощущался неприкрытый утилитаризм родительского кондоминиума, где невидимые, постоянно работающие домашние устройства создавали монотонный звуковой фон, напоминающий жужжание больничных мониторов. Или дело было в фальшивой пластмассовой элегантности пригородного ранчо, иммигрантской версии американского дома, выбранного из телешоу предыдущего поколения, с искусственными цветами и редко используемой гостиной. Даже построенные с большим вкусом и более современные предвоенные кооперативы, купленные некоторыми его друзьями в последние годы, с детскими воротцами и винными холодильниками (винными холодильниками!), были, на взгляд Нейта, более убоги, чем его квартирка, служившая домом для человека, живущего не ради домашнего уюта, к которому, похоже, все теперь стремились.

Он немного прибрался. Помогло. В повседневной жизни Нейта за всплесками бурной активности следовало сползание в летаргию, грязь, одиночество и мрак. Помешать этому погружению могла бы работа или следование рутине, но ни того, ни другого у него не было, а обычный в таких случаях вариант с выпивкой помогал только на короткий срок. Тем не менее если настроения и выводили Нейта из строя, то не более чем на день-два, а после продажи книги запои стали и реже, и менее острыми. Относительный успех, может быть, и не сделал его счастливее, но менее несчастным сделал наверняка.

Сегодня из состояния бездействия Нейта вывело приближение срока сдачи работы. От него ждали рецензии, и время поджимало. Готовясь засучить рукава, он переключился в гиперпродуктивный режим и за несколько последних часов переделал кучу дел: совершил пробежку (пять миль за сорок одну минуту и тридцать восемь секунд), ответил (с опозданием) на приглашение на свадьбу друга, забросил в прачечную белье, заскочил в бакалейный, где купил пива, молока, три пиццы «селесте» (со скидкой) и изрядный запас продуктов (его завтрак состоял из тарелки «Рейзин брэн» и «Лаки чармс» на десерт).

Чувствуя, что заслужил передышку, Нейт открыл окно в спальне и, высунувшись наружу, глотнул свежего влажного воздуха. Два окна – по одному в спальне и кухне – были единственным, что могло бы привлечь к квартире внимание какого-нибудь яппи. Оба выходили на юг, впускали море солнца и, поскольку квартира находилась на шестом этаже, предлагали пристойный вид – если смотреть вдаль, поверх крыш соседних зданий, а не вниз, на улицу. Но Нейту его квартал был дорог именно своим уродством. Близость к стилю и моде – притягательным барам и ресторанам, кофейням, друзьям – была плюсом в плане удобства, но ему нравилась его не-модность. Надпись на желтом навесе над мастерской по ремонту шин провозглашала: «Открыто с 7 до – ». Каждое воскресное утро у церкви через улицу собиралась толпа облаченных в черное женщин, длинные юбки которых трепал ветер…

Теперь эти обрывки уходящей эпохи, напоминавшие о том, чем был когда-то квартал, выглядели особенно трогательно. В его собственном здании люди, многие годы жившие в темных, сырых, зараженных плесенью квартирах с потрескавшимся линолеумом, наблюдали за тем, как «коробки» по соседству сначала потрошат, а потом в них стелят новые, деревянные полы, ставят новые сияющие окна и монтируют новую начинку из нержавеющей стали. Жильцы в них тоже вселялись новые, другие, готовые платить в несколько раз больше, чем прежние. Нейт поселился здесь за несколько лет до нынешней волны юбер-джентрификации, и тот факт, что его собственная квартира улучшению подверглась лишь в минимальной степени, служил поводом для гордости.

И все же, как и у других новоселов, его жизнь среди бедных была весьма условной. Они ходили по одним и тем же улицам, ездили в одном и том же метро (автобусами, по большей части, пользовались низшие слои), но при этом две группы как будто существовали в разных слоях земной атмосферы, которые лишь на взгляд недалекого наблюдателя находились в одной плоскости. Магазин «Нэшнл уайнз энд ликерз, инк.», где и напитки, и кассира защищало пуленепробиваемое стекло, не конкурировал с недавно открывшимся «Тэнглд вайн», который специализировался на органических и местных винах, а на четверговых дегустациях выставлял работы местных художников. Даже в бодегах, где сходились все дорожки, люди, относящиеся к разным стратам, редко покупали одни продукты. Нейт тянулся за «Нью-Йорк таймс» (эту газету стали выкладывать здесь лишь недавно – раньше ему приходилось ходить за ней в Парк-Слоуп), тогда как таксисты и строители брали в основном «Пост». Он покупал домой упаковку пива, отдавая ей предпочтение перед банками по сорок унций. И только деньги за прилавком переходили из рук в руки, никаких различий не замечая.

С улицы долетел нарастающий глухой рев мотора и скрежет тормозов. Послышались крики, но слов было не разобрать. По переходу, перед остановившейся машиной, шли две молодые женщины.

Нейт снова подумал о Ханне. После горячих поцелуев на улице они вернулись в бар и допили каждый свое. Он проводил ее домой, и они еще потискались у входа. Даже теперь, вспоминая, как легко она перечила ему и спорила с ним, как была одета – не по-женски, но и не совсем уж кое-как, – он не мог не признать ее чертовски сексуальной.

Нет, надо остыть. У него давно завелась дурная привычка отыскивать в каждой новой девушке одну-две симпатичные черты и сосредотачиваться на них, словно в оправдание очередной привязанности. Эта (Эмили Чиу) была не только красива – его особенно покорили хрупкая нежность и изящество ее черт и фигуры, – они сблизились после долгого и откровенного разговора о том, каково приходится детям иммигрантов. С той (Эмили Берг) было весело. Третья произвела сильное впечатление своей рассудительностью, компетентностью и деловитостью (да, еще недавно он думал, что, может быть, всерьез увлечется Джулиет). Но первые впечатления ненадежны. Взять, к примеру, ту же Джулиет. Она гордилась своей смелостью и решительностью, способностью открыто высказывать свое мнение и называть вещи своими именами, но после нескольких свиданий Нейт почувствовал, что, пожалуй, доминирующее ее качество – агрессивность. Она была хранилищем истин, очевидных и оскорбительных: подруге нельзя слезать с диеты, коллеге лучше бы посмотреть на себя со стороны, сделать выводы и не лезть из кожи вон – «звездой репортажа ему все равно не стать». Джулиет редко расспрашивала Нейта о нем самом, разве что осведомлялась иногда, бывал ли он в том или ином ресторане, и удивлялась, услышав, что нет, не бывал. Общих тем для разговора находилось немного, и Нейту частенько приходилось демонстрировать внимание к вещам и людям, никакого особенного интереса у него не вызывающим: специальным выпускам «Уолл-стрит джорнал», достоинствам и недостаткам цельного зерна в сравнении с очищенным, репортерам, представления не имеющим о бизнесе, а также фактам, подтверждающим, по мнению Джулиет, что высокий процент нью-йоркских мужчин настороженно и с опаской относится к женщинам, добившимся успеха в бизнесе.

У Джулиет все было в порядке – Нейт не сомневался, что многие мужчины находят ее неотразимой и желанной, – просто они друг другу совершенно не подходили. Тем не менее, приходя к выводу, что ошибся в первоначальном впечатлении – не только в случае с Джулиет, но и с другими женщинами, – он неизменно чувствовал себя болваном из-за того, что поддался чувствам и проявил больше, чем следовало бы, энтузиазма.

Конечно, этим женщинам тоже следовало слушать, что он говорил. А он говорил, что не ищет серьезных отношений. С другой стороны, и женщин винить нельзя. Глупо они вели себя или нет – неважно. Нравственные люди не пользуются слабостями других – так ведут себя владельцы трущоб или обдиралы, хватающиеся за любую возможностью задрать цену. А что еще делает мужчина, приглашая женщину на свидание, как не пользуется ее слабостью – надеждой на будущее, верой в лучшее, жаждой отношений и оптимистичной уверенностью в том, что мужчины хотят того же…

И на чем это все основано? На кого они возлагают надежды?

Улица дохнула холодком в обнаженную грудь. Нейт отступил в глубь комнаты. Пора начинать. Книга, о которой шла речь, вышла из-под пера израильского романиста левых взглядов. За последние недели Нейт познакомился с предыдущими сочинениями автора и просмотрел книги с похожей тематикой, но за ту, которую ему предстояло отрецензировать, до сегодняшнего дня еще не брался. Он быстро погрузился в текст и почти не отрывался, лишь изредка поглядывая туда, где солнце опускалось за серую зубчатую линию горизонта, складывающуюся из шести– и семиэтажных зданий. Текст чем дальше, тем больше разочаровывал чрезмерной сентиментальностью и нескрываемым самолюбованием. В какой-то момент Нейт поймал себя на том, что щурится в наступившей полутьме, и включил настольную лампу. Закончив чтение около полуночи, он сразу же взялся за ручку и работал еще несколько часов, после чего погасил свет и ненадолго прилег. Когда тьму за окном тронули розовато-оранжевые лучи восхода, Нейт уже сидел за письменным столом, склонившись над лэптопом. Он подошел к окну. В предутреннем тумане даже уличная церковь выглядела строгой и исполненной достоинства.

… утро – будто в ризы – все кругом одело в Красоту…[37]

Надо обязательно, когда не спишь всю ночь, почаще обращать внимание на рассвет, сказал себе Нейт. Такое обещание он давал себе каждый раз, когда засиживался допоздна.

К середине утра солнце уже сияло вовсю. Облака рассеялись, а оставшиеся пушистые ниточки гонял по небу ветер. Нейт опустил жалюзи, закрываясь от невыносимо яркого света. К этому времени он уже подошел к изложению сути своей точки зрения. Разделяя возмущение автора по поводу определенных тенденций в современном Израиле, он писал о неизбежном в скором времени сдвиге страны вправо. Когда государство, провозглашающее верность либерально-демократическим принципам, твердо стоит на националистической основе, противоречие рано или поздно проявится в полную силу, даже если национализм обряжается в одежды сионизма. Теперь, в условиях, когда в стране растет число ортодоксальных евреев и русских иммигрантов, отметающих либеральный принцип как слабость, твердой почвы под ногами тех, кто готов спорить с ними, остается все меньше. В конце концов стране придется принять трудное решение, а не вести бесконечные дискуссии. («Аурит это точно не понравится», – подумал Нейт.)

Время от времени, шлифуя фразу или обдумывая контраргумент, Нейт поднимался и, заложив руки за голову, ходил по небольшому периметру комнаты. Ближе к вечеру он поднял жалюзи и выглянул на улицу. Над верхушками домов пронеслась тень облака, и на мгновение возникло ощущение, что и он сам не стоит на месте.

В начале вечера Нейт отправил законченную рецензию и облегченно вздохнул, как будто вырвался из темного и тесного подвала. Он принял душ, обмотался полотенцем и, оставляя полоску мокрых следов, вернулся в спальню. Щеки еще горели от бритвы. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отправить редактору письмо с несколькими незначительными поправками, которые пришли в голову за бритьем. Вместо этого Нейт собрал три чашки из-под хлопьев, две кружки, пустую банку «бад лайт», оранжевую керамическую тарелку с кусочками пиццы и несколько грязных бумажных полотенец. Не так уж и много мусора для человека, проработавшего, не отрываясь, почти двадцать четыре часа.

Сидя через час в ближайшем спорт-баре – голод утолен, интерес к бейсболу на большом плоском экране увядал по мере того, как нью-йоркские «янкиз» наращивали преимущество над балтиморскими «иволгами», – Нейт поймал себя на том, что думает о Ханне. Встретиться, поговорить о рецензии, которой он в целом остался доволен. Можно вскользь упомянуть Набокова – она бы оценила.

Позвонить? Выяснить, не хочет ли она составить ему компанию. Ну не смешно ли! И что дальше? Он практически засыпает на стуле и уже захмелел после одного пива. Да и не готов еще, пожалуй, начинать что-то новое…

Он оставил под стеклом несколько долларов и кивком попрощался с барменом, грубоватым здоровяком примерно одних с ним лет. Мальчишка из службы доставки пронесся на велосипеде, и Нейт лишь в самый последний момент успел отступить и не попасть под колеса. Ну не смешно ли так нервничать?!

И вообще, дело того не стоит.

Он решил, что позвонит на следующий день.

Ресторан, где они встретились, принадлежал к заведениям в стиле бистро – пол выложен черно-белой плиткой «в шашечку», банкетки обиты красной кожей, а вдохновение декораторы черпали в «Касабланке» и французском колониализме. Когда Нейт вошел, Ханна уже сидела у стойки со стаканом в руке. Косой луч солнца из окна пересекал полосой ее изящную спину, а потом, когда она повернулась, грудь и плечи.

Она была в приталенной блузке и узкой юбке, не совсем мини, но определенно выше колен. И выглядела очень хорошо.

– Хорошо выглядишь.

– Спасибо.

Нейт одернул футболку и только теперь заметил, что животик все-таки выступает. Он подтянулся и увидел, что джинсы, модные, когда-то выбранные для него Элайзой, обвисли и пузырятся на коленях, а карманы, где лежат ключи и бумажник, некрасиво оттопырились.

– Что, дождь ожидается? – спросила Ханна, имея в виду зонтик у него в руке, и повернулась к окну. Над крышами голубело ясное небо.

– Может, я получил неточную информацию.

Нейт рассказал, что зонтик, позабытый кем-то в кофейне несколько месяцев назад, ему дала сегодня работающая там девушка.

– От бесплатного ведь не отказываются, так? – Он критически осмотрел зонтик – большой, пурпурно-белый. – Ну, может быть, немного чересчур броский.

Ханна улыбнулась, снова поразив его сходством с Эмили Кованс.

– Надеюсь, я не становлюсь таким, как мой отец, – сказал Нейт, когда они расположились за столиком в задней части зала. – Он постоянно хвастается, что никогда не покупает посудные полотенца, потому что просто забирает те, которые дают в спортзале.

Ханна спросила, какие они, его родители – «когда не воруют полотенца».

Нейт уже пожалел, что сболтнул лишнее. Так получалось, что о родителях он всегда говорил с насмешкой – в прошлый раз, в баре, высмеял их отношение к Бруклину, – и ему самому это не нравилось. Стараясь развлечь собеседника, он частенько вышучивал их иммигрантские привычки: неполиткорректные высказывания по адресу разного рода меньшинств, защитную, почти детскую уверенность в своем превосходстве над американцами и американской культурой, чрезмерную и очевидную зацикленность на деньгах, недоверчивость к людям, подозрительность, убежденность в том, что все вокруг пытаются их обмануть. Нейт ничего не выдумывал, ничего не добавлял от себя, но в его изложении всегда что-то терялось. Он относился к родителям с куда большей симпатией и сочувствием, чем это следовало из его рассказов. Те, кто слушал его, слышали – так, по крайней мере, ему казалось – и подтекст: «Я не такой, как они, я учился в Гарварде, я живу в Нью-Йорке, я не какая-то там деревенщина». Особенно не повезло в этом смысле Элайзе. Он так и не простил ей искреннего, безжалостного, холодного смеха, каким она сопровождала его рассказ о том, как охали и ахали родители, глядя на выставленную в витрине и предлагаемую в аренду мебель. Они говорили, что кремовый с золотом лакированный кофейный столик и кровать с изголовьем в виде лебедя напоминают им о Версале.

– Они не такие уж плохие, – добавил Нейт, когда официант положил перед ними меню. – Милые люди.

Ханна была более снисходительна. Ее родители выросли в западной части Кливленда («не лучшей его части»). Ее дед работал на автомобильном заводе, и его мозговитому сыночку удалось-таки завоевать сердце ее матери, пользовавшейся немалой популярностью в Кентском университете, где они оба учились.

– Она даже была королевой школьного бала!

Отец Ханны специализировался на корпоративном праве. У нее было две старших сестры, обе состоявшиеся и вполне успешные, обе «больше среднезападные», чем она, и обе замужем – одна жила в Чикаго, другая в Кливленде. Но уже в восточной его части.

Они допили коктейли, и Нейт заказал бутылку вина.

– А у нас все как полагается, – прокомментировала Ханна. – Очень по-американски.

Пару недель назад она побывала у подруги в Кейп-Коде и жила в гостевом домике на берегу. В домике был винный погреб, а спальня выходила на веранду, с которой открывался вид на пляж и море. «Даже не верится, что такое бывает», – сказала Ханна. Нейт заметил, что богатым нравится демонстрировать гостеприимство людям артистических профессий. Им нужна аудитория, которая могла бы по-настоящему оценить то, чем они владеют. Это добавляет им гордости за свое богатство. Ханна сказала, что он слишком циничен. Просто у семьи ее подруги есть деньги. Почему ее гостеприимство подозрительнее гостеприимства других? Нейт объяснил, что вовсе не хотел обидеть ее подругу. Что говорил вообще – так сказать, на макроуровне.

– А, на макроуровне. Ну, тогда понятно.

Нейт тут же смутился. Ну зачем было пользоваться именно этим словом? Что за дурацкая привычка – увлечься, разболтаться и в итоге ляпнуть что-то такое, показать свою расчетливость, свою педантичную натуру, свой академический склад ума! На письме ему удавалось прикрывать это все обманчиво небрежным языком, а в разговоре – выработанным немалым трудом легким тоном, который частенько ускользал в устном общении. Ханна, при всей ее кажущейся робости, держалась спокойно и невозмутимо; это выражалось и в ее иронической, чуть сутулой позе, и в ее лукавом тоне, и даже в том, как невозмутимо она держала бокал.

– Я имею в виду… – начал он.

– Я знаю, что ты имеешь в виду. Просто думаю, что любая всеобъемлющая теория, основанная на недоразумении, ошибочном представлении или преувеличении, должна быть отвергнута.

Она простодушно улыбнулась.

Нейт рассмеялся. Ну почему женщины говорят, что мужчины должны бояться женщин, бросающих им вызов?

Официант разлил по бокалам остатки вина. За дверью ресторана их встретили мокрые и сияющие здания и тротуары. Нейт смахнул со лба упавшую каплю. Ханна недовольно взглянула на небо.

Нейт торжествующе помахал зонтиком:

– Я так и знал!

Ханна с притворным раздражением закатила глаза – типичный жест для женщины, когда она флиртует, – и шагнула под зонтик. Их бедра соприкоснулись. Они стояли так близко друг к другу, что Нейт почти чувствовал ее волосы на своем лице.

– Пойдем к тебе, – сказал он.

Ханна посмотрела на него испытующе, убрала за ухо волосы и даже отстранилась, насколько это было возможно, оставаясь под дождем. Похоже, она обдумывала его предложение со всей серьезностью. Нейту хотелось дотронуться до нее, но что-то, может быть, именно эта серьезность, удержало его, как будто, дотронувшись, он совершил бы некое противозаконное деяние, вроде подкупа присяжных.

– Хочу посмотреть на твое книжное собрание.

– Не смеши меня.

– Понимаю как согласие.

Нейт попытался остановить такси, двигавшееся по мерцающей огнями улице, как электрический автомобильчик по площадке аттракциона, но оно прокатилось еще футов двадцать, прежде чем остановилось. Они побежали к нему и с пьяным смехом забрались на заднее сиденье. Водитель, маленький, лысый мужчина, недовольно заворчал, услышав, что ехать надо в Бруклин, буркнул что-то в сотовый и стукнул кулаком по украшенному салфеточкой рулю. Жест этот вызвал новый взрыв смеха.

Проезжая по мосту, Нейт повернулся – посмотреть на уходящий за спину Манхэттен. Белые светящиеся цепочки тросов под сияющими башнями переброшенных через Ист-Ривер мостов напоминали ожерелья или фейерверк, застывший в самый впечатляющий момент. Знакомый, но неизменно волнующий вид в сочетании с «пластмассовым» запахом такси… и у него едва не закружилась голова. На такси Нейт реагировал примерно так же, как павловская собака на звонок. Пользовался он ими редко, только когда вез к себе новую знакомую.

Ханна жила неподалеку от Миртл-авеню, в квартире на втором этаже дома без лифта. Пока она кружила по гостиной, включая одну за другой маленькие лампы, Нейт стоял у двери. После того как загорелась третья или четвертая, комната постепенно осветилась, явив истертые деревянные полы и чистые белые стены с оригинальной лепниной наверху и почти без картин. Одну стену занимали книжные полки, с другой стороны полустена отделяла гостиную от кухни. Для Нью-Йорка комната выглядела необычно просторной, возможно, отчасти еще и потому, что мебели в ней было относительно немного. Нейту бросилось в глаза отсутствие дивана. И телевизора.

Ханна жестом указала ему на два непарных кресла, расположившихся у окна, по обе стороны треугольного столика. На подоконнике стояла пепельница.

Через оконную сетку в комнату проникал легкий ветерок, и тяжелый влажный воздух был чист и свеж. Ханна включила проигрыватель – какой-то парень играл на гитаре и пел, и голос его звучал печально и эфемерно.

– Думал, тебе нравится панк, – заметил Нейт вслед направившейся в кухню хозяйке.

– Что? – она обернулась. – Что? А, да. «Дисендентс». Другая эпоха.

Эпоха. Нейту это понравилось. И музыка была неплоха, хотя и напоминала ему о «Старбаксе».

Ветерок снова расшевелил воздух. Нейт откинулся на спинку кресла. Время и нормальная жизнь остались где-то там, он вырвался за их пределы и наслаждался приятным ощущением свободы. Согласно календарю, сегодня наступило лето, и его настроение поменялось вместе с сезоном. Свободен и безрассуден. Как когда-то в молодости, когда лето было затяжной возможностью, состоянием души, а не периодом, когда работа замедляется, потому что редактора в отпуске…

Ханна весело порхала по квартире, покачиваясь на подушечках пальцев при каждой смене курса. Привстав на цыпочки, она достала из кухонного шкафчика бутылку бурбона и два тонкостенных стакана с голубыми ободками. Стаканы она поставила на столик рядом с Нейтом, бутылку подняла и, держа ее высоко, как бармен, ловко направила в цель янтарную, мерцающую в свете лампы струю. Немного бурбона пролилось на столик, и капельки жидкости соединили дорожкой два стакана.

Нейт взял тот, что был ближе:

– Будем!

На столе в кухне он заметил фаянсовую посуду – белые с голубым чашки и тарелки.

– Что-то вроде этого моя мама привезла с собой из Румынии. – После того, как Ханна рассказала о своей семье, ему захотелось рассказать ей о своей. Она была совсем не такая, как Элайза.

Он вспомнил о ранчо из красного кирпича, в котором они жили. После уроков Нейт сидел с матерью за столом-трансформером в солнечной кухне 1960-х и пил чай. Мать тогда еще не работала на полную ставку. Он помнил, как размешивал кусочки сахара из фарфоровой сахарницы с тонкой выемкой по ободку и позолотой внутри. Поскольку, когда родители эмигрировали, вещей удалось взять немного, маленькая сахарница заняла в доме положение фамильной реликвии, бесценного сокровища. Оглядываясь назад, приходилось только удивляться, как мать находила что-то аристократическое в своей жизни в Румынии, что-то романтическое и «старосветское» – вопреки бедности, антисемитизму, серости и тупоумию.

– У нее еще осталось что-то от европейского снобизма. За чаем она говорила, что дети там не читают «эту, эту…» – тут она морщила нос, – «Энциклопедию Брауна».

Мать дала Нейту «Двадцать тысяч лье под водой». За чаем же она впервые заговорила с ним о своих любимых книгах. Отбросила за плечо свои длинные, медового цвета волосы и принялась объяснять, что Анна Каренина просто не могла больше так жить. Каренин был хорошим человеком, но его доброта – при этом мать сжала сыну руку костлявыми пальцами – не радовала. На ободке ее чашки оставались пятна от красной помады.

– Наверно, у нее там было мало друзей, – быстро добавил Нейт, почувствовав вдруг, что сказал лишнее. – Они с отцом действительно другие.

Ханна кивнула.

Хорошо, что не стала спрашивать об их браке и о том, какую интерпретацию – довольно своекорыстную, как понял Нейт уже взрослым, – ему давала мать.

Он поднялся и подошел к книжным полкам.

– У тебя много Грина.

Больше всего здесь было старых, в бумажной обложке, изданий, напечатанных в 1960-х.

– Я выросла католичкой.

Она притопала к нему, неся с собой сладковатый аромат бурбона. Нейт повернулся и поцеловал ее.

Через секунду она отстранилась. Опустила глаза. Свет от лампы вспыхнул на длинных ресницах, придав лицу апатичное выражение. Но потом она сама все испортила. Сказала, что он может остаться, если хочет, но она предпочла бы…

Ханна прикусила губу.

– Наверно, мне надо было сказать это раньше, до того как ты сюда приехал.

Нейт торопливо, как будто получил замечание, отступил. Она нервничала, словно имела дело с каким-то мерзавцем, который мог рассвирепеть и изнасиловать ее только за то, что она не пожелала с ним переспать.

– Все в порядке. – Он выглянул в кухню. – Как тебе будет угодно.

– Просто… – Ханна на мгновение оторвала взгляд от пола и посмотрела Нейту в глаза. – Просто мы не настолько хорошо знаем друг друга. Это главная причина.

Нейт пощелкал костяшками левой руки. Прожить без секса можно, но чего ему не хотелось, так это заводить долгий и малоприятный разговор на этот счет.

– Я понимаю. Это не проблема. Правда.

Она, должно быть, уловила нетерпеливые нотки, потому что тут же насупилась.

– Вот и отлично. – Ханна выдала подобие улыбки.

Нейт сунул руки в карманы и снова повернулся к книжным полкам:

– Скажи-ка мне вот что. Это имеет какое-то отношение к тому, что ты католичка?

Она ошарашенно моргнула. Потом вскинула бровь:

– Нет. Это имеет отношение к тому, что ты еврей.

Нейт рассмеялся – от души. А когда успокоился, от недавней неловкости не осталось и следа. Ханна, похоже, тоже справилась с раздражением и, прислонившись к шкафу, с любопытством посмотрела на Нейта.

Он погладил ее по щеке:

– Если ты не против, я бы остался.

Она кивнула:

– Я не против.

Нейт и Аурит встречались обычно в одном и том же ресторане. Расположенное между его квартирой и ее заведение устраивало Нейта умеренными ценами и не отвращало Аурит, поскольку сохраняло некие кулинарные претензии. К тому же оно каким-то загадочным – по крайней мере, для Нейта – образом сохраняло свой стиль. Средневековые штрихи – темные стены, высокие деревянные скамьи, похожие на факелы железные потолочные светильники – создавали определенный колорит.

Нейт пришел первым и устроился за столиком возле кухни.

Аурит позволила себе десятиминутное опоздание и, явившись, первым делом придирчиво оглядела зал.

– Не понимаю, почему тебе так хочется сидеть здесь, когда вон там и вон там свободные кабинки?!

Нейт посмотрел на часы на своем телефоне.

Они пересели, и Аурит тут же принялась рассказывать о вечеринке, на которую попала в прошлый уик-энд:

– Там были два жутких парня, совершенных придурка, так вот – они обсуждали, вопя во все горло, с кем из присутствующих женщин хотели бы уйти домой. Меня так и тянуло сказать: «Вы хотя бы понимаете, что вас могут слышать? Понимаете, на каком экзотическом языке разговариваете?» – Аурит покачала головой. – Я упомянула, что они были отвратительные?

Потом она переключилась на обед с подругой:

– Прекрасная во всех прочих отношениях женщина, но есть у нее привычка, от которой на стену хочется лезть. Стоит только сказать что-то, как она тут же начинает объяснять это тебе, словно ты понятия ни о чем не имеешь. Ты говоришь, например, что в последнее время многие перебираются в Саут-Слоуп, а она вставляет, что там жить удобнее и дешевле, чем в других районах, и тебе остается только выразиться в том смысле, что, мол, спасибо, и, кстати, я не совсем дура.

Нейт рассмеялся.

– Нет, правда, ужасно раздражает, – продолжала Аурит. – Но, с другой стороны, это еще и печально. Она ведь постоянно отвращает от себя людей и сама не понимает, почему.

У подошедшей к столику официантки были блондинистые волосы с темными корнями и искусно разукрашенные татуировками руки. Приняв заказ, она удалилась, а Аурит поинтересовалась у Нейта, что у него новенького. Он рассказал про рецензию, благоразумно опустив те детали, которые, на его взгляд, могли вызвать возражения.

– Мм-м?.. хмм-м… угу… Интересно.

Она заметно оживилась, когда он мельком упомянул, что снова встречался с Ханной, и даже подалась вперед:

– Расскажи!

Нейт рассказал, причем в какой-то момент даже удивился собственной экспансивности. А ведь если не считать одного напряженного эпизода, вечер и впрямь удался.

– Это когда было, в среду? В четверг? И что потом? – Аурит намазывала маслом хлеб и, не услышав ответа, отложила нож.

– Ты даже не позвонил ей?

Иногда Аурит напоминала ему Лоракса, злобного персонажа из книжки Доктора Сьюза[38], вырастающего из пня и нападающего на жадного капиталиста. Невысокая, тяжелая вверху, с большой грудью и широкими плечами, образующими вершину треугольника, и узкими бедрами, закованными в облегающие джинсы, она выглядела, как шахматная ладья.

Смуглая, с мелкими, симпатичными чертами лица, она носила короткие волосы, которые, как ни странно, не выглядели короткими или, по крайней мере, не производили впечатления чего-то андрогенного. Легкие воздушные пряди то и дело вились вокруг ее лица, дотягиваясь порой до подбородка, или падали, путаясь, вперед, отчего их приходилось убирать за крошечные ушки.

Аурит уже давно объяснила Нейту, что ничего романтического у них не получится, поскольку, когда они начали проводить время вместе, он уже встречался с Элайзой, а к тому времени, когда они с Элайзой расстались, было уже поздно – их отношения перешли в категорию «дружеских». Долгое время Нейт верил, что так оно и есть, потому что объяснение прозвучало убедительно и логично и потому что Аурит, как ему представлялось, разбиралась в этих вещах гораздо лучше. Но потом он понял, что его просто никогда к ней не тянуло. Свет вовсе не сошелся клином на Элайзе, и он всегда замечал других красивых женщин. Аурит просто не принадлежала к их числу. Открытие это немного даже испугало Нейта. Аурит могла быть убедительной и почти уверила его в том, чего не было. Но в то же время в каком-то отношении ему стало легче. Аурит умела добиваться своего. Пожелай она заполучить его в качестве бойфренда, он, скорее всего, уже ходил бы за ней по магазинам, обвешавшись ее пакетами…

Официантка принесла бургер Нейту и большую тарелку с какими-то продолговатыми листьями для Аурит, после чего поспешно ретировалась, возможно, чтобы избежать дополнительных заказов в том же духе.

– Что это? – спросил Нейт.

– Ты не ответил на мой вопрос, – напомнила Аурит. – Когда это было?

Нейт подался вперед, чтобы рассмотреть получше:

– Аругула?[39] Ростки бамбука?

– Четыре? Пять?

– Какой-то клевер? Ты их с чем будешь?..

– Хочешь заставить ее ждать? Мне просто интересно, что себе думают мужчины, когда выкидывают такие штучки.

– Ты не подсела на какую-нибудь экстремальную диету? Может, мне уже пора беспокоиться?

Аурит слишком гордилась своей фигурой, чтобы пропустить такое:

– Это пицца!

– Хм-м, может, там, откуда ты родом, это и называется пиццей, но здесь, в Соединенных Штатах, у нас для этого другое название – травянистый холм.

– К твоему сведению, это прошутто[40] и пицца-аругула.

Вооружившись вилкой, Аурит развела зелень, и Нейт увидел под ней что-то напоминающее обычную пиццу с сыром и прошутто. Она убрала вилку, и листья сомкнулись.

– Итак… Ханна?

Нейт начал поливать кетчупом бургер.

– Устраиваешь мне допрос третьей степени? Я всего-то два раза с ней встретился. Я с ней даже не спал.

В постели той ночью – кстати, четыре ночи назад – они немного разговаривали и много – вполне невинно, как расшалившиеся подростки – обжимались. Все было довольно мило.

Как и утешающее осознание – может, оно приходит с возрастом? – того, что утром ты проснешься, не чувствуя той неловкости, которая часто сопутствует мимолетной пьяной связи. Утром он немного прогулялся. Возвращаясь домой, прошелся по любимой улице с отступившими от тротуара зданиями. Построенные промышленниками девятнадцатого века, особняки пришли в упадок и в середине двадцатого века превратились в однокомнатные пансионы. В последние годы квартал пережил еще одну метаморфозу: пансионы стали доходными многоквартирными домами. В то летнее утро тенистая улица благоухала ароматами и радовала глаз буйной зеленью. И домой Нейт вернулся в необычайно бодром настроении.

– И что? – сказала Аурит. – Это важно? Не распустил руки и теперь волен делать все, что хочешь?

Бога ради.

Нейт положил на бургер булочку, взял его обеими руками и откусил. Выскользнувшая из-под булочки капля кетчупа шлепнулась на руку. Он вздрогнул под пристальным взглядом Аурит. Смотрела она по-особенному. Если не принимать во внимание слегка расширившиеся зрачки, что предполагало напряженную умственную активность, у нее был вид человека, пытающегося осознать и принять некую новую, убийственную, только что открывшуюся истину. Глядя на лежащую на бургере булочку, Нейт представил, что находится на плавно покачивающейся лодке. И единственное, что есть с ним на лодке, это большой, сочный чизбургер. Увы, идиллия жила недолго…

– Великолепно. Ты пишешь рецензию года, ты занимаешься чем-то там еще и при этом пару раз встречаешься с девушкой, проводишь с ней ночь – спишь ты с ней или нет, кого это волнует? – а потом: с глаз долой, из сердца вон! Ты выпроваживаешь ее за дверь, а сам возвращаешься в свою Нейтландию. А как же она?

Уж лучше бы он пригласил Джейсона! С ним хотя бы можно было бы спокойно съесть этот чертов бургер…

Нейт задумчиво посмотрел на противоположную стену с выставленным на всеобщее обозрение устрашающим, похожим на копье орудием.

– Думаю, было бы немного странно, если бы Ханна придала такое уж большое значение каким-то двум свиданиям, – сказал он, чувствуя, что уже одним фактом ответа делает уступку Аурит, но не видя альтернативы, которая не завела бы ее еще сильнее. – По-моему, ты не очень-то в нее веришь.

– Двум свиданиям, которые, как ты сам сказал, прошли вполне удачно. Теперь она думает о тебе. Думает, что может быть, вообразила лишнее, нафантизировала себе всякого, а на самом деле все было не так уж и хорошо, потому что в противном случае ты бы наверняка позвонил!

– Может, она думает, что я не позвонил, потому что был занят? И, кстати, так оно и есть. Или, может быть, она вообще ничего не думает, потому что тоже занята. Она девушка умная, и у нее тоже дела. По-моему, ты к ней несправедлива, когда представляешь ее такой вот печальной девой, сидящей в ожидании перед телефоном. Может, я ей даже и не понравился, – Нейт состроил милую, как он надеялся, улыбку: – Каким ужасным это тебе не может показаться, не все женщины находят меня неотразимым.

Аурит взяла с пиццы веточку аругулы:

– Без обид, но ты как будто защищаешься.

Бургер упал на тарелку.

Аурит потыкала вилкой в зелень, пытаясь подобраться к пицце. Отрезала крошечный треугольничек. И, уже поднеся его ко рту, остановилась:

– Тут ведь вот какое дело. По-моему, Ханна – спокойная и рассудительная. Тебе такие нравятся, – заговорила она неторопливо, водя вилкой с наколотым на нее кусочком пиццы над тарелкой. – Обычно ты выбираешь не тех женщин. Замечаешь кого-то симпатичного и подыскиваешь причину, чтобы считать ее интересной. Потом, когда ничего не получается, ведешь себя так, словно вся проблема в выборе «женщины или отношения», а не в женщинах, которых ты выбираешь. Взять хотя бы ту взбалмошную Эмили, которая вела себя как шестнадцатилетняя девчонка.

– Какая еще Эми?.. – начал Нейт, но не договорил. Может, Эмили Берг? Он на секунду закрыл глаза. – Знаешь, я не хочу об этом говорить. Можно о чем-нибудь другом? Пожалуйста?

Он знал, что Аурит интерпретирует его просьбу как защитную реакцию. Но это не так. Просто неприятно, что она не к месту вспомнила про Эмили. Да и весь этот ее поверхностный анализ его личной жизни, излагаемый, естественно, тоном полнейшей уверенности…

– Хорошо, – согласилась Аурит.

– Спасибо.

Нейт откусил край бургера.

– Мне просто непонятно, как так можно. По-моему, когда встречаешь подходящего человека и тебе хорошо с ним, нужно относиться к этому серьезно и вести себя осторожно…

Нейт почувствовал себя жертвой какого-то изощренного истязания, при котором мучитель выслушивает тебя и вроде бы даже сочувствует, но при этом не забывает тыкать голым электрическим проводом.

В свое время Аурит приняла на вооружение систему категоризации людей, которую сам Нейт считал весьма полезной. Люди, говорила Аурит, делятся на горизонтально и вертикально ориентированных. Горизонтально ориентированные озабочены исключительно мнением других и стараются в первую очередь подстроиться под и произвести впечатление на тех, кто находится на одном с ними уровне. Вертикально ориентированные помешаны на некоей высшей «истине»; они верят в нее беззаветно и провозглашают ее всем, независимо от того, желает их кто-то слушать или нет. Горизонтально ориентированные – притворщики и льстецы, у ориентированных вертикально часто отсутствуют навыки общения – это они выходят на улицу, чтобы провозгласить апокалипсис. Нормальные люди находятся посередине, но отклоняются то в одну, то в другую сторону. Сейчас Нейта так и подмывало объявить Аурит, что она сползает в вертикальную зону, где каждый слышит только свой голос. Но вместо этого он сказал другое:

– Мы можем поговорить о чем-то еще, не о свиданиях? На свете много всякого, кроме – кто с кем хочет встречаться и «Боже мой, так ты еще не позвонил ей?». Мы же не в этом гребаном «Сексе в большом городе».

Аурит подняла брови, откинула голову и задрала подбородок, так что теперь, при всей своей миниатюрности, смотрела на Нейта сверху вниз, будто с какого-то насеста.

– О, извини, Нейт. Я и забыла, какой ты глубокий. Глупая, досаждаю тебе девчоночьей ерундой. Может, поговорим о ядерном разоружении?

Как же так получилось, что он опять не прав? Нейт не понимал, что случилось, но исправить ситуацию уже не мог.

– Извини. Я просто устал.

– Неважно, – Аурит пожала плечами. – Все в порядке. Мне только не нравится, что многие мужчины относятся к «свиданию», как к чему-то несерьезному. Это такое ослиное упрямство. – Она холодно улыбнулась и, кивнув в его сторону, не оставила сомнений в том, кого имеет в виду. – На самом же деле, свидание – возможно, самая информативная форма человеческого взаимодействия. Ты оцениваешь человека, решаешь, стоит ли он твоего времени и внимания, и он делает то же самое. Фактически это меритократия в применении к личной жизни, но без обязательной отчетности. Мы добровольно предлагаем себя в качестве объекта для интимной инспекции и одновременно подобным же образом изучаем других. Мы стараемся сохранить в целости наши души, стараемся не дать им остыть и загрубеть. Мы надеемся, что будем счастливее наших родителей, которые прожили этот отрезок жизни, эти лучшие годы в одиночестве, сами по себе, в полной изоляции. Но кому это нужно, да? Девчоночья чушь.

Это и есть классическая Аурит. Берет то, что интересно ей лично, и с присущим ей мастерством и изобретательностью превращает в Нечто Важное. Аурит и в голову не приходит, что в жизни есть вещи и темы, более заслуживающие внимания и заботы, чем поиски счастья женщиной верхнего среднего класса, счастья, неизменно понимаемого ею в буржуазном смысле слова – в виде уютно соединившейся пары. Аурит думает, что стоит только сформулировать и донести до всех, как это важно для женщин, и мир сразу преобразится и станет иным. Она совершенно не понимает, насколько узок ее взгляд на жизнь, насколько невосприимчива она ко всему, происходящему вне сферы ее собственных забот и увлечений.

– Ну, не знаю, – протянул Нейт умиротворяющим тоном, хотя и намеревался выразить несогласие. – Легко преувеличить значение того, что зацепило тебя лично. Матери, дети которых не очень хорошо проходят тесты, обычно уверены, что хуже этих самых стандартизированных тестов нет в мире ничего. Я не думаю, что свидание есть тот самый бич современной жизни, каким ты стараешься его представить. Я вообще не думаю, что оно так уж важно. Это всего лишь один из аспектов жизни и определенно не самый значимый.

– Нет, конечно. Ты ведь и не хочешь так думать, верно? – задумчиво заметила Аурит отстраненным тоном натуралиста, классифицирующего какой-то только что открытый вид. – Может быть, когда тебе снова станет одиноко, ты взглянешь на это с другой точки зрения. Но пока волноваться нет причин, пока можно преспокойно сосредоточиться на своей книге и такой важной, такой высокоинтеллектуальной рецензии и чем-то там еще. И продолжать убеждать себя, что ты слишком велик, чтобы думать о таких пустяках.

Интересное замечание.

– То есть ты хочешь сказать, что я непробиваем.

Ответить Аурит не успела – к ним подошла официантка:

– Закончили?

– Э… нет, – буркнула Аурит, поднося ко рту вилку с кусочком пиццы.

Официантка удалилась, состроив недовольную гримасу. Аурит вспыхнула от возмущения. Плохое обслуживание всегда задевало ее, служа таким же источником раздражения, каким была наука для средневековой церкви.

– Вот вернется, а я скажу, что на пицце слишком много аругулы.

– Привет, ребята.

Они оба повернулись. Возле их кабинки стояла Грир Коэн. Та самая Грир Коэн, чей аванс вызвал столь недобрые чувства на обеде у Элайзы. Грир весело улыбалась, словно встреча с ними была лучшим, что случилось с ней за последние недели.

Вообще-то, ничего особенного в этом не было. В Бруклине люди появляются в самых разных местах. Хотя в последнее время разделенные по демографическим признакам части резко расширились за счет сети баров и ресторанов, в глазах Нейта его район никогда не был таким тесным из-за обилия в нем знакомых.

– Я так и думала, что это вы, – сказала Грир, по-девчоночьи растягивая гласные.

Копируя манеры развеселой девчонки, она дополнила образ жевательной резинкой во рту, короткой теннисной юбкой и колготками с эффектом искусственного загара.

– Слышали про твою книгу, – сказала Аурит. – Поздравляю. Отличный шанс.

Грир снова улыбнулась и пожала плечами, как бы говоря, «да ладно, кто я такая?». Будто удачная сделка с книгой просто свалилась под ноги, а она почти и не заметила. Теперь Грир определенно стала горизонтально ориентированной личностью. Даже ее сексуальность отдавала искусственностью. Есть люди, от которых просто разит сексом. Грир, несмотря на приверженность подростковому стилю одежды, источала терпкую синтетическую сексуальность, как какая-нибудь красотка, фотографии которых мужчины лепили на стену в 1940-х.

Когда они виделись в последний раз, на какой-то вечеринке, у них завязался долгий, тягучий спор. Нейт заметил, что в некотором – только в некотором – смысле женщине легче отказать мужчине в сексе. Когда «нет» говорит женщина, это никого не задевает. Мужчина готов к тому, что ему откажут. Но когда отказывает мужчина, женщина чувствует, что с ней что-то не так, что она, может быть, толстая, и ее никто не хочет. Мужчина в такой ситуации выглядит болваном, ничтожеством. Грир обозвала его сексистом и задницей и обвинила в том, что он отказывает женщине в праве выбора и не признает всей серьезности сексуального харассмента и насилия. Нейт подумал тогда, что она либо слишком категорична, либо намеренно извращает его точку зрения, либо же просто не может понять, в чем смысл обозначенного им различия.

