Вы меня не знаете и никогда обо мне не слышали. Я вырос в тени, в самом сердце наглухо изолированного секретного мира больших денег. Я — паразит из финансовой элиты, топ-менеджер одного из крупнейших банков Франции. Если мне и переплачивали, то совсем немного, но за какие-нибудь пятнадцать лет я скопил несколько миллионов евро. Мелочь по сравнению с зарплатами и премиями трейдеров, которыми я руковожу. Точнее, руководил. Вот уже пять месяцев, как президент, внезапно озабоченный соблюдением регламента и строгим контролем рисков, отстранил меня от дел. Предполагалось, что я проявил недостаточную твердость. И даже примиренчество. Что я подставил Банк. Иными словами, меня заставили заплатить за все безобразия, допущенные в последние два десятилетия, и вместо президента огреб именно я.

Спору нет, я долго закрывал глаза на то, что можно назвать нашей мафиозной практикой, однако вовсе не был единственным слепцом в руководстве. У нас не упускали ни одной возможности, хватались за все, что подвернется: американские горки деривативов, переоцененная недвижимость, сомнительные методы диверсификации инвестиций, продажа ценных бумаг без покрытия и т. п. В общем, не гнушались ничем. Ну, или почти ничем.

Все началось в конце отпуска. Я подарил себе три недели блаженного безделья в Кавалере, недалеко от Сен-Тропе, в новом доме, купленном прошлой весной за три миллиона евро наличными. Он сиял белоснежными фасадами после циклопического ремонта, который придирчиво контролировала Изабель (Изабель — это моя жена). Десять комнат, шесть спален с террасой, восемь ванных, переливной бассейн, прямой выход к морю, прислуга, постоянно проживающая в доме. Настоящая жемчужина. "Давно пора! — воскликнула моя супруга, никогда не отказывающая себе в удовольствии сказать какую-нибудь гадость. — После всех жертв, которые я принесла…"

Жертвы? Я работал в Банке уже пятнадцать лет, перемещаясь из Парижа в Нью-Йорк и обратно по мере новых назначений, карабкаясь по ступенькам карьерной лестницы. Благодаря своему упорству я стал в 2007 году номером два (некоторые злопыхатели утверждают, что номером три), и определенную роль тут сыграл счастливый случай, связанный с борьбой руководства за освободившееся кресло. Да, Изабель пришлось в пожарном порядке организовать переезд в Париж, но какие уж тут жертвы… Все дело в том, что она никогда в меня по-на-стоящему не верила. Я не энарх[2] и даже не выпускник какой-нибудь известной бизнес-школы. Плюс отягчающие обстоятельства: мои родители не входят в элиту, а экзамен на бакалавра я сдавал в Лиможе. Мадемуазель Б., дочери одного из боссов фармацевтической индустрии, было не так-то легко проглотить эту пилюлю. Я соблазнил ее благодаря костюмам от Сен-Лорана и навороченным часам. Когда мы познакомились, я жил не по средствам, однако моя зарплата регулярно удваивалась. Я верил, что так будет всегда. Она поначалу тоже. И потому последовала за мной. А потом, увидев после свадьбы домишко моих родителей в Паназоле, испытала неприятное ощущение, будто ее провели. Но она была тогда беременна Хлоей. А я купил подержанный "ягуар". И Изабель осталась со мной.

Пятнадцать лет спустя у нее имелись в наличии все атрибуты удавшейся жизни: драгоценности, сумочки самых известных марок, двухуровневая квартира в восьмом округе, абонемент в фитнес-клуб "Ритц" — "потому что он ближе к дому". А теперь еще и дом в Кавалере. И для этого ей и пальцем не пришлось пошевелить. Или почти. Моя жена, которая когда-то была весьма соблазнительной, к сорока с лишним превратилась в суховатую, сдержанно вежливую даму. Что касается супружеских обязанностей, то я имел право на фиксированный профсоюзный минимум, а то и меньше. Рацион скудноватый, но я приспособился.

Август получился великолепным. Изабель изо всех сил пыталась испортить настроение, нудно перечисляя хамские выходки Хлои, достигшей переходного возраста, но мне было наплевать. В свои тринадцать моя дочь стала красавицей и умницей. Она похожа на меня, и я готов ей все прощать. Конфликты я гасил в зародыше, пачками рассылая приглашения. В конце концов, вовсе не трудно притворяться счастливой парой в компании десятка гостей. Время от времени я возил Хлою в Сен-Тропе, где мы встречались со знакомыми, бросившими якорь в "Сенекье".

Именно там в начале августа я выпивал с Нуриэлем Рубини, приятелем-экономистом из Нью-Йорка. Прекрасно помню разговор, состоявшийся У нас на этой культовой террасе с видом на яхты, гордо позирующие в порту. Нуриэль с трудом приходил в себя после сна и, похоже, серьезной попойки. Этот парень, получивший за свои мрачные прогнозы прозвище Кассандра с Уолл-стрит, обладает множеством достоинств и всего лишь двумя мелкими недостатками: страстью к выпивке и полным отсутствием почтения к финансовому истеблишменту. У него время от времени случаются неприятности — по всей видимости, именно из-за этих недостатков, — но они же и сблизили нас. В Соединенных Штатах французские банкиры пользуются репутацией прекрасных сотрапезников, умеющих выбирать вина и развлекать дам. Поэтому, живя в Нью-Йорке, я всюду оказывался в числе приглашенных. Нуриэль был из тех людей, которых я ценил и чьим упорством восхищался. В последние месяцы Mister Doom (Господин Безнадега), как его окрестили журналисты, пророчил самое худшее в атмосфере всеобщего равнодушия: он утверждал, что ипотечный кризис повлечет за собой кризис системный, банкротство целого ряда банков и длительную рецессию американской экономики, которая распространится и за ее пределы, словно лесной пожар. Именно так, и никак иначе. Мне его теории были известны, однако в тот день меня больше интересовали последние успехи коллеги на любовном фронте:

— Ну, и как оно, этим летом?

— Знаешь, здесь появились знатные телки. Из стран Балтии, из Венгрии… И даже из Румынии.

— Из Румынии? А на какие шиши они сюда добираются?

— По всей видимости, кто-то в них вкладывается…

Обменявшись со мной мнениями о слетевшихся на курорт красотках, Нуриэль перешел к своей любимой теме — падению американской империи.

Я не мог поверить, что состояние американских банков соответствует его описанию, что Комиссия по ценным бумагам и биржам — жандарм Нью-йоркской биржи — не выполняет свою работу и что правительство Буша ничего не понимает в происходящем. Я старался не подталкивать его к развитию этой темы и предпочел перевести взгляд и разговор на ножки дефилирующих мимо нас девушек. Вот уже два года подряд Нуриэль упорно пророчил закат капитализма, а все внимали ему с полным безразличием. Он мне очень нравился, но я совершенно не верил в его россказни. Мои французские собратья величали Нуриэля авгуром в насмешку над его сумрачным и многозначительным видом. Окружающее нас благополучие ежесекундно противоречило его предсказаниям. Да, конечно, ипотечный кризис, неожиданно разразившийся в прошлом году, вроде бы подтверждал его правоту, но уверенность в себе нас не покидала. С нами ничего не могло случиться.

Это было летом. Мы сохраняли полное спокойствие. Разве не нам принадлежит мир?

Вообще-то я с удовольствием вернулся в свой офис. Сколько ни критикуй Банк, он все равно остается моей вселенной, моим средством к существованию и главным развлечением. Это было двадцать третьего августа. Изабель предпочла бы еще позагорать, но Хлоя торопилась в Париж, чтобы побегать по магазинам за всякими модными канцелярскими штучками к началу занятий. На обратном пути мы сделали небольшой крюк — заехали в Швейцарию. Мне нужно было уладить в Женеве несколько дел. Я назначил две важные встречи. Первую — на улице Роны, в знаменитом бутике Jaeger-LeCoultre. Два года я мечтал о покупке одной из самых потрясающих в мире моделей с турбийоном — Reverse с тремя циферблатами. Культовые часы. Восемнадцать дополнительных функций и три циферблата — для текущего времени, времени восхода и захода солнца и для вечного календаря. Шедевр, выпущенный всего в нескольких сотнях экземпляров, заказанный и оплаченный наличными всеми миллиардерами планеты задолго до его появления в бутиках. Я умею ждать, и в конце концов получил вожделенные часы. Перед тем как направиться к кассе, немного постоял у прилавка в благоговейном молчании. Один на один с моими Reverse. Они обошлись мне в 335 тысяч евро. Понятно, что большинству цена покажется высокой. Однако она вполне вписывалась в мои возможности. К тому же эти часы не похожи ни на какие другие. Квинтэссенция роскоши.

Вторая назначенная мной встреча выглядела более ординарно. Мне предстоял ужин с моим другом Конрадом Хуммлером.

Бывший топ-менеджер UBS[3], он в 1990 году сбросил с плеч этот тяжелый финансовый груз, чтобы заняться Wegelin & Со, самым старым частным банком Швейцарии, который в то время был и одним из самых скромных. Менее чем за двадцать лет Wegelin вошел в число главных центров управления крупными состояниями. Это достижение привело Конрада на пост главы ABPS, Ассоциации частных банков Швейцарии. За границей Конрад абсолютно неизвестен, а на родине его считают банкиром-оригиналом, анархистом и нахалом. Неожиданная характеристика для одного из самых мощных финансистов Женевы, умеющего разговаривать жестко и бить сильно.

Помимо прочих преимуществ "Нога-Хилтон", его гости пользуются редкой привилегией — тишиной. Официанты разговаривают полушепотом, как и клиенты, никакая музыка присутствующим не мешает. Наших друзей я заметил только в последнюю минуту, когда они уже подошли к столику.

Конрад Хуммлер, которого в ресторане хорошо знали, о чем свидетельствовало возбуждение, охватившее метрдотелей, остановился возле нас вместе со своей супругой-блондинкой. У моего пятидесятипятилетнего друга жизнерадостное лицо со щеточкой седоватых усов, редеющие волосы и круглые очки, которые придают ему слегка шаловливый вид. С присущей ему флегматичностью Конрад поздоровался с несколькими засидевшимися посетителями. Потом направился к Изабель и стал извиняться столь бурно, что ей пришлось его успокаивать, при этом отчаянно жеманничая. Я же сдержанно поцеловался с его женой.

Понедельник, 25 августа. Париж еще оставался отпускным. Как ни странно, парижанки улыбались, а таксист поблагодарил меня за чаевые. Долго это не продлится.

Я вернулся в свой угловой офис на этаже дирекции. Президент должен вернуться только в среду, хорошая новость. У меня оставалось еще два дня, чтобы втянуться в работу, не подвергаясь бессмысленным нападкам. Помощница ожидала меня со одержанным энтузиазмом, разглядывая гору накопившихся за лето писем.

— Здравствуйте, месье. Срочные дела есть? Если нет, то я прочту почту. На это уйдет не меньше часа.

— Не беспокойтесь, работайте с письмами.

Я просмотрел все мейлы и только после этого позволил себе первый утренний кофе. В мое отсутствие ничего серьезного не случилось. Бездействие — закон августа в банках, возможно, еще в большей степени, чем в других структурах. Я помешивал свой эспрессо, когда в приоткрывшуюся дверь заглянул Этьен:

— Можно войти?

— Пожалуйста, заходите.

Этьен отвечал за бэк-офис, службу, которая физически осуществляет все трансакции, контролируя строгое следование правилам. Он попросил меня о встрече сразу по возвращении. Для разогрева мы поговорили об отпусках и о регби. Среди прочего я отвечал за финансовое управление и риски, то есть в мои задачи входил контроль всех процедур, связанных с теми структурированными продуктами, успех которых многие годы активно способствовал взлету показателей Банка.

— Ну, и как там наши парни?

Этьен — я не называю настоящего имени, чтобы сохранить ему шанс найти когда-нибудь работу — откашлялся, причем настолько смущенно, что я ощутил неизбежное приближение дурных вестей.

— В целом — хорошо. В пятницу мы высвободили восемнадцать миллионов, и моральный дух у ребят на высоте…

Он не окончил фразу.

— Но…

Он старательно уводил взгляд в сторону. Мне это не понравилось.

— Похоже, кое-кто из дельты напортачил.

Я ощутил жгучий выброс адреналина. "Дельта форс уан" — одно из ведущих наших подразделений, где собраны элитарные трейдеры Банка. Своего рода витрина, которую мы любим демонстрировать пишущим на финансовые темы журналистам, чтобы произвести на них впечатление. Этот накокаиненный молодняк — большинство со временем даже забывает о камерах наблюдения и вдыхает свой порошок на глазах у охраны, — эти асы обеспечивают до 60 % показателей Банка. Поэтому они находятся непосредственно под покровительством президента, прощающего им немало глупостей. Я же просто закрываю глаза, не забывая при этом… получать копии видеозаписей, которые храню в надежном месте. Никогда не знаешь, что когда пригодится.

— И что это значит?

— На самом деле их вроде бы двое…

— Хорошо, я все понял, рассказывайте дальше.

— Они превысили свой кредитный лимит.

— На сколько?

— Изрядно. Мы вошли в зону красного кода. Красный код означает, что Банк в опасности, так как размеры взятых сверх лимита обязательств велики.

— Когда это началось?

— Трудно сказать, но, похоже, с прошлой среды. Во мне поднималось беспокойство, смешанное с недоверием.

— Четыре дня красного кода в бэк-офисе — и никто не поднял тревогу? За все это время?!

— Дело в том… Эти отпуска… И потом, мы попросили о встрече с вами, как только нас известили. Сегодня утром, Филипп…

— Это кто?

— Шеф секретариата.

— Понятно. А кто виновники?

— Жюльен и Шарль-Анри.

Похоже, возвращение из отпуска оказалось не таким удачным, как я предполагал. Потому что контроль процедур — моя прерогатива. И неприятности будут именно у меня, если в ближайшие дни из шкафа вывалятся очередные скелеты.

И дело не столько в ошибках шефа бэк-офиса или в двух безответственных сотрудниках, сколько в самой организации работы Банка, на которую моя реальная власть почти не распространялась. Непрерывно множащиеся новые этажи иерархии экранировали поднимающуюся снизу формацию и попросту мешали правильной оценке рисков. Пора реагировать, причем незамедлительно.

Прежде всего — информация. Перед тем как вызвать провинившихся и заставить их признаться, мне нужно получить в руки инструмент давления. Связавшись с группой информационного наблюдения, я потребовал, чтобы они переслали на мой адрес копии всех мейлов обоих трейдеров. Непосредственно в мой почтовый ящик, минуя Этьена и его коллег. Как ни странно, мою просьбу восприняли без удивления. Мне даже показалась, что подобные не вполне законные действия привычны для службы безопасности.

Затем я попытался получить сведения обо всех контролируемых или неконтролируемых сбоях. С этим оказалось сложнее. На первый взгляд прецедентов не было. Чуть позже я подверг допросу Этьена. В конце концов он признался, что раз или два… Но ничего определенного. Однако, принимая во внимание риски, которые брал на себя Банк в последние десять с лишним лет, инцидентов, по всей видимости, хватало с избытком. Серьезных в том числе.

Я распечатал клиринги, подводящие итог операциям за последние годы, и постарался восстановить историю экзотических продуктов, с которыми работали проштрафившиеся трейдеры. Эти весьма специфические финансовые инструменты, созданные в "лабораториях" Банка, были как две капли воды похожи на все международные финансовые продукты, которые отныне стали токсичными: максимум рисков и минимум предосторожностей. При этом до последнего времени с более чем позитивными результатами для баланса Банка. Настоящий фокус, исполняемый с размахом. Как долго удастся его показывать?

Наши элитарные трейдеры работали рука об руку с командой специалистов по структурированию, с этими маленькими гениями, которые на всех парах конструировали один за другим экзотические финансовые инструменты. Комиссионные, которые они приносили, превратили эти продукты в новые бриллианты нашей короны. Но в таких камушках вполне могли прятаться и "колбасы", по теории Конрада Хуммлера. Тем не менее уже несколько лет эти сложные конструкции с варварскими названиями СDО[8] (Collateralized Debt Obligations) и ABS[9] (Asset Backed Securities) разлетались как горячие пирожки.

Юные гении, которых обхаживали банки всего мира, почитали себя алхимиками, способными превратить в золото содержимое наших мусорных ящиков. Магия, насыщенная математикой. Трансформация долговых требований в ценные бумаги, или секьюритизация, с помощью формул и уравнений камуфлировала опаснейшие риски и превращала их в конечном счете в… прибыль.