Слушая, как Грир описывает свою книгу («отчасти это воспоминания о моих подростковых впечатлениях, отчасти что-то вроде альбома с фотографиями, рисунками и лирикой»), он поймал себя на том, что не может оторваться от ее декольте. Как раз в этот момент Грир энергично закивала в ответ на какое-то замечание Аурит. Ее груди под оливково-зеленым топом были именно того размера, который ему нравился, достаточно большие, чтобы заполнить бокал для вина (красного). Он попытался поднять голову и наткнулся на ее взгляд.

– Было приятно вас повидать, – сказала она. – Пока.

Грир повернулась и направилась к бару, и Нейт, провожая ее глазами, отметил, как подпрыгивает в такт бойкой походке вылепленная сердечком попка.

– Я говорила, что Ганс приезжает в город через пару недель? – спросила Аурит.

Ганса, дружелюбного немецкого журналиста, носившего очки в круглой оправе, Нейт воспринимал, скорее, как приложение к Аурит, чем как самостоятельную личность. Его присутствие в жизни Аурит, полуматериальное, учитывая удаленную природу их связи, давало ей основание читать другим лекции на тему их романтических отношений.

– Чудесно, – ответил Нейт, созерцая ритмично двигающиеся половинки.

Косые солнечные лучи падали в окна «Укромного уголка» – «открыто с 7.00 до 19.00» – и забирались в поблескивающие воронки пыли под стульями и прилавками, заставленными кофейными банками.

Как бы ни относился Нейт к джентрификации, обилие появившихся в последнее время кофеен не могло не радовать. Трудно поверить, что бледные, с покрасневшими глазами фрилансеры и аспиранты, ежедневно собиравшиеся когда-то в заведениях вроде «Укромного уголка», работали в своих унылых комнатушках. «Знаешь, иногда просто хочется увидеть живое человеческое лицо», – объяснял Нейт отцу, осуждавшему пустую трату денег и превозносившему достоинства домашней эспрессо-машины. Он не стал говорить, что работа в «Укромном уголке» отвлекает от порно и повышает производительность труда, благодаря чему он легко возмещает расходы на кофе.

Нейт выбрал «Укромный уголок» по двум причинам: близость к дому (всего-то полтора квартала) и Бет, работавшая в кофейне за прилавком. Вот и сейчас он встретился с ней глазами. Бет улыбнулась и вопросительно взглянула на его ноутбук. Нейт пожал плечами и состроил гримасу, как бы говоря, что работа идет ни шатко ни валко. На самом деле он просматривал пришедшее по электронной почте предложение от крупного розничного поставщика. Самое время купить домашнюю копировальную машину!

Сказать по правде, ему никак не удавалось сосредоточиться. Мысли постоянно уходили в сторону. К проблемам личного свойства. К Ханне.

Он не позвонил ей на следующий после обеда с Аурит день. Решил подождать еще денек. Показать Аурит символическую фигу. В тот вечер она его просто достала! Но… идея позвонить Ханне казалась не такой уж плохой. Он провел с ней ночь. Она приготовила ему завтрак. В голосе Ханны, вопреки мрачным прогнозам Аурит, не прозвучало слезливых упреков, хотя ему и понадобилось шесть дней, чтобы снова выйти на связь. Она показалась немножко замедленной, сонной, но после паузы, достаточно долгой, чтобы он успел услышать тревожный звоночек, сказала:

– Конечно, давай придумаем что-нибудь.

С тех пор Нейт успел внести кое-какие поправки в свою рецензию на израильскую книгу и заполнить подробную анкету, присланную из отдела маркетинга издательства. Уже в феврале его собственная книга должна была появиться на прилавках магазинов по всей Америке. Думая о Ханне, он ощущал легкое возбуждение. Она не только нравилась ему; ему было хорошо с ней, не то что с Аурит. Раздражительность и сварливость – с одной стороны и внимание и добродушие – с другой. Он будто становился другим человеком, и не просто лучшим, а собой настоящим. Вот только этот настоящий Нейт, великодушный и внимательный, материализовывался лишь по случаю, при особенных обстоятельствах, как блудливый домашний кот. Его вызывали к жизни новые люди или хорошие новости. Никогда еще Нейт не был таким снисходительным и терпимым, как в первые недели после появления его книги в продаже!..

Но фаза первого знакомства заканчивалась, и вскоре им с Ханной предстояло двигаться дальше. Разговоры о том, что она не хочет спать с ним, что она знает его недостаточно хорошо, ясно давали понять, что ей не нужна случайная связь. Попросив Ханну об еще одной встрече, он молчаливо соглашался с ее условиями. (Именно поэтому Нейт и колебался со звонком, о чем он и рассказал бы Аурит, если бы та не обрушилась на него с упреками!) После второй ночи сказать Ханне, что он не ищет серьезных отношений, было бы еще труднее. Да и повторять при каждой встрече одну и ту же реплику как-то не хотелось. Чутье подсказывало – Ханна не из тех, кто, услышав это, похлопает ресницами и скажет: «Эй, я тоже ничего серьезного не ищу», как говорят большинство девушек, принимая правила игры. Бывая с Ханной, он всегда старался не ляпнуть что-нибудь такое, что пролило бы воду на живой, задорный огонек их непринужденного флирта. Нейт чувствовал, что и сегодняшний вечер не станет исключением.

За окном, внизу, скрипнул тормозами автобус. Нейт устало потер ладонями виски. От Аурит в любом случае никакой помощи ждать не стоило. Она не понимала (и сознательно не желала понимать), что в том уголке ментального пространства, где она хранила картинки нежных объятий, Нейт видел себя читающим в постели и ощущающим рядом некое постороннее присутствие – влажное дыхание и шепот: когда же ты выключишь свет? Он представлял, как окидывает прощальным взглядом комнату, закрывая дверь и отправляясь к какой-нибудь подружке, «потому что так ведь удобнее, верно?» Он видел развязный, необузданный секс, надежно спрятанное порно и киношные ночи – популярные и получившие хорошие отзывы индии-комедии на «Нетфликсе»[41] или, может быть, при серьезном настрое, документальный фильм.

Нейт любил человечество абстрактно – права человека, равные возможности, искоренение бедности. Теоретически он даже сочувствовал тем, чьи возможности ограничены: «надо принимать во внимание глубинные причины», «тяжкий гандикап отсталости», «инфантилизующая культура потребления». Но стоило присмотреться повнимательнее, навести микроскоп, и человеческие существа представали, на его взгляд, в довольно непривлекательном обличье: жадными, неряшливыми, лицемерными, погрязшими в заблуждениях. Секс, сексуальный импульс, был своего рода приманкой, иллюзией, изобретенной животным организмом, заботящимся только о самосохранении. Макияж, прически, бритые конечности, подтянутая в спортзале мускулатура, вежливые манеры, защитные слои – юность, успех, даже доброта – разве все это не прикрытие для прячущегося под ними жалкого и алчного «я»? И дело не в женоненавистничестве. Мужчины, если рассматривать их в натуральном виде, без прибамбасов, выглядели ничуть не лучше. Но мужчины Нейта не привлекали и не отвращали. Мужчины не понуждали его контактировать с их наименее привлекательными аспектами. Выгребные ямы потребностей, темные уголки жалости к себе, самые тщеславные и безобразные мысли, досаждавшие его друзьям в темный час бессонницы, оставались по большей части скрытыми от него, как зловония, всасываемые вытяжными вентиляторами современных санузлов.

Но, возможно, он обманывал себя самого. Во всяком случае, абстрактные идеи определенно не мешали ему делать то, что представлялось неприемлемым в философском плане: например, пользоваться потребительскими товарами из Китая, летать на самолетах, слушать Тори Эймос[42]. Пожелай он отношений, никакие аргументы его бы не остановили! Может быть, проблема не в «почему», а в «том», что он просто не хочет никаких отношений? Ему хватает работы, а для компании и поговорить вполне достаточно друзей.

Что тут плохого? Почему женщинам позволяется выставлять больными мужчин, которые всего лишь не хотят заводить подружек? В Паутине полно сайтов, написанных вроде бы умными, «независимыми» женщинами, которые кроют таких мужчин, не стесняясь в выражениях. Будь с кем поспорить, Нейт указал бы на то, что стремление женщин к отношениям объясняется их нежеланием на некоем глубинном уровне быть одиночками. Это вовсе не благородные, возвышенные личности, озабоченные благоденствием нации или какого-то сообщества. Они просто впадают в экстаз, представляя, как вместе готовят обед, как бойфренд игриво шлепает подругу по попке посудным полотенцем, как они режут овощи, потягивая вино и слушая Национальное общественное радио (желательно в купленной совместно квартирке довоенного дома с модернизированной кухней). Что ж, имеют полное право. Но кто дал им право очернять и обвинять во всех грехах тех, у кого другие предпочтения? Что если в представлении Нейта приятный обед – это «пицца селесте для одного» и «Герой нашего времени» Лермонтова? Кто скажет, что его идеал хуже?

Нейт знал, каким будет ответ: зрелость, вот что отличает взрослых и т. д., и т. п. Но те же самые женщины, которые с легкостью ставят клеймо незрелости на мужчин, не желающих выстраивать свою жизнь вокруг уютного домашнего очага, никогда не назовут незрелой свою сестру, если та не хочет рожать детей. И будут негодовать, если кто-то усомнится в правильности ее выбора. Нет, все эти разговоры о зрелости и взрослости женщины заводят только тогда, когда им выгодно, когда им нужно основание для нападок на какого-нибудь беднягу, который не хочет того, чего хотят они! И это уже не просто несовместимость, здесь предполагается нежелание принимать всерьез предпочтения других, своего рода тиранический импульс. Так об этом и нужно говорить…

За окном солнце отражалось от ветровых стекол припаркованных автомобилей. Нейт допил кофе и поставил кружку.

Проблема заключалась в том, что при всей несправедливости их притязаний и помешанности на одомашнивании Нейт не мог полностью игнорировать требования женщин – тех, с кем спал или мог спать. Если бы, подобно писателям прошлого века – Мейлеру, Роту[43] и прочим, – он мог рассматривать удовлетворение своего сексуального желания как триумф духа, жизненно важное утверждение гигантской, могучей мужественности, сущность которой в равной степени интеллектуальна и эротична!

Либо он не столь поэтичен, не способен подняться до таких сияющих высот творческой фантазии, совершенно прозаичен и приземлен – и, несомненно, так оно и есть, – либо менее эгоцентричен. Он не мог украшать свой основной инстинкт такими цветистыми оправданиями; поэтому ему труднее понять, почему его желание должно перевешивать все остальное, даже посткоитальную драму женщины. Унылый голос Канта, настаивающий на беспристрастности, и эгалитаризм века – все люди равно вправе притязать на сочувствие – были ему одинаково чужды.

– Ты в порядке?

Нейт повернулся и увидел перед собой широкое, дружелюбное лицо Бет, лицо, сохранившее что-то от той девочки, той всеобщей любимицы, что развешивала у себя в спальне картинки с лошадьми.

– Ты так хмуришься…

– Наверно, просто задумался. А ты как?

Она махнула полотенцем:

– А, ну ты же знаешь, «еще один день в раю»[44]…

На столике завибрировал телефон, задергался, как перевернутый на спину и пытающийся подняться таракан. Нейт потянулся за ним – с экрана на него смотрела Элайза. Ее капризные губы на скриншоте казались темно-красными, светлые волосы неряшливо убраны назад, несколько прядок падали на лицо. Вспышка подрумянила кожу, и кадр немного покосился, потому что она сфотографировала себя сама, держа телефон в вытянутой руке. Выглядела Элайза чудесно, но если надеялась, что он проникнется чувствами, видя ее каждый раз, когда она будет звонить, то просчиталась. Таившееся в ее лице осуждающее выражение всегда наводило на него страх.

Нейт нажал кнопку «сброс».

И открыл на лэп-топе новое окошко для сообщения. «Извини, – написал он Ханне. – Завяз с редактурой рецензии на ту израильскую книжку. Встретиться сегодня не смогу».

Он добавил пару любезностей, подписался, удалил имя, заменив его буквой Н, удалил Н и напечатал просто НП, обозначив точную степень близости.

И, отправив, облегченно выдохнул.

На следующий вечер знакомый Нейта представлял свою новую книгу в книжном магазине на Нижнем Манхэттене. Нейт пришел пораньше, отчасти потому, что его друг Марк позвонил и попросил придержать для него местечко.

Вскоре появился и Джейсон.

– Эй, приятель, соберемся потом, да? – прошептал он, садясь рядом. – До меня тут дошел слушок. Здесь говорить не могу.

Однажды Нейт сказал Джейсону, что в его чересчур пристальном интересе к чужой жизни есть что-то похотливое. В ответ Джейсон перефразировал Беллоу, перефразировавшего Аллана Блума: «Когда это делаю я, это уже не сплетня, а социальный анамнез».

Потом пришел Юджин Ву и сел по другую сторону от Нейта. Нейт хотел сказать, что занял место для Марка, но сдержался. Мнительный и желчный, Юджин мог счесть это личным оскорблением. И вообще, держать место – это как-то нелепо…

Марк появился ровно в момент представления автора. Нейт развел руками и состроил гримасу печального клоуна, показывая, что сделал все, что мог. Автор начал читать. Нейт попытался сосредоточиться, но его отвлекал Марк. Он пристроился к книжному стенду и, то и дело переминаясь с ноги на ногу, бросал недовольные взгляды. Нейт старался не смотреть в ту сторону зала.

Потом они большой шумной группой отправились в ближайший бар по Хьюстон-стрит. Гудки машин, шорох колес вплетались в сырые сумерки, дополняя приятную атмосферу вечернего города. Нейт давно не ощущал такого умиротворения. Иногда он вспоминал, как одиноко ему было в старших классах школы и в первый год в колледже, после расставания с Кристен. Теперь, окруженный друзьями и кое-чего достигший, он чувствовал себя счастливчиком.

Ему и впрямь повезло.

В баре было немноголюдно. Несколько фанатов смотрели бейсбол по телевизору, еще одна компания сгрудилась у бильярдного стола. Зато на заднем дворе свободных мест почти не осталось. Устроившись под невысоким, кривеньким деревцом, Нейт разговорился с девушкой по имени Джина. Речь зашла о краткосрочных займах. Джина писала статью о городской бедности.

– Пару раз брал, – сказал он.

– Правда? Вообще-то, ты – не моя целевая аудитория.

Джина носила симпатичные очки в стиле «я – библиотекарь», и ее веселые кудряшки энергично подпрыгивали каждый раз, когда она кивала, что случалась часто, – Джина как будто подбадривала собеседника.

– У меня были хреновые годы. Не мог позволить себе ждать пару месяцев, пока какой-нибудь журнал удосужится выписать чек.

Джина сочувственно заохала. Нейт закатал рукава, жалея, что не надел футболку. Теплый, густой воздух ощущался почти физически.

– Позволь спросить, а почему ты просто не брал наличный кредит по карточке? – поинтересовалась Джина.

– Забыл пин-код.

За спиной у Джины Нейт заметил эффектную брюнетку. Она разговаривала с девушкой, которую он немного знал, и, похоже, поглядывала в его сторону. Нейт чуть сместился, чтобы получше ее рассмотреть, и под ногами захрустел гравий.

– Серьезно? – не поверила Джина.

Нейт повернулся к ней:

– Решил, что, если буду знать пин-код наизусть, получится слишком соблазнительно. Ввел наугад какое-то число, записал, а потом бумажку потерял.

Джейн подтянула очки повыше:

– А ты не подумал, что его можно восстановить, обратившись в компанию, работающую с кредитными картами?

– Обращался, но каждый раз давал неправильные ответы.

– Шутишь!..

– Моя мать – румынка. В ее девичьей фамилии куча гласных. А может, пьяный был. В конторах, где выдают краткосрочные кредиты, много вопросов не задают.

Джина громко хохотнула. Прозвучало это, может быть, и не очень женственно, но, по крайней мере, искренне и раскованно.

Нейту нравились такие люди, с ними весело на любой вечеринке. Однако ж темы для разговора быстро иссякли. Джина хорошо знала всякого рода малоизвестные группы и инди-актеров[45], но личного суждения почти не высказывала и вообще не отступала от мнения, вполне соответствующего правильным принципам и либеральному благочестию. Через какое-то время разговор увяз в ее непоколебимом добродушии.

Между тем брюнетка вошла в бар.

Нейт потрепал Джину по плечу:

– Я отлучусь на минутку.

Девушка – она действительно была достаточно юна, чтобы, называя ее так, Нейт не преступал границ политкорректности – стояла у бара, поднявшись на цыпочках, так что пятки выскользнули из балеток.

Он остановился рядом:

– Мы вроде бы из одной компании. Вы ведь были на чтениях?

Девушка опустилась – невысокая, ему по подбородок.

– Да, – ответила она чуть настороженно.

– Поможете мне?

– С чем?

Нейт кивком указал на бармена:

– Думаю, вам привлечь его внимание будет легче, чем мне.

Звали ее Кара. Пару лет назад закончила Стэнфорд и уже успела получить степень магистра в университете Джонса Хопкинса. Теперь она стажировалась в одном почтенном литературном журнале и искала постоянную работу – в журналах и издательствах, – но пока безуспешно, несмотря на степени.

– Это просто ужасно, что в нашей сфере так мало полноценных рабочих мест! Я бы пошла даже ассистенткой.

Уровень немножко не дотягивал до желаемого, но Кара была молода, а найти подходящее для профессионального старта место – дело нелегкое. К тому же она показалась ему милой. В ее пользу говорила и модельная внешность.

Они захватили стаканы и вернулись во двор. Заметно стемнело. Прямоугольники окон в окружающих домах один за другим переключались с черного на желтый.

Нейт и Кара прислонились к кирпичной стене. Она уже призналась, что в курсе, кто он – ей на него указали, – и что-то читала, а о чем-то слышала. Естественно, Нейт был польщен – такое всегда приятно. Она сказала, что живет в Саут-Слоупе, в съемной квартире с подругами. Ей нравится. Настоящей калифорнийкой никогда себя не чувствовала. А Балтимор? Нет, пусть это и родной город Нейта, но ей он тоже не очень-то по душе…

Через пару минут Нейт заметил Джейсона и Юджина на другой стороне патио. Джейсон так и не успел поделиться своей новостью. Нейт уже немножко заскучал, но искать другую компанию не спешил. Кара была маленькая, изящная, с длинными темными волосами, обтекавшими ее личико мягкими волнами, с красивыми губками и густыми, но аккуратными бровями. Смуглая, похожая на персиянку, она была не просто симпатичная, но еще и начитанная и эмоциональная. И, конечно, умная. Как и должно быть. Невозможно – или все-таки возможно? – чтобы такая девушка была скучной.

Раздражало – и это началось уже через несколько минут – то, что она даже не пыталась понравиться, добавить в свои ответы остроумия или как-то их расцветить. Только привлекательная молодая женщина могла принимать как само собой разумеющийся интерес незнакомца к мелочам ее повседневной жизни.

Может, она просто застенчивая?

Нейт спросил, нравится ли ей интернатура. Она ответила вполне разумно, но как-то академично, бесстрастно. В других обстоятельствах он увидел бы вызов в ее зажатости, в этом безмятежном согласии со сложившейся ситуацией при полном отсутствии энтузиазма. Нейт попытался расшевелить ее, пробудить эмоции, пусть даже путем сплетен или жалоб на коллег по работе. Он так и поступил бы, хотя бы для того только, чтобы не показаться ей скучным, но при отсутствии мотивации не стал даже пытаться. Нейт подумал о Ханне, и его что-то кольнуло…

Что?

Он предпочел не вдаваться в анализ.

Уже собираясь ускользнуть, он заметил мимоходом, что вынужден оставаться в Нью-Йорке хотя бы потому, что водитель из него никудышный.

– Я бы просто не смог жить там, где нужно ездить на машине.

– Ты что-то сказал про вождение? – спросил, подходя, Марк и протянул руку Каре:

– Привет, я – Марк, – продолжал он едва ли не заискивающе, как будто сомневался, что особа столь важная, как Кара, снизойдет до знакомства с ним. Прием этот был его коронной фишкой. – Нейт уже представил вам свою теорию вождения?

Кара покачала головой.

– Тогда я вам расскажу. Нейт – никудышный водитель.

Она улыбнулась:

– Он так и сказал.

Девушка заметно оживилась, и Нейт подумал, что с ним она такой не была.

Редактор журнала Марк был худощав, строен и аккуратно пострижен, одевался опрятно, предпочитая неофициальный офисный стиль. На первый взгляд он казался немного легкомысленным, но культивировал образ человека сухого, сдержанного и довольно заурядного, которым пользовался с немалой для себя выгодой.

– Он скажет… – неодобрительным тоном начал Марк, но не договорил, вздохнул и начал снова: – Пару лет Нейт признался нам с Джейсоном – мы тогда как раз ехали куда-то, – что у него мозги, как «Мак-трак»[46].

Кара смущенно улыбнулась. Нейт покачал головой, но тоже рассмеялся, немного сконфуженно – забыл, а эпизод и вправду забавный! И Марку надо отдать должное – девушка прямо-таки оттаяла. Добавить живости, пикантности – это у него всегда получалось лучше.

– Нейт говорит, что хороший водитель – тот, кто умеет поставить мозг на круиз-контроль. Мозг у такого водителя, как японская машинка. А у него… да, у него мозги – громадный ревущий мотор, за которым глаз да глаз нужен. Слишком велик; для него стандартная настройка с плавным переключением передач и реакцией на стоп-сигнал впереди не годится.

Марк укоризненно покачал головой. Кара, подбоченясь, повернулась к Нейту – ну, как ты будешь защищаться?!.

Нейт попытался изобразить добродушие:

– Он только не говорит, что они с Джейсоном весь уик-энд доставали меня с этим вождением. Пришлось отбиваться.

Прежде чем обратиться к Каре, Марк укоризненно посмотрел на друга:

– Ты вел себя как эгоист. Я очень обиделся.

– И вот что еще, – вмешалась вдруг Кара. – По-моему, в грузовиках круиз-контроль все-таки есть. Я к тому, что на самолетах ведь есть, да? Автопилот? Почему бы ему и на грузовиках не быть?

– Логично! – Марк повернулся к Нейту. – Ну, что ты на это скажешь?

Нейт поднял руки:

– Есть или нет, я сдаюсь. Дурацкая была теория.

Настроение начало подниматься.

Кара отлучилась на минутку. Марк посмотрел на Нейта. Лицо его накрывала тень от навеса.

– Похоже, девочка запала на меня, но если ты… Я в том смысле, что ты был первый.

– Уступаю, – сказал Нейт, нисколько не кривя душой. Ему до сих пор было неудобно перед другом из-за стула. Хотя дело было не только в этом. – Нам и сказать-то друг другу особенно нечего.

Даже в сумерках он увидел, что Марк удивлен.

– Я бы ее трахнул, что бы она там ни говорила.

– Желаю удачи.

Нейт снова зашел в бар. В насыщенном пивными парами воздухе звонкими трелями рассыпался смех. Одежда липла к телу, настроение упало. Почему? Трудно сказать. Просто вечер вдруг показался пустым и скучным…

Бармен принес стакан. Нейт не стал растягивать удовольствие. Этот был то ли третьим, то ли четвертым – в голове зашумело. Он сразу же заказал еще один.

Утро принесло не самые приятные воспоминания.

Первое касалось Джины. Он помнил, как подошел к ней и положил руку на плечо. «Ну, какие будут предложения? И кто ты такая на самом деле?» Она рассмеялась, но попыталась отстраниться. Даже в пьяном тумане Нейт понимал, что выставляет себя клоуном, но никак не героем. Он отчетливо помнил, как, уходя, прошел мимо Кары. Она посмотрела на него с жалостью.

Четыре таблетки «адвила», большая кружка кофе со льдом – и через несколько часов он уже чувствовал себя гораздо лучше. Настолько, что после полудня позвонил Ханне.

– Ну… – протянула она, когда он попросил ее назначить другую дату взамен отмененного свидания. – Эта неделя у меня не самая лучшая.

Нейт притворился, будто ничего не заметил, и бодро предложил следующую неделю. Ханна сказала, что на следующей неделе свободного времени у нее тоже нет, но проскользнувшая в ее тоне смешливая нотка придала ему уверенности.

– Как насчет кофе в десять утра во вторник? На десять утра у тебя ведь ничего не назначено? Вряд ли ты будешь работать или заниматься чем-то еще… извини, я ничего такого в виду не имею. У меня, кстати, работы сейчас тоже нет.

В конце концов, она сдалась и сказала, что, может быть, и отыщет свободный вечерок.

Когда Нейт добрался до Брайант-парка, Ханна уже сидела за столиком летнего кафе, листая какую-то книжку. Волосы ее, подсвеченные солнцем, падали вперед, закрывая лицо с обеих сторон. Он подошел, и она оторвалась от книги, подняла голову и встала. Легкий металлический стул покачнулся.

– Привет.

Они улыбнулись друг другу – Нейт отчего-то нервно.

– Я принес тебе кое-что.

Он вытащил из заднего кармана книжку, «Путешествие с тетушкой» Грэма Грина, положил на стол и подтолкнул к ней:

– У тебя ведь ее нет, – сказал он, глядя на книгу, но не на Ханну.

– О! Как мило. Спасибо.

До начала концерта, послушать который они пришли, оставалось еще несколько минут, но парк жил обычной жизнью. За широкой лужайкой кружилась карусель, слева разместилась палатка пекаря. Неподалеку, на травке, играли дети лет шести-семи…

– Посмотрите! – пискнула девчушка-азиатка с косичками и в белом платьице, обращаясь к двум светловолосым мальчуганам-близнецам. В следующий момент она прыгнула со стула, и ее юбка взметнулась парашютом. Мальчишки даже не стали притворяться, что им интересно. Они уже умчались прочь, и девочка побежала за ними:

– Подождите!

В 1980-х социолог Уильям Уайт писал, что самые гнусные торговцы наркотиками промышляют именно в этом парке. Нейт рассказал об этом Ханне, и она рассмеялась:

– Ты писал что-нибудь о нем? Помнится, я что-то такое читала. Интересно.

Приятный сюрприз. Та заметка, о материализме нынешнего века, нравилась и ему самому.

Музыканты заиграли, и Ханна повернулась к оркестру. Сходить на этот бесплатный концерт предложила именно она.

– Они будут исполнять поздние квартеты Бетховена, это чудесно!

Нейт к такого рода представлениям относился с прохладцей. Увлечение ньюйоркцев, представителей верхнего среднего класса, высокой культурой, предлагаемой в городских парках, изрядно его раздражало. Какое лицемерие, какое самодовольство! Как будто какие-то паршивые концертики компенсируют системное экономическое неравенство.

– Охо-хо, – вздохнула Ханна. – Ты говоришь почти то же самое, что и мещане, не видящие никакой пользы в искусстве, разве нет?

Возразить было нечего, и он промолчал.

Музыка смолкла. Нейт уже почти начал хлопать, но вовремя спохватился, сообразив, что это только конец первой части. Ханна шепнула, что следующая пьеса будет медленнее. Нейт многозначительно кивнул и, когда музыканты снова заиграли, закрыл глаза и постарался не отвлекаться. Ханна говорила, что эти квартеты – своего рода мостик между классическим и романтическим периодом творчества композитора. Интересно. Вот только перекладины металлической спинки стула врезались в спину. Наверно, дизайнеры этой мебели в далеких 1980-х нарочно делали так, чтобы сбытчики «травки» не слишком уж тут расслаблялись…

Нейт обдумывал замечания редактора, предложившего исправить кое-что в каталоге его книги, когда люди вдруг зааплодировали. Встрепенувшись, он тоже старательно захлопал.

Но произвести должное впечатление не получилось.

– Я так понимаю, ты не большой любитель классики? – осведомилась Ханна.

Нейт опустил руки.

– Ребенком я учился играть на пианино. Наверно, это не мое.

На выходе из парка их подхватил излившийся из офисной башни людской поток. Кейсы били по бедрам, звонили сотовые. За входом в метро толпа поредела. Они повернули на запад, в сторону заходящего солнца.

Ханна поведала, что в колледже играла на виолончели, и спросила, какая музыка нравится ему.

– Сказать по правде, в музыке я полный болван. Обычно мне нравится то, что нравится другим, – он чуть застенчиво взглянул на нее. – Мне понравилось то, что ты в прошлый раз играла у себя дома.

Ханна повернулась к нему, заслонившись ладошкой от солнца.

– Элиотт Смит?[47] Вот уж не подумала бы, – Она отбросила упавшие на лицо волосы. В резком свете он отливали красным золотом. – Интересно.

Сумерки выдались чудесные. Лужи, которые пешеходы обходили еще накануне, высохли, не оставив следа. Из открытых кафе доносился и разлетался эхом веселый смех. Улицы как будто сделались шире, расслабленно распустившись к вечеру. Все вокруг двигались с небрежным изяществом, словно репетировали хореографическую сценку. Когда они сходили с тротуара, Нейт мимолетно коснулся рукой ее талии. Ему было хорошо. Он был там, где и хотел быть.

На следующей неделе Нейт привел Ханну к себе. На лестничных площадках третьего и четвертого этажа перегорели лампочки, и им пришлось подниматься в почти полной темноте. Дверь, когда он толкнул ее, издала жалобный мультисиллабический[48] стон.

– Надеюсь, ты не ждешь слишком многого.

Ханна заглянула в кухню, потом прошла по узкому коридорчику в спальню. Нейт потянулся за ней. Готовясь к визиту, он занимался уборкой, но и прибранной квартира выглядела неубедительно, как профессиональный бандит, выряженный адвокатом для суда. На подоконнике валялась тряпка, которой он протирал стол и шкаф. Один из ящиков шкафа, забитый вещами под завязку, закрыть полностью не получилось. Постель Нейт успел застелить, но из-под одеяла все равно предательски высовывался бросающийся в глаза уголок черно-белой простыни.

– Симпатично, – протянула Ханна, глядя на стену над письменным столом. – Мне нравится картина.

Эстамп картины Эль Греко «Вид Толедо» Нейт купил случайно, на улице. Синее грозовое небо и зеленый холмистый пейзаж города задевали в его душе какие-то струны. Рамку он прикрепил к стене клейкой лентой.

– Спасибо.

Нейт подошел к ней сзади. Положил руки на закованные в джинсы бедра. Наклонился, закрыл глаза и вдохнул запах ее волос…

В пятницу, после концерта в парке, они пообедали, а потом отправились к ней. Там Нейт и задержался до конца уик-энда. В субботу они сходили на завтрак, а потом погуляли по району и выпили по «кровавой мэри» в марокканском ресторанчике с работающим кондиционером и почти пустом в промежутке между бранчем[49] и обедом. Вечером у нее были свои планы. Нейт поболтался какое-то время в компании трех подружек по журналистской школе, но пропустил вечеринку, на которой предполагалось присутствие едва ли не половины тех, кто был на презентации в книжном магазине. В воскресенье, после полудня, Ханна практически вытолкала его из квартиры.

– Я планировала как следует поработать в эти выходные и, если ничего не успею, то так и буду до конца жизни писать о новостях здравоохранения.

Раз в неделю Ханна составляла обзор таких новостей для веб-сайта «Таймс», и эта работа была одной из нескольких постоянных в ее фрилансерском наборе.

Ханна расслабилась, откинулась назад, прижалась к нему бедрами. Нейт ощутил прилив желания. В тот уик-энд, что они провели в ее квартире, она сама сняла запрет на секс.

В принципе, Нейт остался при своем мнении насчет желательности отношений. Но теперь, познакомившись с Ханной, узнав ее получше и придя к выводу, что она ему нравится, он уже не представлял, как может быть по-другому, и, с удовольствием отвергнув цинизм, убедил себя в том, что Ханна не похожа на других знакомых ему женщин. Хотя она и вышла из того же верхнего среднего класса, что и большинство людей из круга его общения, он находил ее более здравомыслящей и рассудительной и не такой ограниченной, как прочие. Она не блистала, но и не таилась. Была умной, рассуждала свободно и с юмором. Выражая свое мнение, не ставила в конце вопросительный знак. Просмотрев ее материалы в онлайне, Нейт удивился, что не замечал их раньше. Ее обзоры и эссе отличались ясностью изложения, информативностью и зачастую тонкой язвительностью. У нее был свой голос, и в этом голосе мощно звучало моральное негодование, умеренное иронией и теплым юмором. И начитана она была почти так же, как Джейсон и Питер и даже сам Нейт. (Откровенно говоря, для него это стало сюрпризом.) К тому же с ней было легко и весело.

А еще ей каким-то образом удавалось создать впечатление, что она не решила, как быть с ним дальше. Казалось, Ханна оценивает его на соответствие неким придуманным ею самой стандартам. Нейт уважал ее за это, инстинктивно чувствуя, что и стандарты эти хороши, и сама она в целом хорошая женщина. Хорошая – не в том смысле, что добра к сиротам и котятам, и не в том, что стремится облагодетельствовать человечество, как Кристен, а в каком-то другом. Хорошая – то есть честная, справедливая, без снобистских замашек…

С улицы донесся треск выстрелов. Похоже, кто-то пустил в ход фейерверки, оставшиеся с прошедшего несколькими днями ранее Дня Независимости. «Стрельба» прекратилась, и ее сменили крики и пронзительный вой автомобильной сигнализации.

– Извини, – Нейт отпустил Ханну и прикрыл окно. – Для моих соседей независимость Америки – дело очень серьезное.

Она подошла к стеллажу из молочных ящиков у кровати и стала рассматривать стоящие на нем книги.

– Хочешь вина? – спросил Нейт.

– Конечно.

По пути в кухню Нейт зевнул. Время было позднее, и они уже пообедали.

Вино, купленное заранее в «Тэнглд вайн», стояло на столе в пластиковом пакете. Нейт вытащил пробку, взял два бокала и, держа их за ножки в одной руке, вернулся в комнату.

Ханна стояла на том же месте посредине комнаты. Нейт поставил бокалы и бутылку на полку и подошел к ней.

Первое – да и второе – общее утро выдались суматошными, беспокойными, и на этот раз Нейту не хотелось спешить.

Он поцеловал Ханну. Она была почти одного с ним роста. Ему даже почти не пришлось наклоняться. Руки соскользнули с талии под рубашку. Спина у нее была крепкая, жилистая. Он нащупал застежку бюстгальтера и почувствовал ее руки у себя на спине – пальцы, мягко разминая поясницу, двигались по кругу под резинкой трусов-боксеров. Полному удовольствию мешало осознание того, что он поправился, слегка раздался в боках и спереди. Нейт попытался подтянуться, напрячь мышцы.

Он подтолкнул Ханну к кровати, выключил настольную лампу, придававшую комнате сходство с учреждением, и начал расстегивать пуговицы на рубашке. Глаза уже привыкли к темноте, и он увидел, что Ханна смотрит на него с кровати. Поймав его взгляд, она стащила через голову блузку.

Нейт налил вина в бокал и подал ей. Пока Ханна пила, он сидел рядом, поглаживая ее груди. Она отдала ему бокал и расстегнула джинсы. Нейт отставил бокал, толкнул Ханну на спину и, стянув джинсы, прижался к ней…

Как и в прошлые разы, водоворот нахлынувших чувств захватил его почти мгновенно и с удивительной силой. Последние перед Ханной – с тех пор прошло несколько месяцев – встречи с женщинами, которых он едва знал и не имел желания видеть снова, проходили до странности равнодушно, как будто он занимался мастурбацией.

Ни он, ни она никаких изысков в сексе не искали, довольствуясь непритязательной «миссионерской» позицией, и его это вполне устраивало. Ханну, похоже, тоже. Ее тело отзывалось на каждое прикосновение, и именно это нравилось Нейту больше всего. Это и еще – полное отсутствие искусственности: не надо притворяться, играть роль, подстраиваться под чьи-то ожидания. И острота ощущений, при всей ее загадочности, и временное забвение были настоящими, реальными. Кончив, он замер, прижавшись лицом к ее шее, вздрагивая от прокатывающихся через него волн нежности…

Несколько минут они лежали молча, обнимая друг друга. Первым начал приходить в себя Нейт. В голову полезли банальные мысли: надо встать, выбросить презерватив, принять душ.

Когда он вернулся, Ханна еще лежала, раскинувшись, на кровати.

– У тебя такое красивое тело. Ты, наверно, постоянно это слышишь.

Мышцы живота напряглись, Ханна рассмеялась.

– Да, мне уже надоело это слушать, – она повернулась на бок. – Если женщины и устают от чего-то, так это от комплиментов. Мы же так уверены, что чудесно выглядим.

Нейт налил еще вина. Разговор почему-то перекинулся на ее экс-бойфренда, Стива, с которым она была вместе четыре года. Нейту хотелось знать подробности. Ему нравилось, как Ханна описывает людей – умно, ярко, по-книжному.

– В нем была такая культурно-консервативная жилка. Он много читал. Юрист, но увлекался и философией, и беллетристикой, даже поэзией. Я относилась к этому с уважением, но через какое-то время вся эта игра в джентльментство стала действовать на нервы. Он как будто пытался воссоздать что-то, как будто ностальгировал по прошлому, по аристократии, классовым привилегиям.

Стив был человеком практичным и организованным, критиковал ее за небрежность, выставляя при этом какой-то испорченной девчонкой. Со временем отношения скатились к серии сражений за контроль.

– В наш последний год вместе у меня было такое чувство, словно он постоянно меня инспектирует. Оторванная пуговица или крошечное пятнышко, и вот уже – ага! – момент истины, изобличение моей полной несостоятельности как личности. – Она поиграла локоном. – Но нет, я несправедлива. Правда в том, что в конце я поступала с ним так же – собирала улики, чтобы доказать, какой он нетерпимый, вульгарный, грубый. Он постоянно ставил мне в укор, что я закатываю глаза и насмехаюсь над ним. Наверно, так и было.

Прошел час. Вина уже не хотелось. Нейт сходил на кухню и принес два стакана воды.

И заговорил о Келли Кребс, девушке, с которой потерял невинность между первым и вторым годом в колледже:

– Мы познакомились на пляже. В Оушн-Сити. Я таких девушек почти не знал – средний класс, стопроцентная американка, не еврейка. Умом не блистала и нисколько по этому поводу не переживала. Удивлялась, что я поступил в Гарвард. Думаю, ее это смущало.

Из-за длинного носа, а еще потому, что она посещала второразрядный местный колледж, его друзья называли Келли деревенщиной. («Они ей это в лицо говорили?» – ужаснулась Ханна. «Нет, конечно. Только мне», – заверил ее Нейт.) Вся эта история характеризовала не столько Келли, сколько его друзей, типичных провинциальных евреев. Всех «неевреев» они валили в одну кучу (кроме очень богатых, из числа которых исключались сенаторы и президенты). Келли не была деревенщиной. Ее отец служил бухгалтером, а мать подрабатывала в бутике. Братьев и сестер у нее было хоть отбавляй. По крайней мере, так казалось Нейту, единственному ребенку в семье. В их доме, в Тоусоне, соседнем пригороде, всегда валялось разное спортивное оборудование – из стоек для зонтиков торчали хоккейные клюшки, на кофейном столике лежали наколенники, – повсюду наличествовали очевидные знаки женского присутствия. Открытые флакончики с лаком для ногтей – их содержимое вылилось на страницы модных журналов. Наверху кто-то постоянно сушил волосы феном. В сравнении с этим родной дом казался погребальной конторой. Кребсы были радушные и приветливые. Счастливая семья. Нейту они нравились. Особенно мистер Кребс, дородный бородач, шумный, громогласный. Он тренировал местные детские команды по бейсболу и футболу и постоянно загонял кого-то из детей на спортивные соревнования или таскал с собой в торговый центр. Таких добродушных, жизнерадостных отцов Нейт встречал нечасто.

Кребсы гордились собой, считали себя солью земли, настоящими американцами, простыми, искренними, доброжелательными. Милые люди, они просто источали самодовольство и самоуспокоенность. Нейт сравнивал их с родителями, гордившимися своим книжным интеллектом, рассудительностью и самоограничением.

– Я спрашивал себя тогда, все ли делают то же самое: берут какое-то свое, отдельное качество, провозглашают его самым важным и уже на нем строят чувство превосходства?

Нейт лежал на спине, глядя в потолок.

– И я решил, что ответ – да.

Ханна слушала его, подперев ладонью подбородок.

– Похоже на зачатки релятивизма.

Нейт принялся ласкать ее груди. Пока он рассказывал про Кребсов, Ханна потянулась за рубашкой. Он шлепнул ее по руке.

– Не надо, пожалуйста. Ты не представляешь, какое наслаждение – смотреть на твои груди.

Она спросила, что же случилось с Келли.

– Келли бросила меня ради парня из ее колледжа. Сказать по правде, я даже немножко обрадовался.

На часах было около трех. Ханна рассказала, что одно время встречалась с писателем, сильно, на ее взгляд, переоцененным. Он был сыном очень известного журналиста.

– Может, тебе просто не нравилось то, что нравилось другим? Или все, что тебе не по вкусу, это доказательство масштабного заговора больших боссов, зажимающих хороших, талантливых, трудолюбивых авторов, таких, как… хмм, Ханна Лири, чтобы продвигать своих родственничков?

Ханна рассмеялась, а его порадовало, что она не стала ни обижаться, ни дуться.

– Может быть, ты в чем-то и прав. Может, у меня сработал своего рода защитный механизм.

Нейт поймал прядь ее волос и осторожно потянул, привлекая Ханну к себе. Они еще немного поласкались…

Потом она стояла у окна, обнаженная, спиной к нему, а он смотрел и смотрел, сохраняя образ в памяти, чтобы навсегда запомнить ее такой. Спутанные волосы темнели на разгоряченной коже, и оранжевый огонек сигареты задумчиво мерцал в полумраке.

Они уснули, должно быть, около четырех. Нейт – уткнувшись носом в ее волосы, положив руку ей на грудь; она – прижавшись задом к его поникшему члену.

Последующие недели слились в почти непрерывную череду разговоров и секса, прерывавшуюся лишь работой и сном. Работалось хорошо, продуктивнее обычного. Нейт написал эссе о коммодификации сознания и отправил ее в журнал, проявлявший интерес к такого рода темам. Но и часы за компьютером, и нечастые вечера в одиночестве, с пиццей и книгой, и футбол по выходным в парке воспринимались, как продолжения сна. Реальным было время, проведенное с Ханной и заполненное рассказами о жизни, воспоминаниями, обменом мнениями, сексом.

Нейт рассказал Ханне о своей книге, о том, как менялся замысел за те годы, что он работал над ней. Первоначальная задумка была такая: написать что-нибудь язвительно-обличающее о жизни в пригороде, поставив в центр сюжета иммигрантскую семью с единственным ребенком. Сыном. Именно ему, этому самому сыну, и надлежало стать главным действующим лицом, с уст которого будет изливаться сдобренная остроумием мудрость, и борьба которого – за девушек и популярность – пробудит в читателях симпатию и сочувствие. Но складываться по-настоящему роман начал лишь тогда, когда этот «несносный» тип ушел в сторону, уступив место родителям, их непростому, со скрытыми проблемами, браку и неуместными, но в определенном смысле верными реакциями на американскую жизнь. Ханна сказала, что подростком чувствовала себя недооцененной.

– Считается, что девочка из хорошей семьи среднего класса должна быть умной, но что под этим понимается? Красивый почерк, аккуратный шкафчик и вовремя выполненные домашние задания. От нее не ждут идей, не ждут глубоких мыслей.

Для Ханны писательство всегда было способом быть услышанной.

Как-то вечером они отправились на вечеринку к хорошей знакомой Нейта.

Франческа жила в Нижнем Истсайде и, едва увидев гостей, бросилась к Нейту и обняла:

– Я хочу познакомить тебя с моим другом Николасом.

Нейт спросил, помнит ли она Ханну.

– Ханна, точно. Так рада тебя видеть!..

Франческа снова повернулась к Нейту:

– Николас – твой большой поклонник. С нетерпением ждет твою книгу.

Франческа потащила его через комнату. Ханна осталась.

– Он большой человек в Канаде, – шепнула Франческа.

Николас оказался усатым здоровяком с незажженной сигаретой в губах. Они перебросились парой фраз, и Франческа тронула Нейта за плечо:

– Что бы ты хотел выпить?

Что-то в ее улыбке навело Нейта на мысль, что джин с тоником гостям разливает не она сама.

Модная писательница, Франческа была на несколько лет старше. Большой успех пришел к ней с первой книгой, написанной в юном возрасте. Потом дела пошли похуже, но ее уже знали. А она поставила целью – знать всех. Нейт в число «всех» попал лишь недавно. В те времена, когда он был всего лишь нуждающимся автором-фрилансером и подрабатывал пруфридингом[50], Франческа лишь удостаивала его вежливой улыбкой.

В те времена Нейта частенько приводили в смятение и даже пугали женщины – не только Франческа, но и многие другие, – чьи ножки, как двери эксклюзивного клуба, раскрывались только перед успешными мужчинами. Теперь, когда он оказался на другой стороне, та же самая тенденция угнетала его уже по другой причине. Было в голодном взгляде Франчески что-то такое, что сводило к нулю всю ее привлекательность.

– Не беспокойся, я знаю, где кухня. Приятно познакомиться, Николас.

Нейт не нашел Ханну в кухне, но в квартире было заднее окно, которое выходило на пожарную лестницу.

Вдоль крыши тянулась ниточка белых рождественских огней, подключенных к удлинителю в квартире. С одной стороны к дому Франчески подступало высокое, напоминающее крепость строение, с других – ряды приземистых зданий.

Ханна стояла у края крыши и разговаривала с Юджином Ву. Нейт подошел к ней и обнял за талию.

– Привет.

Ханна едва заметно покраснела и отстранилась, а Нейт вдруг понял, что это, наверно, первый с его стороны публичный жест признания их двоих парой. Большую часть времени они проводили вдвоем. Странно, что она скрытничает. Он чмокнул ее в лоб.

Ханна никак не отреагировала.

– Юджин говорит, что йога – это новый ориентализм. Хорошо, что я занимаюсь пилатесом.

На крыше соседнего здания включился кондиционер, и Нейту пришлось напрячь слух, чтобы понять, о чем говорит Ханна.

– Систему пилатес изобрел американец, – сказал Юджин. – В 1920-х.

Нейт удивленно уставился на него:

– А ты откуда это знаешь?

Юджин протянул руку:

– Посмотрите. Как думаете, почему я остаюсь таким худым?

Через минуту, когда Ханна отошла поговорить с подругой, с которой давно не виделась, Юджин, сложив на груди руки, повернулся к Нейту:

– Не знал, что ты с ней встречаешься.

Судя по тону, он и сам подбивал клинья к Ханне, но получил от ворот поворот. Юджин давно горел желанием познакомиться с какой-нибудь начитанной девушкой из литературных кругов, и симпатичная, умная, приятная во всех отношениях Ханна – сногсшибательная красотка, по его стандартам – была естественным объектом вожделения.

– Мы недавно начали.

– Хмм-м… Что ж, буфера у нее видные.

Хотел ли Юджин дать понять, что нисколько не завидует, или же просто, как говорится, плевал в его чашку, Нейт не знал. Юджин жил в состоянии постоянной агрессивности и считал своим долгом ущипнуть каждого, кому повезло больше. Его задевало, что Нейт учился в Гарварде, а теперь еще и продал книгу и вел себя так, словно деньги, девушки и писательская работа достались ему в придачу к диплому. В профессиональном отношении они долгое время шли наравне, пока несколько лет назад Нейт не начал заниматься рецензиями на постоянной основе, а потом еще и продал книгу. И все же Юджин был умен и гораздо более серьезен, чем многие из тех, кого Нейт знал. А еще – он не был только карьеристом.

– А что ты, Юджин? – спросил Нейт. – Встречаешься с кем-нибудь?

– Подумываю выйти в онлайн, – признался Юджин.

Удивленный, Нейт постарался сохранить по возможности нейтральное выражение, чтобы Юджин со всей его обидчивостью и вспыльчивостью не обнаружил чего-то, что счел бы насмешкой.

– Почему бы и не попробовать. Хуже не будет, верно?

Вернулась Ханна. Со стороны пожарной лестницы появился большой силуэт Джейсона. Секунду-другую Джейсон стоял, оглядываясь, потом тяжело двинулся по направлению к ним.

Когда, отвечая на признание Нейта, что он встречается с Ханной, Джейсон изрек избитое «что ж, похоже, симпатичная девчонка», внутри у Нейта все закипело – настолько банально это прозвучало, – а в голове запрыгала ненавистная семерка, которой Джейсон оценил Ханну. Он проклял себя за молчание, но тут же возненавидел еще больше, услышав, словно со стороны, собственный, прошитый ноткой отчаяния голос, перечисляющий достоинства Ханны: «Она – классная! Веселая! Умная!» Джейсон кивнул, не добавив ничего такого, за что Нейт мог бы зацепиться, однако же что-то в его улыбке вызвало ассоциацию с надменной, голубых кровей хозяйкой, снисходительно делающей вид, что не заметила допущенное гостем отступление от этикета.

– Ханна, – Джейсон с притворной вежливостью протянул руку.

Ханна вопросительно шевельнула бровями, но улыбнулась и, приняв предложенный тон, кивнула:

– Джейсон. Рада тебя видеть.

– Чудесно выглядишь. Как всегда.

– Спасибо.

Нейт потер колючий подбородок. Что тут поделаешь? Джейсон либо начнет задираться – у него это называлось «встряхнуться», – либо не начнет. Нейт решил отвлечься, вступив в совершенно бессодержательный спор с Юджином о либертарианстве. Через несколько минут он снова повернулся к Джейсону:

– Можно воспользоваться твоим телефоном? Надо кое-что посмотреть.

– Вот еще! Свой заведи. Ты, наверно, последний, у кого нет смартфона.

– Господи…

Ханна открыла сумочку:

– Возьми мой.

Нейт взял у нее телефон и посмотрел на Джейсона:

– Видишь? Оказывается, можно оказать услугу и без комментария.

Джейсон расплылся в улыбке:

– Комментарии – моя работа. Если не забыл, я и есть социальный комментатор.

Некоторое время назад Си-Эн-Эн взяло у Джейсона интервью по поводу его заметки на тему ожирения.

Ханна скептически хохотнула:

– Ты выговорил Нейту за то, что у него нет телефона, и это, по-твоему, социальный комментарий?

Нейт удивленно взглянул на нее. Та самая неловкость, которой он опасался, пришла, откуда не ждали. За него вступилась «подружка». Жаль. Уж лучше бы промолчала.

– Ханна, Ханна, Ханна.

Джейсон прислонился к поручню и принял элегантную позу – развел руки и скрестил ноги в лодыжках. Когда он улыбнулся, его широкий подбородок как будто трансформировался в неоправданно большой холст для мясистых губ. На верхней, более узкой, более изысканно вылепленной половине лица затрепыхались, изображая притворную, столь же лицемерную, как и повернутые вверх уголки губ, любезность, брови.

– Дело ведь вот в чем… – Джейсон оторвался от поручня и подался вперед, как выскочившая из часов кукушка. – Когда та или иная технология становится частью мейнстрима, она перестает быть чем-то необязательным. Это социальное явление, диагностировать ее – все равно, что диагностировать нарциссизм в 1970-х. Момент смартфононасыщения или, выражаясь иначе, культурной транссубстанциации[51], наступил примерно в августе 2008-го, по крайней мере, для людей нашего поколения…

– Это смеш… – попытался вставить Нейт.

– После этого, – продолжал Джейсон, – не иметь телефона – есть своего рода заявление. Тем более что наш друг Нейт, – широкий жест в сторону Нейта, – вовсе не беден. По крайней мере, уже не беден.

Прежде, чем повернуться к другим, Джейсон одарил Нейта короткой, недоброй усмешкой.

– Говоря, что у него нет смартфона, наш друг во всеуслышание объявляет, что он не желает быть тем колышком, для которого уже намечена соответствующая ямка. А это, – тут Джейсон в упор посмотрел на Ханну, – есть адресованное другим членам клана приглашение – пристыдите меня! Вот так и поддерживается общественный порядок.

– То есть, делая выговор Нейту, ты на самом деле воплощаешь репрессивный общественный порядок? – насмешливо вскинув брови, спросила Ханна. Язвительный тон, однако, плохо сочетался с выражением лица, заинтересованным и даже чуточку кокетливым.

– Ты как тот парень, который нашил А на платье Эстер Принн[52]. – Она повернулась к Нейту и Юджину и покачала головой:

– И это его защита?

Нейт расслабился. Ханна была великолепна.

Джейсон обреченно пожал плечами:

– Служителя порядка не любит никто. Наверно, так уж устроен мир…

Нейт привлек к себе Ханну. Гордость за нее неким образом распространялась и на него самого.

– Какая жалость: Эстер пришила букву сама на себя, – прокомментировал Юджин.

– Спасибо, Умник Смурф. Уж в чем, а в общественном порядке Джейсон разбирается. – Ощущая приятное возбуждение, он положил руку на бедро Ханны, туда, где кончались джинсы. – Считает, что этой концепции не повезло…

– … из-за Гитлера и Муссолини, – вставил Юджин.

– Значит, социальный порядок, да? – Ханна посмотрела на Джейсона.

Ее спина слегка касалась плеча Нейта. Язык тела, разворот в сторону от группы указывал, что она готова отойти в тень и с удовольствием перенаправить внимание на Джейсона. Последний шумно вздохнул, хотя ничто не доставляло ему такого удовольствия, как возможность сыграть главную роль, даже если это роль фигляра.

– Как сказал Аристотель, человек – политическое животное…

– Я хочу выпить, – сказал Юджин.

– Сам по себе человек ничего не стоит, – продолжал Джейсон. – Безволосое, дрожащее, физически слабое существо, он бессилен перед другими животными и перед стихиями природы. Человек поднялся только посредством коллективного разума, посредством общества. Люди совершают ошибку, рассматривая человеческую эволюцию с точки зрения отдельной личности. Счастье одного, говоря языком эволюции, иррелевантно, важно лишь здоровье общества.

Обняв Ханну за талию, Нейт наклонил голову и коснулся лбом ее лба. Ее бедро задело его бедро, ее волосы задели его подбородок. Ему хотелось быть еще ближе к ней, но он и без того уже слишком разгорячился. Нейт сделал несколько глубоких вдохов.

Вверху, над ними, белые ниточки рождественских огоньков разрезали по диагонали темнеющее небо; внизу, слева и справа, проплывали светящиеся точки – автомобили. Рядом бубнил что-то свое Джейсон.

Когда они вернулись в квартиру Ханны, Нейт первым делом извинился за Джейсона:

– Он не хотел никого задеть. Он просто хвастун. У одних есть гольф, у других подружки, у Джейсона – язык.

– Вообще-то, он мне понравился. Он такой… увлеченный.

– Увлеченный? – Нейт улыбнулся. – Я ему передам. Он обрадуется.

Они лежали на кровати, глядя в потолок, как глядят на звезды. Нейт сказал, что в колледже у него было меньше общего с Джейсоном, чем с его другом Питером, но с годами баланс изменился.

– Джейсон странный, особенно с женщинами, но он неплохой парень. Он более… не знаю, как точнее выразиться… более настоящий, чем многие другие. Он не оглядывается с опаской, как Марк: что скажут люди?..

Ханна знала Марка – он редактировал ее материалы в онлайновом журнале, где работал когда-то.

– Марк, конечно, отличный парень. И дело свое знает, и забавный, но у него на первом месте всегда будет репутация.

Ханна поинтересовалась, что представляет из себя Питер?

– Умный. Одиночка. Вот кому нужна подружка! Живет в Уотертауне, это Мэн. Работает учителем. И – да, с женщинами у него не очень получается.

Нейт лишь сейчас понял, что в последние две недели они с Ханной говорили о многом и самом разном, но мало бывали с друзьями.

– А твои друзья? Кто они?

Ханна сказала, что самые близкие ее друзья – те, с кем она сошлась в журналистской школе и потом, когда работала репортером в газете. Они писали о политике и бизнесе. И хотя у них с Нейтом было немало общих друзей и знакомых, своей в его литературном кругу она себя не чувствовала. Последние годы, после разрыва со Стивом, Ханна ощущала себя немного одинокой в интеллектуальном плане. Многие из ее друзей-журналистов не понимали – как понимал Нейт, – почему она, работая фрилансером и берясь за самые разные темы, задумала еще и написать книгу.

Нейт погладил ее по щеке:

– Трогательная история. Знаешь, я даже рад, что могу тебе помочь. Понять, почему ты это делаешь. Уверен, так и надо. И книга будет потрясающая.

Она поцеловала его в подбородок:

– Спасибо. Очень мило с твоей стороны.

Желание, которое Нейт сдерживал с самой вечеринки, всколыхнулось снова, и он принялся ласкать ее грудь через топ. Но через какое-то время понял, что ее мысли где-то далеко.

– О чем ты думаешь?

Ханна повернулась на бок, так что теперь они лежали лицом друг к другу. Она ответила не сразу.

– Вообще-то ни о чем. Только о том, что ты в эти последние недели был великолепен, – она дотронулась до его груди. – Я… я была по-настоящему счастлива.

Он накрутил на палец прядь ее волос.

– И я тоже.

Как и у Фрейда, у Аурит была собственная, ясная и последовательная теория вселенной. Взяв за основу один-единственный миф о сотворении мира, она выстроила огромный и постоянно растущий лабиринт историй, логически связанных и на удивление убедительных, если только согласиться с исходными предположениями. Самой важной частью теории была вера в то, что быть составной частью пары – есть главный показатель психологического здоровья. Опираясь на такой фундамент, Аурит анализировала каждого встречного и делала далеко идущие выводы. Вот этот, объявляла она, страдает сексуальным расстройством вследствие болезненно-тягостных отношений на этапе формирования личности. Тот остановился в росте по причине успехов, достигнутых в начале профессиональной карьеры, и приверженности незрелой структуре веры, сложившейся у него на пике славы. (Одинокие мужчины рассматривались как особенно обделенные эмоциональным благополучием.) Свои рассуждения Аурит воспринимала очень серьезно, и ее отношение к людям – симпатии, антипатии, жалость – почти полностью зависело от ею же построенных историй. Особенно часто объектами вирулентного штамма[53] жалости становились так или иначе обидевшие ее мужчины, отчего порой складывалось впечатление, что, встречаясь с ними, она руководствовалась исключительно филантропическими мотивами.

Нейт вспомнил об этом в следующее воскресенье, когда вместе с Аурит направлялся в Проспект-парк, где двое их друзей устраивали пикник по случаю недавнего бракосочетания в городском совете.

– Это ж сколько прошло? Месяц? Чуть больше?

– Около того.

Со времени их с Ханной первого свидания минуло шесть недель, а по-настоящему они встречались около четырех недель.

– Рада за тебя, Нейт.

Аурит довольно закивала и заулыбалась так, словно он впервые поспал, не обмочив штанишек.

Для него вдруг стало важным расширить ее горизонт, доказать, что не все так просто.

– Это ничего еще не значит. Кто знает, что может случиться?

Аурит только что купила холодный кофе и теперь тыкала карамельного цвета жидкость соломинкой через пластмассовую крышку.

– Да? – она посмотрела на него. – Что-то не так?

– Нет. Просто не хочу делать из этого что-то особенное, вот и все.

Аурит нахмурилась:

– Угу.

Он хотел объяснить, что не согласен с ее романтической мономанией. Нейт вовсе не считал отношения с Ханной событием эпического масштаба, чем-то жизнеопределяющим, таким, каким это виделось Аурит. Да, эти отношения поглощали его полностью, когда он был с Ханной, но были не единственным, что его занимало, тем более что с течением времени он стал привыкать к ее присутствию в его жизни. Кроме того, в последние дни у него появились новые заботы. Один глянцевый журнал дал заказ на большую и хорошо оплачиваемую статью, чем Нейт был очень доволен. Порекомендовал его редакции Джейсон. А еще у него завелась задумка для новой книги. Отношения, при всей их значимости, занимали в его личной жизни примерно такое же место, как увлечение абстрактными размышлениями и интерес к спорту. Но как объяснить это Аурит, чтобы она не заподозрила разлад между ним и Ханной?

Некоторое время шли молча. Пакет с купленной для пикника бутылкой вина ритмично постукивался о колено и голень.

– Она сегодня будет? – спросила наконец Аурит.

– Нет. Решила поработать.

Аурит кивнула, сделала большой глоток и недовольно заглянула в пустой пластиковый стаканчик:

– Уф. Мокко-айс не должен иметь запаха шоколадного молока.

На это Нейту сказать было нечего.

Погода в последний день июля выдалась прекрасная – не слишком душно, небо не линяло-голубое, – и картина, открывшаяся им при входе в парк, была идиллическая. Строго говоря, прелести и красоты Проспект-парка (лесистые холмы, лужайки, пруд полумесяцем с обязательными утками и лебедями) вряд ли так уж разительно отличались от прелестей и красот парков в других городах. Но, в отличие от парков в пригородах, посещаемых почти исключительно несовершеннолетними правонарушителями, бродячими геями и торговцами крэком, в этом парке не ощущалось атмосферы нездоровья и отчаяния. («Когда у людей есть собственный задний дворик, они жарят сосиски на своем гриле», – сказал однажды Джейсон.)

В Проспект-парке было полно жизнерадостных, бодрых людей, которые гуляли, бегали, катались на велосипедах, играли в бейсбол, смотрели бейсбол и ели тающее в руках мороженое. Группы молодых людей с холщовыми сумками из местных книжных магазинов соседствовали на травке с семьями выходцев из карибских стран, расположившихся с пластиковыми кулерами, набитыми разнообразной едой, распространявшей почему-то запах подорожника. Парк был поллюцией либерального интеграциониста: мультирасовой, мультиэтнической, мультиклассовой.

Прибытие Нейта и Аурит сопровождалось короткой вспышкой активности:

– Поздравляем!

– Ну, теперь все официально!

– Спасибо, что пришли.

– Угощайтесь!

На соседнем одеяле речь держал Джейсон:

– С сожалением должен сказать, что ни качественная медицинская помощь, ни либеральное образование не в состоянии произвести нацию самокритичных приверженцев Золотого правила[54]. – Он обращался к двум выглядевшим немного растерянными женщинам, но, заметив Нейта и Аурит, на секунду отвлекся, чтобы поприветствовать их кивком. – Просто не у каждого это в генах. Добродетельность – сама по себе награда для некоторых, но не для всех. И это хорошо. Есть многое такое, что не по силам моралистам.

– И что же это? Строительство пирамид? – проворчала Аурит. – Те, кто используют рабский труд, достигают поразительных результатов.

– Вот именно! – подхватил Джейсон. – Пирамиды, заселение Нового света, индустриализация. Подумайте, какой жестокостью это сопровождалось! – Он расплылся в улыбке. – Люди, отягощенные моралью, со всем этим просто не справились бы. И где бы мы все тогда были? Уж наверняка не сидели бы в этом милом Проспект-парке, не получали бы приличных денег за необременительный труд и не гордились бы своей общественной сознательностью.

Женщины, составлявшие его аудиторию, обменялись взглядами.

– А как же быть с жертвами этих аморальных типов? – поинтересовалась рыженькая с дружелюбным выражением лица.

– Разумеется, существует социальный налог, который мы платим за то, что среди нас живут психопаты, – согласился Джейсон. – Но обществу не обойтись без хитрых и коварных, чтобы решать те или иные задачи, как не обойтись без честных и сознательных, которые утверждают в нем правила и не дают ему превратиться в кошмар какого-нибудь теоретика игр. Точно так же обществу нужны художники, – последнее слово он произнес с насмешкой, – под которыми я подразумеваю писателей, музыкантов и им подобных, для привлечения предполагаемых одиночек к общему костру и принятию их в клан.

– Трогательная теория, – заметила рыженькая.

Спор иссяк. Рыженькая, рядом с которой разместился Нейт, рассказала, что изучает историю искусства и, прежде чем вернуться за парту, успела поработать редактором в его издательстве. Они тут же принялись обсуждать новых знакомых.

– А где Ханна? – спросил, повернувшись к нему, Джейсон.

Нейт стиснул зубы. Он знал, что Джейсон считает его печальным занудой с соответствующим темпераментом. Некоторые женщины, возможно, и не согласились бы с ним, но поколебать мнение Джейсона им, скорее всего, не удалось бы. (В прошлом Джейсон объяснял эту слабость Нейта «унизительной» потребностью обязательно всем нравиться).

– Мы же не сиамские близнецы.

Он отвернулся к рыженькой. Но через несколько минут разговор начал иссякать. Нейт ушел бы под каким-нибудь вежливым предлогом, но девушка была такая улыбчивая и дружелюбная, что задевать ее чувства не хотелось. Наконец она кивнула на бутылку – Нейт пил красное.

– Пойду поищу белого.

– Конечно!

Он вспомнил, что собирался спросить кое о чем Марка, и тронул Джейсона за руку:

– Не знаешь, Марк сегодня будет?

Джейсон покачал головой:

– Не знаю. Давненько его не видел. А ты слышал, что он встречается с кем-то? С той горячей штучкой, что была на чтениях? Кэрри? Кара? Миленькая девчушка. Эй, подожди-ка. Ты ведь вроде первый с ней заговорил?

– Может быть, – Нейт сорвал травинку. – Да. Наверно, я.

– И ты, значит, не стал… А, да, понятно. Ханна.

Прежде чем Нейт успел ответить, к ним подошла и поздоровалась женщина, с которой он недолго встречался несколько лет назад. Теперь она была замужем и пожаловала с маленьким ребенком. Когда они встречались, Нейт обнаружил в ней слишком сильный, как ему показалось, материнский инстинкт. Излучая довольство и благополучие, она показала им кроху со светлыми волосиками, и он подумал, что интуиция тогда его не подвела. Ребенок, когда его опустили на землю, тут же заковылял к белке, и мама, рассмеявшись, поспешила за ним.

– Рада была повидаться, – бросила она через плечо.

Нейт взял с пущенной по кругу тарелки немного морковки и хумуса.

– Я говорил, что у Мэгги кто-то появился? – спросил Джейсон.

Мэгги была его коллегой. Они встречались какое-то время, и с тех пор Джейсон часто о ней говорил.

– Парень разговаривает, как настоящий дуче, – продолжал он. – Тоже фрилансер, веб-дизайнер или что-то в этом духе. Ничего особенного, этим любой мог бы заниматься в свободное время.

Из-за облачка выглянуло солнце. Нейт поднял руку, закрывая ладонью глаза.

– Тебе-то, наверно, до нее и дела нет?

– Есть, почему же. – Джейсон прихлопнул севшего на руку комара. – Чертовы москиты. Мне важно, чтобы Мэгги была счастлива.

– Да уж…

В кармане джинсов зазвонил телефон.

– Подружка? – поинтересовался Джейсон.

Нейт нажал кнопку «отклонить». Имя Ханны исчезло с экрана.

– Знаешь, Джейс, я вот пытаюсь и никак не могу вспомнить, когда ты в последний раз трахался? Кто был тогда президентом? К Интернету подключались через модем или уже был широкополосный?

Секунду-другую Джейсон смотрел на него, потом широко улыбнулся. Его рыхлые губы почему-то напомнили Нейту животы голодающих детей.

– Ничего не поделаешь, у меня высокие стандарты.

Всех призвали выпить за молодоженов.

Джейсон снова повернулся к Нейту:

– По-моему, ты думаешь, что мне не нравится твоя новая подружка.

– Ничего такого я не… – Нейт машинально занял оборонительную позицию. Он хотел сказать, что вообще об этом не думал. Но Джейсон его не слушал.

– Это не так. Может, мне и казалось поначалу, что она немного бесцветная, но я ошибался. Ханна – клевая девушка.

Вот так новость! Нейт не только удивился, но и немного смутился – похвала Джейсона его обрадовала!

– Да, клевая, – согласился он небрежно, стараясь не выдать своих чувств.

– Я просто считал, что она – не твой тип.

Это уже сильно попахивало провокацией. Нейт понимал, что надо промолчать, но не выдержал:

– Что значит: не мой тип?

– Ну, знаешь… – протянул Джейсон. – Ты ведь обычно западаешь на… даже не знаю, как выразиться… требующих внимания, прихотливых. Ну, таких, как Элайза.

– Смеш… – с другой стороны пледа на него взглянула разговаривавшая с кем-то Аурит, и Нейт понизил голос: – … но. И ты не думаешь, что Элайза нравилась мне, несмотря на ее прихотливость, а не из-за нее?

– Нисколько не сомневаюсь, что именно так ты и считаешь…

– Она нравилась мне по многим причинам, но ни одна из них не имеет ни малейшего отношения к тому, что Элайза требовала к себе какого-то особенного внимания. Скорее, это сыграло свою роль в моем решении порвать с ней.

– Успокойся. Я лишь хочу сказать, что мы интуитивно реагируем на определенные вещи, и далеко не все они хорошие.

– Кристен не была прихотливой? Не требовала внимания?

– Не была, – согласился Джейсон. – В любом случае, это неважно. Главное, что ты счастлив. А Ханна, как я уже сказал, клевая девушка.

Не дав Нейту возможности ответить, он отвернулся:

– Эй, Аурит, будь добра, передай овощи. – И тут же добавил: – Кстати, об Элайзе. Что она сказала, когда ты сообщил, что потягиваешь ее подругу?

Нейт уже открыл рот, чтобы парировать этот выпад, но вовремя сдержался.

– Я ей еще не сказал. Собираюсь.

Джейсон вгрызся в соцветие брокколи с почти женской изысканностью, резко контрастировавшей с появившейся на его губах ухмылкой.

– Скажи, если ей захочется поплакаться в жилетку, пусть позвонит мне. У меня всегда есть время для больших голубых глаз и аккуратной попки.

– Да на здоровье.

С Элайзой Нейт встретился через несколько дней. Вообще-то сделать это следовало раньше, но он постоянно откладывал. О Ханне ей уже сообщили. Удивительно, но злилась она не на Нейта, а на Ханну:

– А я считала ее подругой.

– Ей немного неловко. Она действительно хорошо к тебе относится. И ценит, что мы с тобой остались друзьями.

– Ей очень неловко, это уж точно. Встречаться с бывшим подруги, с которым познакомилась в ее доме, на вечеринке… Да, ей ужасно неловко.

Нейт уткнулся взглядом в стойку бара. Они сидели в стейк-хаусе, в центре города, неподалеку от офиса Элайзы, и он уже начал спрашивать себя, правильно ли поступил, пригласив ее на эту встречу. Вся эта суета вокруг него и Ханны только придавала оттенок обоснованности претензиям Элайзы.

– Какая дрянь, – бросила Элайза, сердито помешивая мартини.

– Ты не…

Элайза отвела взгляд от дымчатого зеркала за баром, посмотрела ему в глаза, и дальнейшие слова замерли у Нейта на языке. Иногда вся тяжесть ее несчастья словно скатывалась ему на плечи. Красота осталась при ней, но сейчас она выглядела измученной, чуть ли не убитой горем.

– Извини, Эль, – мягко сказал он. – Мне очень жаль. Правда. Не думал, что вы так близки. И я не хотел причинить тебе боль.

Элайза недовольно выпятила нижнюю губу и не столько пожала, сколько подняла худенькое плечо, отчего над широким вырезом блузки проступила ключица. Если не замечать глаз, она выглядела такой же милой и стильной с собранными в узелок волосами. На ней была длинная, свободного покроя белая рубашка и обтягивающие черные брюки.

– Ты еще познакомишься с кем-нибудь.

Элайза посмотрела на него. Ее идеальные черты как бы будто застыли. Секунда… другая… и выражение углубилось, залегло тенями. Теперь лицо выражало глубокую усталость.

– Может быть.

Нейт напрягся, готовясь встретить град знакомых обвинений. Он отравил ее будущие отношения. Она не сможет больше доверять мужчине, когда тот говорит, что любит ее, потому что ему ничего не стоит передумать в последний момент. Из-за него она чувствует себя недостаточно умной, недостаточно хорошей. Как ей оправиться от такого удара?!.

Но Элайза, должно быть, уже поняла, что вызвала его сочувствие и привычная тактика ничего ей не даст.

– Кстати, извини за прошлый раз, – сказала она. – За тот обед. И за то, что было потом. Выпила лишнего. Поставила тебя в неудобное положение. Просто… не знаю. В последнее время все наперекосяк. Мне так тяжело…

Нейт поерзал на мягком барном стуле. В груди теснились, набухая, самые разные чувства – вины, сожаления, печали, – и от этого ему делалось только хуже. Уж лучше бы бранила!

– Не переживай. Мне очень жаль, что ты несчастлива.

Элайза снова пожала плечами и, разглядывая свои лежащие на стойке руки, начала поправлять соскользнувшее кольцо.

«Ее надо чем-то отвлечь», – подумал Нейт.

– Как там твой босс?

Элайза едва заметно и с некоторым раздражением качнула головой, как будто поняла, что он меняет тему, потому что трус, но уже смирилась с его незрелостью. И с трогательной обходительностью начала рассказ о последнем случае.

Элайза работала в одном Очень-Важном-Журнале и прекрасно знала, как любит Нейт слушать о том, что там делается. Речь шла об известном писателе, который достал ее босса, главного редактора, тем, что, отказавшись следовать редакторским предложениям, предпочел вообще забрать свой текст и опубликовать его в соперничающем издании с теми самыми редакторскими поправками.

– Для нас он больше ничего не напишет, – констатировала Элайза.

– Думаю, что да.

Она пристально посмотрела на него:

– Что с тобой такое? Сколько осталось до выхода твоей книги? Шесть месяцев? Ты должен… разве тебя это не волнует?

Нейт перевел взгляд на ряд выстроившихся на полке за баром бутылок односолодового скотча. Большую часть книги он написал, когда был с Элайзой. Без нее книги могло и не быть. И пусть иногда Элайза жаловалась, что работа отнимает его у нее, она всегда верила и в книгу, и в то, что он сумеет справиться с задачей. Когда дело не шло, когда его одолевали серьезные сомнения, что книга вообще будет закончена, ее вера служила ему поддержкой и, может быть, сыграла решающую роль в успехе. А потом, когда книга еще не была закончена и не поступила в продажу, он расстался с Элайзой…

– Я стараюсь не думать о ней слишком много.

Элайза отодвинула пустой стакан, и официант в галстуке-бабочке тут же его убрал.

Нейт попросил рассчитать их.

– Почему ты так спешишь? – спросила Элайза.

Отстраненный тон сменился жалобным; что-то щелкнуло, и все вернулось на свое место.

Нейт поднял руки:

– Я не спешу.

– Тебя Ханна ждет?

– Нет! Просто… а, не обращай внимания. Еще по стаканчику?

– Нет. Ты же не хочешь.

– Хочу! – заупрямился он. – Хочу.

Часы показывали начало одиннадцатого, когда он проводил Элайзу до метро. Она спустилась по ступенькам и исчезла, а он испытал колоссальное и почти физическое облегчение, словно долго бежал и лишь теперь остановился. По пути к своей станции, в нескольких кварталах к западу, Нейт отправил Ханне сообщение. «Странно ли, что я по тебе скучаю?» Они виделись всего лишь утром.

Ответ пришел почти сразу же: «Да, странно». За ним, через несколько секунд, последовал второй: «Но я вроде как тоже по тебе скучаю».

После проведенного с Элайзой вечера больше всего Нейт хотел переключиться на другое настроение. Легкое, безобидное подшучивание, игривая перепалка – само ее присутствие, подтверждающее, что он вовсе не бессердечный и неблагодарный тип, представлялось наилучшим вариантом.

Перед тем как сесть в поезд, Нейт написал: «Буду через 45».

В тот вечер Ханна спросила, как его дела с Элайзой. Они сидели в креслах у окна. Нейт ответил не сразу.

С Элайзой он познакомился три года назад, на корпоративной вечеринке. Она пришла туда с главным редактором того самого Очень-Важного-Журнала. Нейт спросил о ней своего друга Эндрю. Эндрю сказал, что она – новая ассистентка главного редактора.

Потом босс ушел, а Элайза осталась. Нейт пропустил два или три стаканчика вина. Она стояла возле столика с закусками, перед маленькой фруктовой горкой.

– Привет, я – Нейт.

Она положила в рот красную виноградину и лениво, почти сонно, представилась:

– Элайза.

Несколько минут она отвечала на вопросы, но его настойчивость, похоже, немного ее смутила. В конце концов, Элайза спросила, чем занимается он.

Нейт ответил, что работает критиком в онлайновом журнале. Она поинтересовалась, в каком. Он ответил.

Элайза прошлась по нему взглядом. Нейт поправил воротничок голубой рубашки и заметил, что шнурок на одной туфле развязался, причем не просто ослаб, а растрепался так, будто он только что вырвал ногу из стального капкана. Коричневый, с полосками от шнурков язычок вывалился и свесился набок. Нейт наступил на него другой ногой и слегка покачнулся, как разбалансированный кебаб.

Элайза рассказала, что недавно получила степень магистра компоративной литературы[55] в Сорбонне, а до этого училась в Университете Брауна. Работать в издательстве ей еще не приходилось. Вообще-то, она хотела бы писать. Выпить как-нибудь кофе? С удовольствием. Да, и поговорить об издательстве.

За кофе последовал обед, потом они любовались закатом с Бруклинского моста, потом была вечеринка у одного приятеля по Гарварду, работающего теперь в хедж-фонде[56] и живущего в триплексе в Верхнем Уэст-сайде, и субботний вечер в Бруклинском музее. На Нейта его новая знакомая произвела самое сильное впечатление.

В разговоре она легко ссылалась на работы стареющих интеллектуалов, сотрудничающих с «Нью-йоркским книжным обозрением». Многосложные имена восточноевропейских режиссеров-авангардистов слетали с ее языка без малейших затруднений. Нейт знал – по крайней мере, понаслышке, – книги ее отца-профессора. К этому времени он уже имел опыт общения с самыми разными редакторами. На их фоне Элайза выглядела другой – необычайно серьезной и хорошо информированной для своих лет. К тому же она была так привлекательна!

Нейт, которого Джейсон с трудом убедил не носить брюки со складками, понимал, что Элайза выделяется даже на фоне самых модно одевающихся молодых женщин Бруклина. Она знала, где что купить, в каких магазинах цены ниже и что можно брать в «Таргете» (пластмассовые контейнеры, колготки и зубные щетки). Теоретически Нейт презирал «символы буржуазного статуса», но втайне гордился легким дуновением шика. Она не только производила впечатление успешной и популярной девушки, но и была ею, не прилагая к тому заметных усилий. Первый класс, высшее качество! В издательском мире Элайза занимала примерно то же место, что Эми Перельман в школе и лучшие подружки Уилла Макдорманда в Гарварде, и, бесспорно, была «желанным объектом».

Ровная в общении, озабоченная, даже слегка угрюмая, она часто разговаривала с раздражающим, ангедонистическим[57] равнодушием и нередко выглядела скучающей.

Эта ее грань – постоянное неудовольствие – была для Нейта чем-то вроде вызова, и когда ему удавалось рассмешить ее, поднять ей настроение или просто вывести из апатии, он чувствовал себя едва ли не героем.

Тогда он еще не получил заказ на книгу. Рецензии и обзоры книжного рынка обеспечивали регулярным доходом, но назвать этот доход скромным, принимая в расчет стоимость жизни в Нью-Йорке, было бы преувеличением, граничащим с ложью. Чтобы как-то сводить концы с концами, приходилось хвататься за любые возможности приработка, включая корректуру. Он работал один, в своей грязной квартире, обходясь порой без душа, сморкаясь, за отсутствием салфеток, в туалетную бумагу. Дешевую туалетную бумагу. (Однажды, будучи в гостях в Нью-Хейвене у приятеля по колледжу Питера, Нейт тайком оторвал от рулона несколько квадратиков и, сложив, спрятал в нагрудный карман рубашки. Потом подождал, пока у стойки соберутся несколько знакомых, и раздал каждому по квадратику. «Вы только пощупайте. И этим, самой тонкой в мире шкуркой, старина Нейт вытирает свою задницу? Вот и говори после этого о нелюбви к себе».)

Медицинской страховки у него не было несколько лет. По прошествии какого-то времени Нейт уже принимал как само собой разумеющееся, что он грязный, опустившийся маргинал, чье благополучие не очень-то важно для общества. А вот благополучие Элайзы ценилось очень высоко – ею самой, ее родителями, хозяевами журнала, которые заботились о ее глазах, зубах и психике и щедро оплачивали соответствующие расходы. Казалось, сама вселенная обслуживает Элайзу: питейные заведения – бесплатной выпивкой, традиционно грубые таксисты – вежливым обращением, гранды журнального бизнеса, не удосуживающиеся отвечать на емейлы Нейта, – завидными предложениями.

Нейт еще спал, когда Элайза, очаровательная и ухоженная, проплывала мимо охранников в вестибюле небоскреба, расположенного в центре Манхэттена, поднималась в свой офис в скоростном лифте и садилась за стол, над которым красовалась табличка с ее именем. Там она отвечала на звонки и успокаивала нервных авторов, уверяя, что ее босс вот-вот им перезвонит. Сопровождала Важных Лиц в большой угловой офис. Сидела на редакционных совещаниях и даже, когда к ней обращались, выступала со своими предложениями относительно содержания очередного номера. Но по большей части она занималась административной работой. Тем не менее это было началом карьеры. Элайза делала все, чтобы не опуститься, не стать маргиналом, как Нейт, сидевший дома в трусах, валявшийся на сальных от пота простынях, ломавший голову над такими вопросами, как, например, стоит ли ему обратиться за налоговыми льготами, предоставляемыми получателям заработной платы и жалованья, или это будет неправильно, потому что такие льготы предназначены для людей по-настоящему бедных и уж никак не для выпускников Гарварда, уклоняющихся от постоянной работы ради того, чтобы потворствовать личным интеллектуальным амбициям…

Встречая Элайзу в конце рабочего дня, Нейт чувствовал себя так, словно вырвался из подземного мира морлоков[58]. С ней и к нему в ресторанах относились иначе. Мужчины окидывали его оценивающими взглядами. Официанты и метрдотели переходили на почтительный тон. Даже в кругу друзей и знакомых его акции пошли вверх.

С учетом всего тот факт, что Элайза не была уж очень хорошей подружкой, значения не имел. Его желания, если они не совпадали с ее, она воспринимала как прихоти извращенца и стойко игнорировала. Здоровым исключением считался только дорогой ресторан – его страсть к барбекю она называла «омерзительной». «Может, лучше в какую-нибудь местную забегаловку?» «Об этом не может быть и речи!» После того или иного светского мероприятия Элайза с удовольствием представляла ему список своих критических замечаний, полагая, по-видимому, что все его промахи так или иначе отражаются в первую очередь, на ней. Когда на одном приеме Нейт позволил себе не слишком удачную шутку, Элайза устроила ему настоящую головомойку за то, что он поставил ее в неудобное положение. Упреки посыпались сразу же, как только они свернули за угол, едва отойдя от облицованного коричневым песчаником особняка, в котором провели вечер. «Почему ты решил, что это будет смешно?» Пришлось признаться, что он и сам не знал толком – почему; в ответ на реплику одного из гостей насчет того, что мы живем в эру тревоги, заметил, что всегда думал, будто мы живем в эру Водолея. Что шутка не удалась, он понял сразу, едва слова слетели с языка. Элайзу объяснение не устроило. Она придерживалась того мнения, что он обязан ей и потому должен стать кем-то, кого она могла бы уважать. А это предусматривало и воздержание от скверных шуточек. Предполагалось также, что Нейт должен быть нежным, но не чересчур, делать комплименты, не слишком при этом усердствуя, демонстрировать, не перегибая палку, сообразительность и ум…

Когда ее обходили или обманывали, когда о ней отзывались не лучшим образом, Элайза выходила из себя от бешенства. Судя по всему, во всем Нью-Йорке только она одна отличалась хорошими манерами, остальные вели себя по-свински, особенно по отношению к ней, хотя уж кто-кто, а она такого хамства определенно не заслуживала, потому что – и это было новостью для Нейта – «ни к кому не питала недобрых чувств». Элайза негодовала, когда Нейт отказывался всецело разделить возмущение по адресу того или иного коллеги, отпустившего за ланчем комментарий, вполне невинный – на взгляд Нейта и непростительно колкий – по ее мнению. Предположить, что она просто неверно истолковала реплику или, что еще хуже, реагирует на пустяк излишне эмоционально, было равносильно оскорблению!

Какое-либо представление о справедливости отсутствовало у нее напрочь. Иногда, раздраженный ее опозданием на свидание или откровенным равнодушием к тому, о чем он говорил и что считал нужным, Нейт инстинктивно оценивал свою досаду, пытаясь решить для себя, насколько она обоснованна или справедлива при данных обстоятельствах. (Может быть, она просто не понимает, как важно для него то, что говорит? Может быть, он сам выразился недостаточно ясно?) Элайза, со своей стороны, твердо стояла на том, что ее эмоциональные реакции оправданны, а моральные оценки непогрешимы. Его же самокритика воспринималась как слабость, пользоваться которой надлежало безо всякого стеснения. «Нет, – утверждала она. – Ты действительно изъяснялся недостаточно ясно». Единственной другой серьезной подружкой Нейта была Кристен – особа, что ни говори, чрезвычайно справедливая и без предубеждений. Элайза же порой ставила его в тупик, но довольно долгое время ее ограничения большой роли не играли. Нейт воспитывался на Старом Завете и не ждал от своего бога благоразумия и милосердия. Наедине с собой он, может быть, и ворчал, недовольный ее требованиями, может быть, пытался урезонить ее или умаслить, но само присутствие Элайзы в его жизни, его постели, ее красота (иногда просто глядя на нее, он испытывал неодолимое желание коснуться ее шелковистых волос или идеального кукольного личика), муки и радости от нахождения рядом с ней – все это стало для него жизненно важным.

Хотя Элайза была умна – и разбиралась в вещах, в которых положено разбираться людям утонченным, – Нейт довольно быстро понял, что ее писания часто бывают напыщенными и неуклюжими. Ее идеи напоминали натужные попытки достичь глубины академических творений. В ее любви к интеллектуализму и, что еще важнее, к интеллектуалам вроде Нейта было что-то хрупкое, непрочное. Поначалу ее страсть ошеломила его, но со временем стало ясно, что эта увлеченность – лишь форма достижения успеха, весьма специализированная форма, но не более того. Задолго до того, как он созрел до решения завязать с ней – задолго до того, как эта мысль зародилась у него в голове, – Нейт стал складывать иной, отличающийся от первоначального и не столь комплиментарный ее образ. У нее был, например, прекрасный вкус – она воспринимала, впитывала все, что считалось интеллектуально модным. Ей, в частности, нравился Звево, она находила в нем великое множество добродетелей, но произошло это только после того, как она поняла, что Звево высоко ценится в определенных кругах. Только после того, как ее отец, профессор, или ее босс, Очень Важный Редактор, вознес хвалу Звево. Наряду с этим, восставая против «мужского литературного истеблишмента», Элайза отстаивала значимость какого-нибудь слезливого, пусть и продиктованного благими намерениями, обывательского романа о девочке и ее матери, или девочке и ее лучшем друге, или девочке и чернокожей женщине, помогавшей воспитывать ее, которые вместе сражались с хищниками-мужчинами и социальной несправедливостью и в конечном итоге познавали искупительную силу любви. Вот такие книги нравились ей по-настоящему, понял через некоторое время Нейт. Звево, престарелые интеллектуалы из «Нью-йоркского книжного обозрения» – все это, как оказалось, было шоу, пусть даже и шоу, устраиваемое ею как для себя, так и для других.