Технология была довольно простой. Сначала специалистам по структурированию сбрасывали непогашенные или рискованные кредиты. Затем парни, занимавшиеся продажей нашего барахла, зашивали эти негодные продукты в разнообразный ликвидный товар, преследуя сразу две цели. Во-первых, перевести риски с Банка на биржу, словно сбагривая надоевшую кошку. Во-вторых, почистить наши балансы: в результате таких манипуляций непродаваемые задолженности исчезали из пассива, чтобы чудесным образом появиться в колонке активов.

Этот бухгалтерский фокус породил естественное желание пойти еще дальше: если можно избавляться от рисков, замаскировав их в хитросплетении невидимых для простых смертных конструкций, к чему стесняться? Поэтому мы как одержимые использовали то, что у нас называлось эффектом кредитного плеча. У меня есть восемь евро? Значит, я имею право дать взаймы сто. Таков принцип, соблюдаемый в Европе: он лежит в основе мер предосторожности и позволяет строжайшим образом контролировать пропорциональность собственных средств, блокируемых банками, рискам, которые последние берут на себя.

К счастью, пресловутая секьюритизация дала нам возможность обойти все эти устаревшие установки. Поскольку благодаря экзотическим продуктам предоставляемые кредиты исчезали из балансов, наши собственные средства не затрагивались, и тем самым получали законную возможность давать в долг больше. До пятисот и даже больше евро на каждые восемь, хранящихся в наших кассах! "Эффект плеча" работал слишком хорошо, и его задействовали по полной программе. До того самого момента, пока плечо не превратилось в дубинку. И небо не обрушилось нам на голову.

Когда весной 2007 года в Соединенных Штатах разразился ипотечный кризис, нам не пришло в голову, что он затронет и нас. Кредиты на недвижимость, выдаваемые неплатежеспособным семьям для покупки жилья по заоблачным ценам, — не наш стиль. Наблюдая за миллиардами долларов, вовлеченными в эту историю, мы ощущали себя в безопасности в наших сверхсолидных и суперэтичных банках. Пока не поняли, что все гораздо серьезнее, чем предполагалось. Так как одно и то же подгнившее мясо постоянно переправлялось из одной колбасы в другую, никто уже не мог определить точный состав наших портфелей ценных бумаг, находящихся в обороте. Сколько в нем рискованных ипотечных кредитов? Немного? Много? Все, что мы знали, — так это то, что запахло жареным.

По возвращении из отпуска осенью 2007 года наш дорогой президент разразился на правлении пафосным заявлением: "Мы все несем ответственность…" Но не виновны! Чувствуете разницу? Дело о зараженной крови. Вся эта шумиха вокруг ипотечных кредитов напоминала знаменитый скандал с кровью, которую еще долго переливали пациентам после того, как выяснилось, что она инфицирована вирусом СПИДа. И полная безнаказанность в обоих случаях.

Я еще раз просмотрел историю вопроса. Получалось, что Банк вполне может оказаться в самом центре скандала, потому что именно мы стояли у истоков внедрения всех этих новшеств во Франции. Остальные являлись последователями, которые просто копировали наши методы, однако зачинщики — это мы! И аферисты — тоже мы. Тем не менее и речи не могло быть о том, чтобы выключить эту потрясающую машину по спасению плохих долгов. Слишком безотказно она работала. Без нее появятся убытки. И это затронет наших клиентов. В тот момент я еще полагал, что нам удастся найти какое-нибудь решение.

А что мы за все это время сделали, чтобы их хотя бы предупредить? Не говоря уж о том, чтобы защитить? Ничего. Впрочем, не так: кое-что мы сделали. Видя, как наши клиенты тонут, Банк хорошенько надавил им на макушку.

К тому же мы предлагали и другие продукты, ничуть не менее опасные, чем ипотечные кредиты: например, займы по сниженным ставкам, скроенные по индивидуальной мерке специально для лохов из местных органов власти. Одна из наших самых любимых целевых аудиторий — муниципалитеты, которые ищут возможность срочно разблокировать фонды, чтобы профинансировать впечатляющие мероприятия накануне выборов. Для работы с этими клиентами — представителями официальных структур, нуждающимися в значительных суммах и не слишком разбирающимися в нашем ремесле, — хватало простого трюка в виде займов с переменными ставками, которые индексировались в соответствии с довольно загадочным отношением доллара к евро. Пока все в порядке. Евро себя отлично чувствует, и это обнадеживает. Кроме того, главная фишка в том, что местные органы начинают возвращать кредит только через двадцать лет. А кто будет тогда руководить ими?! Те, что подписались на заем, к моменту расплаты давно уже будут не у дел. И тут за них можно только порадоваться! Потому что проценты по таким займам, сконструированным по принципу снежного кома, рассчитываются по кумулятивной схеме. И индексируются согласно обменному курсу, но не только: еще и в соответствии со стоимостью сырья и с различными, более или менее "левыми", показателями. Благодаря этому впечатление, будто они заключили выгодную сделку, складывается у наших клиентов ровно в тот миг, когда они предоставляют нам возможность… обобрать их до нитки!

Помимо мэрий, мы легко убедили воспользоваться этими волшебными займами немало организаций, отвечающих за предоставление социального жилья, и государственные лечебные учреждения. Как нам это удалось? Помогли сильные козыри, имеющиеся у нас на руках. Во-первых, само имя Банка, весьма уважаемое. Даже, можно сказать, почтенное. Затем профессионализм наших команд, навострившихся достойно обводить вокруг пальца любого дилетанта. Престижные имена наших предыдущих клиентов убеждали и успокаивали последующих. И наконец, кое-какие небольшие привилегии, предоставляемые лицам, принимающим решение во всех этих структурах. Поднимите руку те, кому никогда не был нужен личный кредит на приобретение жилья! В Банке "дружественные жесты" — мы предпочитаем эту формулировку слишком уродливому определению "подкуп" — являются одной из наших профессиональных технологий. Так, в свое время мы решили сделать более простыми условия получения кредитов под нулевые проценты для некоторых самых лучших клиентов, в частности для тех, кто поддерживал наши предложения в ходе их обсуждения со своим начальством. Мы имели на это право, и клиенты с удовольствием воспользовались открывшейся возможностью. Между собой мы окрестили эти личные займы ББВ — "Бери бабки и вали". Чем не полноценная программа действий?!

Со вчерашнего дня я метался по кабинету, как лев по клетке. Вот практически и все, что было в моих силах. Мне оставалось лишь ждать, пока западня сработает, и стараться не привлекать внимание двух идиотов. Если в ближайшие дни их позиции провалятся, это будет катастрофой. Тогда меня ожидает проблема, которую не утаить. И оправдаться не удастся. Что будет в худшем варианте? Сгорю, как примитивный предохранитель. Я уже мысленно слышал поучения, которыми меня одарит наш президент. Я его проинформирую, и он просюсюкает в ответ елейным голосом, всегда прорезающимся у него, как только подходит время рубить головы: "Дорогой Да-мьен, есть же причины, по которым я сижу в этом кресле!" Подтекст: "Вы ничтожество, по недоразумению занявшее место генерального директора, и я жду первой вашей ошибки, чтобы тут же вас вышвырнуть".

Я вернулся из отпуска всего лишь сутки назад, но уже испытывал потребность в разрядке. Срочно покинуть эту удушающую атмосферу, где люди с улыбкой вонзают друг в друга кинжалы. Конечно, за то, что позже будет квалифицировано как "технический инцидент", я непосредственно не отвечал, однако именно я олицетворял собой генеральную дирекцию. Мне явно требовался хороший допинг. Какое-нибудь средство, столь же возбуждающее, как закрытие позиции в последнюю минуту… Мэнди! Виртуозная мастерица игр в горизонтальном положении. Я встретился с ней в Нью-Йорке через несколько месяцев после рождения дочки. Ей тогда было двадцать лет, она обладала роскошными ногами и подлинным призванием. Веселая и раскованная, она спасла мое либидо от крушения. Ну, и заодно мой брак, естественно. Вот уже десять лет Изабель собачится со мной шесть дней в неделю, чтобы под этим предлогом избежать постели. Что же до седьмого дня…

Когда назавтра, 27 августа, я вернулся на работу, меня ждала хорошая новость. Капкан сработал. Оба трейдера выдали себя, обменявшись более чем недвусмысленными мейлами. "Что будем делать? Скоро все это просочится, и в лавке поднимется шум", — писал один. "Не дергайся, старичок, найдем по-быстрому выход и свалим", — успокаивал его второй. У меня перед глазами лежало больше пятнадцати такого рода мейлов. Ничего себе, двое наглых сопляков с астрономической зарплатой решили, что им удастся утащить еще и часть своей гигантской добычи. Вот что собой представляют, оказывается, наши выпускники Политехнической школы. Дешевые трюкачи, сильные в математике, кто бы спорил, но без признаков здравого смысла. Я был в шоке от того, как легко их можно прижучить. И выкинуть на улицу.

Я тут же их вызвал. Лучше сразу со всем покончить.

Тот, которого я знал лучше, Шарль-Анри, первым вошел в мой кабинет. Я сократил привычную вежливую болтовню и перешел к сути. Юный выпендрежник пытался оправдываться. Жалкое зрелище! Я был тем более разъярен, что он унизил именно меня. Ведь кто, как не я, заметил его в Нью-Йорке. Если об этой истории прознают, я буду выглядеть полным идиотом. А это неприятно. Я так и слышал, как Номер Один выступает перед правлением: "Дамьену предстоит еще поработать над собой. Ничего удивительного, посмотрите, с чего он начинал… Все логично. Но вот увидите: подставив нас, он непременно потребует выплатить ему премию по итогам года. А потом с него станется обратиться ко мне: Успокойте нас: вы же не собирались этого делать, правда, господин генеральный директор?"

Истинная подоплека сложившейся ситуации такова: год назад, в момент моего назначения, у Номера Один был другой протеже. Такой же самонадеянный энарх, как и он сам, сбежавший в последний момент в Сингапур. Меня использовали в качестве затычки для образовавшейся дыры. Но с этого момента президент Банка постоянно заставлял меня расплачиваться за то, что счел личным оскорблением. Впрочем, стойкости мне не занимать. И пусть мои звания и регалии не столь пафосны, как его, память у меня тоже хорошая. Даже излишне хорошая.

Ну а пока на мне висели два кандидата на увольнение и серьезная ошибка. Пора с этим покончить. Я повысил голос, угрожая подачей иска в суд. Шарль-Анри понял, что я не шучу. Затем я его битый час допрашивал по поводу использованных ими технологий обмана систем безопасности. Если он признается, я прекращу преследование. А поскольку человек я неплохой, то готов даже написать ему рекомендательное письмо для приятеля, который руководит хедж-фондом в Лондоне. Эта бумаженция могла принести сразу две выгоды.

Во-первых, она не позволит двум легкомысленным, но все же блистательным парням оказаться назавтра после увольнения у не слишком щепетильных конкурентов. А во-вторых, она даст возможность следить за их развитием. Все же они проявили креативность, так что кто его знает — глядишь, со временем, когда они поднаберутся опыта, имело бы смысл вернуть их в Банк. И наконец, в качестве жеста доброй воли, я предложил им небольшую премию. Чтобы смягчить удар и оплатить переезд.

Прочитав цифру — по сто тысяч евро каждому, — Шарль-Анри завизжал, как свинья, которую режут. Какая бестактность! Он продолжал утверждать, что Банк вот-вот огребет несколько сотен миллионов евро, которые тут же утекут в черные кассы… Чуть что, сразу громкие слова! Эти деньги послужат всего-навсего для разруливания других подобных инцидентов, вот и все. А что еще с ними можно сделать? Отдать ресторанам, организующим благотворительные обеды? Реальность ведь проще некуда: они превысили разрешенный кредитный лимит и обманули систему, чтобы выманить незаслуженные бонусы. Серьезное прегрешение, требующее наказания. Но, главное, они попались. Не пойман — не вор, вот девиз трейдеров. Плюс небольшой нюанс: пойман — уволен. Точнее, принесен в жертву, повешен, четвертован, зарезан — во имя священной репутации Банка.

Парень в конце концов понял, что все пропало. Сделав последнюю попытку поторговаться, он сдал мне все, словно избавляясь ото лжи, повисшей на шее слишком тяжким камнем. Совсем как ребенок. Чем дальше он углублялся в детали своей методики обмана системы, тем больше распрямлялся. Казалось, юнец едва ли не гордится собой. На самом деле ребята выстроили довольно хитроумную схему, начав с создания фальшивых клиентов. Для этого они просто взломали нашу информационную систему Murex. Чтобы спрятаться от проверок, они прибегали к арбитражным сделкам между двумя портфелями — реальным и фиктивным. Ежедневно, как и положено, осуществлялся контроль реального портфеля, чтобы проверить полученные или удовлетворенные требования о внесении дополнительного обеспечения… Открытие каждого фьючерсного контракта на фондовые индексы требует наличия гарантийных залоговых средств на счете, и каждый вечер после закрытия сессии позиции анализируются клиринговой палатой, которая в случае необходимости требует пополнить залоговые средства. В этот момент возникает сразу несколько потенциальных наблюдателей, способных выявить нарушения: сам Банк, естественно, но еще и структура, отвечающая за клиринг, — в данном случае ею стала немецкая биржа деривативов Eurex и ее клиринговая палата. Эта система работает по образу и подобию челюстей крокодила. Тревога объявляется в момент отсутствия на счетах свободных средств, срабатывая как рефлекторная реакция этих славных хищников, вся сила которых — в способности сжимать челюсти и дробить все, что в них попадает. Зато крокодил не в состоянии раскрыть пасть, если просто перевязать ее обыкновенной веревочкой. Так и система Eurex: в случае убытков зубы тут же смыкаются. Однако если благодаря ошибке Банк зарабатывает деньги, крокодил не шевелится: нарушения как будто и не было.

В какой-то момент Шарль-Анри даже начал записывать для меня слабые места нашей системы безопасности. Я его об этом не просил, но почему бы и нет?! Коротко резюмирую его пояснения: с момента введения в действие системы Murex число ежедневных сделок увеличилось в восемь раз. Наши хранилища информации переполнились. Поэтому пришлось установить производные системы, призванные поглощать информацию и защищать все трансакции. Каждая из них автономна и непрозрачна. Оба трейдера собирались уводить совсем маленькие, не доходящие до порога тревоги суммы, переводя их на внутренний счет, что позволило бы им за несколько месяцев сорвать настоящий джекпот. Как маленькая утечка воды, заполняющая в конце концов большое ведро. Достаточно набраться терпения. И не болтать…

Я похвалил его за изобретательность и неумение хранить тайну, попросив оставить нацарапанную им схему в качестве вещественного доказательства его признания. В мои планы входило использование полученной информации для укрепления безопасности Банка. Потом он подписал документ, в котором обязался никогда и ничего не рассказывать об этом за пределами Банка.

Я намеревался принять в конце дня его сообщника, чтобы потопить его таким же способом. Маловероятно, что он окажется более стойким, чем Шарль-Анри. А пока нужно было срочно менять систему безопасности. Секретарша только что предупредила меня о приходе Этьена, который дожидался в приемной. Он вошел в мой кабинет с побитым видом. Я решил обойтись без перчаток:

— Вы понимаете, что нужно менять всю конструкцию?

— Смеетесь?

— Разве похоже?

— Но это же огромная работа. Как минимум на полгода!

— Что ж, придется приступить прямо сейчас, поменяв для начала, скажем, все коды доступа.

Шеф бэк-офиса принял оскорбленный вид:

— Зачем? У нас никогда не было проблем с переводом средств!

— Всех средств?

— Конечно! Да и кто станет подменять адресата валютного свопа или любой другой трансакции?

Тут мне стало ясно, что у Этьена плоховато с воображением. Его реакция меня обеспокоила. Я интуитивно чувствовал, что смена кодов — отличная идея.

Распрощавшись с ним, я дал ему сутки на решение проблемы. Подожду несколько месяцев, а потом уволю. В декабре, что ли. К Рождеству?

Уже в пятницу, последовавшую за моим возвращением из отпуска, на директорском этаже меня ожидал маленький сюрприз. Наш гениальный президент, движимый безошибочным инстинктом, решил вновь приступить к своим обязанностям на Два дня раньше намеченного. Вот невезуха. Мало того что придется в спешном порядке собирать абсолютно бессмысленные совещания, теперь еще нужно как-то спасти мой заранее запланированный обед с высокопоставленной персоной из парижского финансового мира. Я имею в виду Патрика Артюса, директора по исследованиям банка Natixis, считавшегося в то время весьма солидным учреждением, несмотря на изрядные потери, о которых сообщалось в начале лета. Если в повестке дня Номера Один ничего не значится, легендарное любопытство непременно приведет его за наш столик. Можно и не говорить, что подобная перспектива меня не воодушевляла. Дело в том, что я рассчитывал в полной мере насладиться одним из редких развлечений, которые предоставляет моя должность: с проникновенным видом выслушать пророчества Артюса, зачастую столь же абсурдные, сколь безапелляционные.