Нейт хотел, чтобы Элайза ради себя самой осознала, что не быть высоколобым интеллектуалом – нормально. Что она была бы куда счастливее в журнале другого направления: менее консервативном, возможно, одном из тех онлайновых, которые ориентировались на умных, независимых женщин, где ей не приходилось бы скрывать свои предпочтения и где на первый план вышли бы освобожденные от необходимости занимать определенную позицию ее вербальный талант и умение делать краткие и точные обзоры. (Элайза всегда облекала свою критику Нейта в самые умные и образные выражения.) Но нет, высшее мнение таких людей, как ее отец и ее босс, всегда значило для нее слишком много. Ей приходилось делать то, что ценили они, а не то, что было ценно для нее. Глядя на ситуацию под этим углом, Нейт не мог не сочувствовать женщине, красивой и умной, которая отчаянно пыталась изменить себя, пусть ненамного, но все же – переделать себя.

Здесь же крылся и ответ на вопрос, сбивавший его с толку поначалу: почему Элайза с ним? На тот момент, как Нейт понял позже, ее патологически влекли не деньги, статус или симпатичная внешность, а литературный и интеллектуальный потенциал. Нейт обладал многими из тех умственных качеств, что и ее отец и босс. И как бы Элайза ни критиковала его манеры, одежду и привычки, вера в его ум оставалась неизменно прочной.

В некоторых отношениях она влияла на него положительно: заставляла ходить на спектакли, концерты и в галереи, посещать популярные рестораны в не самых популярных уголках города. Прежде он ограничивался баром в своем квартале. Однако, оглядываясь назад, Нейт признавал, что даже в свои лучшие моменты, даже когда они шли рука об руку от метро к пиццерии в некогда итальянском квартале в глубинке Бруклина, даже когда сидели вместе, попивая горячее какао на каменной скамейке возле Клойстерса, глядя на базальтовые утесы парка «Пэлисейдс» по другую сторону Гудзона, даже тогда он, на каком-то уровне сознания, пополнял каталог несоответствий для будущих ссылок. К тому времени, когда они встречались месяцев семь или восемь, Элайза стала постоянной темой в разговорах Нейта с друзьями. «Это нормально, когда подруга устраивает скандал, если ты планируешь пятничный вечер, не проконсультировавшись с ней? – спрашивал он. – И как понимать, если каждый раз, когда она высказывает мнение о ком-то, у меня возникает чувство, что на самом деле все ровно наоборот?»

Они пробыли вместе около года, прежде чем недовольство таки перевесило то, что – любовь? потребность? увлечение? – связывало его с ней. «Дружба, едва перестав крепнуть, сразу начинает хиреть», – сказала безнравственная мадам Мерль[59], и Нейт был вполне с ней согласен. В один прекрасный день он обнаружил, что чары Эйлин ослабли. Он спокойно наблюдал, как она изливает на него свою злость, и не испытывал тревожного, приходившего помимо его воли желания сделать все возможное для скорейшего примирения.

Поначалу Нейт действовал мягко – отказывался от предлагаемых ею выходов, оставался дома, когда ему этого хотелось, а однажды даже спланировал провести уик-энд с Джейсоном и Марком, не испросив заранее ее мнения. Никак не отреагировав на ее раздражение, он ждал возвращения прежнего, ставшего уже привычным беспокойства. Оно не вернулось. Элайза быстро уловила перемену, проявив что-то подобное тому чутью, которое помогает животным чувствовать приближающуюся бурю. Она заметно смягчилась, стала любезнее, услужливее. Вместо модного, упоминавшегося в обозрении «Таймс» ресторана предложила ресторан-барбекю. Сдержала досаду, когда Нейт, сославшись на занятость, сказал, что не поедет с ней к ее родителям, пригласившим их на неделю в летний домик. Она чаще спала с ним и даже купила кружевное белье, пояс и коротенькую ночную сорочку с пушистыми помпончиками на груди. Тоненькая, хрупкая, Элайза выглядела в этом наряде столь же трогательной, сколь и соблазнительной. «Это ты для меня?» – удивился Нейт, когда она подошла к нему в красно-черном корсете, вызывающем в памяти наряды проституток из романов Золя. Ему всегда нравилось заниматься с ней сексом. С самого начала ее индифферентность, присущая ей отстраненность, утомительная озабоченность в сочетании с энергией его влечения придавали акту ощущение состязания; волна победоносного удовлетворения, подобного которому еще не было в его эротической практике, захватывала Нейта каждый раз, когда она вскрикивала под ним. И эти случаи становились все более частыми.

Но секс был исключением; прежняя страсть уже не вернулась. То, что больше всего беспокоило его в Элайзе – эгоизм, придирчивость, требовательность, – исчезало, но его безразличие и даже отвращение к ней перевешивали все прочие эмоции.

Потом он порвал ахиллово сухожилие и пару недель оставался у Элайзы, потому что в ее доме было меньше ступенек. Она вела себя образцово: приносила вещи из его квартиры, готовила для него, предвосхищала почти все его потребности. Нейт вернулся к себе сразу же, как только смог. Находясь у Элайзы, он чувствовал себя кем-то вроде преступника, укрывшегося у своей жертвы. Всякий романтический интерес пропал к тому времени полностью. Ее достоинства и недостатки Нейт оценивал спокойно и бесстрастно. Даже секс, этот блаженный второй медовый месяц, сошел на нет. Все острее сознавая, как изменились его чувства к ней, Нейт не мог отделаться от ощущения, что попросту использует Элайзу, берет что-то обманом и притворством. Он перестал спать с ней.

Когда разрыв наконец случился, Элайза расстроилась даже сильнее, чем можно было ожидать. Он притворно посочувствовал; что-то шевельнулось лишь, когда у нее хлынули слезы. А в душе даже позлорадствовал: «Ну, и что ты теперь обо мне думаешь? Помнишь, как испоганила тот уик-энд, который мы провели у моих родителей? Они же такие «шумные», что у тебя даже голова от них разболелась. И поговорить с ними было не о чем». Тем не менее он ничего не сказал. Знал, что даже если Элайза извинится, пообещает измениться, это ничего уже не решит.

Она позвонила на следующее утро. Была очень расстроена. Он пообещал встретиться с ней через несколько дней, выпить кофе. Она немного успокоилась. При встрече Нейт снова сказал, что ему очень жаль, но теперь уже поздно. Нет, он не знает, как и почему, дело не в ней, просто ему нужно сосредоточиться, поработать над книгой. Может быть, он не создан для отношений. Может быть, это с ним что-то не так. Он говорил и говорил, избегая лишь правды, состоявшей в том, что со временем она открылась ему – избалованной привилегиями и неинтересной.

– Просто… – Элайза поставила чашечку и посмотрела на него блестящими от слез глазами. – Я никогда раньше по-настоящему не любила. Думала, вот оно и случилось.

В нем что-то дрогнуло. Разве в пору очарования ею, когда ему даже не верилось, что она выбрала именно его, разве не он сделал все, чтобы она почувствовала себя любимой? Тогда-то он думал только о том, как бы удержать ее.

С другой стороны, разве не так бывает со всеми? Он ведь не обманывал ее умышленно с какой-то тайной целью.

В тот день они решили остаться друзьями. Но уже скоро Нейт пожалел о данном обещании. Едва ли не при каждой встрече Элайза поднимала тему их отношений, говоря, что ей нужно кое-что прояснить. Когда разговор складывался не так, как ей хотелось бы, – а хотела она, похоже, чтобы он признал, что совершил ошибку, порвав с ней, – она снова расстраивалась. Плакала, жаловалась, обвиняла, задавала вопросы, на которые невозможно ответить, – делала все, чтобы он прочувствовал свою вину и покаялся. «Ты же не думаешь, что я недостаточно умна? И как мне теперь доверять мужчинам после того, как я доверилась тебе? После того как ты заставил меня довериться тебе?» Слушая упреки, Нейт напоминал себе, сколь мало сочувствия видел с ее стороны в те времена, когда в их паре ведущей была она.

Однако по прошествии некоторого времени в нем стало крепнуть новое чувство. Как ни убеждал себя Нейт, что не совершил ничего плохого, по крайней мере, по тем стандартам, по которым жили все его знакомые (и уж, во всяком случае, это она вела себя недостойно, не желая мириться с очевидным и устраивая истерики!), на каком-то интуитивном уровне проклюнулось чувство вины. Шумный, в духе Фолкнера, внутренний голос требовал рассматривать отношения в строго моралистических терминах. «Тебя влекло к Элайзе, – внушал голос, – потому что она красивая, стильная, потому что у нее блестящая родословная и известный отец, а ты сам – недоумок и лузер, всегда завидовавший таким, как она или Эми Перельман, красивым и пользовавшимся популярностью, и обладавшим, как тебе казалось, чем-то, чего никогда не было у тебя, чем-то, что невозможно постичь и обрести одним только умом, какой-то особой магией и благородством, невыразимой мудростью жизни и сопутствующим этой мудрости доступом к неведомым наслаждениям». В отличие от Кристен, с которой он ощущал настоящее родство душ, Элайза виделась ему лакомым, но запретным кусочком, пробуждавшим честолюбивые желания. Потом же, как пес, обнюхав незнакомый предмет и сочтя его неинтересным, он просто потрусил дальше, увлекаемый другими приманками. Вот только для Элайзы его эксперимент не прошел безболезненно. Возможно, в ее привязанности и не было ничего такого уж странного, как представлялось ему поначалу. До него Элайза встречалась с парнями, которых выбирала только лишь потому, что они обладали привлекательной внешностью и обращались с нею далеко не лучшим образом. Хотя Нейт и не мог соперничать с ними по внешним данным, он, очевидно, задел какую-то ее струнку, потому что не только был для нее лучшим бойфрендом, но и представлялся ей более желанным в плане профессиональных перспектив, чем предшествовавшие ему широкоплечие социопаты. А поскольку свои притязания на мирское восхищение Элайза небезосновательно расценивала выше, чем притязания самого Нейта, то понятно, что и на его преданность она полагалась с большей уверенностью.

И если сейчас она выглядела постыдно жалкой в своем унижении и беспричинной злости, не соответствовало ли это всему тому, что он знал о ней и раньше? Ее испортили красота и богатство; ей недоставало внутренних ресурсов; она по-детски капризничала и упрямилась, когда что-то шло не по ее сценарию. Все это он знал практически с самой первой их встречи. А если знал, но все равно хотел, то имел ли он право бросать ее теперь по той лишь причине, что у него пропал интерес к тому, что еще она могла предложить? Да, имел, тут и сомневаться не приходилось, но и легче от такого рассуждения не становилось.

В большинстве случаев Нейту удавалось унять этот звучащий в голове голос фундаменталистского проповедника. Верить ему не следовало – он все упрощал, он призывал возвыситься, он наделял его высшей, богоподобной властью над другими, подразумевая, без достаточных на то оснований, что он умнее и сильнее Элайзы и, следовательно, единолично ответствен за все случившееся между ними. Тем не менее его отношение к ней менялось, теплело и проникалось сочувствием. Нейт всегда мог, в качестве самооправдания, составить список ее недостатков (она поверхностна; ее озабоченности, даже недовольства – мелки и ограниченны; ее плохо скрываемая гордыня, уверенность в принадлежности ее семьи к высшему классу – вульгарна; она склонна к приобретательству – только нужны ей не деньги, а статус и «подходящий» партнер, альфа-самец), но что, если начистоту, это все значило? Не самая, может быть, восхитительная и великодушная – она все же была личностью. И у нее, если уколоть, тоже шла кровь. Нейт, конечно, не купился на рассчитанные на публику заявления о нанесенном ей невозместимом ущербе – в конце концов, они встречались только полтора года и даже не жили вместе, – но все же признавал, что обидел ее крепко. Он обещал себе постараться, постараться по-настоящему, быть добрее к ней и по возможности помогать. И хотя ему представлялось, что лучше всего было бы разойтись, уйти из жизни друг друга, он обещал Элайзе, что «никогда ее не бросит».

Но и тут Нейт облажался. Не раз и не два общение превращалось в пытку, особенно когда Элайза заводила свою любимую – или его нелюбимую – тему: их отношения и сопутствующие им физические раны. Он не торопился отвечать на ее звонки. Худшим во всем этом было то, что он спал с ней и после разрыва, причем не раз и не два, убеждая себя, что ничего такого тут нет, что она «понимает» ситуацию. Пьяный, одинокий, возбужденный, он, чувствуя еще теплящееся ностальгическое влечение, исхитрялся в какой-то момент не замечать очевидного: ему нужен не столько секс, сколько сеанс отдохновения в лучах ее крепнущего чувства. (Элайза как будто забывала, что когда они были вместе, это она считала его неудачником.) В любом случае, как ему представлялось, она действительно понимала ситуацию лучше. Может быть, она никогда и не допускала, что эти отступления приведут к чему-то большему, чем секс. Элайза не покончила с ним окончательно, но и он не сделал для этого всего, что мог. По крайней мере, Нейт остановился, то есть они перестали спать вместе и сошлись на том, что больше делать это не будут.

Что, конечно, не помешало ей прийти к нему в ту ночь, когда он остался у нее после вечеринки. Она сказала, что несчастна. По большей части – не из-за него. Жизнь для нее изменилась с их первой встречи. Оставаться на должности помощника три с половиной года – это слишком долго, даже если ты помощник главного редактора Очень-Важного-Журнала. Ее попытки написать что-то для журнала ни к чему хорошему не привели. Ее работы принимались редакторами без особого энтузиазма и перерабатывались до такой степени, что это не могло не задевать. Нейт успокаивал Элайзу, говоря, что такое в порядке вещей, что большинство ее сверстников начинают с журналов меньшего калибра, что подъем на высокий уровень занимает немало времени, и ему самому пришлось пройти этим путем, когда он начинал в двадцать с небольшим. Но у нее ситуация была другая: во всем, за что бы она ни бралась, успех приходил к ней быстро. Она оказалась эмоционально не готовой к неудаче. Не умея смотреть со стороны, через призму юмора и скромности, Элайза воспринимала крах ожиданий чересчур болезненно. Она еще крепче держалась за свою работу, хотя порой и называла ее унизительной, и полностью полагалась на престиж журнала и босса – только чтобы сознавать и собственную важность, а следовательно, и безопасность.

Оставаясь красивой, Элайза уже не выглядела столь свежо, как в ту пору, когда они познакомились и она еще только осваивалась в новом городе, взрослой жизни и на литературной сцене, когда только-только попала в огромный мир новым, никому не известным предметом потребления, чей приятный вид обеспечил теплый, восторженный прием. Со временем те самые качества, что привлекли его к ней, ее неоспоримый шик начали блекнуть. Она стала всего лишь еще одной из тех симпатичных, несчастных одиночек, которых можно встретить на определенного рода вечеринках, где они жалуются на работу и партнеров. Элайзу также знали как его «бывшую», что соответствовало действительности, но было не совсем справедливо. По крайней мере, его не называли снисходительно ее «бывшим».

Нейт потер затылок.

– Так как же у тебя дела с Элайзой? – спросила Ханна.

Сидя в кресле напротив, она доброжелательно улыбнулась в ожидании ответа. Ханна рассказала о своем бывшем, но Нейту объяснить отношения с Элайзой было не так просто. В этой истории хватало такого, что не давало повода для гордости. К тому же Ханна знала Элайзу. Разглашать некоторые, далеко не лестные факты, касающиеся одной женщины, другой – той, с которой он спал теперь, – было бы не очень благородно. А еще Нейт ощутил вдруг накатившую усталость.

– Мы встречались какое-то время, – он поднялся, как бы подавая сигнал, что готов переместиться в спальню. – Не сложилось. Теперь мы друзья. Вот, наверно, и все.

Непривычная для начала лета прохлада сменилась к августу густой, липкой духотой. Принимаясь за статью для журнала, заказ на которую помог получить Джейсон, Нейт нашел старый, громоздкий кондиционер и установил его в окне спальни. Почти каждый день, около восьми, он отправлялся на пробежку в парк, после чего садился и работал до самого вечера, лишь изредка позволяя себе отвлечься и сходить в «Укромный уголок». Иногда он встречался за ужином с Ханной. Иногда времени на это не оставалось, и тогда она приходила сама около одиннадцати и оставалась на ночь. И хотя Нейт порой жалел, что не успевает бывать с друзьями, эти недели были для него счастливыми. Уйдя с головой в проект, он попал в свою стихию и как будто вдохнул полной грудью.

В конце месяца работа была сдана, и Ханна сказала, что хочет угостить его настоящим обедом:

– Отметим твою статью.

Нейт согласился, что это было бы замечательно.

Занятый одним делом, он откладывал другие, и теперь ему предстояло многое наверстать. Купить подарок матери на день рождения. Продлить водительскую лицензию. Переключиться на другой банк, чтобы не попасть под штрафы в нынешнем. Оплатить счета. Постричься. Сдать в стирку белье.

Утомительная нудятина.

Может быть, поэтому он был не в лучшем настроении, когда пришел на обед. По крайней мере, никакой другой причины Нейт придумать не мог.

Она как раз засыпала зелень в кастрюлю с пастой, когда он заглянул в кухню.

– Ух ты! Настоящие моллюски. В раковинах и все такое.

Ханна с интересом посмотрела на него:

– Ну да, их так и едят. Открывают раковины…

Нейт прошел за ней к столу. Она надела платье, видеть которое ему еще не приходилось – черное, облегающее.

За обедом он похвалил пасту. Ханна заговорила о готовке и «психодраме вкуса». Ее мать и одна из сестер постоянно схватывались из-за того, чья кулинарная книга лучше и так ли уж полезна органическая пища. На самом деле, объяснила Ханна, речь шла о том, у кого вкус лучше – у матери с ее белыми салфеточками и coq au vin[60] или у сестры с разделочной доской и рецептами в духе Эллис Уотерс.

– Твоя сестра лучше. Определенно.

– Ты не можешь быть объективным судьей, потому что вы примерно одного поколения. А кроме того, ты еще не пробовал петуха в вине моей мамы.

Нейт улыбнулся, но улыбка получилась немного принужденная. Он никак не мог понять: то ли ему кажется, то ли их разговору и впрямь недостает уже привычной, живой искрящейся энергии. Может, ему просто не хотелось трепаться. Нейт занялся пастой. Не все раковины открывались, но вкуса это не портило. Приготовленный к пасте салат тоже получился на славу.

После обеда Нейт вызвался мыть посуду, а когда вернулся из кухни, Ханна поднялась, чтобы налить вина, и потянулась за его бокалом.

– Спасибо, не надо.

Она удивленно посмотрела на него.

– Нет, правда, не хочется.

В голосе его прозвучала извиняющаяся нотка – он вдруг понял, что и обед, и платье были для него. Обед был событием, а он, отказавшись выпить, не приняв духа этого вечера, провалил свою роль.

Ханна сжала бутылку обеими руками. Над переносицей, между бровями, обозначилась складка. В какой-то миг Нейт увидел ее в непривычном, незнакомом свете – уязвленную, несчастную. И искорка раскаяния тут же полыхнула огнем раздражения. Какое еще событие? Кто это так решил?! Да, он не в том настроении, чтобы устраивать романтический ажиотаж вокруг обычного вторничного вечера, и что тут такого? Ему хочется почитать. Или побродить в Сети. Что с того?

Но морщинка на лбу Ханны как появилась, так и исчезла, словно ее и не было вовсе:

– О’кей.

Она коротко улыбнулась ему и заткнула пробкой бутылку. Нейт, покачиваясь на каблуках и сунув большие пальцы в петли на поясе джинсов, улыбнулся в ответ.

Ханна повернулась, прошла в кухню и, приподнявшись на цыпочках, поставила бутылку на холодильник. Черное платье скользнуло вверх по бедрам, открывая соблазнительный вид.

Нейт и хотел бы прижаться к ней, обнять сзади и прошептать на ушко «спасибо» за обед, но опасался, что если сделает так, то пробудит ожидания, исполнить которые не готов.

– Не против, если я проверю свою почту?

– Конечно, проверяй, – Ханна прошла к столу. – А я посижу еще здесь.

Она подняла бокал:

– С вином.

На следующее утро Нейт натянул спортивный костюм и отправился на пробежку в парк, прекрасно понимая, что старается буквально убежать от смутного ощущения беспокойства.

Прошлая ночь далась нелегко. Он посидел какое-то время за письменным столом Ханны, постоянно прислушиваясь к доносящимся из соседней комнаты звукам. Потом, примерно через полчаса, она вошла в спальню и спросила, не хочет ли он посмотреть какой-нибудь фильм. Он сказал, что да, хочет. Фильм, какая-то инди-комедия, которую они смотрели в постели, на экране лэптопа, немного взбодрил. Но только временно. Проснувшись утром, он ощутил ту же пустоту.

Тем не менее все складывалось хорошо. Выходу книги предшествовала серьезная издательская кампания. Даже отец, позвонив за несколько дней до назначенной даты, выразил свое одобрение сделанному им выбору карьеры. (Годы низкооплачиваемой фрилансерской работы, квалифицировавшиеся раньше как «бездельничанье», были переименованы в свидетельство «предпринимательского духа».) И в личной жизни тоже…

Слишком долгое воздержание всегда вводило его в депрессию. Накапливавшаяся сексуальная энергия как будто разъедала самоуважение. Короткие, на одну ночь, романы удовлетворения не приносили. (Удивляться, пожалуй, не приходилось, поскольку главным критерием выбора было добровольное желание.) Нерегулярные связи, как показывал опыт, нужного эффекта тоже не давали. Слишком много уязвленных чувств. То, что было с Ханной – секс с женщиной, которая ему нравилась, – выглядело определенно предпочтительнее любого другого варианта.

И, конечно, с Ханной был не только секс.

Воздух уже напитался утренней влагой. Ступив на беговую дорожку, Нейт посмотрел на дисплей телефона, отметил время и побежал.

До этого ни с какой опустошенностью и апатией Нейт не сталкивался. До заключения договора на книгу взрослая жизнь Нейта ограничивалась и обусловливалась финансовыми возможностями и профессиональной неопределенностью, но ее наполнял такой кипучий пульс амбиций, что он прекрасно обходился и без психодрамы. Богемный образ жизни, выражавшийся, в частности, и в том, что он не всегда знал, чем и как заплатит за квартиру, был навязан обстоятельствами, и страх перед неудачей сопутствовал ему постоянно. В некотором смысле Нейту даже недоставало его подгоняющего горячего дыхания!

Беговая дорожка проходила через лесистый участок, и густая листва скрывала все признаки городской жизни. Некоторое время Нейт слышал только отскакивающий от асфальта звук своих шагов.

Несколько дней назад он получил предложение от занимающейся содержанием парка некоммерческой организации и даже ощутил укол вины, бросив письмо в мусорную корзину, но такого рода обращений от всевозможных благотворителей у него собралась целая стопка.

Надо бы взять да и выбросить все, не тратя время на чтение. Понятно же, что предназначались они для кого-то другого. Для большинства его бывших товарищей по Гарварду. Для тех, кто не сломался. И все же, хотя финансовый вопрос закрыт окончательно не был, ссылаться, как раньше, на бедность он уже не мог. Тем не менее при мысли о том, что надо бы выписать чек той или иной достойной, занимающейся благим делом организации и не забыть напомнить потом бухгалтеру о налоговом вычете, у него каждый раз портилось настроение. Нейт наверняка не признался бы в этом даже самому себе – посчитал бы нелепой аффектацией, – но теперь ему казалось, что он всегда втайне верил, что тем, как живет (термин «стиль жизни» ему не нравился), своим неустроенным и неопределенным, без страховки и почти без вещей, существованием отвергает конформизм, условности среднего класса, стяжательство и рабскую покорность идолу «надежности». Но тем не менее он оказался там же, где и все остальные. Может, так определено судьбой, той самой судьбой, от которой не уйти? Наверняка. И притворяться, что тут – что-то другое, было бы чистейшим самомнением. Разве он провоцировал революцию своим драгоценным эссе о коммодификации сознания? И все же, каким благородным ни было бы дело, скольким бы диссидентам оно ни помогло избежать пыток и скольким детям сохранить здоровье, каждый раз, перечисляя сотню долларов, он чувствовал себя так, словно переметнулся на другую сторону и при этом что-то потерял…

Нейт поймал себя на том, что сбавил шаг. Впереди, примерно в сотне футов, бежала светловолосая женщина с длинным «хвостом». У нее были красивые ноги и длинная узкая талия. Женщина чем-то напоминала Кристен. Он пристроился за ней.

Жаловаться на потери – дело бесполезное: если он вообще что-то потерял, если не выдумал это все для собственного оправдания. Ему редкостно повезло. Конечно, работа над книгой не была легкой. Пришлось отказаться от двухнедельного книгообозрения, бывшего в глазах мира его единственным притязанием на какой-то статус. Даже верившая в книгу Элайза сомневалась в целесообразности такого шага. «Никогда не знаешь, что будет дальше», – говорила она. Но обзоры не приносили денег, которые оправдывали бы потраченные на них усилия и время. Он вернулся к временной работе, которая оплачивалась лучше и не требовала большого умственного напряжения. Делал корректуру. Занимался всем, чем приходилось, ради чего-то, существовавшего только как вордовский документ, расползавшейся повести об иммигрантской семье, пытавшейся прижиться в американском пригороде в 1970—1980-х; ради работы, которую он поправлял и переписывал на протяжении многих лет, не получая за нее ни пенни. Прошли годы, прежде чем он, сместив фокус с сына на родителей, поймал, похоже, пульс истории, и роман начал формироваться едва ли не сам по себе. Да, работа над книгой была не только тяжким бременем, но и величайшим удовольствием. Нашелся издатель, согласившийся заплатить за книгу, заплатить щедро, так что жаловаться было не на что, ведь он сделал бы все то же самое еще раз, бесплатно. Те бессонные ночи, когда он расхаживал по квартире, мысленно бродя по созданному им в муках миру, – миру, в котором он мог наконец обитать, переходить от одного персонажа к другому, лихорадочно перегоняя в слова не свои, а их мысли, – были экстазом поглощенности и самопожертвования.

Конечно, существовать постоянно в таком напряжении невозможно. Повседневная жизнь требовала опускаться на землю, решать обыденные проблемы и принимать решения. «Международная амнистия» или «Врачи без границ»? Пообедать дома или сходить куда-то? Некоторые вечера заполнялись кое-чем большим, чем просмотр фильма по «Нетфликсу»[61].

Дорожка вырвалась из тени, и тут за него взялась жара. Нейт стал считать дыхание.

Расстояние между ним и похожей на Кристен женщиной сократилось. Нейт поднажал, ломая сопротивление жаждавшего комфорта и отдыха тела. Дорожка огибала теперь искусственное озеро, и хотя воздух оставался неподвижным, высокая желтая трава вдоль берега слегка колыхалась. Тут он и догнал блондинку.

Поднимаясь по последнему, самому длинному склону бегового кольца, он не думал уже ни о чем – сил доставало лишь на то, чтобы удерживать дыхание да регистрировать в коротких промежутках между вдохами детали окружающего пейзажа: деревья справа, лужайку слева, клевую азиатку в футболке Университета Дьюка, бегущую в противоположном направлении, группку велосипедистов…

На вершине холма он заставил себя прибавить еще, хотя и задыхался уже. Последний отрезок пути – дорожка, шедшая чуть вниз, – напоминала туннель, обсаженный с обеих сторон деревьями. Каждый раз, когда нога касалась земли, Нейт повторял про себя «да», укрепляя ту силу, которая заставляла отрывать задницу от кресла и писать, ночь за ночью, брать одну работу за другой задолго до того, как писательство стало удовольствием, когда он хотел одного: напиться или, по крайней мере, сделать что-то пассивное – например, почитать.

В конце кольца Нейт остановился, едва не согнувшись, отдышался и, отдуваясь, пошел дальше, мимо шумной стайки девушек-евреек в кофточках с длинными рукавами и длинных юбках. Дыхание восстановилось быстро. Он проверил время. Двадцать семь минут и двадцать две секунды. Не самый лучший результат на 3.42 мили. Если бы не влажность…

Хотя идея второй книги возникла не вчера, к началу сентября он за работу так и не взялся. Решил не торопиться, основательно все обдумать, а уж потом садиться за стол. Поскольку рецензия на израильскую книжку пару месяцев назад прошла хорошо, Нейт написал редактору, что хотел бы отрецензировать намеченный к публикации роман молодого, но уже популярного британского автора. Ответ пришел не сразу, что немного удивило.

Ожидание затянулось на несколько дней, и результат был совсем не тот, на который рассчитал Нейт. Редактор писал, что заказ уже ушел к Юджину Ву. Нейт не верил своим глазам. Он очень хорошо поработал с израильской книжкой (по крайней мере, ему так представлялось) и считал, что имеет полное право попросить еще одну. И вот – невероятно! – ему предпочли Юджина.

В тот вечер они с Ханной обедали с Аурит. По дороге в ресторан Нейт сказал Ханне, что работу получил Юджин, но свое разочарование постарался скрыть. Жалости от нее он не хотел. Какая неловкость. Тот факт, что Юджина поставили выше, задевал едва ли не сильнее самого отказа, выдавая мелочность и неуверенность, ассоциирующиеся у него с посредственностью. Он не хотел, чтобы Ханна, девушка себе на уме, видела его в таком свете. В их отношениях Нейт всегда играл роль успешного автора. Это он должен проталкивать ее, помогать подниматься! Если бы роли поменялись, пусть даже временно, для него это стало бы еще одним унижением.

Ресторан, в котором они встречались с Аурит, открылся недавно. Аурит выбрала его сама. Но идея родилась у Нейта. Он хотел, чтобы женщины узнали друг друга лучше. Хотя Аурит и действовала на нервы тысячью разных способов, он всегда считал ее одной из самых умных и интересных из всех знакомых женщин. На протяжении нескольких лет Нейт сравнивал с ней тех, с кем встречался, на предмет, так сказать, разговорного жанра. До Ханны такое сравнение получалось не в пользу женщин, с которыми он спал.

В ожидании Аурит Нейт успел просмотреть меню и с раздражением отметил, что цены в заведении выше, чем хотелось бы.

В последнее время он тратил слишком много, мало-помалу поднимая стандарт жизненного уровня, как будто в расчете на то, что полученный за книгу аванс никогда не иссякнет. А ведь совсем недавно ему напомнили, что работа журналиста-фрилансера непредсказуема. И как бы он порой ни романтизировал прошлое, возвращаться к временной работе вовсе не хотелось.

– Привет! Извините! – пропела через пару минут Аурит, посылая им ироничный воздушный поцелуй.

Большая кожаная сумка, солнцезащитные очки и наушники улеглись горкой на столе. Освободившись от бремени, Аурит рухнула на соседний с Нейтом стул.

– Заболталась по телефону с мамой, – выдохнула она. – Дело в том, что моя мама…

Последовавшая за этим история уходила корнями в детство. Из рассказа следовало, что родительница Аурит с давних пор воображала себя особой благоразумной, самоотверженной и серьезной. Созданный собственноручно имидж она поддерживала тем, что постоянно сравнивала себя с другими женщинами…

– … которые никогда не работали, никогда не готовили – а если ждали более чем двух гостей, то обращались к поставщикам, – и занимались бесконечным шопингом, завидовали своим юным дочерям и ни разу в жизни не брали в руки книгу. Ребенком я всему этому верила. И только потом, через многие годы, начала спрашивать себя: где же они, все эти безвкусные, ленивые, мелочные дамы? Я никогда и нигде таких не встречала, тем более – во множестве, разве что, может быть, в «Далласе»[62]. Потом поняла, что единственное место, где они существуют, – это ее голова. И там они играют очень большую роль! Мама может оправдать почти все, потому что по-настоящему, всерьез верит, что имеет полное право рассчитывать на исполнение ее «скромных» желаний, поскольку отличается от других женщин почти идеальным характером.

Нейт и Ханна рассмеялись.

Аурит покачала головой:

– Примерно так же некоторые окружают себя людьми глуповатыми, недалекими, чтобы самому на их фоне чувствовать себя умными. Только она делает это в голове. С ума сойти!

– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – кивнула Ханна.

Нейту не понадобилось много времени, чтобы сообразить: эти двое пришлись друг дружке по душе. Что вовсе не было предопределено, особенно со стороны Аурит – особы разборчивой и требовательной. Порой у нее развивалась совершенно необоснованная, как ему казалось, антипатия к людям, особенно к женщинам, бывшим ему лично симпатичными. В данном случае, однако, долго радоваться не пришлось. На протяжении всего обеда Нейт испытывал странное, обескураживающее чувство, будто его засасывает компания болтливых дамочек. Соединение этих двух личностей породило своего рода силовое поле, гораздо более мощное, чем то, которое генерировала каждая по отдельности. Вместо того чтобы утвердиться на некоей промежуточной, взаимоприемлемой позиции, разговор все явственнее смещался на женскую половину. Тон его становился все более легкомысленным, интимным и даже непристойным. Более того, словно сговорившись заранее, Ханна и Аурит твердо и ясно выражали безусловное согласие с мнением друг дружки. (Когда Ханна сказала, что покупает только «круэлти-фри»[63] цыплят, Аурит тут же закивала и сочувственно что-то промурлыкала, хотя Нейт знал, что она глубоко презирает «по-детски наивную сентиментальность американцев в отношении животных»). Они так горячо и с такой готовностью поддерживали одна другую, что Нейту захотелось поскорее вырваться из этой душной, пропитанной приторной слащавостью атмосферы.

– Ты как? Все в порядке? – спросила Ханна, когда они возвращались пешком к ее дому. – Мне показалось, ты как-то притих…

– Все хорошо.

Он заглянул в приоткрытую дверь ресторанной кухни. Смуглый мужчина в белом фартуке помешивал что-то в дымящемся котле.

– Просто у Аурит есть привычка перетягивать разговор на себя, – продолжал Нейт. – И слишком безапелляционно судит всех, кроме себя самой. Неужели и вправду думает, что сама она так уж безупречна?

Ханна рассмеялась:

– Она же… хмм… твой друг.

– Ага.

Они шли по притихшим улицам, мимо внушительных, облицованных песчаником особняков, и сами, по большей части, молчали. В его молчании – Нейт это знал – ощущалась некоторая холодность. Совесть подсказывала: надо сказать что-то, успокоить Ханну, объяснить, что он просто устал, или придумать какую-то другую причину своей раздражительности. Но он так ничего и не сказал. Раздражение, хотя и направленное в основном на Аурит, некоторым образом распространялось и на Ханну. Ее сегодняшние попытки понравиться, быть милой и приятной, отдавали чем-то вялым, несвойственным ее нормальной манере, решительности и рассудительности. За обедом она подыгрывала Аурит, приняв ее бойкий, даже немного развязный тон. Обычно она была другой. Но претензии эти выглядели столь мелочными, столь неблагородными, что Нейт и сам чувствовал себя виноватым. В конце концов, Ханна отважно пыталась поладить с его подругой, тогда как сам он лишь угрюмо отмалчивался и ничем ей не помогал.

Ханна открыла дверь, а ему вдруг подумалось, что в последнее время они все чаще ночуют у нее. Лучше бы, конечно, восстановить баланс. Сегодня – да, пойти к ней было удобнее из-за близости ресторана, но… как-то обыденно все стало. Уже в квартире Нейт первым делом проверил статус посылки, которую отправил матери на день рождения. (За последние несколько часов ничего не изменилось, посылка была «в пути».) Потом посмотрел результаты бейсбольного матча и пробежался взглядом по страницам «Таймс». В постели они с Ханной немного пошалили. Ему, в общем-то, и не хотелось, но отказаться было бы нетактично.

Потом Ханна занялась им. Не помогало. Он направил мысли на Юджина, потом подумал, что так и не получил ответа от редактора, которому писал по поводу своего эссе насчет коммодификации сознания, и наконец вспомнил день, когда получил первый емейл от Ханны с замечаниями насчет его идеи. Тогда он пообещал себе, что рано или поздно она у него отсосет. Ну вот, сбылось…

Нейт закрыл глаза, пытаясь выдавить неприятные мысли. Забыть бы все, не думать ни о чем и ничего не чувствовать, кроме губ Ханны на члене.

Она откинулась, выгнувшись в форме буквы S.

– Я… уфф…

– Мм?

– Я вот подумала… Может быть, ты хочешь чего-то другого? Может быть, мне надо делать это как-то иначе? Просто…

Она закусила нижнюю губу.

– О!

Вообще-то, он и вправду испытывал некоторую неудовлетворенность по этой части. Проблемой это еще не стало, но некоторое разочарование уже наметилось. Синхронизированные стоны и осторожное мануальное управление (он клал руку ей на голову), рассчитанные на некоторую корректировку процесса, нужного эффекта не достигли. Но потом они переходили от одного акта к другому, и недовольство всегда растворялось в естественном ходе вещей. В конце концов, как говорится, на чем-то одном свет клином не сошелся.

– Мм-м…

Разговоры о сексе всегда давались ему трудно. То есть обсуждать секс в общем смысле, как интеллектуальную, психологическую или историческую концепцию, Нейт мог совершенно спокойно, а в молодые годы с удовольствием участвовал в дружеских спорах, касавшихся темы женского тела, как реального, так и идеального. Но разговоры иного рода – о том, что именно хорошо в сексе и как этого достичь, как отдавать инструкции – потрогай меня там, пожалуйста, сделай это, а не то, даже просто побыстрее или пожестче, – были для него настоящей пыткой. Перспектива обсуждения технических деталей отвращала тем, что превращала его в похотливое животное и отбивала всякое желание заниматься сексом, сводя всю его сексуальность к осторожной, управляемой самопрезентации.

Чтобы сделать это, заявить вслух, чего именно ему хочется, он должен был предпринять отчаянное усилие, едва ли не стать другим человеком, который не просил, а приказывал женщине принять в полный рост, пососать ему яйца или лечь на спину и раздвинуть пошире ноги. Даже голос у него звучал в такие моменты по-другому, грубо и резко, без обычной теплоты. Достичь такого состояния можно было, выработав в себе определенное презрение к женщине (потому что в любом ином контексте он таким тоном с другими людьми никогда не разговаривал). Когда такое случалось, он чувствовал, что как будто переключается в другой режим, где отсутствует функция цивилизованного, уважительного отношения к женщине и где его поведение есть лишь благоприобретенная привычка, как сортировка бутылок и пакетов для переработки.

Ему не нравился этот режим. И неважно, что многие женщины утверждали, будто любят, когда с ними обращаются таким вот образом. Напротив, эти их заявления только загоняли его в депрессию. Потом, по завершении, он неизменно испытывал некоторое отвращение и к себе самому, и к ситуации, под которой понимал в первую очередь ту самую женщину, с который только что был.

Должен же существовать и другой выход.

Ханна сидела голая, опустив глаза, и волосы падали ей на лицо.

Нейт подтянул повыше простыню. Прикрылся.

– Я… уфф…

Их глаза встретились. Она смотрела на него робко, с почти блаженным смирением и нервным желанием угодить.

Безнадежно, понял Нейт. Позади долгий день. Он устал. У него совершенно не было сил посмотреть в эти большие, добрые, жалеющие цыплят глаза и сказать, чтобы она сначала пососала ему яйца – и, пожалуйста, понежнее, – потом взяла пожестче и приняла поглубже, прошлась язычком вверх-вниз и наконец – это было бы отлично – поласкала пальчиками между мошонкой и анусом.

– Ты правильно все делаешь.

– Если что-то не так, ты только скажи…

– Все так.

Где-то в доме выключили громыхавшую вовсю музыку, и Нейт, почти не замечавший настойчивых басов бум-бокса, окунулся в наступившую тишину.

Он перекатился на спину и уставился в потолок. Хотелось выйти, побыть на свежем воздухе. Ему нравилась квартира Ханны, но не очень нравилась спальня. На стоящем отдельно большом зеркале в деревянной раме висели шарфики, пояски и прочие женские вещицы, распространявшие всевозможные искусственные цветочные ароматы. Сам вид этой комнаты действовал угнетающе, вызывая в памяти дом учительницы музыки, вдовы-квакерши с длинной седой косой – дом, куда он ходил в детстве брать уроки игры на пианино и где всегда стоял спертый запах. Был еще встроенный шкаф, тесное пространство, заполненное болтающимися одеждами, стопками джинсов и свитеров по углам и висящими на дверях прозрачными пластиковыми мешками, забитыми сапожками, туфельками и кедами. Иногда этот шкаф мерещился наяву, воплощая в себе многое из того, что отвращало его от женщин: банальность, косность, материализм, суматошливость.

А еще он невзлюбил декоративные плисовые подушечки, одна из которых лежала в данный момент у него под плечом.

Хотелось встать, выйти в прохладную ночь, вернуться в свою квартиру и забраться в свою постель, одному, с книгой или, при желании, с порнушкой на компьютере. Почему ей это надо – быть такой несексуальной, такой жалкой, как побитая собака? И как, черт возьми, ему положено чувствовать себя при этом? Но он знал: попытка уйти обернется серьезными последствиями. Единственный способ гарантированно избежать сцены – «что не так? почему ты расстроился?» – остаться и вести себя как ни в чем не бывало. Обнять и затихнуть. Да и какая разница? Скоро он уснет, а потом наступит утро.

Нейт отбросил подушечку и обнял и притянул к себе Ханну.

– Ты хорошо пахнешь…

Он не знал, кто уснет первым, и это означало, что, скорее всего, она будет второй.

– Ух ты, кале[64], – сказала Кара. – А вот в Балтиморе кале было не найти.

Нейт, Ханна и Марк сочувственно улыбнулись. Они сидели на заднем дворике нового, модного ресторана, работавшего по принципу «с фермы на стол». Встреча проходила под девизом «двойное свидание». Стоял приятный сентябрьский вечер. Дворик освещался висячими фонариками и был обставлен жиденькими на вид деревянными столами и скамейками.

Подошедший официант предложил на выбор несколько блюд с ранними овощами. Выряженный в клетчатую рубашку и брюки с завышенной талией молодой человек напоминал Нейту не столько фермера, сколько пугало.

Когда официант удалился, Нейт оторвал кусочек хрустящей корочки от лепешки.

– Как у тебя с поисками работы? – спросил он у Кары.

Она отложила меню.

– Ужасно. Чего, впрочем, и следовало ожидать. Все мои сверстники в таком же положении – предлагаемая работа не соответствует их квалификации. Пойти в колл-центр? Отвечать на звонки? – Она покачала головой. – Работа – это настоящая проблема.

Нейт пробормотал нечто, что могло сойти за сочувствие.

– Ее диссертация по Бодрийяру заняла первое место на отделении компаративной литературы в Стэнфорде, – сообщил Марк.

– Правда?

Поймав взгляд Ханны, Нейт по его выражению понял, что Кара раздражает ее не меньше, чем его самого. Он нашел под столом ее руку, вжал пальцы в ладонь и провел большим по костяшкам.

После так и не состоявшегося разговора на тему минета неделю назад Нейт несколько дней избегал ее, ссылаясь на занятость и усталость. Он понимал, что досадует понапрасну, несправедливо, но хотел избавиться от неприятного воспоминания, гнетущего чувства, охватившего его в квартире Ханны. И, в общем-то, оно ушло. Может быть, теперь они будут видеться немного реже, чем раньше, но это же вполне объяснимо – так всегда и бывает…

Официант принес напитки. Кара заговорила о видеоиграх. Их растущая популярность не сулит Америке ничего хорошего. Упомянув Европу, она печально вздохнула, словно там молодежь ни в какие видеоигры не играла.

– Трудно сказать, – пожала плечами Ханна. – Я знаю людей, которые очень увлекаются видеоиграми и для которых это увлечение – отнюдь не самое плохое. Я к тому, что они хотя бы не причиняют зла другим. По крайней мере, чем-то заняты, – она помолчала. – Хотя, может быть, это только мне так не везет на знакомых.

Нейт фыркнул.

Кара отреагировала не сразу. Лицо ее запаздывало со сменой выражений, как старые часы, за циферблатом которых крутились тяжелые колесики. Прошли секунды, прежде чем брови и губы изобразили некоторую растерянность.

– Наверно, можно и так посмотреть, – протянула она.

Марк тут же поспешил вступить с разъяснением, что аргумент Ханны состоит в «отвлечении от худшего».