Я спустился в холл, чтобы встретить своего гостя. Артюс уже ждал меня, спокойно беседуя с Номером Один. Чуть поодаль стояла незнакомая женщина. Интуиция подсказала мне, что она пришла на обед с моим президентом, причем их трапеза наверняка призвана утолить не голод, а совсем иные желания…

— А, Дамьен! Как хорошо, что я оказался здесь и смог встретить вашего гостя!

— Вам отлично известно, дорогой Патрик, насколько незаменим наш президент…

Номер Один повернулся ко мне с легкой гримаской:

— Похоже, отпуск ничуть не смягчил вашу язвительность. Ладно, господа, я вас покидаю, — добавил без паузы президент, нежно улыбнувшись молодой женщине.

Я был в восторге. Нашему обеду никто не помешает.

Войдя в лифт, ведущий экономист Natixis тут же приступил к своей любимой забаве:

— Вы вроде бы отлично справляетесь с кризисом…

Многообещающее начало!

— Вы слишком снисходительны. Еще год назад, дорогой Патрик, вы наверняка придерживались диаметрально противоположного мнения.

— Ну что вы! Когда Банк закрыл — временно, естественно, — свои три фонда, рынок все правильно понял. Да и я сам, всякий раз как меня спрашивали, воздерживался от какой бы то ни было критики в ваш адрес. Даже наоборот…

— Да, конечно. И мы оценили ваше отношение.

Он намекал на впечатляющее решение, принятое Банком в начале августа 2007 года: оно, по моему мнению, сыграло свою роль (недооцененную) в зарождающемся падении биржевых рынков. Три из наших спекулятивных фондов, до этого момента процветающих, неожиданно столкнулись с кризисом ликвидности. Иными словами, инвесторов, желавших забрать свои деньги, оказалось больше, чем новых вкладчиков. Наш финансовый директор тогда отправил мне панический мейл — с целью проинформировать меня, что похвально, и одновременно желая на всякий случай прикрыться, что уже менее благородно. На своем (а заодно и на моем) жаргоне он писал: "Требования изъятия достигают непредусмотренных размеров. Возможный провал в конце недели". Перевожу: "У нас вот-вот кончатся наличные". Безусловно, можно было отдать деньги всем желающим, позаимствовав их из оборотных средств Банка. Но фонды представляют собой самостоятельные учетные единицы, живущие собственной жизнью. Дополнительная проблема: некоторые из их активов, как оказалось, не котируются, то есть не имеют рыночной оценки. Казалось бы, нужно санировать эти фонды, поскольку именно на них мы сознательно ориентировали многочисленных клиентов. Юридически мы не были обязаны это делать. Да, впрочем, и не собирались. Даже если их банкротство и имело бы самые скверные последствия, что очевидно. Чтобы справиться с проблемой, мой президент отнесся к ней позитивно: "Без паники, старина, закроем их на время, пока все не успокоится. Этого будет вполне достаточно!"

Сия абракадабра означала, что мы приостановим выплату наличных. На время, естественно. Мы собирались просто-напросто заморозить средства наших идиотов клиентов, пока курсы не выправятся. Помню даже, как тогда все правление поздравляло себя с этой идеей.

К несчастью, рынки быстро поняли, что суперакции наших фондов sicav[16] немногого стоят. Да вообще ничего не стоят! Слухи распространились, и требования возврата стали множиться, достигнув вскоре катастрофических размеров. И тем не менее приостановление выдачи наличных в этих фондах прошло как по маслу: Берси, а заодно и АМF[17] — верховные власти финансовых рынков — все проглотили и не поперхнулись. А ведь прерывание сделок, блокирование ликвидности — стопроцентное преступление, согласно нормам капитализма! Проявление страха. Даже паники! За нами, по идее, должны были следить конкуренты, средства массовой информации, власти — вообще все! Но ничего не случилось. Чудесным образом наше немыслимое решение прошло почти не замеченным. Нашлись, конечно, какие-то мелкие газетенки, которые удивились, кто-то нас слегка пожурил, но по сути никто ничего не понял. Одна ежедневная газета даже написала о "ловком решении" в период всеобщей истерии. Ловкое решение… Куда уж ловчее. Помню комментарий Номера Один, весьма довольного собой, как всегда, когда совершает очередную глупость: "Вот видите, Дамьен, достаточно сохранить хладнокровие, и рынки тут же образумятся, почувствовав, что мы не уступим".

Увы, двумя месяцами позже, когда мы снова открыли эти фонды, повеяло паникой. Поколебавшись, мы решили сделать "дружественный жест", как выражаются сотрудники пресс-служб, — возместить убытки клиентам! Нет-нет, не волнуйтесь, отнюдь не всем, только самым крупным, и к тому же не полностью. И все же это решение обошлось нам в такую мелочь, как два миллиарда. На эту цифру было сразу наложено табу, и мы ее так никогда и не признали. Тем более что в дальнейшем мы окончательно закрыли два из трех упомянутых фондов.

Я проводил Артюса до лифта. Время было расписано по минутам. Сегодня вечером, как обычно в конце августа, моего присутствия требовало важное событие в Довиле. Знаменитые продажи годовиков — эксклюзивных жеребцов от самых лучших чистокровок — ежегодно давали главе нашего департамента управления состояниями возможность половить крупную рыбу в течение двух аукционных дней. Я должен с ним встретиться в 18.30, чтобы обсудить результаты проведенной разведки. Затем последует торжественный ужин, в ходе которого я буду играть роль нажив-к-> стараясь заключить крупный контракт.

Я был скорее доволен небольшой ударной группой, которую создал пять лет назад. Эта команда, состоящая из трех бойцов, отобранных по критерию хороших манер, содержимого записных книжек или фамилии с дворянской приставкой, объезжала места культовых тусовок с участием миллиардеров всего мира: Бал роз в Монако, Международный салон антиквариата в Маастрихте, Базельская ярмарка современного искусства или встреча Нового года в Гштааде. Там у нас появлялась драгоценная возможность приблизиться к потенциальным клиентам, которые обычно недоступны.

Перед тем как умчаться, мне нужно было еще сделать несколько звонков. Почему такая спешка? Чтобы успеть до вечерней пробки на шоссе, ведущем в Нормандию.

— Не помешал?

В дверях моего кабинета возник президент. Всякий раз, когда ему нужно было затронуть ка-кую-либо щекотливую тему, он вдохновенно гладил лысину. Загар ему шел. Он не выглядел на свои шестьдесят два года.

— Я собирался уйти, но заходите, пожалуйста.

— Так рано?

— Тороплюсь в Довиль. Годовалые жеребцы, помните?

— Да-да. Ваши маленькие фантазии… Я просто хотел вам кое-что сказать по поводу одного досье, пока еще предельно конфиденциального…

Я молча кивнул, потому что уже привык к его преамбулам, которые обычно предваряли даже самый безобидный разговор.

— Один друг дал мне весьма интересную наводку.

Тут пришло время понять, в какой тональности мы беседуем.

— Друг?..

— В общем, да… Близкий человек. Вице-президент крупной американской структуры.

— Ну и?..

Это дело довольно деликатное… О'кей, ну, вы уже поняли, — пробормотал он, неожиданно разозлившись. — Я имею в виду Citigroup.

Они знавали и лучшие времена!

— Послушайте, старина, когда выстроите банк, подобный этому, тогда и будете иронизировать. Одним словом, я встречался с ними на прошлой— неделе в Париже, и в какой-то момент мы заговорили о Восточной Европе.

— Понятно.

— Точнее, речь зашла об Украине. Представляете, третий банк этой страны собираются продать. Золотой шанс! У этих бывших коммунистических протекторатов огромный потенциал. Они гораздо динамичнее нас, и в них все можно придумывать заново.

— Да, конечно. Но я не…

— Citigroup решил снова сконцентрироваться на Соединенных Штатах. Они готовы отдать часть своих долей в этом банке при условии, что все будет сделано быстро.

— Насколько я помню, на одном из наших последних совещаний вы радовались, что мы не вложились в восточноевропейские страны.

— Это было в прошлом году. С тех пор там произошли некоторые перемены… Возможно, вы заметили?

— И о чем идет речь? Каков порядок инвестиций?

Президент встал. Через пару секунд он сделал вид, будто собирается уйти, и уже на пороге обернулся ко мне:

— Да ничего особенного. Возможно, миллиарда два. Или два с половиной…

— За что?

— За двадцать три процента капитала.

— Получается, его оценивают минимум в восемь миллиардов евро. Восемь миллиардов за отнюдь не лидирующий банк страны, которая находится в скверном положении и имеет огромные долги? Не такая уж ничтожная сумма, если все это учесть!

— Послушайте, Дамьен! Проанализируйте цифры и представьте мне полное досье к концу сентября. Тогда и вернемся к разговору.

— Скажите, просто чтобы мне знать, — спросил я, подумав: "Кончится тем, что я опоздаю в До-виль", — вы уже что-нибудь подписали?

— Нет, ничего. А даже если бы и подписал, не вижу никакой проблемы.

Все прошло удачно. Я приехал почти вовремя, и Пьер-Жан, директор нашего департамента управления состояниями, ждал меня, удобно устроившись на банкетке, обтянутой красной тканью, в довильском ресторане для happy few[18] "Chez Miocque". Этот высокий парень в великолепном костюме с черно-белым рисунком "пье-де-пуль", в забавной розовой сорочке и темно-коричневых лакированных ботинках Weston, весело приветствовал меня: — Выпьете мохито, Дамьен? Я начал без вас.

— Правильно сделали. Итак, на каком мы этапе?

— Сегодня удачный день. Ставки поднялись до семисот семидесяти тысяч евро за великолепного будущего чемпиона.

— А как там наши престижные друзья? Все собрались?

— Почти все. К тому же объявилась совершенно особая гостья, Саманта. Догадываетесь, кто это?

— Ну конечно. Шикарная посредница, которая обделывает разные делишки с кланом Мактубов из Дубая.

— Так вот, эта дама, похоже, здесь не для пополнения своего табуна. Вы знали, что она любит скакунов?

— Нет. Впрочем, я в этом не слишком разбираюсь.

— Я видел ее сегодня, и она ни на шаг не отходила от одного типа из Barclays. Если не ошибаюсь, это один из его вице-президентов.

— И что вы об этом думаете?

— Говорят, готовится какая-то сделка.

Это могло означать, что англичане оказались в затруднительном положении. И что они намерены из него выбраться, не прибегая к помощи государства. Вполне эффективный способ сохранить независимость и… свои бонусы заодно! Работа с подобным посредником могла представлять интерес. Нужно будет ею заняться. Лично.

— Вы сможете представить меня?

— Почему бы и нет? Приезжайте в Лондон, попробуем вместе пообедать в ее любимом ресторане недалеко от конных заводов Ньюмаркета. Она там часто появляется.

В ресторан вошел Эрве Морен[19]. Пьер-Жан с заговорщическим видом наклонился ко мне:

— Он только что купил ногу.

— Что-о-о?

— Сегодня днем он вместе с друзьями участвовал в торгах. Они отхватили чистокровного красавца, которого поделят на четверых или пятерых. Ему достанется нога.

Министр обороны присоединился к шумной компании, которая, по всей вероятности, отмечала это событие. Пришло время разобраться с повесткой дня.

— Итак, что нам удалось с Эдуардом де Ротшильдом?

— Вы знаете, у меня впечатление, что можно попробовать. После того как он оставил семейный банк, его состояние свободно.

— То есть?

— Точно неизвестно, что произошло между ним и его сводным братом Давидом, но, похоже, какие-то распри имеют место. Покупка газеты Liberation ситуацию, естественно, не упростила.

— Вот уж действительно, теперь он скорее большая шишка в СМИ, чем банкир!

— Можете сколько угодно иронизировать, Дамьен, но, учитывая размер его личного состояния, я бы предпочел поскорее загнать этого клиента в нашу конюшню.

— О какой цифре идет речь?

— Даже с учетом того, что он ежедневно теряет из-за своей газеты, они вместе с братом владеют, по оценкам, тремястами миллионами евро.

Вот уже два года, как мы нацелились на Эдуарда де Ротшильда. Пьер-Жану, ведущему специалисту Банка по лошадкам и состояниям, которые их сопровождают, удалось приблизиться к наследнику Ротшильдов на вечере, организованном ассоциацией France-Galop, чьим президентом, впрочем, Эдуард и был. Эта структура, в которой состоят весьма уважаемые лица, организует розыгрыши главных призов и управляет во Франции шестью крупными ипподромами, в том числе довильским. Эдуард де Ротшильд, одетый с иголочки пятидесятилетний мужчина, наездник международного класса и специалист по скачкам с препятствиями, успешно защищался от охотников за прибылью вроде нас. Однако Пьер-Жану удалось заинтересовать его, сказав, что он страстный поклонник конюшни и цветов Эдуарда — желтая куртка и голубая кепка (те же цвета, что у жокеев его отца, только наоборот).

После длительной подготовительной работы пришло время переходить к заключительной фазе. И именно на этом этапе в игру надлежало вступить мне. Наш управляющий состояниями сумел раздобыть нам приглашения на прием по случаю закрытия аукциона. Празднество должно было состояться этим же вечером в поместье Мотри, нормандской вотчине Эдуарда де Ротшильда.

Нужно будет приложить все усилия, чтобы добиться полномочий на управление состоянием барона. Я задумался о темах, которые смогу обсудить в ходе короткого разговора с ним, если все пройдет удачно и сам разговор состоится: Нью-Йорк, его тамошний MB А, очаровательная супруга Ариэль, с которой Изабель время от времени пересекалась в фитнес-клубе "Ритц", часы его славы в семейном банке, трудности в управлении собственным состоянием, если владеешь более или менее приличными деньгами…

Задача состояла в том, чтобы привлечь к нам эту ветвь знаменитой династии. Мы бы удовольствовались и малой частью его богатства.

Прекрасный трофей, а заодно и отличный шанс заткнуть рот президенту. К тому же достойное украшение витрины Банка, способное привлечь в него толпу простофиль.

На этой неделе праздники следовали за праздниками. Довиль с его миллионерами завершился полупровалом: Эдуард де Ротшильд не сказал мне и пары слов, однако на этом приеме нам удалось локализовать и другие богатейшие объекты, которые теперь будет мониторить Пьер-Жан. Чтобы достойно завершить торжества, я отправился на уикэнд в Лондон для участия в последнем крупном мероприятии счастливой глобализации. Полный восторг! Волшебная столица и рай для спекулянтов последние два десятилетия… Сити оставался, пожалуй, главным местом, где в Европе можно сделать деньги. Много денег. На самом деле Лондон — это последний налоговый рай, к которому относятся терпимо. Швейцарское правосудие в конце концов согласилось сотрудничать с налоговыми органами. Мы в Банке очень внимательно наблюдали за судьбой различных следственных поручений, которые множились в Европе и опасно усиливали юридическую взаимопомощь между европейскими государствами.

С другой стороны, Англия — остров, о чем частенько забывают. Здесь запросы французского или итальянского правосудия часто воспринимают без всякого энтузиазма. То же относится и к налоговым органам. Британская администрация до-, вольно обидчива, она во всем видит попытки вмешательства в ее компетенцию. И ограничивается в таких случаях подтверждением получения почты, за которым следует молчание. Причем длительное. Через какое-то время уже никто не рискует заговорить на эту тему, опасаясь потерять лицо. В результате одним из главных мест Великобритании, где международное сотрудничество осуществляется эффективнее всего и при этом с безупречным сервисом, остается "Аннабел". В уютной атмосфере этого элитарного английского клуба тот факт, что ты француз, далеко не всегда — недостаток.

Генри Кравис руководит одним из черных ящиков мирового капитализма, гигантским хедж-фондом KKR, славящимся как своими показателями, так и непрозрачностью. Иными словами, речь идет об одном из инвестиционных фондов, который всегда, когда можно, покупает по самым низким ценам и перепродает по самым высоким. Схема кажется очень простой, но на самом деле таковой не является: чтобы так быстро заработать столько денег, недостаточно профессионализма, нужно иметь особый дар, даже что-то вроде священного призвания. Этот коротышка с неприметной внешностью — своего рода легенда финансовой элиты, хотя бы потому, что стоит три миллиарда евро.

С ним-то я и должен был встретиться в Будапеште. Мы назначили свидание "за ланчем", как говорит Генри, в его любимом ресторане Four Seasons. Президент Банка отправил меня туда, чтобы присмотреться к покупке Raiffeisen, одного из крупнейших австрийских банков, который пустил глубокие корни в странах Восточной Европы, но начал проявлять признаки слабости.

— Знаете, дела плохи…

Этот коренастый шестидесятилетний мужчина с челюстью питбуля говорил на ужасающем французском с густым техасским акцентом. Он очень хорошо ко мне относился, потому что несколько лет назад я убедил исполнительный комитет Банка сыграть вместе с К К R из расчета пятьдесят на пятьдесят в одной довольно хитрой комбинации. Если я правильно помню, речь шла о покупке пакета акций фирмы Legrand, производителя электрооборудования из Лиможа. Мое лиможское происхождение подвигло меня на организацию сделки в оптимальных условиях. Впрочем, мы очень быстро продали свой пакет и… заработали на этом двести миллионов евро. История наделала шума, но мне удалось помешать упоминанию моего имени в прессе во избежание неприятностей для родителей. Эта маленькая, но достаточно удачная операция способствовала установлению хороших дружеских отношений между мной и Генри.

Был понедельник, первое сентября. Пока я слушал Крависа, мне на ум пришли волнующие признания Мэнди. Похоже, моя охотница за трейдерами, не забывающая мимоходом подбирать свои бонусы, имеет дело с настоящей властью — властью нефтедолларов и, соответственно, саудитов, ее лучших клиентов. Могло ли действительно такое случиться, чтобы американский министр преступил черту, сообщив саудовскому принцу о близком падении Lehman Brothers} Этот Султан не похож на первого встречного, но тем не менее ситуация казалась чудовищной. Опыт приучил меня внимательно относиться к любой информации, неправдоподобной на первый взгляд. Кто бы поверил, что какой-то бедуин направит и сентября два самолета регулярных рейсов на башни-близнецы Всемирного торгового центра? Никто.

Кравис продолжал:

— Вы в курсе насчет Lehman?

Ну вот, опять! Да что они, с ума посходили с этим банком?! Будто весь мир вращается вокруг него. Я подумал было, что он намекает на историю, рассказанную Мэнди. Мне тут же захотелось продемонстрировать свою информированность.

— Вы имеете в виду арабского принца? — спросил я с понимающим видом.

У Крависа округлились глаза:

— Какого арабского принца? Да нет же, я говорю о банке этого зажравшегося Фулда. Еще неделю назад он объяснял каждому попавшемуся под руку журналисту, что у Lehman нет никаких, ну совсем никаких проблем с ликвидностью! И мне к тому же звонил их chief of finance[25], который подтвердил, что источник всех распускаемых слухов — Goldman[26]. А в результате мы в К К R остались с ничего не стоящей бумажкой в сто двадцать миллионов долларов на руках, и…

— Все в курсе, что вы пролетели. Впрочем, вы оказались в хорошей компании…

— Да послушайте же, Дамьен!.. Я вовсе не о том. Это просто деталь, ну, зафиксируем убытки, ничего страшного. Нет, серьезно совсем другое…

Хотя он и не выглядел моложе своего возраста — его выдавало лицо, прорезанное глубокими морщинами, — от Крависа исходило ощущение мощи. Этот не очень симпатичный, скорее хищный человек буквально излучал жизненную энергию, дополненную глубоким умом и изрядной дозой магнетизма. С примесью едва замаскированной брутальности. Чего с избытком хватало, чтобы внушать уважение в причудливом мире международных финансов. Когда он улыбался, то смахивал на удава, готового проглотить жертву.

— Все дело в швейцарцах, Дамьен, в них вся проблема…

Во взгляде его промелькнула тень, нечто среднее между усталостью и беспокойством.

— Ну и…

Его подавленный вид начал меня тревожить.

— Они их сдали!

Все слова были уже сказаны, но я пока отказывался понимать:

— Вы же не хотите сказать, что…

— Да, именно это я и хочу сказать. Полсон позвонил Паскалю Кушпену, президенту…

— Швейцарии?

— Да. Он сказал, что в ближайшие сутки им нужны номера счетов шести владельцев Lehman. До этого он говорил по телефону с президентом Ассоциации частных банков, которому заявил то же самое…

— Он ему угрожал?

— Думаю, можно и так сказать. Полсон объяснил: "Послушайте, мне не нравится то, что я сейчас делаю — я сам восемь лет стоял во главе Goldman Sachs, — но у меня нет выбора. Иначе я слечу… Что, впрочем, не имеет никакого значения, но тогда кризис превратится в катастрофу, размеры которой вы даже не можете себе представить!"

— Что тот ему ответил?

— Он молча слушал. Что можно ответить гиганту, который сам по себе весит миллиард долларов и при этом является секретарем казначейства Соединенных Штатов? А дальше Полсон сказал швейцарскому президенту: "Все очень просто. Если вы не пожертвуете банковской тайной в данном конкретном случае, на следующей неделе Конгресс примет чрезвычайный закон, который запретит на срок шесть месяцев любые финансовые сделки между Швейцарией и США". Понятно?

— Но ведь у них нарушение банковской тайны — почти что преступление! Да еще по приказу правительства! И в отношении сразу шести человек?! Невероятно!

— Да, невероятно. Но именно это и произошло четыре дня назад, а поскольку их главный банк уже потерял сорок миллиардов швейцарских франков и находится на грани банкротства… В общем, им было сложно отказаться от сотрудничества.

— Но такое случилось… в первый раз?

Затронутый за живое, Кравис резко выпрямился:

— Насколько мне известно, в первый раз. К счастью. Но этот раз был явно лишним!

— И что теперь?

— Ну, что… Швейцарский министр и тип, стоящий во главе Ассоциации частных банков Швейцарии, отправились на рыбалку. Женева — не такой уж большой город! Потом они взяли шишек из UBS за яйца, а те быстренько утерлись и без задержек сдали счета хозяев Lehman американскому правительству. Вот так вот! И кто-то теперь осмелится утверждать, будто Швейцария — налоговый рай?! Это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Вообще-то, Дамьен, кому рассказать — не поверят. А ведь все это — чистая правда!..

Двадцать лет непрерывного роста и регулярных бонусов лишили нас в конце концов всякого здравого смысла. В последние несколько месяцев при каждой своей попытке притормозить наши фантастические проекты я ощущал себя дежурным брюзгой и занудой, жалким счетоводом, случайно затесавшимся в компанию крупных игроков. И одновременно я казался себе вторым пилотом летящего самолета, панель управления которого перестала реагировать на команды. При том что первый пилот деморализован и не в состоянии посадить машину.

Мы сменили профессию, никого не оповестив об этом. Ни министров, ни наших клиентов. Лавка оставалась открытой и продажи продолжались, тогда как на самом деле мы намеревались все просадить в ближайшем казино. При каждом проигрыше мы удваивали ставку. И сохраняли уверенность в том, что отыграемся. Отсрочка момента, когда придется предъявить окончательный результат, превратилась для нас в навязчивую идею. Принцип не менялся: мы старались отодвинуть момент истины на будущий год, используя для этого требования амортизации и резервирования. Трейдеры моложе тридцати делали ставки, следуя математическим моделям, в которых ни президент, ни я сам ничего не понимали. Разумеется, руководитель подразделения производных продуктов на каждом собрании брал на себя труд успокоить нас. На все эти рискованные операции накладывалась бешеная жажда приобретательства во всех видах, как если бы наличные жгли нам руки. Впрочем, именно так оно, по сути, и было: мы беспрестанно инвестировали, словно хотели во что бы то ни стало избавиться от избыточных оборотных средств. Покупали целые проспекты, высотные дома, гостиницы, самолеты… Затем реставрировали их за огромные деньги и снова выставляли на рынок. Год спустя эти продуманные инвестиции оказывались провальными. Ничего страшного: выделим в этом году средства на покрытие непредвиденных убытков. А рынок обязательно выровняется!

Но жемчужиной стал наш деловой банк. Мы объединяли самые несочетающиеся друг с другом предприятия, заключали самые невероятные браки: торговая сеть и телевизионная, металлургия и производство упаковки, предметы роскоши и диваны Roche-Bobois, гостиничный бизнес и обувь, усыпанная бриллиантами, — чего мы только не делали. Комиссионные по этим сделкам достигали астрономических цифр. Тридцать миллионов евро, иногда восемьдесят — если удавалось достаточно запутать дело, чтобы оправдать бесконечные демарши для обработки нужных людей и многочисленные кругосветные путешествия. Но в начале 2008 года голубки встрепенулись. Корпоративные клиенты стали протестовать, спорить, вести нескончаемую торговлю. Интересные браки получались все реже.

Чтобы спасти итоговые показатели, нам оставалось только обратиться к своей основной профессии: заняться нашими самыми скромными клиентами, всеми этими славными людьми, которые еле-еле сводили концы с концами. На них-то мы и навалились. Впрочем, в текущем году прибыль от наших кредитных вложений должна была вырасти с 20 % до 21 %. Будь то потребительские кредиты, буферные кредиты или займы без покрытия, все эти ниши были невероятно рентабельными, несмотря на наши официальные заявления. Весьма удовлетворительные результаты показывали и кредиты на приобретение недвижимости, обеспечивающие маржу порядка 16 %, что совсем не так уж плохо. Убытки ожидались на всех направлениях, за исключением розницы, как это называется на нашем жаргоне. В данной сфере у нас даже имелись некоторые идеи относительно дополнительного совершенствования. Увеличивая ассортимент предложений клиентам, мы смогли резко вздернуть объемы банковских услуг: переводы, банковские чеки, снятие наличных, открытие счетов, выдача кредитных карт, онлайновые консультации по счетам, — все эти действия позволяли взимать плату, на первый взгляд совсем незначительную. Однако в сумме набегало больше половины нашей годовой прибыли!

А как же санкции? Но разве мы должны отчитываться? И перед кем, кстати? Перед нашими административными советами? Смешно! Перед государством? Сплошной балаган! "Товарищи" из инспекции Министерства финансов нам не мешали, и это самая мягкая из возможных формулировок. Перед СМИ? Они не задавали лишних вопросов и принимали самые наглые наши коммюнике за чистую монету. Банкиры всего мира абсолютно безнаказанно совершали ограбление века. И кто хоть раз попытался их — то есть нас! — остановить? Да никто!

На огромных пространствах от Парижа до Нью-Йорка банда финансистов накапливала невероятные богатства. Вот Ричард Фулд, босс Lehman. От Генри Крависа мне известно, что он живет как современный Король-Солнце. У Lehman имеется шесть частных реактивных самолетов стоимостью каких-то сто шестьдесят четыре миллиона долларов, еще семь самолетов, в том числе один "боинг-767", и навороченный "сикорски", самое шикарное средство передвижения по городу для бонз, страдающих манией величия. Банку Фулда принадлежит и часть авиакомпании VIР-уровня Net Jets, оцениваемой в пятьдесят три миллиона долларов, а также фантастическая коллекция произведений искусства, где есть полотна южно-африканки Марлен Дюма и фотографии очень высоко котирующегося немца Андреаса Гурски. Но и это не все! В личной собственности Фулда два огромных имения, одно из которых во Флориде, площадью около тридцати гектаров, а также квартира в Нью-Йорке и симпатичный портфель акций. Его личное состояние оценивается более чем в восемьсот миллионов долларов.

Но отнюдь не он один сумел попользоваться открывшимися возможностями. Марсель Оспель[27], например, располагает, по оценкам, состоянием примерно в семьдесят миллионов евро. Настоящий подвиг со стороны почтенного гражданина Швейцарии, поспособствовавшего доведению UBS, самого богатого банка страны, практически до полного разорения. Совсем недавно, всего несколько месяцев назад, он наконец оттуда уволился. Двумя годами раньше этот человек с неприметной внешностью объявил о "разочаровывающих" результатах. Но беспокоиться не о чем: по его словам, это просто "переходный период". С тех пор акционеры банка потеряли 65 % своего капитала.

Этих хозяев-мафиози — а как еще их назвать?! — я встречал и на торжественных приемах, и на деловых конференциях. Одного из самых надменных среди них зовут Чак Принс. Этот бандит возглавлял крупнейший американский банк Citigroup, который сегодня находится на пороге банкротства примерно с сорока миллиардами долларов убытков. Естественно, под угрозой скандала его вынудили подать в отставку девять месяцев назад. Жестокая судьба? Не совсем. В качестве утешительного приза у него остались сто семьдесят миллионов долларов. Что же касается главы страховой компании AIG, о которой ходили слухи, будто она вот-вот на полном ходу врежется в стену, то и его состояние ошеломляет своими размерами. Имя? Хэнк Гринберг. Его заначка? Около семидесяти миллионов долларов. С такой по-Душкой безопасности он спокойно переживет катастрофу. Какую? Ту самую, которую он сам спровоцировал. Если американскому государству придется накачивать AIG деньгами, то, говорят, это обойдется налогоплательщикам в сто миллиардов долларов.

Гринберг утопил свою компанию, зато его большой друг, гениальный Уоррен Баффет, прославился в Соединенных Штатах тем, что дал первым акционерам своего холдинга за тридцать лет заработать в тысячу раз больше их первоначальной ставки. Если верить простакам, радостно несущим свои денежки, получается, что достаточно одного Уоррена, чтобы компенсировать все выходки жуликов-капиталистов.

Та же песня и у нас, хоть суммы и поскромнее. Дуэт комиков, управлявших Dexia (разве "управление" — правильный термин в данном случае?), выпутался из ситуации лучше некуда. Убытки несчастных акционеров? В начале сентября акции уже провалились примерно на 65 %. И все еще впереди. Волшебный тандем — Пьер Ришар и Аксель Миллер[28], — уходит, унося добычу в размере около тридцати миллионов евро. Недурно!

Думая о Natixis, партнере нашего Банка, я не мог не восхищаться еще одним фокусником. Кем именно? Неким Домиником Ферреро, генеральным директором этого стоящего на грани банкротства заведения, которое сталкивала в пропасть невероятная парочка — Caisse d'Epargne и Banque Populaire. Он сохранил за собой пост, несмотря на удручающие результаты: акции упали вообще на 80 %. Любит его фортуна! К тому же — вишенка на торте — он ухитрился сэкономить каких-нибудь десять миллионов евро. Просто гений воздушной акробатики!

В том же стиле выступили два танцора с кастаньетами, пытавшиеся удержать на плаву адмиральское судно Caisse d'Epargne и более чем легко отделавшиеся. Их президент, изворотливый Шарль Мило с физиономией хитрого крестьянина, словчил, обеспечив себе годовой доход в три миллиона евро. Почти столько же, сколько и у его генерального директора Николя Мерендоля, обладателя более изысканной внешности, но отнюдь не большей проницательности.

Сколько же бездарей среди так называемых лидеров! Эти люди — бараны в обличье акул — основали в Париже, как и в Нью-Йорке, Лондоне или Милане, особую касту, которая и умудрилась совершить известный нам подвиг. Никогда до сего дня ни одно групповое ограбление не проводилось с подобным хладнокровием и не увенчивалось столь неслыханным успехом. Никогда раньше руководители не были до такой степени избавлены от необходимости отчитываться перед кем бы то ни было. Никогда за всю историю ни одна группа людей не обогащалась так быстро, оставляя за собой выжженное поле. Аналогичная ситуация до сих пор наблюдалась лишь в одной-единственной стране — в той, что раньше называлась Советским Союзом.

Кризис все изменит, и я об этом догадывался. Конечно, нельзя игнорировать череду катастроф, которые он неминуемо обрушит на многих, но ситуация, честно говоря, все равно представлялась мне более чем возбуждающей.

Помню, в тот вечер Изабель появилась перекрашенная в новый цвет, нечто среднее между венецианской блондинкой и рыжей. Получилось довольно удачно и даже освежило ее. Я представлял себе, как начну флиртовать с ней, раздувая затухающий огонь нашего супружества… Дурацкая идея! На самом деле Изабель всегда планировала визиты к парикмахеру в соответствии с вечерними выходами в свет. И это был как раз такой случай: нас пригласили друзья. Или, скорее, знакомые. Они устроили то, что принято называть званым ужином, собрав традиционный и типично парижский коктейль из ультрабогатых представителей крупной буржуазии или ведущих биржевых игроков, разбавленных некоторым количеством известных лиц из СМИ или адвокатуры, плюс небольшая квота гомосексуалистов-снобов и вышедших в тираж звезд. Высший пилотаж в искусстве светской беседы. На таких вечеринках обязательно говорят о том, что дворцы Маврикия (имеется в виду остров Маврикий) уже не стоит посещать, о ближайших президентских выборах в США и, конечно же, о ситуации на рынках.