– Вообще-то есть немало свидетельств того, что люди в наше время менее склонны к насилию, чем раньше.

Едва сказав это, Марк понял, что, по сути, поддержал противоположную сторону, и с беспокойством посмотрел на Кару. Наблюдавший за другом Нейт распознал в его взгляде тревогу человека, получающего допуск к телу только при соблюдении определенных условий. Бедняга Марк.

– Я и не говорю, что жестокими становятся из-за видеоигр, – обидчиво возразила Кара.

Нейту вдруг стало жаль ее. Симпатичная, сдержанная, неглупая, Кара лишь недавно вступила во взрослую жизнь и, конечно, до сих пор повторяла мнения и придерживалась взглядов, популярных в школе. Со временем она поймет и примет тон Нью-Йорка. Избавится от провинциальности. Симпатичная, сдержанная, неглупая – с таким набором можно далеко пойти, ведь если раньше у нее не было связей, то теперь, когда она начала встречаться с Марком, связи появятся…

Мимо – с пустыми руками – шустро проскользнул официант. Нейт с трудом подавил зевок. Время здесь словно замедлило ход. В компании Кары даже Марк вел себя по-другому. Его чувство юмора как будто притупилось – пользоваться им и одновременно сохранять благорасположение Кары не получалось.

На этом фоне Нейт по-новому оценил Ханну. Окажись он один в компании Марка и его новой подружки, наверняка бы заскучал. Кара выглядела с определенной натяжкой всего лишь некоей дублершей женщин вообще. Оставалось только радоваться, что ему повезло встретить другую, такую… рациональную, благоразумную, а не нелепо смешную, такую приятную и желаемую…

В конце, когда они вскладчину оплатили счет, Нейт все же бросил искоса взгляд на Кару и на мгновение замер, пораженный ее красотой. Но опять-таки Марк никогда не искал в женщинах глубины. Тут ему пришло в голову, что и Марк, может быть, жалеет его, потому что, принимая во внимание исключительно технические параметры, Кара выглядела лучше Ханны (хотя Ханна, как ему представлялось, была обаятельней). Иногда он жалел, что не может по желанию отключать мозги.

Они вернулись в его квартиру, и только тогда Ханна сообщила, что в ближайший уик-энд в город приезжает ее подруга Сьюзен из Чикаго.

– Не хочешь позавтракать с нами в воскресенье? – спросила она, сидя по-индийски на кровати с недельной давности «Нью-Йоркером» на коленях.

Нейт стоял в дверном проеме и, услышав вопрос, провел ладонью по волосам.

Приглашение не вызвало большого энтузиазма. Судя по описанию Ханны, Сьюзен принадлежала к тем, кто рассматривает свою жизнь как долгую цепь несправедливостей, учиненных против нее всякого рода придурками. Такая вот милашка.

К тому же сама идея завтрака как социального мероприятия не выглядела такой уж увлекающей. Он легко представил, что из этого получится: одиннадцать утра – очередь из юных яппи у входа в новый, набирающий популярность ресторан – принужденный разговор на общие темы: чем Сьюзен зарабатывает на жизнь и как выглядит Нью-Йорк в сравнении с Чикаго; половина двенадцатого – все еще стоим, ждем свободного столика, заказываем по «кровавой Мэри»; двенадцать – садимся за столик, заказываем еще по одной, уже лишней, «кровавой Мэри», чтобы хоть как-то рассеять скуку/экзистенциальное отчаяние; половина первого – платим по счету (каждый за себя) и молча сожалеем о пущенных на ветер тридцати долларах (лишняя десятка за вторую «кровавую Мэри»), думая, что было бы куда лучше отдать шесть баксов за «сандей спешл» (два яйца, бекон, чипсы и тост) в старомодной, без претензий, забегаловке рядом с домом…

Ханна уже вынула контактные линзы и смотрела на него поверх ободка очков. Волосы стянуты назад и забраны в «хвостик». Взгляд Нейта соскользнул на полку у кровати со стопкой сигнальных экземпляров выходящих в скором времени книг, просмотреть которые он собирался, чтобы потом что-то отрецензировать или сделать обзор. Именно такое, неспешное и ни к чему не обязывающее чтение было в его представлении наилучшим способом провести субботу или воскресенье – либо у себя дома, либо в спорт-баре, под ненавязчивый шум игры. Именно так он и намеревался провести прошлый уик-энд, но его лишили такой возможности. И ему это не нравилось. Когда ты один, твои выходные – широкие проспекты, расходящиеся по всем направлениям; когда же ты связан отношениями, уик-энд подобен небу над Манхэттеном – перфорированный, подрубленный, сжатый.

Нейт почесал затылок:

– Ну, не знаю. Я еще не определился.

Он нервно улыбнулся.

– О’кей, – сказала Ханна.

Нейт не смог расшифровать выражение ее лица, но ему сразу же стало не по себе. Ханна вернулась к своему журналу. Сам не зная почему, он остался на месте.

Через пару секунд она подняла голову:

– Что?

Он отступил:

– Ничего!

– Господи, это невыносимо!

– Что невыносимо?

– Ты! Стоишь тут и только ждешь, чтобы я сорвалась и накричала на тебя за то, что ты не хочешь составить мне компанию, – она состроила гримасу. – Но мне нет до этого никакого дела. Мне совершенно все равно, пойдешь ты со мной или нет.

– Хорошо… – протянул Нейт. – Но ты спросила, хочу ли я пойти, поэтому я, естественно, и предположил, что тебе не все равно, что для тебя это, пусть и немножко, но важно.

Ханна сняла очки, подержала их в руке:

– Похоже, ты хочешь выставить меня какой-то требовательной истеричкой. Но я не такая.

Нейт на секунду растерялся. Чего он точно не ожидал, так того, что она настолько рассердится. Потом до него дошло, в чем именно она его обвиняет.

– Может, скажешь, как именно я выставляю тебя требовательной истеричкой? – он и сам не заметил, как повысил голос. – Может, что-то такое сказал? Не помню, чтобы я вообще что-то говорил.

– Ты просто… просто… ох!

Ханна поднялась, и журнал соскользнул с ее колен на пол.

– Просто твой тон…

– Тон? – повторил Нейт, вложив в слово неделями копившееся напряжение.

Ханна вспыхнула.

Ее замешательство произвело на него обратный эффект – Нейт успокоился и собрался.

– Насколько я помню, – хладнокровно заговорил он, – ты спросила, я ответил, и теперь ты злишься на меня за то, что я, как последний идиот, предположил, что мой ответ что-то для тебя значит.

Ханна закрыла глаза и шумно вдохнула через нос.

– Я имела в виду только то, что имела. И никакая это не проверка. И до чего мне есть дело, так это до того, возьмем ли мы суши или что-нибудь тайское, а не до того, пойдешь ты или нет.

– Отлично. Бранч. Никакая не проверка. Принято.

– Можно без сарказма? Я понимаю. Дело не в бранче, а в том, как ты себя повел. Такое чувство, что ты засовываешь меня в этот ящик. Но я не такая, и мне не нравится, что ты выставляешь меня такой.

Теперь они стояли друг против друга на расстоянии вытянутой руки. Спать уже не хотелось – в нем клокотала энергия.

– Я понятия не имею, о чем ты тут говоришь. Кем я тебя выставляю?

Она не моргнула, не отвела глаза:

– Человеком, который заставляет тебя отказаться от своей свободы.

– Подожди, так это я в ящике? Кто в ящике? Ты или я?

Он переступил с ноги на ногу, перенося вес, как делал, когда играл в футбол.

– Да пошел ты. Вот так: иди-ка ты подальше. Ты знаешь, что я хочу сказать. Или знал бы, если бы был честен, а не притворялся.

Он раскинул театрально руки.

– Прошу прощения за то, что слушаю и пытаюсь понять, что ты хочешь сказать.

– Вот и отлично, – Ханна покачала головой. – Понимай как знаешь. Это просто нелепо.

Нейт не стал возражать. Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Пойду почищу зубы, – сказал он наконец.

– Замечательно.

Флуоресцентный свет в ванной резал глаза. К грязноватой белой раковине прилипли два или три длинных волоса Ханны. Нейт чистил зубы, и его немного трясло. Он знал, что вел себя недостойно, но начала-то ведь она! С этим не поспоришь. Разве он выставлял ее требовательной истеричкой? Вот уж нет. Он вообще ничего не делал.

Почистить, что ли, зубы нитью? Может быть, она уже оделась. Может, собрала вещички и свалила. Он осторожно шагнул к двери. Ханна сидела на кровати.

– Извини, – сказала она с сожалением, но довольно-таки спокойно. – Извини, что сорвалась.

Нейт с удивлением отметил, что расстроен. Не тем, что она не ушла – на это он, в общем-то, и не рассчитывал, – а тем, что она как будто снова… нормальная. Когда Ханна злилась, он мог позволить себе выплеснуть напряжение и при этом чувствовать себя правым. Нейт научился этому у Элайзы: иметь дело с истеричкой не всегда так уж неприятно – в сравнении с ней ты чувствуешь себя стопроцентным праведником. Теперь же из него как будто выпустили воздух. Хотя он и не замечал, что успел возбудиться – вид волос на раковине ничего, кроме отвращения, не вызывал, – пружинка в штанах ослабла, как будто, сам того не заметив, он немного распалился.

– Неважно. Ты не расстраивайся.

– Думаю, нам нужно поговорить.

– Всем иногда полезно сбросить пар.

– Я имею в виду причину – почему.

Ну, конечно. Нейт устало опустился в кресло. Скрестил ноги и тут же вернул их в исходное положение.

– Нисколько не сомневаюсь, ты никак этого не ожидал, – заговорила Ханна тем тоном, сдержанным и рассудительным, который не обещал ничего хорошего. Тоном, не оставлявшим Нейту ничего другого, как только принять его и ему следовать. – Думаю, я отреагировала так, потому что ты как будто ждал, что я расплачусь из-за бранча со Сьюзен. Не знаю, меня это просто задело.

Нейт невольно улыбнулся.

– В последнее время у меня такое чувство, будто что-то изменилось, что-то не так. С тобой, с нами. Я все время жду, что ты скажешь что-то. Некоторые девушки анализируют каждое слово, каждую мелочь или говорят, говорят без конца – я не хочу быть такой, но если что-то случилось, ты просто скажи. Не жду, что все будет так же, как в самом начале, когда мы только начали встречаться, но не делай мне одолжений.

Ханна выпрямилась и продолжила настойчивее, почти с вызовом:

– Если ты этого не хочешь – ладно. Я не девчонка, которой до смерти нужны отношения.

Нейт так резко откинулся на спинку кресла, что два передних колесика оторвались от пола. Едва ли не каждый разговор на тему отношений, участником которого ему доводилось быть, содержал примерно одни и те же разъяснения. Из них следовало, что в начале двадцать первого века отнюдь не каждая женщина (а) хочет бойфренда или (б) хочет обсуждать свои отношения – вне зависимости от того, насколько сильно она (а) хочет бойфренда или (б) хочет обсуждать свои отношения.

Качнув кресло, чтобы вернуться в начальное положение, Нейт отогнал эту недобрую мысль.

– Ханна, – мягко сказал он, – я не делаю тебе никаких одолжений. Не понимаю, с чего ты это взяла.

Она подергала себя за «хвост»:

– Ты же знаешь, я вовсе не считаю, что мы должны постоянно быть вместе. И не хочу этого. Но если ты ищешь повод не видеться со мной, как будто думаешь, что я буду злиться из-за твоего нежелания позавтракать с моей подругой, то мне начинает казаться, что не все так просто, и ты пытаешься сказать мне что-то еще.

Вытянув ногу, Нейт очертил круг на полу.

– Я подумал, а вдруг ты расстроишься. Вот и все. Ничего больше.

– Что ж, справедливо, – Ханна кивнула. – Я вообразила лишнее. Извини.

Она не притворялась, говорила искренне. Нейту сделалось не по себе. Получив теперь полное право прощать, он сомневался, что заслужил его. Ведь, когда они спорили, он прекрасно понял, что она имеет в виду, говоря о ящике. Возможно, он слегка сыграл, сделав вид, что не понимает, о чем речь. С другой стороны, все произошло так быстро – он же просто защищался!..

– Не расстраивайся, – милостиво сказал Нейт. – Я рад, что ты не злишься. И я тоже повел себя не лучшим образом. Мне показалось, что ты на меня нападаешь.

– Понимаю и обещаю – больше это не повторится. Но все же… хочу кое-что пояснить. Воскресенье меня не волнует. И Сьюзен не такая уж близкая подруга. Но… – она остановилась и пристально посмотрела на него. В свете лампы ее карие глаза округлились и как будто мерцали. – Если ты действительно несчастен, то лучше сказать это сейчас, прежде чем…

– Ханна…

Нейт положил руку ей на колено. Недавнее раздражение рассеялось без следа. Короткая схватка, вздорные упреки Ханны, эмоциональный всплеск – и все прошло.

– Ты нравишься мне. Я хочу быть с тобой. И пытаюсь сказать тебе только одно: у меня нет ни малейшего желания завтракать в воскресенье с твоей подругой Сьюзен. Извини, но, судя по твоим рассказам, она не слишком симпатичная особа, – он посмотрел на нее немного лукаво. – В следующий раз попробуй найти аргументы поубедительнее.

– Просто в последнее время ты как будто немного…

– У меня был небольшой стресс, – перебил ее Нейт. – Думал, что начну другую книгу, но так и не начал. Есть только идея, да и то не очень ясная. Знаю, что должен работать денно и нощно, пока не определюсь окончательно. У меня же нет регулярной работы, как у тебя с этими новостями.

Ханна подтянула колени к груди:

– Хочешь заниматься новостями здравоохранения? Не шути так.

Нейт пересел на кровать. Ханна потянулась, и под тонкой тканью футболки проступили соски.

– Ты же знаешь, что я имею в виду.

Тема, как ему представлялось, была исчерпана, но они еще поговорили недолго. Ничего удивительного. Нейт по собственному опыту знал, что женщины, стоит им начать, испытывают ненасытное желание поверять секреты, докапываться до сути, разоблачать, улаживать и так далее. Он сделал над собой усилие, готовясь потерпеть. Вообще-то Ханна отличалась легким и даже беззаботным характером. После Кристен такие ему еще не попадались. А некоторую задиристость Нейт ей прощал. Спать легли, полностью примирившись.

Однако уже при следующей их встрече Ханна первой подняла эту тему. Они были в метро, возвращались из Манхэттена.

– Чудной получился вечер. Даже нелепый. Сначала поцапались, а потом сидели и разговаривали, разговаривали. Надеюсь, ты не думаешь, что я… не знаю…

Она не договорила и беспомощно улыбнулась, словно ожидая, что он придет на помощь и выведет из тупика ее собственного предложения.

Мысли Нейта витали далеко от темы отношений, и вступать в еще одну дискуссию его никак не тянуло. К тому же ему не нравилось подтверждать что-то под давлением и, как ученый тюлень, демонстрировать по требованию чувства. Кроме того, добившись определенных уверений, Ханна вполне могла поддаться невротическому побуждению. Такой награды он не хотел.

– Все хорошо, – произнес Нейт таким остужающе бесстрастным голосом, что принять сказанное за чистую монету мог только человек, страдающий синдромом Аспергера.

Судя по выражению на лице Ханны, этим недугом она не страдала, но пребывала в состоянии, близком к панике.

Нейт отвел глаза, опасаясь, что если посмотрит на нее еще раз, то возомнит себя виновным и начнет извиняться. Ни того, ни другого ему не хотелось. Не хотелось чувствовать себя большим плохим волком только из-за нежелания играть в салонные игры…

В проходе, положив голову на плечо матери, спал маленький мальчик. Штанины задрались, обнажив худенькие икры и носки.

Через минуту, почти так же быстро, как и пришло, раздражение растаяло. Она немножко занервничала, ничего страшного.

– Извини, – Нейт повернулся к ней. – Я не хотел…

Некоторое время лицо ее оставалось бесстрастным и жестким. Потом, обдумав услышанное, Ханна, похоже, расслабилась:

– Не беспокойся. Пустяки все это.

Больше на эту тему никто ничего не сказал, и остаток вечера прошел легко и непринужденно.

Прижимая к уху беспроводной телефон, Нейт без особого усердия возил губкой по кухонному столу. Оказывается, разговаривать с родителями легче, если одновременно заниматься чем-то еще.

Сначала он пообщался с отцом – с ним проблем никогда, в общем-то, не возникало. Будь вежлив и любезен, веди себя, как будто разговариваешь с благонамеренным, но чрезмерно любопытным незнакомцем, которого встретил, например, в очереди у отдела транспортных средств.

– Ты уже получил очередной платеж от издателя? – спросил отец. – Для них ведь каждый день задержки – это дополнительный доход по процентам от депозита, который по праву принадлежит тебе.

– Платежи идут по графику, – заверил его Нейт. – Деньги у моего агента. Она выпишет мне чек.

– За минусом пятнадцати процентов, – тут же, словно только и ждал этого момента, вставил отец.

– Да, папа, за минусом пятнадцати процентов.

– Ты же знаешь, Натаниэл… – начал отец.

Услуги литературного агента он считал совершенно излишними, и никакие аргументы не могли убедить его, авиационного инженера по профессии, в том, что он недостаточно хорошо знает издательский бизнес для вынесения таких суждений.

Нейт переложил телефон к другому уху, прижал плечом, освободив обе руки, поднял с плиты решетку и принялся тереть поверхность под ней мочалкой из тонкой проволоки.

– А ты не думал о том, чтобы опубликовать следующую книгу самостоятельно? – продолжал отец. – Я читал где-то, что некоторые состоявшиеся писатели уже так и делают. Главное – начать, а потом никакой издатель и не нужен. И тогда вся прибыль пойдет тебе. А?

– Я разузнаю, что и как.

Нейт подошел к окну и поднял жалюзи. В кухню хлынул солнечный свет.

Отец передал трубку матери, и она уже рассказывала о каких-то людях со своей работы, и как они все увлечены телесериалами, которые показывают Эйч-би-оу или «Шоутайм»[65].

Отделенный от нее ста восемьюдесятью милями, Нейт чувствовал, как набирает силу ураган ее презрения, как подхлестывает она себя, как заводит.

– Они утверждают, что эти сериалы ничем не хуже романов девятнадцатого века, – мать говорила все быстрее и быстрее. – И это так называемая «умная» молодежь! Они учились в Джорджтаунском и Колумбийском, а это ведь практически уровень Лиги Плюща…

За окном с верхушек деревьев уже облетали листья.

В отличие от отца, матери требовалось недвусмысленное согласие сына. Жизнь в ее красочном, чересчур эмоциональном описании представала драмой, двумя антагонистами в которой были «мы» и остальной мир, известный так же как «эти идиоты». В детстве Нейт чаще выбирал ее сторону. Не только потому, что она была красива – длинные, медового цвета платья с подчеркнутой поясом талией, – не только потому, что она читала французские и русские романы, и даже не потому, что ее аристократическая несчастливость будоражила воображение – просто эта, ее сторона была права. Это была сторона разумного управления: выбоины заделывались, коррупция наказывалась, демократы побеждали на выборах, израильские пассажирские самолеты и круизные суда не подвергались нападению (последняя позиция повторялась не раз после того, как шестидесятивосьмилетнего инвалида Леона Клингхоффера столкнули за борт «Акилле Лауро»[66]. Нейт был тогда в четвертом классе). Мать была на стороне интеллекта. (Она презирала глупость и инстинктивно с подозрением, как к детям с сомнительным характером, относилась к одноклассникам сына по группе медленного чтения.)

Она высоко ценила культуру, особенно литературу, театр и музеи. Когда Нейт подрос, его стало раздражать ее самодовольство, постоянно, как заклинание, повторяемое с осуждением «они» и незыблемая уверенность в том, что все проблемы были бы решены, если бы только «нам» не мешали на каждом шагу. Сомнения Нейта она воспринимала как нападки или начинала причитать, что он еще слишком юн и наивен, чтобы понимать такие вещи! Их «взрослые» отношения строились на его готовности потакать ей. Если же ему недоставало терпения или сил на демонстрацию приверженности затхлому, огороженному со всех сторон ее миру, то получалось, что он – сын, ради которого она бросила родину и дом, чтобы начать с чистого листа в другой стране, – отвергает ее. С отцом нужно было всего лишь не спорить.

Моргнув от бьющего в глаза солнца, Нейт понял, что допустил промах. Мать уже уловила снисходительность в его механических поддакиваниях. Поучился в Гарварде и задрал нос. Она резко втянула воздух, словно то был не воздух, а сама ее душа, которую она предложила ему и теперь вернула. Нейт ясно, словно стоял рядом, представил, как дрогнули крылья носа.

Мать хотела от него слишком многого. Ее претензии были несправедливы и необоснованны. Нейт это знал, и то же говорили ему друзья. Но ведь и сама ее жизнь не была справедливой. В Румынии ей отказывали в академическом признании только лишь потому, что она – еврейка. Ей не позволили даже специализироваться в области литературы, потому что почти все гуманитарные науки были закрыты для евреев.

До самого замужества она спала на диване в гостиной небольшой, расположенной в бетонном подвале квартиры родителей. А потом приехала сюда и работала программистом, чтобы Нейт мог учиться в частной школе и пойти в хороший колледж…

Он подался вперед, прижался лбом к оконному стеклу.

– Ты как, мам?

– Хорошо, – ответила она коротко и чуть слышно.

Нейт опустил жалюзи и побрел назад, к раковине, скользя носками по линолеуму и крепко сжимая телефон. Собственно, это ради них он и купил этот дурацкий беспроводной аппарат. На наземной линии настояли родители – «на всякий случай». Теперь им пользовались только они двое да телемаркетеры.

– Думаешь, я старомодная, – сказала мать после паузы. – Ограниченная.

Сопровождавший эту реплику вздох прозвучал симфонией, проникнутой жалостью к себе.

– Мам, у меня даже телевизора нет. Конечно, я не считаю тебя ограниченной.

Она тихонько усмехнулась:

– Наверно, мы оба немного отсталые.

– Наверно.

И снова пауза, но уже не такая тяжелая.

– Как Ханна? – спросила наконец мать. В ее произношении имя прозвучала как Хенна.

Нейт отжал губку.

– У нее все хорошо.

Через несколько дней он сидел в гостиной Ханны, перечитывая рецензию Юджина на новую книгу того самого британского писателя.

– Нейт?

Рецензия, надо признать, получилась хорошая. Очень хорошая. Юджин справился молодцом.

– Нейт?

Он неохотно отложил журнал. Ханна стояла перед ним, сунув руки в задние карманы.

– Да?

– Ты чем бы хотел заняться сегодня?

Нейт закрыл глаза. А чем они обычно занимались вместе? Сразу и не вспомнишь. Он задумался.

Лето… Долгие ночи с бесконечными разговорами, когда никто не спрашивал, чем бы хотелось заняться другому. Нет, к такого рода общению его сегодня не тянуло. Определенно.

Наверно, было бы неплохо посмотреть бейсбол. Приближались игры на выбывание, и одна вызывала некоторый интерес по причине ее потенциально негативного исхода для «янкиз».

Конечно, сказала Ханна, можно сходить в спорт-бар.

Отправились в «Аванпост». И кто только придумал такое название для относительно нового заведения, посещаемого почти исключительно белыми, которые лишь недавно начали селиться в этом исторически «черном» районе?!

Игра еще не началась. Они устроились за столиком, и Ханна, сказав, что решила взять дополнительную работу литературным редактором, принялась в деталях описывать предъявляемые издателем требования.

И это такая теперь у него жизнь? Сидеть вот так, напротив Ханны, в баре? Сегодня в одном, завтра в другом? И так до бесконечности? Неужели вот на это он согласился в тот вечер, когда они поспорили из-за бранча со Сьюзен и когда он заверил Ханну, что все в порядке – он с ней?

Нейт оторвал краешек бумажной ленты, которой была перевязана салфетка, и от нечего делать поиграл ножом и вилкой.

Он пытался слушать Ханну – она продолжала расписывать свою подработку, – но мысли ушли в сторону. Так ли уж ей нужен приработок? С нынешними темпами она и основную работу не закончит. К тому же у нее отец – корпоративный адвокат. Если будут нужны деньги, Ханна всегда может взять у него. Приятная роскошь для того, у кого она есть…

На календаре – последний день сентября, но вечер выдался теплый. Ханна сняла жакет, под которым обнаружился топ на лямочках. Топ ей шел. У нее были красивые плечи, но когда она, жестикулируя, поднимала руки, кожа внизу провисала, почти как у старушки. «Странно, – подумал Нейт, – она ведь держит себя в форме». Ему стало неудобно, как будто он подсмотрел что-то исподтишка, и еще хуже оттого, что увиденное отозвалось неприязнью. Но тем не менее Нейт не отвернулся. В самом отвращении, в его кристаллизованной чистоте, было что-то противоестественно приятное. Он ждал, когда она снова поднимет руки.

Ханна закончила, и Нейт кивнул.

Хотелось есть. Интересно, где их заказ?

– Как думаешь, почему они так долго? – на взводе спросил он.

Его горячность застала ее врасплох. Ханна развела руками:

– Понятия не имею.

Она поинтересовалась, чем он занимался в последние дни. Ответы получились короткие. Проникнуться ее шутливым, доброжелательным духом не получалось. И ладно, будь она посторонней, просто другом или знакомой, тогда бы его дурное настроение ничего не значило, они бы нашли устраивающий обоих ритм вежливого, пусть и банального, разговора ни о чем. Но с Ханной ситуация была другая. Положение редко накладывало на него такого рода обязательства; обращаясь с ней подобным образом, он как бы признавал свое поражение. Или даже капитуляцию.

Заполнить вакуум пыталась Ханна. Но пока она бодро перескакивала с одной темы на другую, Нейт чувствовал себя так, словно, отступив, оценивающе наблюдает за ней со стороны. И хотя рассказывала она живо и с юмором – об одной подруге, «почти агрессивно тактична; ты еще не закончил, а она уже соглашается и готова тебя поддержать» – что-то в ее тоне, стремление угодить, некая просительная нотка, неприятно его цепляло.

– Нейт?

– Да?

– У тебя все в порядке? Ты какой-то… даже не знаю… Ты как будто витаешь где-то?

– Все хорошо, – он торопливо улыбнулся, компенсируя неубедительность тона.

Через пару секунд Ханна поднялась и отправилась в дамскую комнату. Глядя ей вслед, он заметил, что в этих джинсах ее нижняя половина выглядит больше верхней, а бедра и задница какими-то странно широкими и плоскими. Но почему никто из подруг не сказал Ханне насчет джинсов? Почему она сама этого не заметила? В конце концов, у нее в спальне есть большое, в полный рост зеркало…

Вернувшись, Ханна спросила, не сердится ли он на нее.

Как будто сделала что-то такое, из-за чего он должен рассердиться. Почему женщины, в том числе умные и независимые, неизбежно возвращаются в это состояние добровольного слабоумия? Как будто он обзавелся эмоциональным регистратором бинарной системы, как будто он мог пребывать только в двух состояниях – «счастлив» и «злюсь на тебя».

– Нет. Я не сержусь.

Ханна отпрянула.

Прежде чем кто-то успел что-то сказать, официант принес бургеры. Наконец-то. Игра началась. Нейт переключил внимание на большой экран над баром. Настроение понемногу шло на поправку.

– Самое то, что надо, – отметил он, имея в виду бургер.

Ханна делала что-то с телефоном и его подачу не приняла.

Нейт притворился, что не заметил:

– Как твой?

Она медленно подняла голову и несколько раз моргнула, словно пытаясь определить, действительно ли он такой тупой.

– Ты спрашиваешь, как мой бургер?

– Извини. Когда голодный, я порой бываю немного ворчливым. Это не для оправдания, но мне жаль.

– Неважно.

– Пожалуй, стоит носить камешки в карманах.

По ее губам скользнула и тут же пропала улыбка.

Ну, хоть так…

Обхаживая Ханну, возвращая ее в прежнее, добродушное настроение, Нейт и сам оттаял. Решение проблемы – заслужить расположение подружки – рассеяло скуку и заглушило критический голос. Он рассказал ей об Аурит (женщины ведь любят потрепаться о личной жизни), которая снова сама не своя из-за того, что ее Ганс не желает перебираться в Нью-Йорк.

– Она твердит, что беспокоится о его карьере, но это только предлог. Думаю, надо убедить ее остановиться, а то ведь Ганс может рассердиться по-настоящему.

К концу обеда от прежнего настроения не осталось и следа. Нейт даже смог оценить самоотверженность Ханны, согласившейся пойти ему навстречу в вопросе о бейсболе. И он отлично провел время.

Уже по пути домой Ханна повернулась к нему:

– Нейт?

– Да?

– Мы о чем договаривались?

Нейт напрягся. Он ведь уже извинился. И вроде бы ничего такого не сделал. Может, говорил слишком резко? Но он только сказал, что не сердится на нее. Это вряд ли можно квалифицировать как оскорбительный комментарий. Может, раньше что-то сорвалось? Но… Ладно.

– Не хотелось бы устраивать сцену, но я так больше не хочу. Не хочу, чтобы ты так со мной обращался. Если тебе что-то не нравится… если ты несчастен…

– Мне все нравится.

А что еще сказать? Посоветовать подтянуть трицепс, чтобы кожа не провисала? Купить ей другие, утягивающие со всех сторон джинсы? Господи, предлагать такое мог бы только какой-нибудь больной на голову фетишист женского истощения. Полный придурок.

Нейт взял ее за руку:

– Не знаю, что на меня нашло. Извини.

– Знаешь, Джейсон, – сказала Аурит, – некоторым мужчинам нравится быть с женщинами, чье интеллектуальное превосходство они ощущают.

– А кто говорит, что модели не бывают умными? – Джейсон бросил взгляд на Нейта, ища у него поддержки.

Они стояли втроем у раскрытого окна в новой квартире их общего приятеля Эндрю. По поводу новоселья Эндрю и его бойфренд устроили небольшую вечеринку. Джейсон как раз рассказывал о некоей литовской модели, свести его с которой обещал арт-директор журнала.

– И, к твоему сведению, Бригита изучала электротехнику в Вильнюсе.

– Например, Лидгейт[67] в «Миддлмарче», – продолжала Аурит, на которую упоминание о таком предмете, как электротехника, никакого впечатления не произвело. – Свойственный ему интеллектуальный пыл отнюдь не распространяется на чувства и суждения в отношении мебели и женщин. – Она мило улыбнулась Джейсону. – Кстати, Лидгейт, в конце концов, связался с туповатой блондинкой. И она сломала ему жизнь. А заодно и карьеру.

Джейсон обнял ее одной рукой за плечи:

– Дорогая, ты такая прелесть, когда выходишь из себя. Просто Майти Маус![68] Но должен сказать тебе, в этой книге Лидгейт – самый лучший персонаж. Ну и, конечно… – он отхлебнул пива, – Джордж Элиот наверняка бы с тобой согласилась. Она далеко не беспристрастна. Женщины с мозгами считают личным долгом мазать черной краской мужчин, которые не ценят умных представительниц вашего пола. Поверь мне, мужчины способны вершить великие дела независимо от того, на ком женаты.

– Господи, Джейс, – вздохнул Нейт.

– А вы подумайте. Если бы так называемое договорное партнерство между равными в интеллектуальном плане мужчиной и женщиной было мерилом мужской значимости, во всей нашей истории нашлось бы от силы двое великих мужчин – собственно псевдо-муж самой Элиот и Джон, чтоб ему пусто, Адамс.

Аурит вывернулась из-под руки Джейсона и холодно на него посмотрела:

– Тебя никогда не беспокоил факт отсутствия у тебя души, а, Джейсон?

Нейт хмыкнул.

Группка распалась. Нейт потянулся от окна в сторону гостиной и в заполнившей комнату толпе заметил Грир Коэн, выглядевшую весьма соблазнительно в узких джинсах. Но не успел он поздороваться, как кто-то похлопал его по плечу. Это был Джош, парень, с которым Нейт играл в футбол. Он работал в издательстве и, поздравив Нейта, сказал, что слышал о его книге много хорошего и что ее ждут с большим нетерпением.

– Спасибо, старик, – поблагодарил Нейт.

– Выходит, если не ошибаюсь, в феврале? – спросил Джош.

Нейт кивнул и, увидев Юджина Ву, подошел к нему. Слушая хвалебный отзыв коллеги о рецензии на роман британского писателя, Юджин изо всех сил старался не выказать удовольствия. В какой-то момент разговор перерос в затянувшийся спор о соотношении числа женщин с грудными имплантами в Нью-Йорке и «красных» штатах. Нейт поймал себя на том, что ему здесь хорошо, и сделал важный вывод: если у тебя есть пара, вечеринка проходит веселее, чем когда ты являешься туда в статусе одиночки. Наличие подружки избавляет от необходимости ухлестывать за девушками, вести долгие и скучные разговоры даже с теми, кто едва нравится, в надежде затащить объект внимания в постель. Он был свободен и мог разговаривать с теми, с кем действительно хотел.

Уже уходя, Нейт позвонил Ханне.

– Привет, – сказал он в трубку, когда она ответила. – Чем занимаешься?

Судя по голосу, Ханна засыпала.

Хотя они и не договаривались о встрече, Нейт все же сказал днем, что, может быть, заглянет. Он даже собирался спросить: не хочет ли она пойти с ним, но потом все же отказался от этой мысли. Почему? На этот вопрос четкого ответа у него не было. Просто не захотел. К тому же Ханна сама ведь сказала, когда они ругались из-за бранча, что им вовсе не обязательно проводить вместе каждую минуту.

У спуска в метро Нейт остановился и спросил, хочет ли она, чтобы он зашел. Ханна ответила не сразу:

– Я, наверно, уже лягу. Но ты приходи. Если хочешь.

В вечернем воздухе витал приятный запах паленых листьев. Во всем уже чувствовалась осень. Поразмышляв – сесть в поезд или пойти к Ханне, – Нейт выбрал второй вариант. По пути он заскочил в гастроном и купил Ханне батончик «херши» – эту марку она предпочитала всем остальным шоколадкам.

– Извини, что не позвонил раньше, – сказал Нейт, когда она открыла. – Немного замотался.

Ханна встретила его в свободной футболке, с распущенными и растрепанными волосами.

– Неважно. Зато я немного почитала.

Нейт принюхался – похоже, она еще и курила недавно.

Сели в кресла у окна. Поговорить было о чем, они не виделись несколько дней. Ханна сказала, что в последние дни пребывала в не лучшем расположении духа. Пригладила ладонью волосы. Сказала, что ей надо всерьез заняться книгой, что в последнее время почти ничего не написала. Может, работа ее взбодрит. Нейт ощутил укол вины – наверно, в том, что Ханна не в духе, какую-то роль сыграла и размолвка между ними. Он как-то отдалился…

Так или иначе, с ее планом Нейт согласился.

– Мне работа всегда помогает. В смысле настроения. И еще – спорт, какая-то физическая нагрузка.

Ханна вскинула брови:

– А ты знаешь, сколько сил я трачу на пилатес?

Ее тон, прозвучавший в вопросе вызов напомнили их первые свидания. В последнее время Ханна была другой… не такой уверенной, осторожной, даже нервной.

Нейт пробежал взглядом по ее едва прикрытому одеждой телу.

– Я знаю, чего ты хочешь. Идем.

Он взял ее за руку и потянул к спальне.

В постели он стащил с нее футболку и трусики. Сигаретный запах во рту, когда они поцеловались, не добавлял энтузиазма – со временем ее курение беспокоило его все больше, – но и не так уж мешал. Он поиграл с ней немного. Потом устроился сверху и легко вошел. Поначалу все шло отлично. Но он был пьян и хотел большего, а потому включил фантазию. Представил Ханну голой на постели, такой, какой увидел ее в первый раз – с врезавшимся в память отрешенным выражением. Когда он подошел, она выгнула спину, выпятив груди. Вызванный из памяти образ на мгновение задержал внимание, но потом он услышал тиканье будильника и вой автобуса внизу. Пришлось вспомнить изящную, чем-то похожую на Грир Коэн брюнетку в деловом костюме из интернетовского порно – в том эпизоде ее трахали сзади на большом деревянном столе. Лежавшая под ним Ханна открыла глаза. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга. Она замерла, словно ее застали за чем-то неприличным. И в это мгновение, прежде чем она успела надеть маску, он увидел в ее глазах полную пустоту, как будто она была плывущим по реке бревном, как будто едва сознавала, что ее трахают.

Нейт перенес вес на локти, отвернулся и, вытянув шею, сердито уставился на стену. Если уж она не может получить удовольствия от лучшего в мире секса, тут ничего не поделаешь. По крайней мере, он уж точно ни в чем не виноват.

Она была слишком… слишком уступчивой. Кроткой, послушной. Даже тело, бледная плоть, как будто размякло, растеклось, подрагивая и обволакивая, совершенно утратив пластичность, гибкость, сопротивляемость.

Он перевернул ее, поставил на колени, пригнул и, прилаживаясь сзади, ощутил боль. Поза по-собачьи хороша, когда секс динамичен и вульгарен, когда партнеры чувствуют друг друга. Здесь этого не было. Здесь все было почти как при мастурбации. Ханна тут словно и не присутствовала.

Когда ее белые половинки запрыгали вперед-назад и обвисшая кожа на боках зашлепала в такт, Нейт подумал, что во всем этом есть что-то унизительное – для женщины. Но – в смысле ощущений – лучше. Да и ей, наверно, какое-то облегчение – не надо хотя бы смотреть на него. Сейчас ее лицо выражало, должно быть, кое-что похуже просто пустоты – абсолютную покорность.

Он поднажал. Влажные от пота волосы Ханны расползлись по обе стороны шеи. Почувствовав приближение конца, он подсунул под нее руки, стиснул груди и, нанеся еще несколько ударов, содрогнулся на волне оргазма.

Потом он лежал на ней. Разрядка смыла раздражение. Ему даже стало немного не по себе – мог бы и понежнее, надо было постараться, в следующий раз… Он обнял ее покаянно и ткнулся подбородком в плечо. Сил не осталось, и его потянуло в сон.

Нейт едва успел уснуть, как почувствовал, что Ханна вывернулась из-под него и соскользнула с кровати. Дверь в ванную закрылась. Открыв глаз, он успел увидеть лишь полоску желтого света на полу. И снова уснул. Потом опять проснулся, когда Ханна вернулась в постель. Ему показалось, очень не скоро.

– Все хорошо?

– Да. Ты спи.

Нотка обиды, прозвучавшая невысказанной укоризной, пробудила в нем, даже в этом полусонном состоянии, невнятное ощущение тревоги. Завтра, решил Нейт, проваливаясь в сон, завтра он позвонит Джейсону или Юджину и узнает, что там у них и как. Ему определенно недоставало мужской компании.

Как-то ночью Ханна призналась, что потеряла невинность еще в школе. Для него это стало новостью. Они возвращались домой из кино, и Нейт отпустил какую-то реплику насчет женщин в прикидах потаскушек – приближался Хэллоуин.

Ханна сказала, что в колледже, на втором году, переспала с парнем с последнего курса, футболистом. Переспала из жалости, потому что он «был такой тупой», хотя и милый. «Я думала тогда, что это лучшие годы жизни», – добавила Ханна. Встречаться с ней потом хотели многие ребята из его команды. И она гуляла с ними, со всеми, по очереди. Сообщая об этом Нейту, Ханна пожала плечами: «Мне казалось тогда сексизмом и пережитком вести себя так, словно непорочность – это действительно добродетель, такая же, как и вера в возрождение».

Она была немного «под мухой» – как и он, – она флиртовала, но и дерзила тоже, будто бросала вызов – ну же, ханжа, накажи меня или пожалей. Будто Ханна раздразнила его своей историей. Завела. Давненько он так не заводился…

За то время, что Нейт был с Элайзой, он понял, что у презрения много общего с похотью. Злость, даже неприязнь и вспышки ненависти, достаточно близки к сексуальной страсти, чтобы и результат получался буквально одним и тем же. Чувство вины, с другой стороны, – эмоция очень несексуальная. Но теперь… Дело не только в том, что наплевательское отношение Ханны к девственности показалось ему сексуальным – атеизм, марксизм и прочие протестные интеллектуальные «измы» сексуальны в любой привлекательной женщине. Тут было что-то еще, что-то более порочное. Нейт представил, как эти тупые подонки трахают Ханну, как пускают ее по кругу и как она, по доброте, обслуживает каждого. Нарисованная воображением картина подействовала на него не хуже порно. Глупая наивность, легкомысленная, в духе Мэрилин Монро, доверчивость превратили ее из Ханны, которую он знал, в девушку, которая позволяла пользоваться собой, безмозглую чику, которую и должно трахать. Вот ее-то, ту, другую Ханну, Нейт и поимел тогда.

Такого бурного секса у них не было давно. Возможно, с определенной точки зрения (к примеру, порнографа), не было никогда.

Следующее утро Ханна встретила в прекрасном настроении, бодрая и веселая. Предложила сделать яичницу. Ничего обидного или оскорбительного в этом не было, но то, как она сидела, чуть наклонив набок голову в ожидании ответа – да или нет, – поразило его неестественностью, перебором в желании угодить, словно в мире не осталось ничего такого, что она хотела бы сделать больше, чем приготовить этот гребаный завтрак. На самом же деле, как он подозревал, Ханна с куда большим удовольствием провела бы утро в постели, наслаждаясь посткоитальной близостью.

– Я не хочу яичницы.

Счастливое выражение как будто смыло с ее лица вместе со всеми красками.

– Ладно… Ну, а я проголодалась. Хочешь, схожу за рогаликами?

– Ты же у себя дома. Можешь делать все, что только хочешь.

Ханна скорчила гримаску и быстро, так что волосы разлетелись в стороны, тряхнула головой:

– Ладно. Я хочу есть. И я схожу за рогаликами.

Она повернулась к нему спиной и начала натягивать джинсы.

– Что-нибудь цельнозерновое со сливочным сыром и томатным…

Ханна обернулась – с таким видом, будто собиралась послать его куда подальше.

Нейт примирительно улыбнулся:

– Пожалуйста. И возьми деньги у меня в бумажнике. Извини, что я такой раздражительный. Не выспался. – Он поднял одну из валявшихся на кровати плисовых подушек и швырнул ее через комнату: – Эта штука изгрызла мне все лицо.

Секунду-другую Ханна молча смотрела на него.

– Хорошо.

Дверь за ней закрылась. Нейт свалился на постель и уставился в потолок.

Временами Ханна как будто пробуждала в нем что-то садистское. Он бы мог поклясться, что никоим образом не хотел ее обидеть, но иногда, когда она смотрела на него с неким особенным выражением, или в ее голос закрадывалась угодливая нотка, в нем само собой поднималось какое-то извращенное упрямство, и тогда подыграть, согласиться, откликнуться становилось невозможно, как проглотить еще одну ложку меда, когда тебя уже тошнит от сладости.

Свежий октябрьский ветерок колыхал прозрачные белые занавески на окне. Нейт поднялся. Выглянул на улицу. Легкая шторка коснулась голой груди, и он на миг – вот смех-то – ощутил себя мужчиной, настоящим мачо.

На прикроватном столике высилась стопка книг. «Письма Абеляра и Элоизы», «Воспитание чувств», «Крейцерова соната». Может, ему только кажется, но не вырисовывается ли тут вполне определенная тема? Книги о женщинах с неразделенной любовью и мужчинах, чьи чувства так недолговечны. Или у него уже паранойя? Может, у Ханны просто такой вот, особенный литературный вкус?

Нейт услышал, как повернулся ключ в двери, потом быстрые, решительные шаги – Ханна прошла через соседнюю комнату. Он ждал в спальне, настраиваясь на примирение.

Через минуту она открыла дверь спальни:

– Твоя булочка на столе.

Ответить Нейт не успел – Ханна швырнула чек и несколько монет. Потом повернулась и захлопнула дверь.