По сути дела, уже весной 2008 года все понимали, что произойдет. Но борьбе с опасностью предпочитали страусиную политику. Долгое время любимой фразой моего президента было: "Надо затаиться и переждать". В то время никто в мире не слышал о Fannie Мае и Freddie Mac[37]. Благословенная эпоха, когда они пытались успокоить рынки своими усыпляющими коммюнике. И им это удавалось! В декабре 2007 года, когда еще можно было развернуть ход истории на сто восемьдесят градусов, эти две структуры — по сути своей агентства, упрощающие доступ к кредитам на покупку жилья, когда-то созданные государством и впоследствии приватизированные, — имели максимальный кредитный рейтинг, который присваивают Standard & Poor's, Moody's и Fitch. Самый высокий из возможных — AAA. С таким рейтингом деньги можно получать без проблем, за право предоставить вам средства даже дерутся! Но тучи уже начали сгущаться. 29 ноября 2007 года Freddie потерял за один день 29 % своей стоимости, a Fannie — 25 %. Однако ни SEC[38], которой на Уолл-стрит поручено контролировать достоверность отчетов предприятий, ни ФРС, Федеральная резервная система, — американский Центробанк, отвечающий за валюту, — ни секретарь казначейства не среагировали. Разве рынок не умеет самостоятельно исправлять свои ошибки? Саморегулирование, как говаривал бывший руководитель ФРС Алан Гринспен, — это магическая формула капитализма. Понемногу рост процентных ставок увеличивал долги американских семей, превращая их в просроченную задолженность. О чем банки с извращенным удовольствием оповестили широкую публику, которая продолжала им доверять. И в этот же момент загнанные в угол семьи были поставлены перед фактом ареста их жилья. Отнятые дома выставили на продажу, но их оказалось слишком много, и цены рухнули, увлекая за собой специализированные организации, а потом и крупные финансовые структуры, которые носили известные имена и играли с огнем.

В Париже большие французские банки долгое время полагали, что они переживут бурю, никак от нее не пострадав. Моего президента, как всякого генерального инспектора финансов[39], неудержимо притягивали задачи, с которыми он не мог справиться. Поэтому трюк под названием "ипотечное кредитование" увлек его с самого начала. Глава нашего нью-йоркского филиала Тони Кассано с истеричными нотками в голосе описывал нам fantastic opportunities[40], открывающиеся перед этими довольно загадочными инструментами. Он писал записку за запиской, каждый божий день осаждая нашего президента. Одним из главных совещаний в Банке был директорат, на который раз в месяц собирались happy few и авантюристы, руководившие нашими крупными филиалами. По окончании пламенного выступления Тони, из которого следовало, что заокеанские прибыли Банка просто взлетят вверх стрелой, президент, человек, обладающий, между прочим, осторожностью змеи, все же ввязался в авантюру. Конечно, оставались обязательные для выполнения "процедуры". Оценка рисков и прочее. Что же произошло в действительности? Наш франко-итальянец бросился на приманку, потом заразил нас своим энтузиазмом. И соответственно, своим ослеплением. В 2007 ГОДУ обязательства Банка по деривативам и продуктам секьюритизации достигли значительных размеров.

Когда на директорате я попытался привлечь внимание к тому, что мы берем на себя излишние риски, Номер Один публично отчитал меня: "Проблема Дамьена в том, что он рассуждает как бухгалтер. Бухгалтеры — люди полезные, однако они не умеют мечтать!" Присутствующие раболепно захихикали. А я заткнулся. Зря. Однако, проработав столько лет в одной конторе, постепенно утрачиваешь желание геройствовать.

Следует заметить, что, начиная с определенного момента своей карьеры, сталкиваешься с немалым количеством трупов. Среди них — фавориты, впавшие в немилость: это, пожалуй, самая распространенная категория. Сколько раз я имел дело с заместителями, которые предположительно должны были мне помогать, но на деле, как оказывалось, рассчитывали меня заменить. Таких было трое. Или четверо? Уже не помню. Знаю лишь, что я в этих случаях затаивался, подсадные утки начинали верить в свою счастливую звезду и в конце концов непременно делали какую-нибудь глупость. Часто они общались с журналистами. Ссылка в Les Ecbos или Investir могла проскочить, но следующее интервью в Le Monde или Le Figaro уже оказывалось фатальным. Такая тактика всякий раз доказывала свою успешность.

Еще один распространенный случай — когда менеджер принимает слишком близко к сердцу доверенное ему досье. Амбиции быстро перерастают в манию величия, пресловутое досье превращается в смысл жизни, и менеджер теряет ориентиры. Благородная ветвь Банка — я имею в виду, естественно, департамент слияний и поглощений — часто притягивала подобных персонажей. И вот они уже приходят в экстаз от идеи слияния ЕDF[41] и Veolia[42], Peugeot и Renault. Ну просто потрясающая идея! Понадобилось унизительное вето правительства, чтобы нейтрализовать их энтузиазм. Тем не менее в течение полугода или более их услуги оплачивались по высшим ставкам. К тому же они еще и сеяли смуту, критикуя на директорате наше прохладное отношение к гениальной идее. К настоящему моменту они тоже ушли в прошлое.

Впрочем, среди жертв, павших на поле боя за честь Банка, были и достойные люди. До сих пор вспоминаю одного такого, встреченного в 1980 году на стажировке. Его звали Эрик Б., и он оказал на меня большое влияние. Эрик Б. руководил департаментом управления состояниями и лично знал большинство богатых клиентов Банка. Этот человек, отличавшийся примерной добросовестностью и педантичностью, наилучшим образом защищал их интересы в Париже, Люксембурге и Швейцарии. Наш тамошний филиал, связанный с парижской штаб-квартирой, подчинялся тем не менее швейцарским законам, в частности в таком важном аспекте, как банковская тайна. Годы спустя одна из бывших секретарей Эрика Б. рассказала мне, как действовал ее начальник. И я постепенно понял, на чем основывалась его система, превратившая это подразделение в подлинную крепость. Суть в том, что Эрик Б. никогда не отчитывался ни перед кем, кроме президента.

А потом, в один прекрасный день ближе к концу правления Жискара, случилось немыслимое. Часть истеблишмента уже осторожно переходила под знамена Миттерана, стопроцентного оппозиционера, человека левого блока, как тогда говорили. На самом деле оказываемая ему поддержка сводилась к организации нескольких ужинов и выписке чеков. Однако у Жискар д'Эстена, персонажа мстительного и озабоченного развитием ситуации, а может, у кого-то из его приближенных родилась блистательная идея: устроить таможенную облаву. Где именно? В святая святых Банка — кабинете Эрика Б. Решение было принято, и акцию осуществили с редкостной эффективностью. В конце 1980 года рано утром (эти люди были отлично информированы) около двадцати проверяющих ворвались в Банк. У Эрика Б. был на втором этаже маленький, облицованный панелями кабинет, из окна был виден сад с лимонными деревьями — восхитительный внутренний дворик под огромной стеклянной крышей, что позволяло ему следить из кабинета за перемещениями сотрудников.

Это был первый случай прямого вторжения французского государства в такое крупное учреждение. С руководителями нашего Банка обошлись как с главами наркокартеля! Вскоре один из проверяющих нашел в ящике стола черную записную книжку. Согласно рассказу бывшей сотрудницы Б., в этом блокноте было все: имена клиентов, суммы, депонированные в Банке, цифры снятых наличных на протяжении многих лет, коды клиентов, иногда их псевдонимы, имена близких людей, не являющихся членами семьи и получающих регулярные выплаты, и, наконец, тайные маршруты всех этих невидимых денег. Тогдашний президент Банка, напуганный до смерти, повел себя абсолютно бесчестно, едва протестуя и изображая фальшивое негодование. До прессы дошли лишь приглушенные отзвуки этого события. А те журналисты, которые обо всем знали, не проронили ни слова. Потому что брат Эрика Б., Жан Б., был вполне влиятельным человеком — директором самого серьезного финансового еженедельника того времени. Будучи человеком компетентным и честным, он располагал немалым капиталом симпатии среди собратьев по профессии. И журналистское сообщество предпочло промолчать, чтобы не добивать коллегу, попавшего в трудное положение.

Тем не менее история закончилась плохо. Эрик Б., раздавленный чувством вины за нарушение профессионального долга — по крайней мере, так он это воспринимал, — покончил жизнь самоубийством, не в силах снести косые взгляды клиентов и немые упреки дирекции, которая, по сути дела, предала его.

Его смерть окончательно раскрыла мне глаза на правила игры: да, я должен служить, причем как можно лучше, делая все, что в моих силах. Но никогда не жертвовать собственными интересами ради интересов Банка.

Постепенно, за годы работы, моя личная философия становилась все более отточенной: да, конечно, служить — но при случае не забывать и себя обслужить.

Все напоминало праздничный детский утренник. Но не какой попало: здесь собрались детки из шикарных кварталов, весьма обрадованные встречей в Елисейском дворце. В этот день я согласился прогулять абсолютно бесполезное совещание с директорами наших филиалов — будто я не знаю, что там происходит! — чтобы подменить президента на вручении ордена Почетного легиона нашему товарищу из финансовой инспекции. Торжество стартовало уже на крыльце. Гостей встречали четыре жандарма в парадной форме. Контроль был самым серьезным, с предъявлением удостоверений, рамкой металлодетектора и деликатным ощупыванием, если возникали сомнения. Затем один из военных при параде проводил меня вверх по лестнице, передав с рук на руки дежурному привратнику, который повел меня дальше. Чем ближе я подходил к парадному залу, тем отчетливее выделялись из общего шума отдельные голоса, причем некоторые были мне знакомы.

Я, конечно, не собираюсь утверждать, что профессия банкира мучительно тяжела. Или что она рискованна — если не иметь в виду риски клиентов, естественно. Но есть у нее и неприятные стороны. Одна из них — обязательное собрание, посвященное представлению квартальных отчетов. Наступил четверг 4 сентября, и нужно было выдержать это, мелкое впрочем, испытание.

Совещание всегда начиналось ровно в десять утра. Президент снисходил до нас, покидая на короткое время свой кабинет, чтобы вместе с нами сесть за большой стол в зале заседаний, расположенном на том же этаже, прямо над садом лимонных деревьев, который в этот час заливало красивое естественное освещение. Здесь к нам присоединялся финансовый директор, очень шикарный глава розничного банка, начальник отдела деривативов и новых рынков, каждый в сопровождении одного из сотрудников, а также директор департамента контроля рисков и директор по международным отношениям. В тот день присутствовала и молодая женщина, только что покинувшая службу отношений с инвесторами и вступившая в новую должность директора по коммуникациям.

Все банки достаточно хорошо владеют этим инструментом: как правило, выбираются такие финансовые решения, которые будут выглядеть приемлемыми с точки зрения СМИ. Между собой мы это называли "совещанием по форматированию". Самая элементарная честность должна бы нам подсказать: такие мероприятия правильнее окрестить "совещаниями по маскараду". Или "по камуфляжу". Но в тот момент мы еще обладали идеально чистой совестью, и употреби я столь грубое выражение, меня бы тут же выгнали из зала, предварительно вымазав дегтем и обваляв в перьях… Словно жуликов из "Лаки Люка"[47]!

Любопытно было посмотреть, как королева дня справится с задачей. Ее назначение стало результатом личного выбора Номера Один, который высоко оценивал харизму этой дамы. Новую гуру коммуникаций предпочли специалистке по аналитике рисков, так как она показалась шефу излишне компетентной плюс — отягчающее обстоятельство — была моей кандидаткой. На самом деле под личиной сдержанного католика, практически безразличного к светским слухам и сплетням, аскета из финансовой элиты, презирающего современное общество, наш великий человек скрывал свой пристальный интерес ко всему, что затрагивало его имидж, формирующийся в СМИ. Ну и заодно имидж Банка.

Как вспомню это совещание, всякий раз краснею от стыда. Какими легкомысленными мы все были! Да, год хорошим не станет, это мы знали. У меня к тому времени уже возникло предчувствие, что на нас что-то свалится. Вот только что именно? Во всяком случае, в тот день наше войско воспринимало накапливающиеся на бирже инциденты только как очередную черную полосу, которую придется пересечь. Счастье глобализации не обсуждалось, оно было само собой разумеющимся. Впрочем, первые звоночки прозвенели, когда финансовый директор затронул чувствительную тему резервирования средств. Какие суммы следует вычесть из квартальных результатов, чтобы учесть риски, взятые на себя Банком?

Избегая раздражающей темы диверсификации, опытный аппаратчик подступил к вопросу с его солнечной стороны. Что было не так уж трудно. Ведь единственная не подлежащая сомнению реальность заключалась в том, что пропасть, образовавшаяся этим летом, продолжает углубляться. Как грамотный финансовый инспектор, озабоченный необходимостью разделить груз ответственности, президент выразил свое удивление в форме упрека: — Ну что вы, Фредерик, мы же закрыли их, эти фонды!

— Не совсем, господин президент, — возразил финансовый директор. — Так дело было представлено уже после того, как все случилось, но вы наверняка помните, потому что мы с вами это обсуждали…

— Ну и что?..

В голосе проскользнуло явное раздражение.

— А то, что мы решили возместить нашим клиентам убытки, превышающие миллион евро, и таких было не мало…

— Ничего не понимаю! Что вы тут плетете?

Можно было легко догадаться, от каких слов удерживался наш финансовый гений. Ему так и хотелось заорать: "Да ведь ежу понятно! Мы очень быстро достигли суммы порядка шестисот миллионов. При этом за бортом осталось множество недовольных инвесторов. Мы уже получили извещения об обращении в суд. От тридцати семи адвокатов, если быть точным!"

— Ну и?..

— Ну и наше юридическое управление порекомендовало, как вам опять же известно, выплатить всем клиентам одинаковые компенсации, иначе мы рискуем проиграть в суде.

— И сколько это дает в сумме?

— Примерно два миллиарда четыреста.

Президент любил, чтобы последнее слово оставалось за ним.

— И к какому же решению мы пришли?

— Вы сочли предпочтительным распределить резервы между 2007 и 2008 годами. Тогда еще все верили в благоприятные перспективы. На 2007 год был переведен только один миллиард, так что еще один остался. Или, если быть точным, один миллиард четыреста. Однако, поскольку мы не включили эти деньги в первые два квартала, я рекомендую распределить их на оставшиеся, что составит семьсот миллионов в третьем квартале… а остаток придется на конец года.

Президент повернулся к нам, чтобы узнать нашу реакцию. Молчание. Он уже собирался сменить тему, когда новенькая решила проявить себя:

— Может, это абсурдная идея… Но если есть еще плохие новости, возможно, именно сейчас имело бы смысл их объединить…

Откуда она могла узнать? Мы серьезно вложились в главную страховую компанию США AIG, которая считалась надежной семейной гаванью. Однако в результате двухлетнего падения сектора биржевые котировки посыпались. Полгода назад, когда я ему посоветовал зафиксировать наши убытки, Номер Один резко оборвал меня: "Дорогой Дамьен, у вас никогда не будет размаха, необходимого Номеру Один!" Ну да, Номеру Один в номинации "идиотизм"!.. К несчастью, факты не подтвердили его блистательный прогноз. Да нет, девушка наверняка продвигалась вслепую, на ощупь, пытаясь узнать побольше.

— Что вы имеете в виду? — сухо поинтересовался великий человек.

Она изобразила гримаску, напоминающую сочувствующую улыбку:

— Я просто так сказала… Но если есть проблемы… В общем, их, возможно, лучше объединить в "подарочный набор" и в таком виде, одним махом, представить СМИ. Вот и все, что я сказала…

Собрание становилось забавным. Привычка постоянно камуфлировать убытки и провальные диверсификации постепенно приобретала у нас патологический масштаб. Мы хватались за любую возможность фальсификации отчетов. Мне вспомнились слухи об ужасающих результатах Dexia, а также одного из филиалов Credit Agricole или Royal Bank of Scotland (RBS). Я подумал и о том, что в нашей среде говорили о катастрофическом положении UBS: называли годовые убытки порядка 13–14 миллиардов швейцарских франков! Никогда специально об этом не задумываясь, я в глубине души был уверен, что все они поступают так же, как мы. Все свои провалы они ровно тем же манером заметают под ковер. Не обращая внимания ни на AMF, ни на Комиссию по страхованию, ни на Банковскую комиссию. Ни на все остальные регулирующие органы — столь же мягкие на деле, сколь жесткие на словах.