Собирая с простыни мелочь, Нейт размышлял, намеренно ли Ханна повела себя вот так: бросила деньги, как клиент, расплачивающийся с проституткой. Если так – а он на это надеялся, – то тогда жест отражал бы некое наличие у нее некоего порочного воображения, которым можно было бы только восхищаться. Эстетически.

Он натянул футболку и осторожно вышел из спальни. На столе лежал белый бумажный пакет с надписью La Bagel-Telle. Ханны видно не было, но из ванной доносился шум воды. Нейт сел за стол и принялся за свой рогалик.

Если честно, он предпочел бы яичницу.

Элайзе потребовался его совет насчет предстоящего собеседования в одном политическом еженедельнике, где открылась вакансия. Когда они встретились, Нейт спросил себя: только ли в этом причина их встречи? Потому что присутствовало кое-что еще…

– У тебя, похоже, все хорошо. Выглядишь счастливой.

– Спасибо.

Элайза посмотрела на него поверх бокала с вином, и Нейт вспомнил, что вот так же она смотрела, когда, склонившись, делала ему минет. В штанах зашевелилось, и он машинально переменил позу.

Поймав себя на этом, Нейт моргнул и потер лоб. Он уже забыл, когда в последний раз реагировал таким образом на Элайзу.

Она поставила бокал и, склонив набок голову, спросила:

– Как Ханна?

Нейт пожал плечами и отпил виски.

– Нормально. – Он помолчал, посасывая кубик льда. – Вообще-то в последнее время как-то не очень…

– Жаль, – сказала Элайза, но по ее кривой усмешке было видно, что именно это она и надеялась услышать. – Бедняжка.

Несмотря на столь откровенное проявление злорадства, Нейт ощутил вдруг прилив рожденных давним знакомством нежных и теплых чувств к сидящей напротив женщине. Облокотившись о стойку бара, он улыбнулся смиренно, как бы говоря: «Ну, что тут поделаешь». А между тем в камере виртуальной реальности его мозга уже разыгрывались откровенные сцены с ее участием.

Засиделись допоздна, почти до полуночи – смеялись, сплетничали, обсуждали коллег Элайзы и других общих знакомых, разбирая по косточкам не только их писания, но и беспорядочную личную жизнь, отвратительные привычки и отталкивающие черты. На какое-то время Нейт выскользнул из-под морального влияния Ханны – в ее присутствии он, несомненно, устыдился бы самого себя за всю эту злобность, язвительность и жестокость. Ценя ее за справедливость, искренность и полное отсутствие мелочности, Нейт в целом уважал Ханну больше, чем Элайзу, но в свете натянутых отношений с первой удовольствие от компании со второй выглядело вполне заслуженным.

Прощаясь с Элайзой у спуска в метро, он ощутил легкое прикосновение грусти и торопливо чмокнул ее в щечку:

– Удачи тебе на собеседовании. Ты достойна этого места.

На следующий день Нейт встретился с Ханной.

– Ну как, повеселился вчера? – спросила она по дороге в бар. – Ты ведь с Элайзой был, да?

Не уловив ноток ревности, Нейт инстинктивно приписал это ее сообразительности, но никак не отсутствию таковой. Он тут же отступил на оборонительные позиции, немного раздраженный необходимостью совершать этот маневр – в конце концов, ничего предосудительного (мысли не в счет) он не совершил.

– Да, – с вызовом ответил он. – С ней.

– Хорошо, – холодно сказала она.

Вообще-то они направлялись на встречу с ее знакомыми по школе журналистики. В баре настроение пошло вверх. Друзья Ханны были, в принципе, простыми, практичными, выпивающими репортерами, большую часть времени проводившими в муниципалитете, с полицейскими патрулями или с персонажами Уолл-Стрита. Ханна вскоре потерялась из виду, но беспокоиться Нейт не стал – компания собралась веселая. Однако через какое-то время он понял, что она имела в виду, когда, в самом начале их знакомства, сказала, что чувствует себя немного одинокой в интеллектуальном плане. Выразить определенные аспекты своей личности в обществе этих ребят ей было трудно. Мысль эта отозвалась в нем приливом нежности…

Оглядевшись, Нейт обнаружил Ханну около игрового автомата с двумя женщинами. Он подошел к ней, положил руку на бедро:

– Привет.

– Привет.

Короткий, как отрезала, ответ. Холодный, почти враждебный тон. А еще через секунду он понял – она же пьяна!

Ее поведение становилось все агрессивнее, брошенные им вскользь замечания воспринимались как критика, удостаивались непропорционально развернутых комментариев и сопровождались «шуточными» тычками, нанесенными с нешуточной силой. Когда Ханна сказала, что выпьет еще, он заметил, что ей, может быть, стоит воздержаться.

– А ты кто такой, чтобы мне указывать?

Нейт пожал плечами, и она направилась к бару.

Позже, уже у него дома, Ханна повела себя открыто враждебно, бормотала что-то не вполне связное, но определенно нелицеприятное в его адрес. Фальшивый тон, грубые, циничные фразы, напускной цинизм вылились в странную, неестественную браваду.

– Ты знаешь, что Айрин, Джей и Мелисса – хорошие люди?!

Прозвучало это вызовом, хотя Нейт и не собирался спорить. Наверное, так оно и было.

– Только это и важно. И ты знаешь, что все остальное – суета, так? Я про писательство.

Она отпустила саркастическую реплику насчет «искусно составленных предложений» Нейта, который «имитирует истинные чувства», не зная, что это такое. Он копирует стилистические приемы писателей, которыми восхищается, не сознавая, что для самих авторов они были не просто приемами, но средствами выражения правды.

Жестоко. Но обижаться Нейт не стал. Ей хотелось отыграться, наказать его за то, что в последнее время у них немного разладилось. Ему было лишь немного неприятно, что она потеряла контроль над собой…

Поскорее бы уснуть.

Пока ложились, Ханна успела сообщить, что с ним носятся, как с большой шишкой, потому что он мужчина и считает себя вправе просить всего, чего только пожелает, да еще ожидать, что его пожелания будут исполнены. Мнит о себе неведомо что!..

Самое смешное – почти все ею сказанное было правдой. Но сама она сносила и большее. Он критиковал ее, главным образом, за недостаток амбициозности. Вместо того чтобы заранее, заняв оборонительную позицию, высмеивать изъяны и упущения, ссылаться на «спешку» и «редактора, который все равно все испортит» или твердить о маловажности публикации («да кто теперь вообще читает такой-то журнал?»), ей следовало бы подходить серьезно к каждому пункту. И вдобавок ко всему она просто слишком мало писала в последнее время, если не считать той рутины, за которую ей платили. Что бы ни говорила Ханна в ту ночь, когда упомянула про плохое настроение, реальная работа над книгой с тех пор не продвинулась. Тем не менее она по-прежнему безоговорочно верила в свой талант. Верила, что заслуживает большего, чем имеет. Это было несправедливо, о чем он и сказал ей теперь. После чего потянулся, чтобы выключить свет.

– Как мило, что ты напомнил мне об этом, – пробормотала Ханна в темноте. – Каждый раз, когда я хочу выставить тебя полным болваном, ты говоришь что-нибудь милое. Меня это убивает.

Темные тени на потолке смешались с пылью. Нейт подумал, что, может быть, им стоит расстаться. Но она нравилась ему, и он не хотел причинять ей боль.

Нейт повернулся на бок. Он слишком устал, чтобы думать об этом сейчас. Лучше подождать, пока в голове прояснится. Отложить на завтра. На потом.

В начале ноября из Мэна приехал Питер. Нейт не сомневался, что ему понравится Ханна, и с нетерпением ожидал возможности представить их друг другу.

В общении с незнакомыми женщинами Питер являл собой образец любезности и обходительности, отвратительный и претенциозный, по мнению некоторых. Но за обедом, куда попал также Джейсон, Питер завоевал симпатии Ханны своим замечанием о том, что это Флобер несет ответственность за то, что несчитанное множество мужчин получили от женщин желаемое.

– Леон устранил последние сомнения Эммы замечанием о том, что «все женщины в Париже делают это». Забудьте любовь, забудьте мораль – воззовите к тщеславию!

Ханна рассмеялась – замечание явно пришлось ей по душе, – а ее реакция в свою очередь порадовала Питера.

В какой-то момент главной темой стало имя Линдси. Ни у кого из них, ни в Гарварде, ни в Йеле, не было знакомой, которую звали бы Линдси, а между тем, согласно свидетельству одного из ученых друзей Питера, Нью-Йоркский университет буквально кишит девушками с этим именем – не значит ли это, что имена в некоторой степени отражают некие незначительные социальные различия? Взглянув украдкой на Ханну, Нейт обнаружил, что снобистские высказывания нисколько ее не задевают, что она слушает их с интересом, а когда вступает в разговор, то парирует скорее иронично, чем сердито…

Они заказали пару бутылок вина и пропустили по несколько коктейлей. К полуночи Ханна немного поплыла, и Нейт, не желая портить вечер, затолкал ее в такси. Сам он пребывал в прекрасном настроении. Когда машина свернула на Девятое авеню, он наклонился к Ханне и провел большим пальцем по брови:

– Ты такая забавная.

Добравшись до дому, Ханна исчезла в ванной. Нейт залез в постель. Через несколько минут она вернулась – в топе и откровенном белье.

Присмотревшись, он понял, что она плакала, а потом пыталась это скрыть. Нет, не совсем так. Судя по всему, попытка скрыть слезы была всего лишь уловкой, рассчитанной на то, чтобы он понял, что она расстроена, и спросил, в чем дело.

Хотя слезы, пусть и закулисные, были чем-то новеньким, большим сюрпризом для Нейта они не стали – удивило лишь то, почему они пролились именно сейчас, после хорошо проведенного вечера, который вполне можно было бы продолжить и перевести в хорошую ночь. Пока Ханна искала что-то в забитых до отказа ящиках комода – тушь размазана, губы поджаты, – Нейт наблюдал за ней, не чувствуя ни жалости, ни сочувствия, а только раздражение. «Ты же сама все портишь! – хотел он крикнуть ей. – Неужели не понимаешь?»

Но моральное преимущество было на ее стороне.

– Ты в порядке? – спросил он.

– В порядке.

– Тогда почему не ложишься?

Он разговаривал с ней терпеливо-покровительственным тоном человека, привыкшего иметь дело с умственно отсталыми.

Она сглотнула и опустила глаза, моргнув, будто от боли или смущения. Потом… Что-то случилось. Что-то – какая-то мысль или настроение – овладело ею. Лицо прояснилось, посветлело и оживилось.

– Ладно, – глаза ее заблестели. – Пошли в другую комнату. Выпьем.

Ее голос оказал на него странный, почти лунатический эффект. Раздражение рассеялось, и Нейт, ведомый любопытством – что-то будет дальше, – последовал за ней.

Не включая свет, Ханна прошла к холодильнику, достала бутылку бурбона и взяла два стакана с голубой каймой. Нейт сел возле окна. Тишину нарушало только негромкое гудение холодильника. Вернувшись из кухни, Ханна устроилась в кресле и подобрала под себя ноги. Потом налила бурбон и протянула Нейту стакан.

Пить ему, в общем-то, и не хотелось – желание пропало еще в ресторане, когда он понял, что за ней надо присматривать.

Ханна с ходу ополовинила стакан. Поморщилась.

– Все хреново. – Она произнесла это четко и ясно, но с какой-то горькой, отчаянной бесшабашностью. – Я это вижу, но ничего не могу с этим поделать.

– Что ты видишь?

Ханна посмотрела в окно. Сквозь их блеклые и полупрозрачные отражения в стекле проступала кирпичная стена дома на другой стороне улицы. Она повернулась и посмотрела на него. Бурбон в стакане мерцал расплавленным янтарем.

– Я даже не курю больше в твоем присутствии. Как тебе это? Замечательно, да?

– Хочешь покурить? Если хочешь, давай, возьми сигарету.

– Заткнись! Тоже мне наставник. Я так и подумала, когда только познакомилась с тобой. Ты был такой манерный, такой самодовольный и не слишком интерес… Я еще подумала, сколько ж раз он помянет свой хренов Гарвард? – Ханна усмехнулась. – Мне тогда и в голову не приходило… – Она покачала головой. – Ладно, проехали.

Голос ее звучал теперь монотонно, словно она разговаривала с каким-нибудь выживающим из ума старичком.

– Так что это сегодня было? – Вопрос резанул слух. Она посмотрела на него в упор. – Ты был такой заботливый, такой внимательный.

Нейт сжал стакан. Что бы там ни надвигалось, он этого не хотел.

– Так в чем дело? Только из-за того, что я понравилась твоему приятелю Питеру?

Кровь стучала в висках неугомонным будильником.

– Без обид, но меня от этого воротит. Я к тому, кем же надо быть, чтобы так ценить мнение друзей?

– Ты пьяна.

– И зачем в таком случае я тебе понадобилась? Покрасоваться перед ними, чтобы ты потом… – она не договорила. Поежилась. – К твоему сведению, мне за себя было стыдно.

Нейт выглянул в окно – на тротуаре под уличным фонарем мерцал желтоватый полумесяц.

– Последний парень, с которым я встречалась, – продолжала она с такой серьезностью, будто они обсуждали нечто важное, – он был писателем. Ты, может, его знаешь… нет, не Стив… я и виделась с ним только несколько раз. Но дело в другом. У него трастовый фонд и большая квартира, и вот мы сидели там однажды, а на крыше рабочие, латиносы, что-то делали, и я спросила, как ему это, ну, что он вот весь день сидит и как бы пописывает, а те парни, рядом, буквально за раздвижной дверью, упахиваются там в жару, и все такое. И он что-то ответил, типа того, что да вот, его это постоянно дергает, но ответил только для виду, вроде как – так оно принято. А потом снова завел про то, как трудно писать стихи, все равно, что камни ворочать, и что эти работяги на крыше вряд ли поменялись бы с ним местами. И все только для того, чтобы оправдаться перед собой за все свои привилегии, чтобы не испытывать никакой неловкости. Знаешь, это звучало так наивно, так по-детски, – она пристально посмотрела на Нейта. – Ты не такой. Нет, ты человек прилич…

– Может, он просто сказал так, а вовсе не выражал свою жизненную позицию по проблеме неравенства, – Нейт пожал плечами.

– Может быть. Но все равно он был такой… незрелый.

Нейт улыбнулся. Он знал, о ком речь. Парень был просто мудак. Высокий, симпатичный мудак.

Ханна заглянула, прищурившись, в свой пустой стакан и потянулась за бутылкой. Нейт уже почти сказал, что ей надо притормозить, но в последний момент удержался. Хочет ли он уподобляться тому парню? Они уже не в ресторане, не в публичном месте. Так какого черта, пусть пьет! И почему бы ему не поддержать компанию?

Он выпил. До дна.

– Плесни и мне тоже, если не возражаешь.

– Конечно! – обрадовалась Ханна. – Могу я спросить тебя кое о чем? – спросила она, ставя бутылку на место.

– Разумеется.

– Что случилось?

И тут же, как будто знала, что Нейт попробует притвориться, что не понимает, о чем речь, добавила:

– Я имею в виду: между нами.

Наверно, он знал, что к этому все и придет. Знал еще тогда, когда согласился пойти с ней в гостиную. Для этого они здесь и собрались. Но и понимая это, все же поддался соблазну уйти в сторону, прикинуться простачком и попытаться отложить выяснение отношений на потом…

– Я не понимаю, – продолжала Ханна. – Я что-то не так сделала?

Нейт едва узнал свой голос, дребезжащий, словно пробивающийся через боль:

– Не думаю… нет.

Он посмотрел на нее. Бледная. Лицо – словно отражение его собственных чувств, накатившего ощущения беспомощности. Что-то толкнуло его – он встал, шагнул к ее креслу, присел на подлокотник. Раздражение отхлынуло. Он чувствовал лишь нежность. Чувствовал себя ее защитником и опекуном. Это его порадовало – такие человеческие, такие гуманные чувства.

Ханна подвинулась, и он соскользнул вниз, втиснувшись на освободившееся место.

– Думаю, может, это у меня не очень хорошо получается.

– Не лучше ли тогда просто признать, что да, не получилось. Так ведь? Если бы мне еще месяц назад сказали, что между нами такое случится, я бы сказала: нет, никогда, терпеть не стану. Но время идет, и я постоянно опускаю планку, убеждаю себя, что, мол, ладно, не так уж все и плохо. Ты мне нравишься. Моя проблема как раз в том, что ты мне нравишься. В тебе есть что-то… – Ханна не договорила. Выпрямилась. И заговорила уже по-другому, решительнее: —Но то… то, чем мы стали… оно высасывает из меня что-то.

Нейт повернулся к книжному шкафу. Прошел взглядом по корешкам, пытаясь разобрать имена авторов.

– Ты тоже несчастен, – объявила Ханна.

Нет. Оторвав глаза от книг, он повернулся к ней и ощутил вдруг глубокую и пронзительную, налетевшую, как порыв ветра, печаль, почти невыносимое одиночество. Может быть, все дело в каком-то изъяне в нем самом; может быть, несмотря на то что все друзья считают его хорошим парнем и пристойным сыном, на самом деле с ним что-то очень и очень и не так. Может ли быть, что романтические отношения выявили какую-то истину, некий фундаментальный дефект, эмоциональную холодность, заставляющую его пятиться и отступать каждый раз, когда ситуация требовала взаимности?

Нейт поежился. Вздохнул. И уловил запах ее волос. Они пахли кокосом, точнее дешевым кокосовым шампунем, стоявшим у нее в ванной, шампунем, при виде которого Аурит или Элайза поджали бы презрительно губы.

Как здорово было вначале, когда они только начали встречаться, как часто она смешила его и удивляла, какой она была… интересной. Да что там – какой была сегодня в ресторане, с Джейсоном и Питером. (И не потому, что понравилась Питеру, а потому что была собой, той, которую он приметил тогда.) Пусть даже немного… незрелой. Нейт знал, что она имела в виду. В том-то все и дело. Обычно он знал, что она имеет в виду. И чувствовал, что и она знает, что имеет в виду он. С самого начала ему было комфортно с ней.

Он прислонился лбом к ее лбу:

– Мне жаль, что так вышло. Но давай еще попробуем не опускать руки, ладно? Я могу постараться.

Она смотрела перед собой – в темную пустоту.

Он провел пальцем под ее нижней губой и заглянул в глаза:

– Ты очень мне нравишься и знаешь об этом, правда, ведь?

В тот момент Нейт чувствовал, что любит ее. Конечно, он любил. Наказывал ли он ее за какое-то неведомое преступление? За то, что она была мила с ним?..

Ханна ответила не сразу и только смотрела в пустоту.

– Мне нужно чувствовать, что ты стараешься, – сказала она наконец. – Мне нужно чувствовать, что я в этом не одна, что не только мне небезразлично, что здесь происходит.

Нейт посмотрел ей в глаза:

– Ты не одна.

Он почувствовал, что она расслабилась, выдохнула, и обнял ее крепче. Сейчас они были близки, так близки, как никогда раньше, словно только что прошли через что-то вдвоем, видели друг друга не только в лучшем виде, но и истинном, реальном качестве и все равно остались вместе. Она не отказалась от него.

Он ткнулся лицом в ее волосы, бормоча что-то насчет любви.

Нейт у стойки как раз просил Стюарта – Берт не работала – налить еще пива, когда стеклянная дверь «Укромного уголка» распахнулась. Грир Коэн вошла в бар, принеся с собой свежее дыхание осеннего ветра. Дверь захлопнулась со щелчком. Встревоженный ею воздух успокоился, и только Грир осталась в центре небольшого вихря. С плеч ее свисали свитер и пара сумок; из одной высовывался свернутый коврик для йоги. Перехваченный ленточкой узел волос рассыпался волнистыми прядями.

– Нейт!

Согретая неподдельной радостью улыбка тронула Нейта:

– Грир! Тебя-то что сюда привело?

– Йога. Занимаюсь неподалеку, на этой же улице.

Стюарт за кассой терпеливо ждал денег. Другие посетители оторвались от своих лэптопов. Вибрирующая энергия Грир и ее бойкий девический голос нарушили привычный покой кофейни.

Нейт сунул Стюарту денежку и, взяв Грир за локоть, повел ее из бара. Прикосновение к хрупкой руке отозвалось в нем дрожью. До этого момента он старался не обращать внимания на то, что Грир в последнее время все чаще появлялась в его фантазиях, став чем-то вроде фирменного значка среди великого множества других симпатических девушек, возникающих и исчезающих в различных сценариях.

Уступив Нейту инициативу, Грир улыбнулась, как ему показалось – глупость, конечно – заговорщически.

Нейт спросил ее о книге, и они заговорили о писательстве как будничном, повседневном процессе.

– Столько приходится пялиться в монитор, – пожаловалась Грир. – Я бы застрелилась, если бы не йога.

Сопровождавшая это заявление озорная улыбка вовсе не служила ему опровержением.

– Понимаю.

За последнее время он пересмотрел свое мнение о Грир в лучшую сторону. Милая, дружелюбная, в этом ей не откажешь. И книга ее – не пустышка. Она поставила перед собой нелегкую задачу, требовавшую немалого мастерства в плане профессиональных способностей и самосохранения. Сама по себе такая смекалка не равнозначна таланту, но уже кое-что. О самом сочинении он судить не мог – не его.

Они поболтали еще немного.

– Ты ведь встречаешься с Ханной Лири, да? – спросила она в какой-то момент.

Нейт отвел глаза.

– Да.

Ее улыбка едва заметно переменилась, став еще более заговорщической.

– Нам надо бы выпить как-нибудь, – сказала она, собираясь уходить. – Поболтать о нашем общем деле.

Доставая из сумки визитную карточку, она снова породила небольшой вихрь. Сняв с доски объявлений маркировочный карандаш, настрочила что-то на обратной стороне карточки и протянула ее Нейту.

На лицевой стороне значилось: «AMD Глобал бренд менеджмент». Ниже – «Иен Зелман, старший специалист».

Нейт вопросительно взглянул на Грир.

Она пожала плечами:

– Просто знакомый парень.

Нейт перевернул карточку. Грир не написала свое имя – только номер сотового телефона. Убирая карточку в карман, он испытал легкое удовлетворение победителя, взявшего верх над старшим специалистом Иеном Зелманом.

Грир ушла, оставив Нейта в состоянии приятного недоумения. Почему она так откровенно с ним флиртовала? Может быть, ее привлек его интеллектуальный багаж? Грир продала свою книгу куда лучше, чем он, и, скорее всего, ее источник еще не иссяк, но статус рассказчицы, описывающей беспорядочные половые связи тинэйджеров, не принес ей желаемой респектабельности.

В конце концов Нейт вернулся к текущей работе над книжным обозрением и позабыл о Грир до позднего вечера.

Он встретился с Джейсоном, и тот принялся рассказывать о некоей Мэгги со своей работы. По его словам, Мэгги планировала съехаться с «этим дуче», веб-дизайнером.

Нейт сунул руку в карман и, нащупав карточку с номером Грир, прошелся пальцами по ее краям.

Ему и раньше случалось ловчить. С Кристен. Они жили тогда в Филадельфии, но он нередко уезжал в Нью-Йорк на выходные. Как-то раз он отправился на вечеринку, проходившую на квартире в Бруклине – как тогда казалось, к черту на кулички, а на самом деле – рукой подать от места, где он жил теперь. Единственный знакомый, парень, который, собственно, и пригласил Нейта туда, пропал из виду где-то к полуночи. Джейсон, у которого он остановился, обещал присоединиться к компании попозже, но запаздывал, и Нейту ничего не оставалось, как трепаться с девушками. Не с парнями же разговаривать?! Он флиртовал в своей обычной шутливой манере, ни на что особенно не рассчитывая. Потом его отправили за выпивкой с одной из девушек, и она вдруг набросилась на него и прижала к увитой плющом стене. Застигнутый нападением врасплох и не желая задеть ее чувства, он без особого энтузиазма – она не была даже хорошенькой – ответил на поцелуй и постарался поскорее завершить эпизод. Но потом, когда они вернулись, Нейт поймал себя на том, что воспринимает ее по-особенному и реагирует на каждое, даже случайное, ее прикосновение. Когда она отошла, чтобы поговорить с кем-то, он последовал за ней не только взглядом, но и каким-то звериным чутьем. Словно для того, чтобы вытеснить мысли о Кристен, нужно было раздуть желание в нечто огромное – такое, что не требовало никаких размышлений. Девушка была довольно смазливая, с пухлыми, как у бурундука, щечками, немного невротичная, расхлябанная и немного развязная, какими бывают люди, стремящиеся работать в кино. И тем не менее, когда они сели в такси и поехали в Алфавитвилль[69], где она снимала квартирку, Нейт уже пылал дикой страстью. Она, Не-Кристен, приняла в рот. Она, Не-Кристен, расстегнула дешевый красный лифчик с застежкой спереди. У нее, Не-Кристен, была целая россыпь родимых пятнышек на ключицах и обвисший животик. Все это складывалось в образ незнакомый – и потому возбуждающий. В какой-то момент, взяв в рот, она так сильно сжала губы, что у него промелькнула тревожная мысль о тисках. Ему пришлось собрать в кулак все свое мужество, чтобы выдержать испытание достойно. Пока они трахались, она издавала протяжные мяукающие звуки, как шлюхи в кино, идеально, как будто они играли в «Марко Поло», накладывавшиеся на его толчки. Это так возбуждало!

А вот воспроизвести волнительные моменты оказалось труднее. Сидя в автобусе рейсом на Филадельфию, Нейт смотрел через затененное стекло на машины, проносящиеся по парковой автостраде Штата садов[70].

Небо было угрюмое, серое, его лицо в стекле – бледное, тусклое и омерзительно виноватое, как у кающегося грешника. Разочарования и недовольства, существовавшие в отношениях с Кристен, улетучились. Их совместная жизнь виделась ему наполненной свежестью, интеллектом и надеждой. Ее строгая, ясная и четкая красота казалась знаком принадлежности ее к избранным. Почему же он повел себя так? Почему поставил все это под удар?..

Автобус качнулся, и Нейта едва не вырвало от запаха фастфуда.

К автобусной станции подкатила Кристен. Нейт сосредоточился на подгонке лямок рюкзака. Невинная ложь давалась ему обычно легко, как и всякому, кто успешен и популярен, но когда дело касалось чего-то личного, искусного вруна из него не получалось. Произносимые слова звучали неестественно, словно позаимствованные у кого-то цитаты, словно он и сам брал их в кавычки, желая отстраниться от того, что говорил.

Бросая сумку на заднее сиденье, Нейт напомнил себе, что вовсе не обязан врать. Все, что нужно, – это просто опустить некоторые подробности. В машине он впал в состояние тихого ужаса. Позднее ему крупно повезло: когда они легли, Кристен извинилась и заявила, что устала и хочет спать. Секс был бы еще одной изнурительной полуложью, но и отказать Кристен, если бы она выступила инициатором, он наверняка бы не смог из-за чувства вины…

Через несколько дней, когда они ехали в пригородный торговый центр, Кристен внезапно повернулась к нему:

– Ты ведь в Нью-Йорке останавливался у Джейсона, так?

Он застыл, как будто сзади, к затылку, приложили лед.

– Да.

Кристен нахмурилась, и Нейт, ожидая продолжения, успел вспотеть.

– Я так и думала, – сказала наконец она, поворачивая налево, на Делавэр-авеню. Сигнал поворота умолк. – Но потом почему-то решила, что ты ведь мог остановиться и у Уилла Макдорманда. Интересно, какая у Уилла квартира? Может, у него камин, как у нас, и картина Эндрю Уайета в гостиной, а в спальне зеркальный потолок?

– Так, наверно, и есть, – фыркнул Нейт.

Хуже всего во всем этом было не то, что ему пришлось тяжко, а то, что ему пришлось недостаточно тяжко. Да, он чувствовал себя виноватым, но понимал, что от того, чего Кристен не знает, душа у нее не болит, и в результате переносил измену даже легче, чем проступки несравненно менее тяжкие, например, резкий ответ, когда она отвлекала его от чтения неуместным, пустяковым вопросом: пойдут ли они на выходные в «Икеа» или позвонит ли он в телефонную компанию насчет ошибки в присланном счете? В таких случаях реакция была незамедлительной, и раскаяние давало знать о себе мгновенно. После же куда более серьезной провинности ожидаемый им внутренний ад так и не наступил, и он понял, что обман может легко сойти с рук и стать если не рутиной, то, по крайней мере, делом вполне практически достижимым. Несмотря на все презрение к себе, несмотря на что-то слегка отвратительное, что было в той девушке и, как ему представлялось, – в большинстве других, с кем тянет переспать, новое своим разнообразием удовольствие манило: жить, как есть, с Кристен, и время от времени, иногда, отведывать того, неведомого и незнакомого…

Возможности для этого были.

Он подумал о хмурой готичке-официантке в ближнем баре, которая, похоже, давно с ним флиртовала.

Останавливало только понимание, что дорожка эта нехорошая и ведет вниз. Он не только привыкнет врать и делать это без какого-то особенного дискомфорта, но и научится оправдывать свое поведение перед собой самим: мысленно выставляя Кристен в карикатурном виде, преувеличивая ее ограниченность и чопорность, повторяя популярные мантры насчет несдержанной природы мужской сексуальности, как делают определенные мужчины средних лет, мужчины, всегда казавшиеся Нейту не только порочными, но и жалкими, и совершенно непривлекательными. К тому же такое поведение, несомненно, испортило бы отношения с Кристен. Конечно, нельзя страдать от того, чего не знаешь, но, скрывая немаловажные грани личной жизни, ему приходилось бы постоянно быть настороже, обдумывать каждое слово, чтобы не попасться на противоречии и не проболтаться в порыве откровенности. К тому же шел 1999-й, и тень Клинтона маячила над всеми, напоминая о том, как высший государственный деятель превратился в анекдот из-за того, что не смог удержать пружинку в штанах. В конце концов Нейт принял осознанное решение никогда больше так не делать – не врать.

Вернув в карман карточку Грир, он повернулся к Джейсону:

– Почему бы тебе не сказать Мэгги о своих чувствах?

Джейсон удивленно уставился на него:

– Ты разве не знаешь?

Судя по всему, Нейт действительно не знал чего-то, но списал свое незнание на общую странность отношений Джейсона с женщинами.

– Нет. Расскажи.

Джейсон приник к кружке с пивом, и кадык его задвигался вверх-вниз. Сделав несколько глотков, он поставил кружку на стол и подался вперед.

– Воскресное утро, – начал он, сопровождая свои слова широким ораторским жестом. – Я открываю глаза и сбрасываю цветастое одеяло. Солнечный свет струится в окно и отражается от висящей на стене огромной фотографии Анселя Адамса. Где я? О! – Он приставил к уху ладонь. – Что я слышу? Чьи быстрые шажки? Мэгги! Она влетает вприпрыжку в свою спальню, очаровательная малышка, в футболке «Сьюэни» и фланелевых пижамных штанишках. В руках у нее тарелка со свежими, еще горячими банановыми маффинами. Она улыбается мне… – тут Джейсон сделал паузу и с неожиданной ловкостью похлопал ресницами, – морщит свой крохотный розовый носик – и мое сердце разбито. И знаешь, что случается потом? Мой член сморщивается, он похож на крохотную розовую креветку, он не больше пиписки малыша. Я хочу только одного: сбежать оттуда побыстрее, завалиться в какой-нибудь вонючий клуб с моделями и нюхнуть кокса. Хотя кокс не сильно мне нравится.

– Откуда ты знаешь, Джейс? Нет, серьезно. Откуда ты знаешь, что не будешь счастлив?

Джейсон провел пальцем по ободку кружки и лишь потом поднял голову и посмотрел на Нейта:

– Вот что, Мисс Лоунлихартс![71] Даже я мог бы это сделать, даже при шансах на успех около восьмидесяти. Мэгги – действительно хорошая девушка. Тебе, может быть, трудно в это поверить – ты ведь, гордец, считаешь себя единственным, на кого женщины западают, – но я и вправду ей нравлюсь.

Нейт начал отвечать, защищаться, но потом замолчал.

Чувствительная сторона натуры Джейсона, в те редкие моменты, когда она проявлялась, представала бесконечно хрупкой, как тончайшее стекло, которое могло треснуть даже от одной-единственной диссонирующей ноты.

– Нет. – Голос Джейсона вернулся в более привычный регистр. – Мне нужна модель с хорошими личными качествами. Жаль, что Бригита оказалась такой пустышкой.

Нейт сочувственно хмыкнул, и они вернулись к чипсам и гуакамоле.

Немного погодя Джейсон спросил, как у него с Ханной.

Нейт взглянул на откидную дверь между баром и кухней:

– Нормально. Хорошо.

После той ночи, когда они с Ханной пили бурбон, дела пошли на лад. Она перестала хмуриться и дуться. Реже звонила, а иногда не отвечала на его звонки, пока он не начинал беспокоиться. На день рождения он купил ей шарфик, выбрать который помогла Аурит. Все шло хорошо. И все же время от времени он ловил на себе ее взгляд – пристальный, внимательный, пытающийся понять его настроение, обеспокоенный тем, что ему скучно или неинтересно. Бывая особенно нежным, он ловил взволнованно-настороженное счастливое выражение, которое она безуспешно пыталась спрятать, как будто он – наркоман или картежник, а она – страдалица-жена, выискивающая признаки исправления. Для обоих это выглядело унизительно.

– Я иду в бар, – сказал, подавляя вздох, Нейт. – Ты еще будешь?

– Да.

– Мне вот интересно, действительно ли мода стала более ироничной, – сказала Ханна за бранчем несколько дней спустя. – Я имею в виду эти дурацкие очки, «мамочкины» джинсы и одежду в духе восьмидесятых.

Нейт рассеянно кивнул.

– Или она просто начинает казаться иронической по мере того, как стареешь, потому что ты уже видел, как приходили и уходили все эти тренды, и не можешь воспринимать их всерьез? Ты видел, как талия сначала повышалась, повышалась, повышалась, потом понижалась, понижалась, понижалась, а теперь вот опять повышается. А очки! Меньше, меньше и меньше – кажется, меньше уже и невозможно, а потом – бум, и вдруг снова огромные! Но, может быть, двадцатилетним, которые эти циклы еще не наблюдали, здоровенные очки кажутся крутыми? Ведь в девяностые люди нашего возраста с удовольствием носили джинсы-бананы.

Ханна еще говорила, когда в ресторан вошла симпатичная женщина с длинными, густыми и сияющими светло-каштановыми волосами – верный показатель хорошего здоровья и породы. Лицо у нее тоже было приятное. До образца классической красоты она не дотягивала (нос малость широковат, подбородок чуточку великоват), но мелкие недостатки нисколько ее не портили. Незнакомка была в приталенном и достаточно коротком блейзере, придававшем ей, с одной стороны, вид какой-нибудь аспирантки, а с другой – добавлявшем пикантности и зрительно удлинявшем ноги. Когда она проходила мимо их столика, Нейт успел отметить туго обтянутую джинсами задницу, формам которой определенно пошли на пользу верховая езда и лакросс.

Он повернулся к Ханне – та смотрела на него с открытым ртом. Нейт отвернулся, воспользовавшись, как убежищем, кофейной чашкой, где к поверхности цеплялись крохотные маслянистые капельки, похожие на зеркальные призматические озерца. Посмотрел на другую женщину. Большое дело. Но делать что-то с этим повисшим между ними невыносимым, томительным напряжением не было никаких сил.

Он заговорил об обложке своей книги, о тех небольших изменениях, которые ему хотелось бы внести: поменять местами аннотации и оживить, сделать более ярким цвет суперобложки.

Теперь уже Ханна кивала ему рассеянно, крутя между пальцами стеклянную солонку. Нейта такое поведение задело как грубое и невежливое. Как-никак она ведь его подружка, а книга, о которой идет речь, – величайшее событие в его жизни. Не о моде же ему говорить!

Появилась официантка:

– Французский тост и яйца по-бенедиктински, так? Что еще? Кофе хватит? – говоря, она кивала, словно подталкивая их к нужному ответу. Потом взяла со стола белый кувшинчик со сливками и заглянула в него. – Сейчас принесу еще. Кетчуп к картошке? Есть. Сейчас вернусь!

Нейт снова повел речь об обложке. Хорошо, что он не согласился с первоначальным дизайном. Да, вообще-то поступать так не следовало, и он не любил совать нос в чужие дела и создавать кому-то проблемы, но тот вариант показался ему несовременным и неинтересным. В конце концов художник справился с работой блестяще. Новая обложка сочетала серьезность со свежестью и стильностью.

Нейт как раз объяснял это, когда Ханна перебила его:

– Я не могу.

– Не можешь… что?

– Сидеть здесь и быть твоей группой поддержки. У меня нет никакого настроения охать и ахать по поводу твоей великой книги и всех твоих успехов.

– Как мило с твоей стороны, – сказал Нейт. (По правде говоря, он даже испытал облегчение оттого, что она дала ему повод стравить раздражение.) – Ты пытаешься обсудить со своей девушкой нечто важное для себя, а слышишь такие вот добрые, заботливые слова. Хочешь поболтать о моде? Тебе это интереснее?

Ханна сглотнула и закрыла глаза, а когда открыла их, то посмотрела на него сердито, как на врага.

– А почему бы нам не поболтать о той женщине, на которую ты пялился? Она и впрямь очень красива.

– Не начинай…

– Не напрягайся. Я знаю, как ты все это подашь. Скажешь – или, что еще лучше, не скажешь, а просто дашь понять, – что я несу чушь, что я невротична, ревнива и невозможна. В конце концов, разве все либерально ориентированные люди двадцать первого века не понимают, что для мужчины засматриваться на женщин – совершенно естественно, и уж, во всяком случае, в этом нет ничего страшного! Это же просто биология. И шум из-за этого поднимают только глупые ревнивицы, выставляющие себя в нелепом свете.

Нейт насупился.

Ханна же продолжала:

– Но ведь мы оба знаем, что ты не просто засмотрелся. Ты делал это, нисколько не таясь, открыто меня уязвляя. Ты выражал мне либо свое презрение, либо скуку, либо что-то еще. Не беспокойся, послание дошло.

За другими столиками смеялись, веселись, живо что-то обсуждали, а Нейт уже вспотел и чувствовал себя неудобно, как будто все смотрели на него, как будто Ханна устроила сцену, хотя говорила она отнюдь не громко. От других их разговор отличался особенной горячностью. Есть ли среди обедающих здесь пар такие, которые не получают удовольствия от хорошей еды и уюта?

– Ты загнал меня в угол, – продолжала Ханна. – Если я пожалуюсь, то выставлю себя в нелепом свете, если же сделаю вид, что ничего не заметила, то что мне остается? Сидеть восторженной дурочкой и радоваться за тебя, потому что ты такой успешный, а твоя книга такая восхитительная! Это тоже будет нелепо. Как ни поверни – я кругом облажалась.

– Господи! Я… я… Может, мы просто поедим?

– У меня предложение. Я могу сыграть в ту же, что и ты, игру. Видишь вон того парня? – она кивком указала на мужчину в кожаном пиджаке, сидевшего с чашкой кофе на табурете у стойки. – Симпатичный, да? Такой высокий. Пойду, поболтаю с ним.

Нейт поймал ее взгляд.

– Ладно, иди.

Ханна моргнула. Покачала головой. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, с холодным удовольствием наслаждаясь откровенной враждебностью. Потом Ханна наклонила голову и накрыла глаза кончиками длинных, изящных, «музыкальных» пальцев. Волосы упали на щеки. Когда же она подняла голову, Нейт почувствовал – ее злость прошла. И это его напугало.

– Это уже неважно. Я не могу. И не хочу.

Нейт погонял вилкой кусочек яйца по тарелке.

– Я пыталась сыграть в эту игру, – продолжала Ханна. – Притворялась, что мне все равно. И знаешь что? Получалось. Ты всегда на это попадался.

Усилием воли Нейт заставил себя не подать виду, не показать, что он уже понимает, к чему она клонит. Признать это было бы невыносимо унизительно: все равно что откровенно назвать пустой, банальной мелодрамой то, во что превратились их отношения.

– Но больше я так делать не хочу. В этой игре ты постоянно будешь победителем, потому что я только играю, а ты… ты… – Она уронила вилку и нож, которые уже некоторое время держала перед собой, как атрибуты некоего ритуала, и они, лязгнув, упали на тарелку. – В общем, я не знаю, что именно ты делаешь.

Глаза ее заблестели.

Нейт вдруг понял – с некоторым удивлением, – что ни разу за все эти месяцы не видел ее плачущей.

– И, кстати, – добавила Ханна с чувством, но уже без слез в голосе. – Думаю, это глупо. Все – глупо. Тебе ведь от этого не лучше.

У него не было ни сил, ни желания спорить.

– Конечно, нет, – сказал он негромко. – Послушай, давай выйдем, ладно?

Пару минут спустя они уже шли к парку в центре квартала. Шли по улице, не касаясь друг друга, спрятав руки в карманы и мило беседуя на темы, не имевшие к ним лично никакого отношения.

Ханна кивнула в сторону магазина кухонных принадлежностей на другой стороне улицы:

– Новый.

– Удобно. Когда тебе в следующий раз понадобится сковорода или что-то еще.

Он отвернулся, заметив бар, куда они пришли на свое первое свидание.

В парке было голо. Еще зеленая трава увяла, а деревья без давно облетевших листьев походили на скелеты. Они направились к скамейке на вершине холмика и некоторое время сидели молча.

– Наверно, мы оба знаем, что ничего не получается, – сказала наконец Ханна.

Руки ее оставались в карманах, но жакет выпятился вперед и накрыл их наподобие навеса. Нейт задумчиво кивнул, стараясь не выказать излишне рьяного согласия.

– Не знаю, почему. Я много раз пыталась найти причину, но теперь с уверенностью можно сказать только одно: не получается.

Голос ее звучал ровно, бесстрастно, но глаза, когда она повернулась к нему, смотрели так умоляюще, что Нейт невольно отвернулся. Наверно, она хотела, чтобы он возразил, попытался переубедить ее – как тогда, в ее квартире. Но сделать это еще раз он не мог. То глубокое, пронзительное чувство прожило недолго. Теперь ситуация прояснилась окончательно. Отношения не должны быть в тягость. С этим соглашались все. Думать иначе – безумие. К тому же он просто не хотел продолжения.

Нейт вспомнил Грир: как она улыбалась ему в «Укромном уголке», как он чувствовал себя при этом. То спонтанное, вспыхнувшее само собой желание, оно ведь должно что-то значить! Визитная карточка с ее номером все еще лежала у него на буфете.

– Глобальный бренд-менеджмент? – сухо спросила Ханна, заметив ее там, среди обкусанных карандашей и ярлычков из химчистки. – Подумываешь о смене карьеры?

Мысль о Грир принесла с собой чувство вины. Но с какой стати? Он ведь так и не позвонил. Однако ж оно пришло. Вместе с облегчением – оно ощущалось где-то в глубине, почти как мышечное расслабление – одновременно, словно обратная реакция, накатила волна печали и стыда.

– Мне жаль.

Вместе с дыханием с губ сорвалось жидкое облачко пара.

– Я, наверно, тоже не была образцом. – Ханна вынула руки из карманов и обхватила себя за плечи. – Зла не держу. Я была без ума от тебя, но, думаю, это уже прошло. Продолжать смысла нет.

Нейт заерзал, почему-то почувствовав себя неуютно, словно у нее были основания злиться, хотя какие именно, сказать бы не смог. Он знал, что задел ее чувства, но почел нужным, следуя кодексу чести двадцать первого века, не показать этого, чтобы не выглядеть самонадеянным или дерзким.

– Ты ж знаешь, я очень высокого о тебе мнения.

Ханна едва шевельнула бровями. Нейт и сам почувствовал, насколько банально прозвучали его слова.

– Что меня беспокоит, – сказала она немного погодя, – так это то, что вначале у тебя все было по-настоящему. Но потом… – она повернулась к нему: – Почему? Почему ты начал все это, если не был готов постараться в нужный момент? Постараться, чтобы у нас получилось?