— Идея Мари-Сесиль не так уж абсурдна, — раздался в этот момент чуть слащавый голос нашего крайне амбициозного директора по деривативам. В нем звучало особое воодушевление, потому что на сей раз — редкий случай! — все эти провалы не имели к нему отношения.

Появился шанс, и нужно было за него ухватиться.

— Можно, например, воспользоваться ситуацией и объявить об убытках в результате продажи акций АІG по более низкой цене. Сколько там?

Сейчас нашего президента-мечтателя ошарашат реальной цифрой. Тем хуже для него.

— В настоящее время это должно составить два миллиарда шестьсот тысяч, — сухо ответил финансовый директор.

— Так много? — изумился Номер Один, ерзая в кресле.

— Перед летом курс настолько провалился, что в какой-то момент мы опасались перешагнуть за четыре миллиарда. Но он должен подняться. Похоже, все плохие новости уже отразились на нем… Учитывая это, можно было бы указать в 2008 году треть этой суммы, то есть восемьсот миллионов, а остаток перенести на 2009-й. Следующий год не может оказаться хуже нынешнего!

Я почувствовал, что обязан снова вмешаться:

— Рискованная ставка! В сегодняшнем положении АІG ничего не…

— Послушайте, Дамьен, — раздраженно прервал меня старый тиран, — если вы снова намерены изображать из себя дежурную Кассандру, то лучше помолчите!

Пора было затормозить сползание в пропасть, которое со дня на день ускорялось.

— Господин президент! В этом году мы копили неудачи, и результат в любом случае будет отвратительным. Поэтому я лично считаю, что нужно максимально зафиксировать убытки. Наши акции упадут на тридцать процентов, ну и что?

Гробовое молчание. Такая мощная концентрация отваги на нескольких квадратных метрах впечатляла!

— Дамьен обратил внимание на вопрос, требующий обсуждения, — вступил финансовый директор. — Есть еще долги нашего общего с Банком Китая филиала…

Президент подпрыгнул:

— Сколько?

— Шесть миллиардов двести миллионов евро. Сюда входят убытки 2007 года, которые мы не полностью учли.

Топ-менеджеры за столом хранили подавленное молчание.

— Это всё?

— Честно говоря, — пробормотала новая руководительница службы коммуникаций, — самое время во всем сознаться…

Президент закатил глаза:

— Спасибо за совет, Мари-Сесиль. Действительно отличная идея. На данный момент у нас больше нет, надеюсь, скелетов в шкафу?

Директор юридической службы задергался:

— Напоминаю вам, господин президент, что у нас имеется недвижимость на набережной Корниш в Марселе…

— А это еще что за дрянь? — завопил человек, настоявший в свое время на ведении дел с Omega фондом, не отличающимся особой щепетильностью в выборе методов управления.

— В общем, мы приобрели вместе с одной американской инвестиционной компанией около тридцати зданий в хорошем месте, к востоку от старого порта. Тогда это казалось многообещающей сделкой…

— Ну и?.. — пролаял Номер Один.

— Реставрация некоторых домов немного запоздала, а другие удалось продать не совсем за те деньги, в которые они оценивались. В реальности нам бы нужно по-хорошему зарезервировать где-то девятьсот миллионов евро.

— Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! — воскликнул президент с непривычной для нас развязностью.

Пятница — хороший день. Начиная с половины пятого кабинеты постепенно пустеют. В здании остаются только директора да иногда несколько сотрудников, желающих проявить усердие или воспользоваться наступившим спокойствием, чтобы наверстать упущенное за неделю.

Мне нужно было срочно рассортировать мейлы, накопившиеся за два дня. Подготовка к квартальному отчетному собранию потребовала больше усилий, чем я рассчитывал. Моя задача — отбор и изощренная гримировка наших убытков для предъявления сведений журналистам и финансовым аналитикам, которые не преминут наброситься на нас. Да и внутри Банка нужно добавить уверенности и руководящему составу, и рядовым сотрудникам, в особенности если конъюнктура будет по-прежнему ухудшаться. Однако самая серьезная проблема заключалась в том, что мои отношения с президентом продолжали портиться и причин я до конца не понимал. Может, стоит поговорить с ним и прояснить ситуацию? Честно говоря, мне не хватало ни желания, ни смелости.

Впрочем, я также подумывал о доводке деталей своей поездки в очаровательное княжество Андорра. Было 5 сентября. В ближайший понедельник мне предстояло открыть для себя это гостеприимное место, которое впишется — возможно, быстрее, чем я думал, — в мой собственный план выживания. Но для начала следовало проконтролировать выполнение мер предосторожности, которые я обычно принимал в случае подобных поездок.

Роль Номера Два в Банке вынудила меня составить четкий свод правил безопасности. Я имею в виду те, которые регулировали наши отношения с внешним миром — с нашими экзотическими филиалами, чьи названия умолчу. Опыт приучил меня к бдительности индейца на тропе войны. Воспоминания об Эрике Б., добросовестном управляющем частными счетами, который покончил с собой еще до моего прихода в Банк, убедили меня в том, что никакая предусмотрительность не бывает излишней. Я тщательно выложил все содержимое своего бумажника на стол, как обычно пустой: ни одной папки или компрометирующей визитной карточки, ни одного внутреннего документа или черновика устава доверительного собственника (такие компании-ширмы мы предоставляем в распоряжение наших лучших клиентов). Ничего нельзя оставлять на столе. Совсем ничего. Для очистки совести я извлек ежедневник, где фиксировались мои встречи. Инструкции, которые я обобщил во внутрибанковском пособии по конфиденциальности, недвусмысленно гласили: категорически запрещается выезжать за границу со служебным компьютером, в котором могут быть компрометирующие данные. Старые добрые ежедневники обретали в этом контексте новую жизнь. Тот, что сегодня был у меня с собой, я называл "специальный таможенный". Иными словами, это была очищенная версия оригинала. Значительная часть клиентов в нем вообще не фигурировала: те, кто держал незадекларированные счета в нашем швейцарском филиале. Другие клиенты, также решившие бежать от налогов, имели при этом вполне официальный счет в одном из наших брюссельских или лондонских филиалов, однако их тоже следовало защитить. Наконец, я общался напрямую с рядом нерезидентов Франции — с иностранцами, которые доверяли нам слепо или почти слепо и для которых Банк был своего рода святилищем.

В нашей среде известны имена коллег из других финансовых учреждений, у которых конфисковали ежедневник, и в результате им пришлось выдержать многочасовые допросы на границе. Поэтому мы дисциплинированно придерживались жесткого правила: путешествовать только с зашифрованными документами или с фальшивыми записными книжками. Лично я использовал следующую систему: дубликат моего парижского ежедневника хранился в кабинете директора наших зарубежных филиалов, в сейфе, к которому только он имел доступ; свои встречи я, конечно, назначал из Парижа, но по особой телефонной линии, зарегистрированной в France-Telecom на имя посреднической конторы по торговле сырьем, — уловка, квалифицированная нашим главой юридической службы как довольно невинная.

С самого начала девяностых мы находились под пристальным наблюдением правительства. И следовательно, Берси. Расцвет офшорных финансовых потоков, обмен финансовыми счетами между крупными мультинациональными компаниями и их бесчисленными филиалами, растущий масштаб перемещения капиталов, — все это породило тайную партизанскую войну. Налоговые службы проводили секретные расследования в крупных финансовых учреждениях всего мира. А у нас — особенно. Поэтому время от времени Банк становился объектом телефонной прослушки — более или менее разрешенной, то есть в реальности абсолютно незаконной. Однако, по логике, всем было невыгодно возмущаться подобной практикой: и правительству, и министерству финансов, и прокуратуре. Что же до нас, главных жертв этих аморальных действий, то нам, естественно, не было никакого резона волновать клиентов. К тому же обнародование информации об используемых скандальных методах привело бы заодно и к ухудшению наших отношений с бесформенной бюрократической массой, известной под именем французского государства, где все воевали со всеми. А это вовсе не входило в наши намерения!

Я собрал вещи. Вроде все в порядке. Даже при личном досмотре таможенники ничего не найдут. Если вдуматься, банкиры определенного уровня ведут жизнь, очень похожую на жизнь сотрудников спецслужб: предосторожности, навязчивые страхи, сбор информации, тайная передача разного рода сведений и страсть к секретам, — совпадает все.

Окончательное расписание было у меня перед глазами. Вылет в понедельник утром первым рейсом, тем, что в 7.15, из Руасси.

Я погасил свет. План приведен в действие.

Маленький праздник в Елисейском дворце раскрыл мне глаза: информированные люди готовятся к худшему. И в ожидании рассыпаются в успокаивающих заявлениях, которые если и обязывают к чему-нибудь, то только тех, кто в них верит.

В конторе тоже ощущалось приближение катастрофы. Сразу после "совещания по камуфляжу" меня начала терзать мысль: а что, если руководящая нами некомпетентная личность, страдающая манией величия, намерена меня ликвидировать? Подобную агрессивность нельзя было объяснить ничем, кроме его личной прихоти. А заодно желанием добровольно предъявить рынку козла отпущения, когда масштаб неприятностей станет очевиден всем. И чем больше я размышлял, тем более правдоподобной мне представлялась эта, абсурдная на первый взгляд гипотеза.

К констатации данного факта добавлялось желание избавиться от тягомотины семейной жизни, очарование которой рассеялось давным-давно. Почему бы не начать все заново? В новой жизни наверняка найдется место Мэнди, гейше, прекрасно владеющей искусством увлекательной беседы, и к тому же престижному и крайне необходимому сексуальному объекту. И многим — о, сколь многим — другим!

Но, чтобы позволить себе это блаженство, требовались наличные. Причем в большом количестве. Моя зарплата питала наш с Изабель совместный счет, однако за эти годы я сумел создать себе скромную заначку, о которой жене ничего не было известно. Эта "черная касса" появилась благодаря бонусам, получаемым из года в год, и была спрятана в Natixis, банке, который в те времена внушал мне доверие благодаря наличию двух крупных акционеров — Caisse d'Epargne и Banque Populaire. Этот маленький запас на черный день обеспечивал мне в перспективе, пусть и отдаленной, вполне пристойный уход от дел.

Увы, увы, за прошедшие годы содержимое заветного сундучка растаяло по причине прожорливости налоговиков. Из пяти миллионов собранных евро всего лишь три несчастных миллиончика пережили мои веселые шалости и многочисленные изъятия, которых с каяедым годом делалось все больше: взносы на социальное страхование (ведь это были не опционы, защищенные от данного вида рэкета), CSG[49], налог на прибыль, разовые отчисления для накачки той или иной обанкротившейся системы… Надоело составлять список.

Этих трех миллионов решительно не хватало Для реализации моих проектов. Я ежедневно наблюдал своих коллег из других банков, абсолютно безнаказанно обжирающихся премиями, бонусами, привилегиями в натуральном выражении и опционами. А у нас мой щедрый президент выстроил очень сложную систему, в которой большая часть добычи доставалась ему и никому другому. Скрепя сердце он позволял мне попользоваться крохами с его стола. Я слишком долго добровольно терпел это. И вот терпение лопнуло. Все последнее время мы морочили голову нашим клиентам, ссылаясь на банковские начисления и высокие затраты. В этом смысле наши отчеты — подлинные шедевры: столь же невнятные, сколь сложные для восприятия, они не дают возможности в чем-либо разобраться. Что же до акционеров, они из месяца в месяц наблюдали за тем, как тают их накопления. Наши котировки уже потеряли 38 % с начала года, и этот тренд явно развивался.

В тот вечер я решил вернуться рано. Меня уже тошнило и от Банка, и от всех гроз, грохотавших над нашими головами. Крах или не крах? У нас только об этом и говорили, словно пытаясь убедить себя, что ничего такого с нами случиться не может.

К тому же я хотел увидеть дочь, которой в последнее время уделял совсем мало внимания… Изабель отсутствовала, а Хлоя чатилась в интернете. Все как всегда.

— Ты одна?

— Сегодня понедельник, папа, ты не заметил?

— Ну, и?..

— В понедельник вечером мама ходит на свои театральные курсы!

— Да ты что!

— Думаю, она готовит нам сюрприз. Спектакль. Правда же прикольно будет увидеть маму в спектакле?

Прикольно? Это словечко вообще-то не входило в наш обычный словарь. Я с трудом представлял себе мою супругу, богатую буржуазную даму, играющую на сцене: интересно, как она будет произносить текст — монотонно или с пафосом? У нас с Изабель и впрямь не осталось ничего общего. Кроме дочери.

— Хочешь, где-нибудь поужинаем сегодня?

— Пап, мне завтра в школу. И у меня первая контрольная по истории…

— Давай повторим вместе, пойдет?

Тогда-то у меня в голове и щелкнуло. Пока Хлоя пересказывала мне задание.

— В 1685 году отмена Нантского эдикта Людовиком Четырнадцатым привела к исчезновению протестантских церквей во Франции и вынудила… протестантов… уйти в подполье… или… Нет, не помню!

— Покинуть страну. Ты знаешь, считается, что отмена Нантского эдикта — самая большая ошибка

Людовика Четырнадцатого. Бежать протестантам запрещалось, но поскольку им грозила гибель… Триста тысяч нашли в себе смелость уехать из Франции. Это были люди энергичные, решительные. Они эмигрировали в самые разные уголки земного шара, некоторые даже оказались в Южной Африке или в Америке, где разбогатели.

— Так написано в книге?

— Нет, дорогая, просто я тебе объясняю, откуда взялись лучшие банкиры в мире.

— Знаешь, это было так давно… Меня уже все достало. Получить бы хорошую оценку — и пропади оно пропадом!

Хлоя продолжила слово в слово пересказывать урок, и я в конце концов понял, что в этой истории не стыкуется.

Мои школьные познания были несколько шире. Они всплывали в памяти, пока я рассеянно слушал дочку. Учитель истории объяснил нам, как беглые протестанты в результате преуспели, согласившись заниматься чужими деньгами, за что раньше никто не хотел браться. Они-то и заложили фундамент современного банковского дела. Евреи, со своей стороны, сделали то же самое. Но на собственный лад. Сосредоточившись на небольших магазинчиках, они постепенно набирали обороты, предоставляя клиентам кредиты. В конце концов они сменили профессию, превратив свои лавки в банки.

Соперничество между протестантскими и еврейскими банками десятилетиями шло по нарастающей и, как в капле воды, отразилось в знаменитой фразе Джона Пирпонта Моргана, основателя J.P. Morgan: "Оставим мелкую торговлю финансами евреям". Этим все сказано об отношениях, установившихся между финансистами на долгие годы. В Америке битва всегда была самой жестокой, тут не поспоришь. На одной стороне — протестантская элита, так называемые WASP[54], которым принадлежала промышленность, железные дороги, нефть и сталь. Из-за своей заносчивости они в результате прошли мимо нового, очень прибыльного рынка — разнообразных финансовых конструкций, включая слияния-приобретения. Первые евреи, которые извлекли из этого выгоду, — братья Лазар: они дали свое имя банковскому дому, ставшему со временем легендарным. В течение пятидесяти лет им руководила семья Давид-Вейл. Рядом с ними резко поднялись семейные бизнесы Goldman Sachs и Lehman Brothers, одновременно сообщники и конкуренты первопроходцев.

Битва гремела и в Женеве. Там тоже долго лидировали протестанты, составлявшие большинство: семьи Ломбар-Одье, Бордье или Мирабо аккумулировали у себя крупные состояния со всего мира. Несколько стойких еврейских семейств сопротивлялись, используя для этого не афиширующие себя заведения вроде весьма процветающего банка LCF Rothschild, которым руководил на расстоянии сын барона Эдмонда, или, к примеру, Julius Baer, специализирующегося на управлении состояниями частных лиц.

После Женевы, где отношения были хоть и конфликтными по сути, но достаточно вежливыми по форме, меня потряс Нью-Йорк, где, как я узнал, в некоторых абсолютно закрытых клубах богатых пригородов существует особая форма жесточайшей сегрегации: в них категорически не допускаются "чужаки", как их там называют, — будь то "негры, азиаты или евреи".