Нейт с трудом удержался от вздоха. Начал все это? Ясно же, что начинали оба. Каждый приложил руку.

– Я старался.

– Неужели? Ты хоть раз задумывался, пусть даже на три минуты, в чем проблема и можешь ли ты сделать хоть что-то, чтобы исправить ситуацию? Такое впечатление, что тебе и терять нечего, как будто ты… посторонний и тебе все равно.

И зачем ему все это слушать? В миллионный раз. Одна и та же тема, с небольшими вариациями…

– У тебя всегда была твоя книга, – продолжала Ханна. – Что бы ни случалось между нами, на тебе это никак не отражалось, потому что самое главное – выход твоей книги. С ней соревноваться трудно.

– Хочешь сказать, это плохо? Что я думаю о своей книге?

– Нет! Конечно, нет. Я только хочу сказать, что был такой вот дисбаланс. И знать, что этот дисбаланс не в твою пользу, не очень приятно.

Может, стоит сказать, что ей следовало бы побольше думать о своей книге? Или это прозвучит слишком покровительственно? Бывает, что сохранить мотивацию нелегко – он знал по себе, – особенно, когда ты несчастен. Но он знал и кое-что еще – останавливаться, опускать руки нельзя. Надо пробиваться. Он пробился. Он работал над книгой даже в те дни, когда этого хотелось меньше всего.

Нет, лучше ничего не говорить.

За голыми деревьями виднелись палатки фермерского рынка, появлявшиеся в парке каждую неделю. В этот мрачный, серый день рынок напоминал какую-нибудь унылую восточноевропейскую деревню. Оттуда, от вытянувшихся в ряд и работающих на холостом ходу грузовиков, привозивших продукты и рабочих, доносился запах дизельного топлива. Нейту вспомнились хмурые воскресенья, когда он, еще ребенок, возвращался с родителями после посещения родственников в Нью-Джерси или румынских друзей, живших в пригороде Вашингтона. Сидя сзади, он смотрел в окно на бурые, безрадостные пейзажи, придавленный грустью, вызванной одновременно всем и ничем, общим ощущением жизни как чего-то гнетущего, пустынного, беспросветного…

В ближайшем будущем его ждало одиночество. Он вспомнил тот вечер, когда они с Марком познакомились с Карой, то ощущение пустоты, что придавило его, когда он представил жизнь одиночки – с нескончаемым, беспрестанным флиртом и сопутствующими ему одиночеством и цинизмом.

– Иногда мне кажется, что я потерял что-то. Способность быть с другим человеком. Что-то такое, что было когда-то, – Нейт безрадостно рассмеялся. – Сказать по правде, мне чертовски хреново.

Ханна недоверчиво посмотрела на него:

– Даже не знаю, что на это сказать. А что ты хочешь услышать?

Ее тон царапнул Нейта.

– Неважно. Мне жаль себя. Это глупо.

Ханна закрыла глаза. А когда открыла, заговорила медленно:

– Мне кажется, тебе хочется думать, что твои чувства по-настоящему глубоки, как что-то серьезное, экзистенциальное. Но, по-моему, ничего особенного тут нет, все банально и избито. Есть парень, которому женщина интересна лишь до того момента, пока до него не доходит, что он ее подцепил. Он хочет лишь того, что невозможно получить. Везде одно и то же – страдания безмозглых болванов.

– Господи! Если ты намерена…

– Извини. Я резка, но ты уж потерпи. Если то, что ты говоришь, правда, если у тебя действительно какая-то проблема, то мне очень жаль. Я не могу просто сидеть и утешать тебя. Это почти то же самое, как если бы грабитель просил жертву посочувствовать ему из-за неконтролируемой тяги грабить, – она посмотрела, щурясь, в бледное небо. – Дай мне несколько лет, пока ты не окажешься на смертном одре, или что-то в этом роде.

Нейт невольно хмыкнул. И Ханна тоже. Глаза их встретились, и она улыбнулась – открыто и искренне, как старому боевому товарищу.

Он точно знал, что придет время, когда ему станет плохо и одиноко и больше всего будет недоставать общества Ханны, ее ума, тепла, чувства юмора, способности понять его. И тогда, вернувшись в пустую квартиру, он пожалеет об этом дне. Но он знал также, что во все другие вечера – скажем, сорок девять из пятидесяти, когда ему не будет так плохо, – он будет рад, что освободился от тяжелого бремени. От этой мысли ему снова сделалось не по себе.

– Знаю, во многом вина на мне. – Нейт грустно улыбнулся. – Серьезно.

– Старая песня: ах я бедный, несчастный… Какая ж я дурочка. Самое досадное – ты весь такой благородный, но только мне от этого ровным счетом ничего.

Он удивился, расслышав уже знакомые нотки горечи. Каждый раз, когда они, как ему казалось, оставляли упреки позади, она снова начинала злиться. И, похоже, конца и края этому не видно. А еще он проголодался – на завтрак толком и не поел – и начал замерзать.

– Думаю, нам пора.

Ханна отвернулась и кивнула. Волна рыжеватых волос взметнулась и опала.

– Да.

Нейт сделал вид, что не заметил, как она вытерла щеку тыльной стороной ладони. На мгновение в нем всколыхнулось негодование.

Она и теперь пыталась манипулировать им!

С этой дамой – виной – Нейта связывали давние интимные отношения.

Он чувствовал себя виноватым, когда проходил мимо обитавшего в их квартале бездомного, средних лет мужчины в очках, с тронутой сединой шевелюрой-афро, певучий рефрен которого – «Не поделишься долларом, брат?» – преследовал его эхом, как эффект на данс-ремиксе. Он чувствовал себя виноватым, когда в офисном здании на Манхеттене видел возившего шваброй пожилого вахтера со скрипучими суставами и сползшим на воротник подбородком. Чувство вины подавало голос, когда какой-нибудь официант в ресторане – латинос с пустым лицом или азиат – наливал воды в его стакан. Он представлял, каково это, отработать десяти– или двенадцатичасовую смену и вернуться в убогую квартирку, которую делишь с дюжиной других, таких же, как ты. Оно, это чувство, просыпалось в сабвее, когда, по мере того как поезд углублялся в Бруклин, белых в вагоне становилось все меньше, а оставались почти исключительно черные. Черные и уставшие. Те, кто постоянно перерабатывал и недополучал. Он чувствовал себя виноватым, когда, подгоняемый обстоятельствами, поднимался ранним зимним утром и, спеша по продуваемым ветром улицам, видел торговцев-азиатов, устанавливающих свои кофейные тележки и дышащих на замерзшие пальцы. А он? Что такого сделал он, чтобы заслужить более легкую, по крайней мере, в сравнении с ними, судьбу?

Интеллект достался ему от рождения. По счастливой случайности. Как другим достается красота. Сказать, что он вкалывал, не разгибая спины, было бы преувеличением. Примерно таким же, как если бы, получив хороший нож, ты заточил его и начистил – замечательно, конечно, что ты так постарался, но ведь нож тебе кто-то дал! И так не только с интеллектом. Ему становилось не по себе каждый раз, когда он думал о своих предках, дедушках и бабушках, живших в Восточной Европе, – местечках, погромах и вещах еще более страшных.

В таком контексте мелкие романтические разочарования привилегированных одиноких женщин в Нью-Йорке просто не заслуживали внимания. Однако уже на следующий после разрыва с Ханной день Нейта догнало давящее чувство вины.

В парке его как будто накрыло густое облако раздражения, из-за которого он ничего не видел и не понимал, и которое позволяло оправдать любое поведение. Тогда ему казалось, что он вел себя вполне достойно и что в стремлении вывернуться из силков, таких мягких и таких стесняющих, он мог бы быть жестче и беспощаднее. В последние два-три месяца в их с Ханной отношениях случались ситуации, когда он едва ли не героическим усилием удерживался от того, чтобы не высказать откровенно все, что об этом думает. И вчера, за бранчем, и после мелькали моменты столь колючие и острые, что его выдержка на протяжении всей прощальной сцены была едва ли не демонстрацией благородства. Он не сказал «хватит», не встал и ушел, как поступили бы на его месте многие другие. Многие другие посоветовали бы ей остыть, имея в виду, что у нее не в порядке с головой.

Но уже сегодня, бродя бесцельно по квартире, таскаясь из комнаты в комнату, Нейт не ощущал вчерашнего пыла. Он чувствовал себя виноватым. Виноватым по многим разным пунктам. Например, в том, что заглядывался на ту женщину в ресторане. В том, как вел себя вообще.

И еще кое-что сбивало с толку. Не раз и не два, когда их отношения ухудшались, когда они начали портиться, он, после того как раздражение проходило, испытывал сожаление. Он всегда думал, что, позлившись, когда в голове прояснялось, мог оценивать ситуацию беспристрастно, видеть ее в истинном свете. Теперь же все выглядело так, словно он постоянно пребывал в состоянии фуги, переходя от одного настроения к другому и не успевая даже подумать о том, чем вызвано это беспрестанное колебание туда-сюда.

Он просто избегал Ханну.

Накануне, в парке, когда Ханна обвинила его в том, что он не пытался ничего сделать, он счел ее упреки безосновательными, но теперь спрашивал себя, а не подстроил ли все сам – решил, что она не нужна ему больше, и обставил дело так, чтобы она оправдала его слабеющий интерес к ней. Потому что знал – конечно, знал, не дурак же, – что ее сомнения и опасения – это в том числе, если не целиком и полностью, следствие его поведения. И, разумеется, ее тревоги и беспокойства (Ты злишься? Позволь, пожалуйста, приготовить тебе завтрак?) только усугубляли ситуацию, действуя ему на нервы. Но в том-то и дело, что вести себя по-другому он не мог. Поступая не лучшим образом – дуясь, обрывая ее, пялясь на ту женщину, – он лишь повиновался некоему неодолимому импульсу. А ведь когда-то она ему нравилась, и даже очень…

Нейт подошел к окну и остановился, глядя, прищурившись, на белое, как лист бумаги, небо. Проблема заключалась в том, что она по-прежнему ему нравилась. Даже теперь. Вот что смущало больше всего.

Строгий голос в голове громогласно объявил, что он тупица и ничтожество. Ее сбивало с толку его поведение. Он видел, как она съеживается, замыкается, нервничает и погружается в уныние, становится кем-то другим, кого он едва узнает. И говорил себе, что вовсе не заставляет ее быть с ним. Говорил, что она может порвать с ним, когда захочет.

Но теперь Нейт задумался о том, что сказала Аурит. Вернее, не сказала, а написала. Ее отец, когда его упрекали в чем-то или критиковали, всегда отвечал одинаково: «Если тебе что-то не нравится, уходи». Аурит утверждала, что для человека, чье доминирующее положение в отношениях позволяет ему просто не воспринимать всерьез неудовлетворение другого только лишь потому, что его ничто к этому не побуждает, такая реакция есть проявление стопроцентного мужского шовинизма: «Это то же самое, что в 1950-е заявить чернокожим южанам: «Извините, но если вам не нравится, как с вами здесь обращаются, вы всегда можете вернуться в Африку».

С другой стороны, Ханна не была каким-то обделенным гражданскими правами меньшинством, подумал Нейт, отходя от окна и шлепая из спальни в кухню. И какое такое у него особое положение? По крайней мере, он сам ничего не просил и не требовал. Его всегда возмущало ее смирение, готовность терпеть его выходки, плохое настроение. Ее согласие быть жертвой. Да, она огрызалась, злилась, но то были бури в стакане воды, возмущенные трепыханья попавшего в силок зверька. Она, можно сказать, дала ему полный карт-бланш, словно нарочно для того, чтобы ему было легче помыкать ею. И вот теперь он поставлен перед необходимостью стать судьей самому себе, нести ответственность за них обоих. Это несправедливо.

От таких рассуждений на какое-то время полегчало. Потом пришла еще одна мысль: а если она терпела его потому, что этого хотел он? Терпела, пока он не перегорел. Он всегда останавливался, как только чувствовал, что перешел некую линию, и она на самом деле может уйти. Она позволяла ему мучить ее, потому что он ей нравился. Может быть, она даже любила его.

От такой мысли Нейт даже вздрогнул.

Потому что, ну же – где найти такую, чтобы и без действующего на нервы тика, и без всяких физических изъянов? За что он может упрекнуть ее? Какие претензии предъявить? Что выпивала иногда лишнего? Так он и сам мог. Что несерьезно относилась к его книге? Нет, поначалу, до того, как их отношения резко пошли на спад, Ханна воспринимала его вполне уважительно. Что не была в нем уверена? Ну, так все женщины такие. А те, что утверждают обратное, – они и есть самые ненормальные.

Нейт вспомнил, какой была Ханна на вечеринке у Франчески Как-Ее-Там. Как защищала свою позицию от наскоков Джейсона. И как он сам в тот вечер, да, был счастлив…

Подумав, Нейт решил позвонить Кристен. Если такая женщина, как Кристен, волевая и умная – детский онколог, – более трех лет состоявшая с ним в интимных отношениях, сохраняет о нем высокое мнение, то все не так плохо и он не такой мерзавец, каким сам себя сейчас воспринимает.

Кристен взяла трубку после второго звонка – голос сильный, сочный и все еще знакомый.

– Нейт! Рада тебя слышать.

Где-то на заднем плане затявкала собака.

– Корки, наш новенький. Ему всего год, немецкая овчарка.

Кристен жила в Боулдере с остепененным в медицине и философии мужем, занимавшимся чем-то почетным и впечатляющим – Нейт забыл, чем именно, – в медицинской школе. (Кажется, управлял какой-то клиникой, высокотехнологичной и нацеленной на гуманитарные проекты.)

Кристен сказала, что у них с Дейвом все хорошо. Даже отлично. И новый дом отличный, хотя они еще только-только обустраиваются.

– Нет времени.

– Но время на трех собак находится?

– Находится, – согласилась она.

– Бегаешь?

– В сентябре участвовала в Денверском марафоне, – скромно призналась Кристен.

Нейт рассмеялся:

– Ты не меняешься.

Он услышал, как ее окликнул Дэвид.

– Секунду, ладно? – Кристен отвернулась и заговорила с Дэвидом, но теперь ее голос звучал искаженно и не ясно. Нейт представил обед в их доме: свечи на столе, на клетчатых половичках растянулись собаки, у стены, на деревянном полу, коробки и ящики.

– Расскажи, как ты, – сказала Кристен, закончив разговор с Дэвидом.

Стоя у окна, Нейт рисовал круги на запотевшем стекле. На угловатый, постиндустриальный бруклинский ландшафт – бурливое море билбордов, строительных кранов и серых приземистых жилых домов – опускались сумерки.

– Бывало и лучше.

Он рассказал, что порвал с еще одной хорошей девушкой.

– Действительно хорошей. Лучше многих.

Не получилось. Что-то не сработало. Он чувствовал – это трудно было объяснить. Все стало как-то «тяжело». Он понимал, что не оправдывает каких-то ожиданий. Наверно, не проникся ею как следует. Впечатление было такое, что он постоянно ее подводит, а она постоянно на него злится. Ничего хорошего. А к концу отношения стали такими, что они оба просто задыхались. Это же что-то значит, да?..

– Ну, конечно, Нейт. Конечно, значит. Что же тут хорошего, если задыхаешься.

– Да уж.

– Думаю, была какая-то причина, почему ты не хотел идти вперед с… этой… с Ханной. Даже если эта причина тебе сейчас не ясна, она была.

Судя по сдержанному тону – Нейт даже представил, как она сморщила нос, – Кристен уже решила для себя, что Ханна – та еще штучка, и это ясно всем, кроме него самого.

Но что, если – сказать об этом Кристен он не мог – с Ханной все в порядке? Что, если проблема-то как раз в том, что это она просто перестала ему нравиться? Возможно, отношения с Ханной тянулись так долго, намного дольше, чем остальные, потому что обычно его влечение ослабевало параллельно с утратой интереса к самой девушке. Как правило, женщины начинали действовать на нервы примерно тогда же, когда он терял к ним сексуальный интерес. Такое сочетание доставляло приятное ощущение – он не какой-то вертопрах. Проблема с Ханной состояла в том, что утрата влечения к ней не сопровождалась переменой в его чувствах к ней как к личности. Это поднимало его в собственных глазах.

– А не может быть, что причина моего внутреннего раздрая в том, что это я облажался?

– Ничего ты не облажался.

Правильно. Нейт уже забыл, что в мире Кирстен «облажаться» – означало, что ты шестилетний мальчишка с опухолью размером в грейпфрут. И вспомнив об этом, он снова (так неизбежно случалось каждый раз, когда он разговаривал с Кристен) подумал, что его проблемы для нее – это проблемы декадентствующего ньюйоркца, копающегося в собственных драмах. Он уже слышал, как Кристен передает суть разговора Дэвиду, когда они садятся ужинать за свой стол со свечами.

«Бедный старина Нейт, единственный в Нью-Йорке парень, который никак не может остепениться». – «Умный?» – спрашивает Дэвид. – «Да, но очень, очень, знаешь ли, невротичный, весь в себе». Нейт для них – занимательный контрапункт их добродетельного, общественно ориентированного образа жизни, а его проблемы и несчастья лишь подтверждают правильность их выбора.

Не помогло. Нейт повернулся спиной к окну. Стекло приятно холодило кожу через футболку.

– А еще я чувствую себя виноватым. Никак не мог решиться. – Ему вспомнилась та ночь, когда они с Ханной пили бурбон в ее квартире. – Точнее, постоянно менял собственное мнение. Как какой-то псих.

– А для чего тогда свидания? – спросила Кристен. – Разве тогда ты не принимаешь решение?

– Наверно.

– Нейт, – с чувством заговорила она. – Ты встречался с ней… сколько? Месяца четыре? Пять? И несколько месяцев не мог решить, правильно ли поступил. В следующий раз будь осторожнее. Но – сделай паузу. По крайней мере, ты не водил ее годами за нос, и ей еще не поздно завести детей.

– Да.

Кристен, как понял Нейт, не одобряла романтических страданий женщин. Да, она была хороша, очень хороша, но сфера ее симпатий оставалась немножко ограниченной. Ей всегда недоставало воображения. Здравомыслящая, дисциплинированная, она позволяла себе только одну слабость: презрение к тем, кто не справлялся с организацией своей жизни так же компетентно – или дальновидно, – как она со своей. (У нее было немало бойфрендов, и каждый новый появлялся как раз перед тем, как она расставалась со старым; так продолжалось вплоть до Дэвида.)

Разобравшись, к своему удовольствию, с темой Ханны, Кристен переключилась на описание последних проделок Корки – с участием садового шланга и соседской горгульи. (Горгулья, да? Где они вообще обитают?) Слушая ее вполуха, Нейт пришел к выводу, что он, чисто теоретически, тоже не сочувствует судьбе Ханны. Просто безо всяких теорий ему было плохо.

Разговор закончился, и Нейт еще немного побродил по погрузившейся в сумерки квартире, не включая верхний свет, чтобы не нарушить установившуюся гармонию в настроении внешней реальности и внутренней. Он вспомнил первую ночь, которую провел здесь с Ханной. Они долго сидели, разговаривали. Трахались. Во второй раз часа в три или четыре. И снова говорили. Он начал целовать ее, потом навалился сверху. Он инициировал секс! Невероятно. Сил уже не осталось, но член не соглашался с доводами рассудка, который боялся, что ничего не получится, а если получится, то будет чем-то вроде обязаловки, работы. Но нет, вышло как надо, по-настоящему хорошо…

Нейт открыл холодильник и заглянул внутрь, слушая тихое шипение.

На металлической решетке лежал поникший пучок сельдерея, купленный Ханной. Она думала, что он, может быть, съест его с арахисовым или… нет, миндальным маслом. Ханна не понимала, что когда он проголодается, ему недостанет терпения почистить и порезать сельдерей. Но вот миндальное масло ему нравилось. Миндальное – лучше арахисового.

Нейт закрыл холодильник.

Вина не была единственным, что он чувствовал.

– Я всегда думал, что она… ну, как бы…

Нейт подался вперед:

– Да?

– Ну…

– Что?

– С причудами.

– С причудами?

Джейсон задумчиво наморщил лоб, а потом заговорил, медленно, с усилием, как будто решал сложную задачу: облекал в слова некие трудные для понимания, абстрактные идеи:

– Ты не пойми меня неправильно – Ханна мне нравится. Но вот тебя в паре с ней я представляю плохо. Вместе вы оба какие-то нервные. Например, когда она разговаривает с тобой, у нее даже голос становится чуточку визгливый. А еще – при тебе она как будто раздражительная. Не знаю. Просто мне это все кажется немного странным. По-моему, я даже не видел вас счастливыми вместе. Ты и не выглядел счастливым.

Они сидели у окна в баре, неподалеку от квартиры Джейсона.

– Но, может, это я?.. – сказал Нейт.

– Ты о чем?

– Может, я сам виноват в том, что несчастен. Может, я… не знаю… не очень-то и старался.

Джейсон откинулся на спинку стула и потер затылок, отчего волосы взъерошились и стали похожи на щетину.

– Говоришь, не очень-то и старался? Может, потому и не старался, что не был счастлив. Так ведь? Ты же не мазохист какой-то, – он сплел пальцы. – Нет, конечно. Ты не мазохист. И уж о своих интересах позаботиться умеешь.

Нейт пощипывал защитную пленку на подлокотнике. По стеклу равномерно стучал дождь. Он чувствовал, что должен защитить Ханну от Джейсона. (С причудами? Но ведь Ханна вроде нравилась Джейсону, нравилась по-настоящему.) Когда-то, очень давно, Джейсон сказал, что Ханна не его, Нейта, тип. Как это он тогда выразился? Что ему нравятся девушки, которые «юные и требуют внимания». Может, Джейсон и злорадствует теперь в душе – его предсказание сбылось.

Нейт предпочел бы поговорить с Аурит, но она улетела в Германию. После общения по телефону с Кристен он хотел было позвонить Питеру в Мэн, но потом подумал, что обзванивать всех знакомых, чтобы обсудить с ними свой разрыв с Ханной, как-то не очень по-мужски. Да и разговаривать с Питером на эту тему было бы нелегко. Питер, романтическая жизнь которого походила на высохшую пустыню, подходил к таким вещам со своей точки зрения. Он считал само собой разумеющимся заводить отношения с женщиной, если она клевая и симпатичная и ты ей нравишься. Питер и сам так поступил, однажды.

Сейчас же Нейту хотелось поскорее сменить тему, что ему и удалось, причем достаточно легко. Через пару минут Джейсон уже рассказывал о своем следующем эссе – о меритократии[72] – уверяя, что это будет хит.

Нейт положил руки на столик.

– То есть ты не оспариваешь тот факт, что она у нас уже есть, но утверждаешь, что меритократия плоха сама по себе?

Джейсон энергично закивал:

– Справедливость в меритократии есть всего лишь почитание исключительного таланта. Для всего неисключительного – а это, по определению, подавляющее большинство – меритократия представляет систему более жесткую, чем та, которую она сменяет…

– Чем рабство? Феодализм?

– На каждого Джуда Незаметного[73], – гнул свое Джейсон, – пойти в Оксфорд которому помешала наследственная классовая система, приходится тысяча других каменщиков, обделенных интеллектом Джуда. Меритократия хороша для парней вроде Джуда, имеющих талант. Другим она ничего хорошего не сулит.

– Подожди. Если твой Джуд пойдет в Оксфорд, чем это плохо для остальных каменщиков? Ситуация примерно та же, что и в случае с браками между гомосексуалистами, разрешение на которые никак не отражается на браках традиционных. Я к тому, что мне ни первый, ни второй не грозят.

– Проблема в том, что остальные выставляются тупицами. Еще бы! – Джейсон покачал головой. – Если каждый остается в том состоянии, в котором и появился на свет, то в этом нет ничего зазорного, но если во власти человека подняться, перейти в состояние более высокое, то неспособность сделать это становится персональным крахом.

– А, понятно, – облегченно протянул Нейт – пока они оставались в привычных рамках отвлеченной дискуссии, он чувствовал себя спокойно. – Знать свое место и мириться с ним – так лучше для всех, а особенно для бедных. Где-то я уже это слышал. Так говорили все апологеты аристократии. Королева Виктория, к примеру.

Джейсон шумно вздохнул:

– Разница – и это должно быть очевидно – между мной и каким-нибудь тугожопым тори состоит в том, что тори отрицает существование Джуда, отказывается признавать наличие сколь-либо значительного числа талантов в «низших сословиях». И даже если он признает их наличие, его отношение к такому таланту всегда враждебно. Взять хотя бы антисемитизм высшего общества…

– И все-таки! Ты против того, чтобы Джуд поднялся – сохранение статус-кво предотвращает недовольство собой других синих воротничков. Может, тебе стоит поделиться своим миролюбием с другими?

Джейсон добродушно пожал плечами:

– Каждый выражает любовь по-своему.

Следующий круг был за Нейтом. Бар, в котором они сидели, отличался от других тем, что его в равной степени посещали как черные, так и белые обитатели квартала. Джейсон захаживал сюда частенько, подтверждением чему было то, как приветствовал его бармен. На мгновение Нейт увидел друга глазами человека за стойкой – симпатичный на вид мужчина, хорошо одетый, общительный, приятный клиент…

Нейт медленно вернулся на место, осторожно неся перед собой два полных пива.

Через какое-то время разговор вернулся к теме отношений.

– Мужчинам, как правило, нужна причина, чтобы закончить отношения, женщинам – чтобы их сохранить, – объявил Джейсон, размахивая кружкой. – Вот почему мужчины после разрыва ищут в отношениях плохое, дабы подтвердить правильность такого решения. Женщины, со своей стороны, пытаются найти то, что могло бы предотвратить разрыв.

Выплеснувшаяся пена поползла по стенке кружки. Теплая волна благодарности к другу коснулась Нейта. Джейсон знал, что ему нужна компания, и остался, несмотря на позднее время, на то, что завтра на работу. Остался и пил наравне с ним.

– В личных отношениях мужчины и женщины такие же, как мужчины и женщины в оргазме, только наоборот, – бушевал Джейсон. – Женщины жаждут отношений, как мужчины жаждут оргазма. Все их существо подчинено этому императиву. Мужчины же хотят отношений так, как женщины хотят оргазма: время от времени и при благоприятных обстоятельствах.

Нейт уходил из бара в куда лучшем настроении, чем то, с каким пришел.

Возвращаясь домой под дождем, он размышлял над тем, что сказал Джейсон, и вспоминал одну давнюю размолвку с Аурит. Она жаловалась на парня, который порвал с ней незадолго до того, и говорила, что он ошибся с тем, чего хотел. Аурит доказывала, что отношения нужны в равной степени и женщинам, и мужчинам, только вторые об этом не знают. Свою неудовлетворенность мужчины списывают на какие-то другие причины, чем огорчают женщин, видящих, как они принимают решения, идущие во вред обеим сторонам. Нейт же говорил, что слово «нужны» при таком определении просто теряет свое значение. Если человек считает, что не хочет отношений, и находит счастье в дружбе или работе, то как можно утверждать, что он страдает от некоего глубинного стремления вступать в какие-то там отношения?

Вот и дом. Нейт поднялся по ступенькам и, повозившись немного с ключами, открыл дверь. Едва переступив порог, он ощутил теплую волну нежности к своему скромному жилищу. Какое ж это удовольствие, быть дома, одному!

Нет, вот уж ему точно не нужны никакие отношения.

Утром Нейт проснулся довольно рано. Оплатил счета за электричество, телефон и Интернет и купил билет на автобус до Балтимора – на Рождество. Выпил кофе с редактором литературного журнала, пожелавшим опубликовать его эссе о коммодификации сознания. По пути домой заглянул в бакалейный магазин. Домой вернулся с кучей пластиковых пакетов, от перекрутившихся ручек которых на пальцах остались красные полоски (захватить холщовый мешок он позабыл – отчасти умышленно: из-за его непрезентабельного вида). День выдался ясный, и квартира купалась в золотистом свете. Крикливые, пронзительные голоса, преследовавшие его накануне, убрались восвояси.

В электронной почте обнаружилось письмо из Гамбурга, от Аурит. Он писал ей днем раньше. «Тороплюсь, но хочу сказать, что мне очень жаль слышать такое о тебе – Ханне. Может, даже жальче, чем тебе. Плохо, что не поговорили раньше. По-моему, ты не очень хорошо подумал о причинах плохой динамики, выражаясь твоими же словами. Может, стоит попробовать? Или уже поздно? Так или иначе, надеюсь, ты не будешь против, если я напишу Ханне? Переживаю за нее. Еще поговорим, О.».

Жальче, чем тебе? И что бы это, черт возьми, значило? Ох уж эта Аурит. Он удалил письмо – чтобы не портить настроение.

Нейт подобрал с простыни визитную карточку Иена Зелмана. Накануне, вернувшись из бара, он забрал ее с комода и прихватил с собой в постель, намереваясь безотлагательно позвонить Грир, но, к счастью, так и не решился. Теперь Нейт сидел на кровати с телефоном. Солнечные лучи резали воздух яркими полосами. Грир ответила после второго звонка. Ее голос в трубке звучал по-девчоночьи звонко и вместе с тем как-то знойно. Ее смех отозвался приятным волнением. Разговаривая с ней, прижимая трубку плечом к подбородку, Нейт поглаживал ладонью волосы и широко улыбался.

Пару дней позже Нейт наткнулся в Манхэттене, куда приехал на встречу с редактором, на Эми Перельман. В последний раз он видел ее лет пять или шесть назад, когда она только-только получила степень магистра делового администрирования. Теперь Эми работала в инвестиционном банке. Она рассказала, что занимается слияниями и приобретениями, что представлялось «делом совершенно несексуальным несколько лет назад, когда все делали большие деньги на деривативах[74] и прочих штуках, которые никто толком не понимает», но теперь, по прошествии времени, даже рада, что «не ввязалась ни во что такое». Заметив, что бонусы по-прежнему невысоки, Эми печально покачала головой. Нейт не сразу понял, что она говорит без всякой иронии, совершенно серьезно, не притворяясь тугоухим инвестиционным банкиром.

Эми также сообщила, что недавно обручилась, и жеманно протянула руку, демонстрируя кольцо. Жест показался Нейту неуклюжим и немного провинциальным. Вообще-то он не привык обижаться, когда с ним флиртовали, но в том, как это делала сейчас Эми, делала равнодушно, без огонька, было что-то агрессивно-снисходительное. Она вела себя так, словно до сих пор оставалась самой популярной девушкой в школе, а он – обожающим ее мальчишкой, словно каждой полуулыбкой швыряла пригоршню монеток, которые он, ползая, подбирал с земли. А ведь хотя Эми и оставалась, чисто технически, довольно-таки красивой, прежнего эффекта на него она уже не производила. Некоторый избыток макияжа и искусственный оттенок блондинистых волос добавляли лет, отчего она выглядела старше многих женщин ее возраста, не связанных ни с какими корпорациями.

Не помогало и то, что она была не в курсе его относительного успеха в жизни. Когда они виделись в последний раз, он оставался погрязшим в нужде писателем-фрилансером и жил в крохотной мансарде в Бруклине.

– У меня почти без перемен, – сказал Нейт и скромно добавил, что у него скоро выходит книга.

– Замечательно, – ответила она, похоже, не вполне поняв, о чем речь. Может, подумала, что он публикуется за свой счет? Нейту удалось-таки ввернуть, что он пишет для престижного журнала.

– Круто, – сказала Эми, но он видел: для нее это ничего особенного не значит. Нет, она не стремилась выказать пренебрежение (даже заметила, что «слышала, Бруклин похорошел»). Вещи, благодаря которым Нейт считался успешным в своем кругу, имели мало ценности за пределами этого круга. Его злило, что Эми не способна увидеть в нем равного, и раздражало то, что его это злит. Почему это так важно?!

По дороге домой Нейт много думал об этой встрече. Он и помыслить не мог, что придет день, когда Эми Перельман, чья резинка, возможно, все еще лежала в каком-нибудь ящике в доме его родителей, потеряет для него всю свою притягательность. Открытие это выглядело еще более поразительным, что незадолго до того Нейт совершенно случайно встретил еще одну свою школьную знакомую. Будучи на чтениях неподалеку от Колумбийского университета, он увидел ту самую, с курчавыми волосами, поклонницу театра, при виде которой он закатывал когда-то глаза. Мишель Голдстейн с ее pas de deux и coup d’йtat.

Дома, просматривая почту, Нейт не удержался от смеха. Но смеялся он не над Мишель, а над идиотизмом и притворством юности. Мишель и впрямь оказалась молодчиной. Все эти годы она работала юристом в профсоюзах. Искренняя, восторженная, придерживающаяся левых убеждений, как настоящий активист старой школы из Верхнего Уэст-Сайда. Там она и жила, с мужем и сыном. Муж был артистом. («Не очень-то честолюбив – он очень талантлив и много играет, не на Бродвее, конечно, – но, скажем так, мы обходимся без няни. Что весьма кстати, поскольку позволить ее себе мы не можем».) Семья теснилась в старой квартирке на пересечении 104-й и Риверсайд, которую ее муж много лет делил с другими. Она пожаловалась на то, как сильно за это время «разбогатели» соседи. Волосы ее, наспех собранные в пучок, оставались немного растрепанными, джинсы не подчеркивали соблазнительно формы, но при всем при этом она была куда как привлекательней Эми Перельман.

Все еще думая об этом, он включил компьютер, открыл почтовый ящик, обнаружил письмо от Ханны и тут же – довольно безрассудно, поскольку содержание могло быть любым – кликнул по нему «мышкой». На экране открылось новое окошко. Он сел.

«Дорогой Нейт.

В парке, на днях, я сказала, что не злюсь. Думаю, я не лгала. Я просто была в полной растерянности.

Разозлилась уже потом. И первое, что меня задело, это то, что, когда я сказала, что у нас не получается, ты кивнул. Какого черта? Несколько недель назад я сказала, что останусь с тобой только при условии, что ты пообещаешь постараться. Это что-нибудь значило для тебя? Я же имела в виду, что не хочу отношений с человеком, который только кивает, когда я предлагаю разбежаться. И еще – я злюсь, когда думаю о той ночи у меня дома. Почему ты убедил меня остаться с тобой, если сам этого не хотел? Играл в какую-то свою игру?

Так что, да, я злюсь. На тебя, да и на себя тоже. Потому что никогда не думала, что так опущусь, что позволю кому-то так обращаться со мной.

Я знаю, что заслуживаю лучшего, и, откровенно говоря, другие парни относились ко мне лучше.

От тебя я ничего такого не ждала. До того, как мы сошлись, я слышала про то, как ты обращаешься с женщинами. И поначалу думала, что ты и впрямь занят только собой. Что принимаешь все как само собой разумеющееся, что я только о том и мечтаю, чтобы встречаться с тобой, потому что ты ведь мнишь себя пупом земли. Мне это сильно не нравилось. Я говорю об этом сейчас, потому что потом, когда дела пошли все хуже и хуже, я постоянно напоминала себе о том времени, когда было еще не поздно, когда я еще не влюбилась в тебя, когда уйти было легко. Я словно надеялась, что, не сдавшись тебе сразу, каким-то образом застраховала себя от будущей боли. Оказалось, не застраховала. В конце концов я все же расслабилась. Доверилась тебе. И теперь жалею об этом. Не хочу устраивать сцены. Знаю, отношения складываются не всегда. Но я помню, как было еще не очень давно. Было замечательно. По крайней мере, я так думаю. Мне казалось, между нами что-то есть, что-то настоящее. Мне казалось, я знаю тебя и ты – меня. Глупо, да? Все время спрашиваю себя, что я сделала не так? Может, была слишком капризная или неуживчивая? Или наоборот? Может, надо было выставить тебя сразу же, как только почувствовала, что ты меняешься, а не верить тебе на слово, когда ты говорил, что все в порядке? Я постоянно задаюсь этими вопросами, хотя и знаю, что нельзя думать так, будто все зависело от меня, будто это я была обязана заботиться, чтобы все получалось, предугадывать твои желания и подстраиваться под них. Знаю только одно: каждый раз, когда я пыталась поговорить с тобой о том, что у нас происходит, у меня возникало чувство, что ты говорить об этом не хочешь. Я нервничала, боялась, что надоедаю тебе, чувствовала, как ты отстраняешься, и не хотела оттолкнуть еще сильнее. Теперь я об этом жалею. Было же ясно – что-то не так. Я оглядываюсь и понимаю, что, по большей части мы вели себя глупо, стараясь не замечать слона в комнате. Может быть, если бы мы поговорили по-настоящему, было бы лучше? Иногда я думаю о чем-то, что было очевидно для меня, и меня бесит, что то же самое не было очевидно для тебя. Например, почему нам было так хорошо с Джейсоном и Питером? Наверно, потому что они вели себя так, будто им и впрямь интересно услышать мое мнение, которое тебя почти не интересовало. (Кстати, спасибо тебе за это – за то, как ты обращался со мной в последнее время.) Но потом я вспоминаю, каким грустным ты выглядел в парке, когда сказал, что беспокоишься из-за того, что не способен сохранять отношения.

Может, ты и впрямь так же расстроен всем этим, как и я. Если да, то, может быть, нам стоит поговорить прямо сейчас, подумать, что случилось. Может, еще не поздно разобраться во всем честно и открыто. Наверно, не стоило мне посылать это – я уже перегорела. Но не хочу бояться быть честной…

/Ханна/».

Прочитав письмо, Нейту захотелось тут же что-то сделать. Хлопнуть крышкой и швырнуть чертов лэптоп в стену. Или пробежать миль десять в гору. Или почитать что-нибудь бодрящее, суровое и ясное, в духе настоящей, мужской философии. К примеру, Шопенгауэра. А вот чего ему точно не захотелось, так это возвращаться к Ханне.

Письмо Нейт прочитал не слишком внимательно – не смог. Читать было настолько неприятно, что некоторые предложения он просто пропустил. В какой-то момент появилось чувство, что, открыв письмо, он оказывает Ханне любезность, как если бы, застав ее в неловкой позе, вежливо отводит глаза. (Взять хотя бы ту часть, где она упоминает других. Ему даже стало стыдно за нее – такая безнадежность, такое отчаяние…) И все же он прочитал достаточно. Более чем. И все понял. Письмо, его заключительная часть – поговорить, разобраться во всем честно и открыто – показались ему умышленно обманчивыми. Понятно же, что они старались сохранить отношения, делали для этого что-то, и разговор в парке только подвел итог. Письмо выдавало ее растерянность и смятение. Она металась между злостью и необузданным, почти отчаянным желанием дернуть – еще раз – ручку игрового автомата в надежде на другой результат. Но на каком основании? Только потому, что он сказал, что не способен сохранять отношения? Да, так оно и было, он говорил совершенно искренне, но, говоря так, имел в виду моменты, когда ему действительно становилось страшно, но потом ведь этот страх улетучивался. Теперь это совершенно его не беспокоило. И уж конечно, ничто не могло заставить его держаться за отношения, которые явно умерли.

Кроме того, было в письме и еще одно, отнюдь не обязательное, болезненное напоминание о причинах, почему он не хотел больше быть с ней. Оно вернуло все чувства – вины, страха, дискомфорта, – которые с некоторых пор ассоциировались с ней.

И все же письмо накладывало некоторые обязательства. Ханна явно расстроилась. И он просто обязан сделать для нее что-то. Следующие несколько дней прошли в раздумьях. Сначала Нейт собирался написать письмо, но почти сразу же понял, что на текст примерно равного объема его не хватит, а несколько строчек, прилепленных к ее внушительному массиву, будут выглядеть жалким, скудным и даже оскорбительным добавком. Сочинять же достойный по размеру ответ ему, наверно, не хватило бы терпения, но самое главное – и это даже пугало его немного, – он совершенно не представлял, что сказать. Не говоря об этом напрямую, Ханна как бы предлагала ему сесть за компьютер и произвести на свет нечто равнозначное. Как будто это так просто, как будто каждый способен вот так взять и выразить свои чувства! Ничего подобного Нейт, как бы ни старался, выдать бы не смог. Даже проходив весь следующий день по квартире, он так и не разобрался до конца в своих мыслях и чувствах, а то, в чем разобрался, выглядело путано и вызывало не совсем приятные мысли. В последующие дни Нейт пришел к выводу, что с несчастьем вполне можно справиться, если подойти к делу правильно. И это означало, что нужно не останавливаться, не топтаться на месте, а двигаться дальше.

Невозможно написать – нужно позвонить. Несколько раз он был близок к этому, но в последний момент откладывал. Никак не мог определить, что лучше: поговорить по телефону или за чашечкой кофе? Последнее представлялось вариантом более предпочтительным, но такая ли уж это хорошая идея? Кофе займет больше времени, чем звонок. Она будет ждать, что он скажет много такого, чего ему совсем не хочется. И дело не только в нем самом. Ему не хотелось оказаться в ситуации, когда придется говорить то, что заденет ее чувства. А вот то единственное, что он действительно хотел ей сказать, наверняка было последним, что она пожелала бы услышать. Он хотел сказать, что сожалеет о том, что не расстался с ней раньше, что не рассмотрел раньше очевидного: у них ничего не получается и никогда не получится. Не стоило ему кивать в парке. Тут Ханна права. Ему вообще не стоило встречаться с ней тогда. Теперь-то Нейт понимал, что там, в ее квартире, просто не проявил выдержки – им следовало расстаться в тот момент. Но понравится ли Ханне слышать такое? Вряд ли. А больше ему, в общем-то, и сказать нечего. К тому же растянувшиеся в бесконечную цепь выяснения отношений с Элайзой наглядно показывали, чем это все может отозваться. Он не хотел еще одного затянутого и – что уж скрывать – болезненного диалога. И Ханна ведь – не Элайза. Она – женщина более зрелая, к ней и требования другие.

Может быть, разговор по телефону, короткий и доброжелательный, все-таки наилучший вариант?

Каждый раз, решившись на первое или второе, звонок или кофе, он никак не мог заставить себя сделать последний шаг, говоря, что примет окончательное решение позже; что обязательно это сделает – то или другое – потом…

Через неделю после того письма, чудесным солнечным утром, Нейт возвращался домой от Грир. Возвращался в прекрасном настроении – ночь удалась, очень удалась. Дома он обнаружил еще одно письмо от Ханны. И сразу же понял, что облажался. Надо было сделать хоть что-то. Строка с темой осталась пустой. Нейт щелкнул по сообщению.

«Боже, поверить не могу, что была такой идиоткой. Поверить не могу, что написала тебе то письмо в черт знает каком настроении. Хочу сказать, я забираю его. Ты еще больший кретин, чем я себе представляла. Даже не потрудился ответить – невероятно. В любом случае я хочу сказать еще только одно. Ты действительно слаб в постели».

– Так ты теперь встречаешься с Грир?

Щурясь от бьющего в глаза полуденного солнца, Нейт и Аурит шли по Пятой авеню в Парк-Слоупе. Ветер трепал шарфы. Аурит лишь недавно вернулась из поездки, проведя две недели в Германии и одну в Израиле.

В ее голосе Нейт различил не только нотку неодобрения. Он знал, как Аурит относится к Грир: считает ее болтливой пустышкой. Раньше он и сам придерживался того же мнения. Сейчас его задел тон, которым Аурит задала вопрос, сделав ударение на «ты».

– Грир действительно умна, – сказал он, когда они уже почти достигли места назначения. Сказал – и почти сразу же пожалел о сказанном.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – отозвалась Аурит, открывая стеклянную дверь ресторана. – В том смысле, что карьеру она выстроила весьма успешно. Напомни-ка, сколько ей заплатили за последнюю секс-книжку?

На них пахнуло теплом с сильным запахом кленового сиропа. Хостесса с австралийским акцентом провела гостей по узкому проходу к столику в глубине зала.

К тому времени, когда они расположились за ним, нить разговора потерялась. Аурит отсутствовала довольно долго, так что тем для обсуждения хватало. Ведь Ганс наконец-то собрался переехать в Нью-Йорк!..

– Фантастика, – сказал Нейт.