В этом беспощадном мире, под лицемерным прикрытием хороших манер, любят пакостить друг другу. Мне понадобилось время, чтобы понять сущность делового банка. Полная противоположность банкам, подобным нашему, то есть депозитным. Кишащий интригами микрокосм, который обычно притягивает не совсем адекватных личностей, беспрерывно соперничающих друг с другом. Задача заключается в том, чтобы любой ценой объединить разные предприятия и спекулировать на чем угодно: на акциях, облигациях, недвижимости, золоте, сырьевых материалах и т. д. Однако эти ужасные американские частные банки имеют одно явное преимущество перед нашим Банком: поскольку они не котируются на бирже, им удается ни перед кем не отчитываться. Ловко!

По сути, большинство этих людей ненавидят Друг друга. Уровень тестостерона зашкаливает, и противостояние амбиций не прекращается ни на мгновение, достигая невероятного накала. Так, я знал, что министр финансов, знаменитый нынче Генри Полсон, бывший председатель совета директоров и генеральный директор Goldman Sachs и первый в истории гой на посту главы банка с момента его основания, не в состоянии даже находиться в одной комнате с Ричардом Фулдом. В общем, никто не собирается закапывать топор войны. Войны между протестантами и евреями. Между деловыми банками-конкурентами. И между их президентами, одержимыми манией величия.

И именно в этот момент, глядя, как Хлоя захлопывает учебник истории, я вдруг отчетливо осознал, что час пробил: в ближайшее время Goldman Sachs начнет избавляться от акций Lehman, используя продажи без покрытия, а как только этот банк затронет дефицит ликвидности, министр финансов разнесет его в пух и прах! Полсон, по всей вероятности, действительно думает, что, вызвав кризис, сумеет его контролировать. С рациональной точки зрения, это решение дает ему сразу два преимущества: во-первых, он может покончить раз и навсегда со своим смертельным врагом, а во-вторых, подобная стратегия позволит ограничить ущерб доя остальных банков. Он рассчитывает остановить распространение пожара на всю систему.

Этот парень хочет избежать краха, но сам же его провоцирует…

У меня было небольшое временное преимущество перед остальными. Как им распорядиться?

Я возвращался в Банк в состоянии эйфории. Кусочки пазла заняли свои места. Благодаря Хуммлеру, Мэнди, Кравису и Хлое все стало очевидным. Полсон точно принесет Lehman в жертву, и это вопрос нескольких дней. Время, чтобы минимизировать ущерб, еще есть. Я вытащу Банк из ямы, в которую он валится. То есть возьмусь таскать каштаны из огня. За это мне, по-хорошему, причитается небольшое вознаграждение. Почему же небольшое? То, что я намеревался сделать, заслуживает большего, чем просто вознаграждение, — полноценной награды. И даже продвижения по службе!

Не успел я сесть за стол в своем кабинете, как зазвонил телефон. Мартина, секретарь Номера Один. Президент хочет меня видеть. Причем немедленно.

Я мог бы догадаться. У него наверняка есть доступ к той же информации. Он так любит похваляться, что знает всех и вся. "Вчера я видел Эрнест — Антуана — он отвратительно выглядит! Франсуа — мой друг… Бедняжка Даниэль, нужно было заранее перечитать свой текст, чтобы потом не заикаться в вечерней программе…" Вот так за секунду парижский истеблишмент выстраивается по ранжиру: Сейер[55], Пероль, Бутон[56]… Номер Один — чемпион по name dropping[57] безжалостный к любому, кто споткнулся, и подобострастный с преуспевающими. Я был раздосадован. Только и остается, что дать ему понять: ничего нового он мне не сообщает. Если повезет, это подействует ему на нервы.

Когда я подошел к кабинету, он срывал зло на своей помощнице:

— Мартина, я вам уже говорил, что плоские экраны не работают! Вызовите мне этого придурка айтишника, я ничего не понимаю в подключениях!

Заметив меня, он резко оборвал свои сетования, но сохранил мрачный вид.

— Заходите, Дамьен! Вокруг меня — одни бездари, — разгневанно заявил он, пристально глядя на меня. — Новые устройства обошлись в огромную сумму, а толку от них никакого. Подумать только: в последний раз этот болван приходил ко мне, чтобы просить премию!

— Добрый день, месье, я как раз хотел с вами поговорить.

— Вы читали газеты?

— Что именно?

— Не важно, он — всюду.

— Кто?

— Пейрелевад, кто ж еще! Вот увидите, он теперь будет учить нас экономике! Вы пролистали его книжицу?

Конечно нет. Как и Номер Один, впрочем. Книга Пейрелевада вышла в конце августа, встреченная всеобщим равнодушием. "Саркози, историческая ошибка" — все это слишком напоминало привычную мелочную полемику. Бывший глава Credit Lyonnais пустился в политику, сначала в компании соцпартии, теперь — вместе с MoDem[58]. Накануне его книга подверглась в Le Monde довольно жесткой критике. Готов поспорить: сейчас Номер Один начнет менторским тоном пересказывать рецензию… Я выиграл!

— Нет, вопрос на самом деле в том, кто конкретно должен заплатить, чтобы выбраться из этого бардака. Пейрелевад, не рассуждая, набросился на Саркози. Теперь он у нас любит всех поучать! Впрочем, еще в пору Credit Lyonnais…

— Вы хотели меня видеть?

— Да, я обеспокоен, Дамьен. Честно говоря, я волнуюсь за вас.

— Простите?

— После прошлого собрания я выяснил, что проблемы гораздо серьезнее, чем вы удосужились мне сообщить. Меня это настораживает.

— Не понял, на что вы намекаете.

— Марсель, например. Вся эта история с инвестициями в недвижимость — это же настоящая черная дыра. Еще немного — и американский фонд расшибет себе башку. Видели, что произошло в эти выходные? Freddie и Fannie перешли под опеку государства — вы понимаете, о чем я? Дело плохо, Дамьен. А вы не берете ситуацию под контроль.

— Мне кажется, именно вы отправились на выходные в Марсель, когда принималось решение о нашем участии. Вас тогда пригласили на празднование третьей звезды этого шеф-повара, как его там — Жеральд… Пасседа?

— Вот-вот! Я вам — о стратегии, а вы мне — о кулинарии! Сразу видно, как высоко вы себе установили планку. Это вас не украшает, милый Дамьен. Значит, если я заговорю о Китае, вы нам предъявите чашку риса?

Тут я не сдержался:

— Очень смешно! Что касается Китая, то мы обсуждали эту тему на совещании. Припоминаете?

— Последите, прошу вас, за своим тоном. Очень скоро он может перестать мне нравиться.

Пора заткнуться. Старикан сегодня вспыльчив как порох. К чему бы это, спросил я себя.

— Я хотел с вами встретиться в связи с Lehman. Полагаю, вас проинформировали о том, что должно произойти?

— Что за сюрприз у вас в рукаве на этот раз? Новый крах?

— Что ж, именно так. Похоже, Полсон собирается отдать Дика Фулда на растерзание.

— Дика Фулда! Чуть не забыл, что у нас в дирекции имеется большой специалист по Штатам! То есть Lehman Brothers вот-вот пойдет ко дну, вы это хотите сказать?

— Боюсь, что да.

— Тогда выслушайте меня внимательно, Дамьен. Здесь уже все сыты по горло вашими дерьмовыми предсказаниями. Вы лишаете команды мотивации, пугаете директорат… Да плевать мы хотели на ваши бредовые идеи насчет мирового кризиса. У нас полно работы, и, может, пора засучить рукава, вместо того чтобы изображать из себя оракула…

— Не уверен, что я единственный, кто…

— Единственный, кто — что? Ни хрена не делает или пророчит конец света?

Номер Один пошел в разнос. Я начал догадываться, что произошло. По всей видимости, наш дорогой президент имел неприятный телефонный разговор и теперь срывает раздражение на первом встречном, готовом, как последний олух, давать ему отпор. То есть на мне. Я решил переместить дискуссию в другую плоскость:

— Видели последние предложения в нашем коммюнике для прессы?

— Приходится все перечитывать из-за этой новой директорши по коммуникациям, которая ничего не смыслит в корпоративном духе.

— Она в этой должности всего две недели. Может, стоит дать ей шанс?

— Делайте как хотите. Проблема не в этом. Не понимаю, как вы могли до такой степени утратить контроль над ситуацией за последние несколько месяцев.

— Я вообще не знаю, что вы имеете в виду.

— А я думаю, прекрасно знаете.

— Вопрос был поставлен. Было подчеркнуто, что вы обо всем проинформированы.

— И AIG — это тоже, вероятно, я?

— Полагаю, да.

— Хорошо устроились! Красивая должность, заоблачная зарплата, образцовое семейство… Ничего не скажешь, точно по мерке ваших амбиций!

— Что вы хотите доказать?

— Знаете, мой дорогой, наверняка существуют причины, по которым я занимаю это кресло… И по которым вы, скажу по секрету, никогда не окажетесь в нем! Мне известно, что богатые люди всегда вас завораживали, но их круг на самом деле невероятно далек от вас.

— Думаю, на этом можно остановиться, если не возражаете.

— Вы правы, Дамьен. Думаю, на этом вы в конце концов и остановитесь!

Я покинул кабинет этого козла с единственным желанием: громить все, что попадется под руку. Рванул в туалет, чтобы освежить мысли. Подставил голову под струю холодной воды и постепенно успокоился. Глубоко вздохнул и вышел. О том, чтобы вернуться домой, как я обещал дочери, не могло быть и речи. Придется Хлое обойтись маминой компанией. Тем более что она уже давно не особо нуждалась в обществе родителей. Безумно хотелось как следует надраться. Или лучше?..

Я позвонил Мэнди, надеясь, что она поднимет мне настроение. Чудо! Ее мобильный включен.

Второе чудо: она приехала в Париж на два дня. Единственная неприятность: ее вечер уже занят. Я расстроился. Она это почувствовала и предложила прямо сейчас встретиться в "Бристоле", роскошном отеле на улице Фобур-Сент-Оноре. Чтобы выпить или чтобы трахнуться?

Судя по всему, Мэнди собиралась обойтись совместным распитием мохито. Я впервые встречался с ней в этом месте. Моя платная красотка ждала в салоне, примыкающем к входному холлу, усевшись нога на ногу в глубине огромного мягкого кресла. Она выглядела веселой и, здороваясь, обняла и крепко поцеловала меня. Непривычная реакция для этой заядлой путешественницы, которая "никогда не целуется в губы". Может, почувствовала, что я не в своей тарелке?

Мэнди сразу заговорила, давая мне время собраться с мыслями:

— Обожаю это место. Тебе известно, что здесь самая высокая в столице концентрация девушек? Но обрати внимание: только высший сорт! Самые сливки! Никакой "крыши", никаких "хозяев", никакого ботокса! Мы дорого платим за свои люксы. Взамен персонал оставляет нас в покое.

— Хочешь сказать, что здесь все знают, чем вы занимаетесь, да?

— Ну конечно. Вспоминаю Жан-Луи, директора… Пятнадцать лет назад он рвал на себе волосы. Начали появляться русские с их деревенскими манерами и чемоданами, набитыми долларами и водкой. Девушки — вульгарные, они целыми днями визжали и капризничали. Мне было стыдно, и я боялась, что меня спутают с этими дешевками. Впрочем, завсегдатаи "Бристоля" тоже были шокированы и грозились съехать… А потом случился две тысячи первый.

— То есть?

— Да ты сам знаешь! Американцы покинули Париж. Дорогие отели склонили головы перед всеми нуворишами планеты, засыпав их рекламными предложениями. Выживание роскошных гостиниц зависело только от них. "Бристоль" смирился, как и все остальные.

Самое интересное, что и мы тогда в Банке, зажмурившись, рванули на запах денег. И мы тоже разбрасывали направо и налево разнообразные подарки и рекламные предложения. Другое дело, что банкиры, в отличие от владельцев шикарных отелей, всегда готовы с восторгом жрать из любой кормушки.

— И как ты приспособилась? Перешла на русских?

— Конечно нет! Для них я — недостаточно блондинка, поэтому продолжила завлекать саудовцев, постепенно удаляясь от Парижа. Как оказалось, я была права. Русские не соблюдают правил. Они плохо обращаются с девушками и вечно торгуются.

Когда Мэнди рассуждает об этике своей профессии, впору засомневаться в том, чем она занимается. В глубине души красавица обожает свое ремесло. С ее точки зрения, это труд, который не терпит посредственности и где нужно показывать только отличные результаты. Никакой расхлябанности, никакой работы "вполноги". Стремясь всегда удовлетворять клиентов, она делает ставку на свои таланты и шелковое белье. Похоже, барышня гордо несет знамя девушек по вызову всего мира! United Colors of Sex[59]! Ну вот, у меня уже и стоит…

— И ты приводишь сюда своих… подопечных?

— Издеваешься? Здесь я сплю и отдыхаю. Знаешь, в моей работе никого не "приводят". Просто перемещаешься с места на место, улыбаешься и следишь за тем, чтобы не спровоцировать скандал. Чаще всего я вкалываю, как и все, в "Ритце" или в "Крийоне".

— Тогда я, получается, клиент… не такой, как все?

— Конечно! Тем более что, применяй я для всех тариф, который объявляю тебе, мне бы уже давно пришлось прикрыть лавочку!

Я чуть не подавился своим мохито. Ну и нахалка! Каждая встреча с ней обходится мне не меньше чем в два минимальных оклада. Я даже не решилс представить себе, сколько она берет с других.

— Пойдем, я хочу кое-что тебе показать.

— Мы идем к тебе в номер?

— Не заводись! Просто совершим маленькую экскурсию.

Мэнди увлекла меня к лифту. Выйдя на послед нем этаже, мы увидели перед собой двустворчатую дверь, которую она открыла универсальным ключом, чудесным образом извлеченным из кармана. Мы оказались в жарком и влажном помещении, как бы существующем вне времени. В гигантской корабельной каюте, облицованной лакированным деревом, с красивыми иллюминаторами и медными поручнями. Из огромных окон открывался вид на огни Парижа, а заднюю стену занимала гигантская фреска: путешественники на носу корабля указывают на заросший соснами мыс. В центре этого пространства под открытым небом в бассейне плескалась вода. Я был потрясен.

— Ты что, никогда не видел swimming space[60] в "Бристоле"? Обрати внимание на картину: это Антиб. Знаешь почему она здесь?

Я не смог ответить и слушал ее, наслаждаясь моментом, словно подросток — запретной ситуацией.

— Владелец "Бристоля" — очень богатый и влюбленный во Францию немец. Сначала он инвестировал в два роскошных отеля — "Бристоль" в Париже и "Эден Рок" на Кап д'Антиб. Фреска — словно намек путешественникам, приглашение отправиться тратить деньги на юг!

Я устроился возле бассейна. Мэнди задумчиво вглядывалась в Париж.

— Знаешь, Дамьен, think I will retire[61]. С делами, mean[62].

Мэнди употребила английское слово retire, которое в ее устах скорее наводило на мысль о половом акте, чем об уходе из бизнеса.

— Что с тобой? Пала духом?

— Вовсе нет. Я об этом уже несколько дней думаю. С тех пор как закрыла все свои счета, если быть точнее. Что мне делать с деньгами? Еще раз разместить их где-то, рискуя все потерять, если мои клиенты окажутся правы и биржа разлетится вдребезги? Тем более что безошибочные признаки этого уже наблюдаются. Вы все сейчас такие нервные, витаете мыслями где-то далеко, и потенция страдает… Я-то уж в этом разбираюсь! Честно говоря, мне тридцать три года, я хорошо развлеклась, и пора переключаться на серьезные вещи…

Она определенно мне нравилась. Какая другая девушка по вызову способна говорить о своей профессии с такой легкостью и вместе с тем так серьезно? Мне не верилось, что встречи по заказу с клиентами один другого требовательнее доставляли ей особое удовольствие.

— Я знаю, о чем ты думаешь. Но ты заблуждаешься. Когда деньги сваливаются на тебя с неба целыми пачками, жить гораздо легче. Ты летаешь на крыльях и пользуешься всем, что попадается под руку. И еще знаешь что? Чем больше мужчина платит, тем бережнее он относится к товару. Со мной всегда обращались как с принцессой.

— Не верю!

— Тех, кто поступал иначе, я уже забыла. Разве не в этом секрет счастья?

Философствующая проститутка — пожалуй, это перебор! Под убаюкивающую болтовню Мэнди я выпил еще один коктейль. По правде, я ей завидовал. Моя жизнь тоже должна была быть легкой. Помню, как, покидая свою жалкую коммерческую школу, поклялся себе, что до сорока лет покончу с этими тараканьими бегами. Но клятву не одержал. Почему?