Аурит рассказала, как они дошли до этого, какие разговоры вели и какие планы строили.

Потом спросила, поговорил ли он с Ханной.

– А ты с ней уже говорила?

– Я первая спросила.

Нейт насыпал сахару в кофе.

– Не будь такой.

– Ладно. Мы с ней обменялись емейлами. Короткими. Ханна не много чего сказала.

– Ну… По-моему, она чуточку свихнулась.

Аурит поставила чашку, и столик заметно качнулся.

– Не надо так, Нейт. Это ужасно. Тем более что Ханна повела себя очень достойно. Ничего плохого о тебе не сказала, – она выпятила подбородок и посмотрела ему в глаза. – Что все-таки случилось?

– Если коротко, она сказала, что я самый большой из живших когда-либо придурков, – Нейт провел ладонью по волосам и попытался легкомысленно улыбнуться: мол, что тут поделаешь? Вообще-то, сам факт того, как быстро все разрешилось, оставил его в некотором смятении.

Аурит склонила голову набок:

– Что ты сделал, Нейт?

– Ничего.

– Рассказывай все, как есть. Чем ты ее достал?

– Повторяю, я ничего такого не сделал. В том-то и проблема.

– Угу…

– Я даже не ответил на ее емейл.

– Ты извинился?

– Ты не видела, что она написала в ответ на мое молчание. После такого извиняться уже поздно.

Аурит покачала головой:

– Чудненько.

Нейт хотел пошутить – мол, на улицах Нью-Йорка его уже дожидается целая армия враждебно настроенных женщин во главе с Джулиет. Даже притворявшаяся другом Элайза оказалась наполовину во вражеском лагере. И вот теперь их ряды пополнила Ханна. Между тем противную сторону представлял один Нейт. От шутки он все-таки воздержался. Да и шутить, собственно, не хотелось. Каждый раз, когда он думал о Ханне, ему становилось не по себе. Поэтому Нейт предпочитал не думать.

– В письме Ханна старалась сдерживаться, – продолжала Аурит. – Но мне кажется, она очень расстроена. Откровенно говоря, я удивлена, что ты говоришь об этом так легко. – Она с любопытством посмотрела на него. – Вы ведь были вместе… сколько – месяцев пять или шесть, да?

– Пять, – пробормотал Нейт.

– И она ведь нравилась тебе. Даже очень.

Нейт поискал взглядом тарелку, которую уже унесли.

– Может быть, у нас с Грир все будет недолго, – неожиданно для себя сказал он. – Может быть…

Постелью закончилось уже первое свидание. Поскольку Грир весь вечер откровенно флиртовала, Нейта это не удивило. Сюрпризом стало то, что сразу после она расплакалась. Такая переменчивость, то, как легко и неосознанно произошел переход от вульгарной аффектации – к простодушной, смутила его, обеспокоила и странным образом восхитила. Он как будто стал свидетелем того, как змея сбрасывает кожу – гипнотическое зрелище. Магическая ночь… Утром Нейт уходил с таким чувством, будто прожил целую жизнь.

Когда он пришел, чтобы забрать ее на третье свидание – Грир воодушевляла его на старомодные рыцарские жесты, что было странно, сам он чувствовал, что приходит к ней исключительно ради постельных утех, – то застал еще не одетой для выхода. Растрепанной. С заплаканными глазами. Комбинированный удар – замечание от редактора; неприятность в автобусе, где какая-то толстуха обвинила Грир в том, что та толкнула ее; и разговор с сестрой – совершенно ее «уничтожил».

В первый момент ситуация вызвала неприятные ассоциации с Элайзой – та же бесконечная река слез. Нейт ощутил импульс уйти. Но не ушел. Даже желания такого не возникло. Самое яркое впечатление от той ночи оставил другой образ: блеск колечка на ее пупке, мигавшего в лунном свете в такт движениям ее тела…

Разгул затягивался.

Как оказалось, Нейт ошибался в природе ее интереса к нему. Ее привлек к нему отнюдь не «интеллектуальный багаж». Как сказала сама Грир, она ощутила некое могучее, «почти кинетическое», физическое притяжение. Такое откровение невероятным образом завело Нейта, совсем не привыкшего видеть себя источником эротических чар. А еще – он поверил ей. Грир умела описывать собственные эмоции. Сказанное ею идеально совпало с тем, что чувствовал он сам, – тем влечением, которое он лелеял задолго до того, как они сошлись.

Когда-то давно Нейт занес Грир в ту категорию людей, которые, за четыре года пребывания в колледже – Сары Лоуренс, Вассара, Галлатина или каком-то другом модном прогрессивном учреждении, где громогласно провозглашенная цель современной педагогики «учить думать» достигалась без привлечения реальных фактов, – собрали на удивление мало действительных знаний. Ее невежество, незнание вещей, имевших место в истории – знаменитых ограблений, расколов, голоданий, – было почти трогательным. В равной мере она не имела понятия о книгах и идеях, имевших, по общему мнению, всемирное значение. Но зато у Грир хватало собственных идей, самых разных! Просто коренились они в рамках узкого контекста поп-культуры и определенного направления женской литературы. Она твердо и искренне верила в свое превосходство над напыщенными ничтожествами и относилась к ним с непоколебимым презрением. Как и Нейт, Грир не была подделкой. В отличие от Элайзы, она не притворялась. Грир смотрела вам в лицо и говорила: «Правда? Вы спрашиваете, читала ли я «Войну и мир»? Вы действительно не знаете ответ?»

Как он и сказал Аурит, Грир была умна. Ее мозг не был обременен тем, без чего можно обойтись, но она обладала природным даром диалектического ведения спора, быстро отыскивала бреши в вашей логике и приводила контраргументы. Когда подводила диалектика, она прибегала к имеющемуся в ее распоряжении другому мощному инструменту: слезам. Использование этого риторического средства считалось вполне законным: слезы проходили под рубрикой искренности.

Грир не отличалась строгостью к себе и самокритичностью, но была пылкой и чуткой, в важных вопросах демонстрировала огромный запас эмоций. Как и ее произведения, Грир волновала, обвораживала, увлекала. То, что Нейт принимал за некоторую искусственность, оказалось театральностью, что совсем не одно и то же и что было неотъемлемой составляющей ее яркой и живой натуры. Прошло совсем немного времени, и он подпал под очарование ее разнообразных и зачастую странных интересов и увлечений: на этой неделе, к примеру, у нее вдруг просыпалась страсть к пиньятам или крошечным открыточкам, которые на прошлой удостоились всего лишь одного предложения.

Обратил Нейт внимание и на то, как реагируют на нее люди. Грир определенно обладала сильной харизмой, талантом рассказчика и безупречным вкусом, благодаря которому одевалась так же модно и эффектно, как и Элайза со своим шиком, но без суетливости и вычурности последней. Она уверенно чувствовала себя в обществе, щедро изливая внимание на самых стеснительных и неловких в любой группе. Как-то вечером Грир, аккомпанируя себе на гитаре, исполнила для него песню из репертуара Лиз Фэр[75]. Растрепанные волосы она наскоро собрала в «хвост», тонкая лямка топа сползла с плеча. Голос у нее был слабый, сырой, но до боли прелестный, и Нейт, наблюдая за ней, подумал, что никогда в жизни не видел ничего сексуальнее и трогательнее. Прелестная и жесткая, печальная и зажигательная – такой была Грир.

Что касается Нейта, то Грир считала его «интеллектуальное что-то там» чем-то скучным, своего рода мастурбаторным упражнением, и терпела с примерно той же снисходительностью, с какой он сносил то, что мысленно называл «ребяческим любованием собственного пупка», характеризовавшим всю ее работу. Такое отношение к писаниям друг друга нет-нет да и проскакивало в брошенных в запале – а стычки у них начались почти одновременно с тем, как отношения перешли на серьезный лад, – ремарках.

Гордясь своей честностью, Грир, строго говоря, отступала от правды. Она не столько изобретала что-то, сколько тасовала и перетряхивала факты, как цветные шарики в стеклянной вазе, вряд ли толком понимая, что делает. Говоря что-то, Грир искренне верила, что говорит правду, и этого ей было достаточно. Когда ее загоняли в угол, она обращалась к манипулированию и не испытывала при этом ни малейших угрызений совести. Вот так и получалось, что даже мелкий спор из-за того, что он опоздал или не сделал то, что, по ее мнению, должен был сделать – не взял, к примеру, трубку, когда она звонила, – разгорался в сражение. И тогда она предъявляла какие-то нелепые претензии, а он приходил в такую ярость из-за ее «лживости», «манипуляций» или «банальности», что считал себя вправе забыть о приличиях и такте. Однажды Нейт вслух произнес «ребяческое любование собственным пупком», и это задело ее сильнее, чем «дура» и «сука», которые тоже слетали с его языка. (Для Нейта, говоря откровенно, то были волнительные моменты, и грубые слова отзывались дрожью запретного удовольствия. Зная, что может разговаривать с женщиной таким языком и ему ничего за это не будет, что, в худшем случае, она крикнет в ответ: «Сам долбанный кусок дерьма», он чувствовал себя свободным от социальных ограничений.)

Удивительно, но из бурных схваток оба выходили пусть и со шрамами, но также и очистившись от негативных эмоций. В промежутках между перечислением ее преувеличенных изъянов и недостатков, обвинений в бесчестности и всем прочем, прорывалось всякое. Нейт говорил, например, что больше всего его раздражает, когда она, этим своим голосом, спрашивает: «Ты на меня злишься?» Грир не оставалась в долгу и называла с полсотни гадостей, которые делает он. Вот уж и впрямь придурок, каких поискать! Он находил сотни способов унизить как ее, так и женщин вообще. Запугивал, когда они спорили, да так, что доводил порой до слез. Нет, объясняла Грир, она не пыталась увильнуть, уйти от темы. Просто она расстроилась, и если бы он, видя ее слезы, остановился и послушал себя, им обоим от этого было бы только лучше. Нельзя сказать, чтоб Грир удавалось убедить его – ее феминизм нередко выглядел удобно непоследовательным (она использовала его выборочно, исключительно для оправдания себя и подкрепления своей точки зрения), – но опасаясь завести ее еще больше, он включал задний ход и умерял свой пыл. По завершении схватки Нейт неизменно и с облегчением убеждался, что Грир вовсе не такая бессовестная и глупая, какой он изображал ее в порыве злости. И, что предсказуемо, за каждой стычкой следовал жаркий секс. Секс был для них способом примирения. А потом наступал момент, когда Нейт понимал абсурдность предмета спора; злость просто заводила его. К этому времени и Грир – может быть, потому, что его жар передавался ей, – заводилась довольно легко.

Грир остро нуждалась в аудитории, это Нейт понимал. Не понимал он другого: почему ей понадобился именно он? Иногда, взглянув на нее, он как будто заново видел, какая она сексуальная, какая очаровательная. И тогда им овладевала тревога. А не предпочтет ли Грир кого-то, кто и красивее, и веселее, кто не такой зануда и педант? Через пару месяцев он все же спросил: почему? Да, Нейт помнил, что она сказала насчет влечения, но почему ее влекло к нему, а не к кому-то еще? Грир взяла его руку в свои, провела пальцем по ладони. Он такой беспомощный, такой непрактичный, так плохо ориентируется в физическом мире – это так мило…

– Иногда я смотрю на твои большие, неуклюжие руки… эти пальцы… – Она улыбнулась и поцеловала кончик указательного пальца. – Твои руки напоминают медвежьи лапы… Я смотрю, как ты режешь овощи или пришиваешь пуговицу к рубашке, и… не знаю… меня переполняет тепло.

Слышать такое было приятно, но неудовлетворенность осталась – сказанное ею плохо совмещалось с ним реальностью.

Но он понимал, что она имела в виду под трогательностью и уязвимостью. Грир была миниатюрная, и ему безумно нравилось заключать ее в объятия. Когда на нее накатывало плохое настроение, когда она плакала после секса или расстраивалась из-за какой-то мелочи, он чувствовал себя защитником. В такие минуты мир переставал быть местом невинных развлечений (открыточки! пиньята!) и превращался в зловещий карнавал жадных, злобных, порочных мужчин, постоянно ее домогающихся. «Меня от этого тошнит!» – говорил он. Она сидела на полу, подтянув колени к груди, и он обнимал ее, поглаживая худенькую, согбенную спину своими большими руками.

В феврале вышла его книга. И хотя в мечтах Нейт представлял, как отметит это событие в одиночку, на деле оказалось, что вдвоем оно лучше. На встречах с читателями во время (короткого) книжного тура он пытался вспоминать имена людей, которых не видел годами или с которыми познакомился лишь несколько минут назад. Иногда для легкого, непринужденного общения недоставало энтузиазма, и тогда он чувствовал себя не на своем месте. Череда мероприятий выматывала и физически, и психологически – ему часто казалось, что он выглядит растерянным или смешным, – и он был рад, что по окончании встречи или вечеринки есть кому позвонить, а еще лучше – к кому прильнуть на кровати в номере мотеля и посмотреть фильм по телевизору. Пройдя через все это, Нейт чувствовал, что стал ближе к Грир, и даже проникся к ней благодарностью.

Свойственная ее натуре некоторая драматичность, как и стремление манипулировать, в том числе через треклятые слезы, – все это временами раздражало. Но Грир была мила и добродушна, когда дела шли хорошо, когда она чувствовала, что нравится – не только Нейту, но и вообще. Чуткая, впечатлительная, напоминающая экзотическое растение, перенесенное из привычной, естественной экосистемы, она сияла, когда получала то, что надо. В обыденной жизни они были счастливы. Скучать не приходилось – то очередной кризис, то стычка, то какая-то фантастическая придумка Грир: как-то ей взбрело в голову, что Нейт должен посмотреть, как она трахается с женщиной…

Недостатки и изъяны в чисто нравственном плане Грир щедро компенсировала более женскими добродетелями, теплотой, участливостью и состраданием. Как и с Ханной, с ней было весело и интересно. В отличие от Элайзы, она с удовольствием делала то, что ему нравилось. А еще она была очень заботливой. Ей нравилось готовить для него, следить за тем, чтобы он всегда был ухожен. Поначалу его удивляло присутствие такой черты у девушки, столь необузданной в постели (хотя план секса Грир с другой женщиной так и не воплотился в жизнь, и вероятность того, что такое когда-либо случится, сильно уменьшилась со временем в силу перемен в их собственных отношениях).

На вечеринке по случаю выхода книги Грир познакомилась с его родителями, а весной Нейт взял ее с собой в Мэриленд, где они провели некоторое время. Его поразило, насколько доброжелательнее она была с ними, чем Элайза. Он также заметил, что им в целом Грир не понравилась. Вернее, отец ничего против не имел, а вот мать, критически воспринимавшая всех женщин, с которыми встречался ее сын, с трудом прятала за надменно-сердечными манерами пренебрежительное неприятие. С благодарностью и нежностью наблюдая за стараниями Грир, Нейт пытался по возможности сгладить холодность матери.

Хотя сохранявшаяся неуверенность и заставляла его постоянно анализировать свои чувства к ней – Нейт часто и с тревогой думал о том, что необъяснимая привязанность к нему Грир может так же внезапно и таинственно, как возникла, раствориться, – он нередко страдал и от ее ревности. Нравилось ему или нет, но так устроена жизнь – берешь одно, принимай и другое. Страх перед приступом ревности накладывал ограничения не только на его поведение. Ему пришлось поумерить похвалы по адресу других женщин и даже их творений. Больной темой стала Аурит. («Меня никогда к ней не тянуло!» – упирался Нейт. Но Грир, как позднее выяснилось, была достаточно прозорлива, чтобы и самой это понять. И ревновала она не к сексуальной притягательности Аурит, а к тому уважению, с которым он к ней относился. «Что бы Аурит ни сказала, ты все воспринимаешь, как нечто особенное, только потому, что так сказала она, – заявила однажды Грир. – А когда то же, что и она, говорю я, ты ведешь себя так, словно это ее согласие со мной придает моим словам значимость».)

Грир всегда остро чувствовала, когда ее ставили ниже, чем она того заслуживала. Бывая с ней где-то, Нейт никогда не позволял себе засмотреться на другую женщину. Он не знал, что бы она сделала – воткнула ему нож куда-нибудь в область сердца или расплакалась, – но это не имело значения, потому что ничего такого ни разу не случилось.

Они отпраздновали небольшой юбилей – шесть месяцев.

– Думаю, никакой проблемы отношений у тебя все-таки нет, – заметила Аурит в одну из их, ставших редкими, встреч наедине. – Наверно, до сих пор тебе просто не попадалась нужная женщина.

Хотя Аурит и изменила свое мнение о Грир в лучшую сторону – с уважением относилась к ее феминизму и ценила эмоциональную проницательность, пусть даже подругами они так и не стали, – что-то в ее тоне царапнуло Нейта.

– Может, просто пришло время, – сказал он, главным образом из духа противоречия. Аурит прищурилась:

– А ты знаешь, что частенько, когда Грир нет рядом, отзываешься о ней без особого восторга?

– Ну, я же не могу это делать, когда она рядом.

Аурит не улыбнулась.

– Расслабься, я же шучу. Просто думаю, что всему свое время. Согласна?

– Не знаю. Для женщин время почти всегда то, что надо.

В ее голосе проскользнуло раздражение. Ганс снова начал подумывать о возвращении в Германию, потому что не мог найти работу в Нью-Йорке.

– Гадко то, – добавила она, – что когда вы, мужчины, решаете, что время пришло, у вас всегда есть кто-то на примете.

– Я так не думаю. А как же Питер? Или Юджин?

– Юджин сам всех отпугивает. А Питер живет в Баттфаке, штат Мэн.

Но, что бы он ни говорил Аурит, Нейт действительно чувствовал, что нашел ту женщину. По прошествии нескольких месяцев – которые, вместе с сексом, ее тревогами и меланхолиями, их ссорами, были для него головокружительным приключением, – они с Грир стали притираться. Легче шли на уступки, легче соглашались с притязаниями друг друга. Нейт поддерживал ее там, где требовалось. (Он согласился, например, с тем, что, если она хочет, чтобы он пришел к ней среди ночи, потому что какой-то друг какого-то друга перебрал накануне вечером, и ей страшно, – в этом нет ничего смешного или нелепого.) Когда его огорчали порой ее требования, он чувствовал и кое-что еще: в самом его раздражении присутствовало удивительно приятное подтверждение того, что он все же намного рассудительнее, чем она. Он также признавал, что счастливее, продуктивнее, собраннее с Грир, чем без нее. И уже не настолько, как раньше, сексуально озабочен. Если ради сохранения отношений приходится идти на определенные компромиссы, что ж, пусть так.

Случалось, Грир ставила его в неловкое положение, смущала своими выходками. Она ни в чем не знала меры – могла быть чересчур жеманной и несерьезной, могла с излишней поспешностью высказать во всеуслышание непродуманное и безосновательное мнение, была настолько самовлюбленной, что иногда, сама того не замечая, демонстрировала легкомысленность, которая, в худших своих образцах, граничила с вульгарностью. Но то были отдельные моменты, мимолетные вспышки чувства. И кто он такой, чтобы судить? Он – угрюмый, зацикленный на работе книжник – и сам определенно не был совершенством. Что беспокоило его больше, так это находившее порой чувство одиночества. Иногда Грир, невинная душа, говорила что-то такое, что глубоко его печалило, бросала реплику, которая в своей сути или даже элизии[76] выражала рефлексивное безразличие, а то и насмешку в отношении дорогих ему и особенно им ценимых предметов.

Ей были попросту недоступны определенные аспекты его бытия. Все это сваливалось в кучу «интеллектуальное что-то там». Грир считала писательское ремесло способом монетизации ее харизмы. Оно позволяло проводить время в размышлениях о том, что ей нравилось более всего: о себе самой, своих чувствах. Объяснить Грир, чем оно является для него, чем являются для него определенные книги и определенный тип мышления, Нейт не мог. Да и не особенно старался. Ничего хорошего из этого, наверно, и не вышло бы. Пустые звуки. Претенциозные заявления.

В их отношениях места для таких разговоров не находилось. Их разговоры были флиртом, легким и веселым, сменой ритма после рабочего дня. С Грир Нейт попадал в другой мир, более светлый, более снисходительный к слабостям, более легкомысленный, чем его. Такой переход давал ему возможность некоторого уединения. Он сохранял себя отдельного, отличающегося от того, кто был с Грир. Этот первый, отдельный Нейт оставался нетронутым и свободным и тогда, когда второй, физический Нейт шел на помощь испуганной Грир. И правда заключалась в том, что, даже спеша к ней посреди ночи, он почти всегда был рад ее видеть. Даже по прошествии немалого времени этот ее прием глубоко его трогал. В ней самой, в ее улыбке, в ее милом, тихом смехе, в ее легких, птичьих прикосновениях, в ее миниатюрности и хрупкости, было что-то, что не только заводило его, но и наполняло позитивным чувством – тем, чего он никогда прежде не знал.

Однажды Грир спросила, правда ли, что он порвал с Ханной из-за нее. И Нейт сделал ошибку, ответив, что это не совсем так.

– У нас и так все шло к концу.

– То есть ты вроде как искал со мной утешения? – бросила она. – Я же знаю, ты считаешь ее такой умной.

– Послушай, с Ханной все было не всерьез. И с тобой я намного дольше, чем с ней.

Через несколько дней Нейт узнал, что Ханна нашла издателя для своей книги. Грир, вероятно, тоже об этом прослышала и оттого завелась. В душе он был рад за Ханну. Его теплое отношение к ней, в общем-то, не изменилось, несмотря на то, что у них так ничего и не сложилось. Иногда он думал о ней, думал о том, что хотел бы сказать ей, какие из его наблюдений она бы оценила, и с горечью сознавал, что это невозможно. Иногда вспоминал то хорошее, что было у них вместе, но гораздо чаще эти воспоминания тонули в других, далеко не приятных. Он хорошо помнил, каким несчастным чувствовал себя ближе к концу.

Он чувствовал себя виноватым, думая о других женщинах из прошлого (хотя обрадовался и даже испытал некоторое эгоистическое облегчение, услышав от Джейсона и Аурит о том, что в «Таймс» промелькнуло извещение о свадьбе Джулиет). Вспоминая Ханну, он чувствовал и кое-что еще. Они совпадали на уровнях, которые были невозможны для него и Грир. Мысль эта причиняла некоторый дискомфорт. Отношения с Ханной открыли ему те стороны себя самого, гордиться которыми он не мог, показали, что именно он ценит в женщине и без чего, несмотря на все уверения в обратном, вполне может обойтись.

Они с Грир встречались уже больше года, когда решили съехаться. Решение представлялось вполне разумным. У них все шло хорошо. У него закончился срок аренды. Квартира, как признавал даже он сам, оставляла желать лучшего. Грир тоже была не в восторге от своей.

В разгар сборов Нейт взял паузу, чтобы сходить на вечеринку по случаю дня рождения Кары. Со временем его отношение к ней менялось только к лучшему. Он даже по просьбе Марка помог ей найти работу, замолвив словечко перед редактором одного журнала, которому требовалась ассистентка. Самое главное, они с Марком были счастливы (хотя, когда ее не было поблизости, Марк произносил пространные речи на тему отсутствия у женщин чувства юмора).

Перед вечеринкой Нейту пришлось пообедать с Джейсоном, Аурит и Гансом, решившим, в конце концов, остаться в Нью-Йорке, и Питером с его новой подружкой. Оказалось, что и в Мэне можно кого-то найти! Милая девушка, она работала архивистом в Портленде и производила очень даже приятное впечатление, хотя и выглядела немного чудно для Нью-Йорка – с «хвостиком» и в куртке из флиса.

Грир еще раньше прислала эсэмэску, сообщив, что составить компанию не сможет. Нейт даже корил себя немного за то, что встретил это известие с облегчением. Каждая ее встреча с его друзьями заканчивалась тем, что у нее портилось настроение. Она думала, ее считают недостаточно умной для них или для него. Разубедить ее не получалось, как Нейт ни старался. Проблема заключалась в особенностях разговорного стиля. Грир нравилось очаровывать и развлекать своей самостью – вот такая она, Грир! – потчевать компанию рассказами о своих последних чудачествах или комических происшествиях: наполовину ироничном увлечении астрологией и проистекшем из оного визите к медиуму, стычке с соседом, пожаловавшемуся на исходящий из ее квартиры запах чеснока… Она могла поделиться своей любимой теорией насчет реалити-телевидения или мнением о «подростковых» фильмах 1990-х. Отвлеченный спор, агрессивная перепалка и совсем иного свойства юмор – все то, что объединяло Нейта и Джейсона, Аурит и Питера – было ей чуждо, и она чувствовала себя лишней, даже отвергнутой. Но что бы ни придумывала Грир, его друзьям она нравилась. Они с готовностью отдавали должное ее очарованию в первые пять минут вечеринки и в промежутках между разговорами, но в остальное время хотели общаться нормально – то есть нормально в их понимании. Втолковать это Грир, не задев ее чувств, Нейту не удавалось.

За обедом Джейсон сказал ему, что Элайза пошла на повышение в новостном журнале, где теперь работала.

По просьбе Грир Нейт перестал общаться с ней. Оказалось, что и к лучшему. Элайза с удовлетворением интерпретировала этот факт таким образом: Грир сочла ее такой угрозой, что запретила Нейту не только видеться, но и разговаривать с ней. От Джейсона же Нейт узнал, что Элайза упоминает об этом при каждой возможности. Нейт нисколько не сомневался, что уже один этот триумф служит более чем достаточной компенсацией за прекращение того, что – и это, должно быть, признавала сама Элайза – было всего лишь незадавшейся дружбой. (Кроме того, на новом месте она чувствовала себя намного лучше и даже начала встречаться с каким-то репортером.) Нейт, со своей стороны, испытал облегчение: избавление от бремени произошло без его непосредственного участия. Грир же, добившись столь скорого жертвоприношения, получила убедительное доказательство своей власти.

Нейт сообщил друзьям, что его книга попала в лонг-лист на получение весьма престижной премии. Он попытался преуменьшить значимость этого достижения, но, конечно, был чрезвычайно доволен. В ознаменование такого события его заставили, по настоянию Ганса, выпить десертного вина – на удачу.

Из ресторана все отправились на вечеринку. Нейт рассчитывал быстро отделаться – ему еще предстояло заниматься подготовкой к переезду.

В самом начале вечеринки, в гостиной Кары, на глаза ему попалась Ханна. Он задержал взгляд ровно настолько, чтобы увидеть, что и она заметила его. Ханна вздрогнула и тут же отвернулась. Когда Нейт посмотрел в ту сторону снова, ее там уже не было.

Он вышел в кухню – попить. Ханна стояла возле холодильника. Как он и рассчитывал.

– Привет.

– Привет.

Тон сдержанно-холодный, лицо бесстрастное. Он сказал, что рад ее видеть. Она вежливо улыбнулась и посмотрела так, как если бы хотела, чтобы он провалился.

В одной руке Нейт держал стакан с пивом, пальцы другой, в кармане, сжимались и разжимались. Он поймал себя на том, что хочет извиниться. Или сказать что-то еще. Но боялся, что выдаст что-нибудь не то. Что-нибудь снисходительно-покровительственное. Потом все же решился. Грир говорила, что он слишком много думает, когда дело доходит до такого рода вещей, и часто была права.

Нейт собрался с духом и шагнул в пропасть:

– Хотел сказать, что мне очень жаль. Я виноват. Во многом. Правда. Вел себя, как болван.

Ее лицо немного смягчилось. Да, сказала она, так оно и было. Но сказала с чуть кривой, беззлобной усмешкой. А потом и сама начала извиняться.

– Мне не следовало писать то, что я… – она покраснела.

Нейт понял, о чем речь. И, похоже, сам смутился:

– Ничего, не беспокойся из-за этого.

Ханна отвела глаза. Но в том, как она закусила губу, было что-то лукавое. Нейт пожал плечами и заговорщически закатил глаза. Их взгляды встретились, и Нейт не столько увидел, сколько ощутил что-то знакомое, какой-то дух фамильярности. На секунду-другую неловкости и разочарования прошлого стали мрачной шуткой, которую они делили на двоих.

Он заметил, что у нее немного другая прическа: волосы такие же прямые, ниже плеч, но подстрижены более модно. И макияжа больше, чем раньше. И юбка короче. И вообще…

Незадолго до того Аурит поведала ему, что Ханна встречается с каким-то режиссером-документалистом. Естественно, его это немного задело. В мире нет типов надменнее и претенциознее режиссеров-документалистов! Нейт всегда так считал. Мысль о том, что какой-то самодовольный идиот-режиссер пользуется ее юмором, ее умом, ее зрелостью раздражала его. В полной мере оценить особые достоинства такой женщины, как Ханна, был способен только он, Нейт. С ума сойти.

Интересно, встречается ли она и сейчас с этим режиссером. Спросить? Нет, это будет как-то… странно.

– Слышал про твою книгу. Поздравляю.

– Спасибо.

– Знаю, получится замечательно.

– Ты так любезен.

Снова молчание… вполне дружелюбное, но с предчувствием какого-то беспокойства.

– Так, значит… – начал Нейт.

Он хотел сказать что-то, но не знал, что. И, ничего не придумав, спросил, видела ли она Питера. Она покачала головой:

– Он здесь, приехал на уик-энд. Будет рад тебя увидеть.

Она вроде бы опять покраснела. Может, не стоило этого говорить? Но почему? Разве что это напомнило ей о чем-то. И потом: ему тоже вспомнился тот вечер, когда она познакомилась с Питером. Ресторан, разговор, ее квартира. Он обнимал ее и чувствовал… чувствовал что-то такое сильное и такое печальное. Сказал ли он в ту ночь, что любит ее? В ту ночь он любил ее.

Вдруг закружилась голова. Пальцы так сильно сжали пластиковый стакан, что тот треснул и начал крошиться в руке. Пиво пролилось на ногу.

– Осторожней, – улыбнулась Ханна.

И потом, неожиданно – он подумал, что они ведь только начали, – добавила, что ей пора идти.

– Мой… м-м… друг в другой комнате. Нам действительно пора. Передавай привет Питеру. Жаль, что не повидались.

Вскоре после этого Нейт ушел. По пути домой, в метро, накатили воспоминания: долгие ночи с разговорами у ее окна, в его постели, шутки и смех, взаимопонимание, глубокое, но без напряга, секс, в котором – в лучшие моменты – было столько чувств, столько энергии. Им овладело ощущение потери, сила которого удивила его так же, как и сам факт. После расставания с Ханной он так редко о ней думал…

Дома его встретил сухой бумажный запах. Составленные штабелями коробки теснились в темноте вдоль стен.

Нейт прошелся по комнате. Конечно, Ханна никогда не казалась более привлекательной, чем теперь, когда была вне досягаемости, когда он собрался съезжаться с Грир. И все же он понимал – здесь что-то еще, что-то большее. Возникшее там, в кухне у Кары, чувство близости было настоящим, спонтанным и хорошо знакомым. То же самое он чувствовал, когда они были вместе – в их лучшие моменты.

Но он же был несчастен с ней! Поэтому они и расстались.

Нейт взял наполовину заполненную коробку и поставил на стол с намерением сложить в нее всю свою картотеку. Но так и не взялся за дело.

Постояв, подошел к окну. Открыл – в комнату устремился холодный воздух. Он дал ему омыть себя, вытянуть волоски на руках.

Даже сейчас он затруднялся сказать, почему был несчастен с Ханной.

Нейт закрыл окно. Сел к компьютеру.

Когда он, выключив свет, забрался в постель, часы показывали три ночи. И все равно быстро уснуть не получалось.

По крайней мере, завтра у него куча дел, подумал он, в очередной раз поворачиваясь с одного бока на другой. Может быть, Грир придет помочь. В одиночку у него выходит не очень. Да, это было бы отлично. Грир заполнит квартиру легким, бодрящим весельем, посмеется над его жалкими потугами и тем, что постоянно открывается взорам, когда он залезает в глубь шкафов и передвигает мебель, годами враставшую в пол.

С этой мысли настроение его пошло вверх. А потом он понял. То, что он переживал сейчас – ощущение потери, желание, – рассеется, уйдет, как и любое другое настроение. Как и должно быть. А то, что было между ними, было чертовски хорошо. Более того, ему нравились его жизнь, друзья. И работа над новой книгой шла хорошо, что, возможно, было для него важнее всего. Он был – заслуженно или нет – счастлив.

Через несколько дней от этого вечера ничего не останется, кроме единственной улики – неотправленного и автоматически сохраненного в папке «черновики» емейла. («Дорогая Ханна…») Боль – или радость – этого момента забудется, как только он переедет на новую квартиру, так же, как запах воздуха из окна спальни на рассвете после проведенной за работой ночи.

Мериуэзер Льюис и Уильям Кларк возглавляли первую сухопутную экспедицию (1803–1806) через территорию США, от Атлантического океана до Тихого.

Чиклит (сhick lit, англ.) – новый жанр, «литература для девушек». Это не прежние любовные романы, их героини не ждут принца на белом коне, это современные девушки, у них есть работа, бойфренды, они попадают в смешные ситуации и выкручиваются из них в силу своих возможностей. Впрочем, свадьба в финале все же желательна…

Степфордская хозяйка (Stepford hostess-wife, англ.) – выражение, ставшее популярным после выхода в 1972 г. сатирического триллера Айры Левина. Так называют замужнюю женщину, покорно следующую устаревшим правилам подчинения супругу.

Гистрионическое – так называемое истерическое дыхание, входящее в комплекс расстройства личности, характеризующийся чрезмерной эмоциональностью, стремлением быть в центре внимания.

Мэри Уоллстоункрафт (1759–1797) – британская писательница, философ и феминистка XVIII в. Автор романов, трактатов и др. В эссе «Защита прав женщины» утверждала, что женщины не являются существами, стоящими на более низкой ступени развития по отношению к мужчинам, но кажутся такими из-за недостаточного образования.

Балетный номер, исполняемый двумя партнерами (фр.).

Государственный переворот (фр.). Сoup – «удача», «удачный ход».

Пока, милый! (ит., фр.).

Маффи, от маффин (muffin, англ.) – разновидность кекса, а тигренок Бинки – герой книги Дональда Биссета, английского детского писателя, художника, киноактера и театрального режиссера.

Каякинг – один из видов водного туризма или активного отдыха на воде в индейской лодке каяк. Хайкинг – вид пешеходного спорта, иногда – автостоп.

Ne plus ultra (лат.) – нечто самое лучшее, непревзойденное.

Американский еженедельник, публикующий репортажи, комментарии, критику, эссе, художественные произведения, юмор, комиксы и поэзию. Публикуется примерно раз в неделю (47 номеров за год). Издается с 1925 г.

Юджин Виктор Дебс (1855–1926) – один из организаторов в 1900–1901 гг. Социалистической партии Америки, а также организации «Индустриальные рабочие мира» в 1905 г.

Американская группа в стиле альтернативный металл с примесью готики и психоделики. Основана в 1988 г. в Чикаго.

Организация для подростков в США.

Сленг, гибрид Thespis (имя актера) и слова lesbian. Слово появилось благодаря фильму «Рэнго», герои которого – актеры-гомосексуалисты, играющие девушек-лесбиянок в ярких колготках.

Популярный американский телесериал в жанре комедии положений, транслировавшийся по NBC в 1998 г.

Итало Звево (наст. имя Арон Этторе Шмиц) (1861–1928) – итальянский прозаик и драматург. Бернхард Шлинк (Bernhard Schlink, нем) род. в 1944 г. – немецкий юрист и писатель, автор культового романа «Чтец», в котором раскрыта тема внутреннего конфликта «второго поколения», разрывающегося между желанием понять истоки преступлений, совершенных поколением родителей, и стремлением осудить эти преступления.

«Полианна» – экранизация бестселлера американской писательницы Элеанор Портер о девочке-сиротке, вынужденной жить у тетки. «Эта чудесная жизнь» – культовый фильм Фрэнка Капра, повествующий про обитателя провинциального Бедфорд Фоллса, доведенного стечением жизненных обстоятельств до мысли о суициде.

Род. в 1970 г. в Бостоне – американский писатель, редактор и издатель, лауреат Пулитцеровской премии за роман «Душераздирающее творение ошеломляющего гения», последователь литературной традиции Сэлинджера.

Частный арт-колледж в Бруклине с кампусами на Манхэттене и в Ютике. Pratt предлагает программы обучения архитектуре, графическому дизайну, истории искусств и дизайна, промышленному дизайну и другим специальностям.

В практике BDSM телесное наказание в виде серии шлепков по ягодицам ладонью либо имитирующим ее широким плоским предметом.

Американская певица, кумир тинейджеров конца 1980-х – начала 1990-х гг.

Самый известный роман Итало Звево, написанный под влиянием Джойса и теории Фрейда.

Англоязычный писатель-фантаст, за свою почти полувековую творческую жизнь написал более 80 романов и множество рассказов. Работал в соавторстве с такими корифеями жанра, как Гарри Гаррисон, Кит Лаумер, Пол Андерсон.

Процесс, в ходе которого все больше видов человеческой деятельности обретают денежную стоимость и фактически становятся товарами, покупаемыми и продаваемыми на рынке.

Американский политический философ, п. Гарвардского университета. Его главный труд «Теория справедливости» посвящен разработке основных принципов справедливого устройства общества и обоснованию современной философии.

Комплексное изменение городской среды, происходящее в результате переселения состоятельных граждан в кварталы, заселенные представителями низших классов.

Дайм (dime, англ.) – монета достоинством в 10 центов, одну десятую доллара США.

Франклин Делано Рузвельт (1882–1945) – 32-й президент США.

Слова из песни «Clean sheets» (1987) американской панк-группы «The Descendents».

Ди-Си (DC, District Columbia, англ.) – федеральный округ Колумбия.

Ригидность (rigiditas, лат.) – «закоснелость», «недостаточная подвижность».

Бодега (вodega, исп.) – винный погреб, винодельческий подвал, используемый для производства и выдержки хересных вин.

Сленговый термин, обозначающий наркомана.

Трайбализм (tribalism, англ.) – форма общественно-политической племенной обособленности, выражающаяся в формировании органов государственной власти на основе родо-племенных связей.

Из «Сонета, написанного на Вестминстерском мосту 3 сентября 1802 года» Уильяма Вордсворта (пер. В. В. Левика).

Теодор Сьюз Гейзель (1944–1991) – американский детский писатель и мультипликатор, по его книгам поставлены мультфильмы, радиоспектакли, мюзиклы.

Однолетнее травянистое растение семейства капустных.

Ветчина высшего качества из окорока, натертая солью.

Открытое соревнование на лучший алгоритм предсказания оценки, которую зритель поставит фильму, на основе предыдущих оценок этого и других зрителей.

Американская певица, пианистка, композитор и автор песен, соединившая в своем творчестве элементы альт-, фолк– и прог-рока, джаза, экспериментальной электроники.

Норман Кингсли Мейлер (1923–2007) – американский писатель, журналист, драматург, сценарист, кинорежиссер. Автор культовых романов «Олений заповедник», «Американская мечта», «Зачем мы во Вьетнаме» и др. Филип Милтон Рот (р. 1933 г.) – американский писатель, автор более 25 романов, лауреат Пулитцеровской премии.

Фильм американского режиссера Ларри Кларка (1998 г.) по сценарию одноименной книги писателя Эдди Литтла.

От англ. independent – «независимый». Обычно применяется по отношению к явлениям в современной культуре, стремящимся не быть частью коммерческого мейнстрима (массовой культуры).

Mack Truck (англ.) – 10-тонный грузовик-тяжеловоз из стали и хрома. Собирается на заводе Мак, в Магунге, штат Пенсильвания.

Стивен Пол «Эллиотт» Смит (1969–2003) – американский композитор, автор-исполнитель. Его основным инструментом была гитара.

Силлабический распев, силлабика (греч.) – способ распева, при котором на один слог приходится один звук мелодии. Мультисиллабический – многозвучный.

Бранч (brunch, англ.), слово образовано слиянием двух – breakfast и lunch, изначально сленг британских студентов – в США и Европе прием пищи, объединяющий завтрак и ланч между 11 утра и 16 часами дня.

Пруфридинг (Proofreading, англ.) – вычитка текста и исправление в нем грамматических, синтаксических и пунктуационных ошибок.

Претворение хлеба и вина в Тело и Кровь Христову (новолат., от trans – «через» и substantia – «субстанция»).

Героиня романа Натаниэла Готорна «Алая буква».

От лат. virulentus – «ядовитый». Степень способности данного инфекционного агента (штамма микроорганизма или вируса) заражать данный организм.

Общее этическое правило: «Относись к людям так, как хочешь, чтобы относились к тебе» или: «Не делай другим того, чего не хочешь себе».

Академическая дисциплина, занимающаяся литературой двух или более различных лингвистических, культурных или национальных групп.

От англ. hedge fund – частный, не ограниченный нормативным регулированием фонд, недоступный широкому кругу лиц.

Ангедония (греч. ἀν– отрицательная приставка и ήδονή – «наслаждение») – снижение или утрата способности получать удовольствие, сопровождающееся потерей активности в его достижении.

Персонажи фантастического романа Герберта Уэллса «Машина времени», подземные существа-каннибалы, которые не выносят солнечного света.

Героиня романа Генри Джеймса «Женский портрет», блестящая светская дама.

Петух в вине (фр.).

Американская компания, поставщик технологий для работы с потоковым мультимедиа, основана в 1997 г. Изначально занималась прокатом фильмов на DVD-дисках.

Американский телесериал о состоятельной семье техасских предпринимателей. Транслировалась каналом CBS с 1978 по 1991 г.

Знак на продуктах, при изготовлении которых животным не был причинен какой-либо вред. В данном случае речь о мясе без вредных добавок.

Овощное растение из семейства капустных.

Американский кабельный телевизионный канал, является одним из двух крупнейших телеканалов, организующих и транслирующих бокс. Главный конкурент Showtime – телеканал HBO.

Террористическая акция Палестинского фронта освобождения по захвату итальянского теплохода «Achille Lauro» в 1985 г. Террористы убили заложника – американского еврея Леона Клингхоффера, инвалида-колясочника. Он был застрелен и выброшен за борт на глазах его жены Мерилин.

Джон Лидгейт (1370?—1450?) – монах бенедиктинской обители Св. Эдмунда в Сент-Эдмундсбери. Литературные труды Лидгейта получили известность в придворных кругах. Из-под его пера вышло множество баллад, басен, религиозных гимнов, стихотворных посланий и т. д.

Могучий мышонок – герой серии американских мультфильмов (выходили с 1942 г.), созданный аниматором А. Кляйном и озвученный актером Р. Хейли. Названный авторами Супермышью, он был комическим гибридом Супермена и Микки Мауса.

Распространенное название нескольких кварталов района Ист-Виллидж на Манхэттене в Нью-Йорке. Здесь находятся высотные жилые дома вперемешку со старыми, пришедшими в упадок строениями.

Нью-Джерси (New Jersey) – штат на северо-востоке США.

Фильм режиссера Винсента Дж. Донехью. Мисс Лоунлихартс – псевдоним молодого журналиста из «Нью-Йорк пост», который пишет в газетную колонку с объявлениями о розыске пропавших родных и т. п.

«Власть достойных» (от лат. meritus – «достойный» и греч. kpaτος – «власть») – принцип управления, согласно которому руководящие посты должны занимать наиболее способные люди, независимо от их социального происхождения и финансового достатка.

Роман Томаса Харди, опубликованный в США в 1895 г.

Договор (контракт), по которому стороны получают право или берут обязательство выполнить некоторые действия в отношении базового актива: купить, продать, предоставить, получить некоторый товар или ценные бумаги.

Американская рок-певица, автор-исполнитель, гитаристка. В 2003 г. ее альбом «Exile in Guyville» вошел в число 500 лучших альбомов всех времен по версии Rolling Stone.

Элизия (лат. ēlīsiō – «выдавливание», «выталкивание») в лингвистике – отпадение звука (гласного, согласного или слога) в слове или фразе с целью облегчения произношения для говорящего.