— Если вдуматься, всегда хочется чего-то большего. Пока не выясняется, что уже слишком поздно. Понимаешь, о чем я?

Я отлично понимал. После сцены в кабинете Номера Один я знал, что отныне мой корабль ждет сильная качка. И в то же время испытывал головокружение при мысли о том, чтобы его покинуть…

— Я переберусь в Южную Америку.

— И выйдешь замуж на миллиардера, как твои подружки, которые резко меняют образ жизни, чтобы навсегда порвать с прошлым?

— Да нет же, Дамьен, что за ерунда! Я вложусь в драгоценные камни, куплю красивый дом, буду приглашать toy boys[63] и отплясывать с ними bachata[64]. И так до того дня, когда влюблюсь по-настоящему.

— Ты никогда не была влюблена?

— Никогда. Это несовместимо с профессией, ты же понимаешь?

— С трудом. Что до меня, то я вечно влюбляюсь.

— Правда?

— Шучу…

Мэнди права: лучше уйти с гордо поднятой головой, чем дожидаться, пока тебя выкинут из обоймы. Этот вывод годился и для меня.

— Но тебе есть на что жить?

— Знаешь, с моими принцами я все время как будто находилась под водопадом. Достаточно было подставить ведро, чтобы в него хлынули доллары. Капля в океане наличных. Немного кэша на шопинг, несколько банкнот на игру в казино, оплата полетов к ним на край света… Все это позволило мне утроить зарплату. Ну… вознаграждение за услуги, точнее.

Все так просто! Как же я об этом раньше не подумал! Вот идиот! Водопад! Подставить ведро туда, откуда течет: прямо к источнику… Совсем просто!

— Мэнди, ты гений!

Наши с Мэнди отношения явно подходили к критической точке. Я подумал, что они скорее всего вот-вот оборвутся. Она собиралась бросить работу… а заодно и меня. Сложно охарактеризовать чувства, которые я в тот момент испытал.

Она отправилась в номер переодеться — клиент не станет долго ждать, — а я снова спустился в бар.

Вдруг мой телефон завибрировал. Звонок из Швейцарии. Мне показалось, что Конрад Хуммлер торопится:

— Дамьен, я только что от Ковача. Скажите своему президенту, что ему придется сесть на диету.

Опять история с директивой. Из-за этого полоумного налоговика мы еще наплачемся! Ковач превратил борьбу с утаиванием накоплений в высшую цель всей своей жизни. Три года назад некоторые страны, заботясь о сохранении банковской тайны, перешли на принцип фиксированного налогообложения, по которому налоги уплачивались непосредственно при открытии счета, но без декларирования личности держателя. Франция и Германия упорно стремились разрушить эту систему, и Ангела Меркель заработала в битве много очков, когда в начале 2008 года указала пальцем на своих соотечественников, спрятавших состояние в Лихтенштейне.

— Ковачу удалось отменить тайну вкладов?

— Нет, вроде бы мы сможем продержаться еще несколько лет. Но проблема в том, что необходимо бросить Брюсселю какую-нибудь кость. Ласло вот-вот объявит об этом. Они заполнят пробелы в регулирующих документах, чтобы под действие обновленной директивы подпадали и юридические лица. Проще говоря, все, включая фонды и компании — доверительные управляющие, должны будут платить по полной, чтобы иметь право по-прежнему обращаться к нам.

— Понимаю. Есть смысл срочно перебираться в другое место. Я прав?

— В Сингапур, старина. В ближайшее время все будет происходить в Сингапуре.

— А Андорра? Как вы к ней относитесь?

— Слишком маленькие банки. Это никого не интересует. Впрочем, возможно, не такая плохая идея, если задуматься. Хотя я слышал, будто Саркози намерен сунуть туда нос…

— Запомню, Конрад. Спасибо, что позвонили.

— Оставляю вас. Антракт закончился, пора возвращаться в ложу.

— Что за пьеса?

— Вы полагаете, я в театре? Шутите? Вечером стоит выходить из дому только ради двух вещей: Иоганна Себастьяна Баха и бутылки Mouton Rothschild 1961 года. Согласны?

— Почти. Передайте всем привет. И удачного вечера, Конрад!

Я отключил телефон и решил, что мне повезло. Все, что составляло очарование нашей профессии, рухнет как раз в тот момент, когда я покину сцену. Полный восторг!

Мэнди помахала мне. Она собралась уходить и стояла в холле гостиницы, закутавшись в серо-голубой мех.

— Мне пора, Дамьен. Но если хочешь, можешь остаться в моем номере. Не знаю, вернусь ли, но там тебя никто не побеспокоит.

— Не знаю, мне нужно посидеть в интернете…

— Мой компьютер на столе. Код — "Икар 34". Wi-Fi работает отлично. Ни в чем себе не отказывай!

Я еще пару минут покрутился в холле, колеблясь. Не возвращаться домой? Соблазнительно… Я поднялся в номер. И, открыв дверь, остолбенел. Люкс Мэнди, состоящий из просторной спальни с двумя ванными, дополненный большим салоном, кабинетом и кухонькой, выходил на террасу. Как она ухитряется все это оплачивать? Возможно, заключила бартерный договор с гостиницей? Эта мысль развеселила меня. Атмосфера "Бристоля" не отличается эротичностью. Классический, безупречный, даже, пожалуй, чопорный — такие определения больше подходят этому отелю.

Я устроился за письменным столом, посреди которого возвышался "Макинтош" последней модели. Мне нужно было покопаться в своей почте в поисках одного сообщения. Оно было отправлено из бэк-офиса и на прошлой неделе сброшено мне службой безопасности. Вот, нашел. На экране высветились новые коды доступа, те, что изменили по моему приказу после ухода двух незадачливых трейдеров. Есть! Благодаря этим кодам я мог беспрепятственно путешествовать по засекреченным службам Банка. И в частности по бэк-офису.

У меня постепенно вырисовывался лихой план ограбления конторы. Я собирался воспользоваться валютными свопами, то есть контрактами из двух частей, которые позволяют кредитовать в одной валюте и получать долг в другой, делая ставку на колебания курса валют. Благодаря этому инструменту Банк обменивает деньги в оговоренном заранее размере, в заданной валюте, с фиксированной ставкой и на фиксированный срок. Эта маленькая игра между банками продолжается до бесконечности и позволяет заработать — или потерять — крупные суммы. Ежедневно десятки, даже сотни миллиардов долларов, евро или иен обмениваются на разных концах планеты. Гигантское казино, доступное любому трейдеру с базовыми навыками.

Воспользовавшись волшебными кодами, я вошел в нашу информационную систему, чтобы изучить список текущих валютных свопов. Каждый вечер компьютеры сообщают нам, по каким из них вот-вот наступит срок погашения. В сумме — добрая сотня тысяч трансакций в день, осуществляемых с тремя десятками банков по всему миру. Можно реально свихнуться, если система вдруг откажет.

К счастью, все наши основные действия дублируются, и не по одному разу, на случай сбоя в сети или атаки на нее. И все это прекрасно работает — вплоть до дня, когда террористический акт в очередной раз продемонстрирует нашу уязвимость. Я быстро просматривал списки, 10 сентября, и сентября, 12 сентября… Потом решил рассортировать свопы по размеру. Я собирался выбрать один из тех, что больше 200 миллионов евро. Правильно спланированное ограбление сможет обеспечить достойную жизнь мне, моим детям и внукам. Я нацелился на большую, но не выходящую за рамки разумного сумму, чтобы Банк не был вынужден предать дело гласности. После пяти миллиардов, растворившихся в воздухе благодаря Кервьелю, на кого произведут впечатление двести миллионов евро? Точно не на СМИ, в этом я уверен. Интерес публики возбуждали только сверхвысокие ставки.

Моя идея была достаточно незамысловатой: в ближайшие дни один из банков лопнет. Математически доказано. Упорные слухи указывали на Merrill Lynch, но мне повезло: я знал, что это будет Lehman Brothers. Теперь оставалось угадать точную дату банкротства. Вероятно, все произойдет между 12 и 18 сентября, если исходить из кривых падения курса акций и закулисных слухов. Ну а дальше — как в рулетку. Чтобы сорвать крупный куш, требуется угадать единственный выигрышный номер. Значит, нужно все поставить на правильную дату и увести своп, направляемый Банком в Lehman. Виртуальные деньги благополучно уйдут от нас, но в процессе перевода поменяют маршрут и упадут в мой кошелек вместо изначального места назначения.

В момент краха Фулдова банка вся его система безопасности мгновенно забуксует. И до того, как изменение адресата вскроется, может пройти несколько недель, а то и месяцев. А этого времени мне вполне хватит, чтобы исчезнуть.

Трудность в том, чтобы в момент смены адресата обмануть системы наблюдения Банка. Ведь все автоматизировано, защищено, контролируется каждый час и подтверждается из бэк-офиса командой Этьена, которая обязана отчитываться перед топ-менеджером, отвечающим за безопасность. То есть передо мной.

Так что я просто не могу не найти решение.

Я сделал несколько кодированных записей в своей записной книжке, чтобы зафиксировать связь между датами свопов и искомыми суммами. Задачка увлекла меня всерьез.

Я выключил компьютер. Голова кружилась. Слишком много денег, слишком много адреналина и удовольствия при мысли о возможности выставить их всех на посмешище.

Из окон столовой Берси открывался вид на вереницу речных трамвайчиков. Их прожектора ярко освещали стеклянный фасад министерского здания, возведенного двадцать лет назад по воле Миттерана, вопреки всем протестам общественности, чтобы разгрузить Лувр.

В ожидании человека, который меня пригласил, я занялся доводкой отдельных деталей своей стратегии. Придумывал способ обмануть бдительность бэк-офиса в момент переадресации свопа. Потому что имелась одна загвоздка, причем капитальная: в дополнение к автоматизированному машинному контролю осуществлялась и визуальная проверка адресатов переводов. Название моего андоррского счета не должно привлечь внимание проверяющих. Я обязан решить эту проблему. Причем быстро!

Я пришел в Берси, чтобы увидеться с директором курирующего нас казначейства, но он опаздывал. Изначально наш ужин был назначен на 20.30, затем перенесен в первый раз — из-за неурочного приезда одного из сотрудников Полсона — на 21 час. Потом во второй — на 22 часа. Эти задержки, следующие одна за другой, доводили меня до белого каления, но таковы правила игры, и, не приняв их, нечего даже рассчитывать на встречу с человеком подобного уровня. Была среда, ю сентября, и крах представлялся неизбежным. Напряжение вокруг Фулда нарастало с каждым днем. Кроме того, имелся безошибочный показатель: спрэд — разница между ставкой, по которой Федеральная резервная система одалживает деньги банкам, и той, которую применяют банки в своих взаиморасчетах, — буквально взмывал вверх. Иными словами, между лучшими домами Уолл-стрит усиливалось недоверие.

Все предсказывали: грянет гром и будет как минимум один покойник. Но не знали, кто именно.

— Через сколько закрытие?

— Примерно через тридцать пять минут, Дамьен.

— Тогда жду всех у себя в кабинете сразу, как освободитесь. Рассчитываю на вас.

Я со вздохом положил трубку. Нужно походить по коридору, размять ноги, сбросить напряжение. Что за мерзкий день! И все только начинается.

Я наблюдал за катастрофой, не реагируя. После всех опасений, предупреждений, даже ожиданий я теперь просто присутствовал — изумленно, не веря собственным глазам, — при начале нашего падения. И ничего не ощущал, стоя перед пультом управления, ни одна из кнопок которого не реагировала на команды. Была пятница, 12 сентября 2008 года, канун катаклизма, который сломает сотни тысяч жизней. Крах, если называть вещи своими именами. Lehman Brothers, пятый по величине банк Америки, корчился в агонии, но никто в моем окружении, похоже, не понимал, какая трагедия разыгрывается у нас на глазах. А ведь последствия будут невообразимыми. В лучшем случае — цепная реакция, которая затронет все западные финансовые учреждения. В худшем — всемирная паника. В коридорах Банка шептались и ходили на цыпочках с соответствующими лицами. Отважный как всегда, наш президент решил ускользнуть — под предлогом кризисного совещания в AMF. Я воздержался от комментариев. Биржевые жандармы — слишком ленивая публика, чтобы задергаться во второй половине дня в пятницу. А как же уик-энд в Довиле?

— Скоро увидимся?

— Я точно вернусь очень поздно. Удивлюсь, если вы еще будете здесь, мой дорогой. Да не переживайте, мне звонили и подтвердили мою правоту: существованию Lehman ничто не грозит. Покупателя ждут в ближайшие часы, а если нет…

— То что?

— Полсон национализирует. Вы видите другое решение?

Дверь лифта скрыла высокомерную усмешку Номера Один. Не знаю, что меня больше раздражало: его снисходительный тон, привычка в моменты стресса ласково поглаживать лысину или старомодный перстень с печаткой на мизинце. Ему кто-то звонил? Врет, наверняка врет.

К этому моменту никто во Франции не знал, что вот-вот произойдет. Кроме меня.

Я больше не сомневался насчет того, как развернуть деньги в нужную мне сторону, заставив их отклониться от маршрута на пути между Банком и Lehman. Чтобы не привлекать внимание парней из бэк-офиса, нужно было перекинуть на мой новый офшорный счет не один и не сто, а все свопы, закрытые в одно и то же время. Я позвонил в Андорру и убедился, что смена названия моего счета, о которой я попросил накануне по электронной почте, прошла без помех. "Добрый день, мадам, да, я за подтверждением… У вас уже никого? Да нет, все очень просто, уверен, вы легко это сделаете… Вот мой кодовый номер, вот пароль… Вы перезвоните? У вас есть мой защищенный телефон? Жду".

Через тридцать секунд мой личный сотовый завибрировал. Все в порядке. Счет теперь назывался не Marx Brothers, a… Brothers Lehman. Сотрудница никак не отреагировала на новое название. Тем более что крупный клиент всегда прав.

Потом супервайзеры из операционных залов вошли в мой кабинет. Все расселись с мрачным видом. Следовало действовать крайне осмотрительно. Не слишком обнадеживать их, но при этом не деморализовать. Никогда не угадаешь заранее: а вдруг моим ребяткам захочется проявить рвение. И нарушить по неосторожности хорошо смазанный механизм, который я уже запустил. Механизм довольно сложный, такой, как я люблю, способный надолго избавить меня от забот… Я сразу перешел к сути дела:

— Какой курс у Lehman?

— Четыре доллара ноль два, но он пошел вниз с момента открытия в Нью-Йорке. Может опуститься до три и шесть — три и семь к закрытию.

— Ровно год назад, день в день, он составлял…

— Более семидесяти долларов.

— А что с курсом за неделю?

— К данному моменту минус семьдесят процентов.

— О'кей. Что у вас говорят?

— Все в панике. Пока ничего не понятно… Делаются самые разные ставки: мелкие придурки с Уолл-стрит провели все утро на dealbreaker.com. ставя на падение Merrill Lynch, а не Lehman.

— Ай да инфа, Марк! Так и вижу сообщение с пометкой "молния": "По данным американских букмекеров, падение Lehman и помолвка принца Уильяма уже неактуальны!"

— Эти парни вообще ставят на что угодно. Ладно, Кати, а что у тебя?

— Вы видели сообщение агентства Рейтер по позиции Федеральной службы? В нем ссылаются на анонимный источник, но держу пари, что это утечка, организованная самим Полсоном. Поясняется, что если Lehman Brothers не сумел решить свои проблемы за год, то американское казначейство не обязано делать это за него. Грубо говоря, "учитывая обстоятельства, общественных денег на разруливание ситуации нет". Что это может означать, как вам кажется?

Я отлично знал, что это означает. Мерзавец подготавливает почву, чтобы оправдать позицию, которую займет в ближайшие дни. Я решил продолжить игру, не притворяясь излишне наивным. Все заговорили одновременно:

— Скорее всего, он собирает козыри, чтобы вынудить Lehman согласиться на жалкие условия покупки.

— Или пытается напугать другие банки.

— Вполне возможно. Есть еще идеи?

— Может, он не нашел покупателя на Lehman и теперь укрепляет тылы, добавляя металла в голос?

Ну-ка, ну-ка. В моей команде, оказывается, есть и догадливые бойцы. Реплику подала Марта. Добросовестная голландка, которая отвечала в Банке за департамент риск-менеджмента. Ее никто не принимал всерьез. Даже я. Марта не из тех девушек, кого сразу замечаешь. Слишком полная. Но вообще-то аппетитная. Нужно будет как-нибудь пригласить ее на обед.

Если верить мониторам в моем кабинете и курсам, которые на них передаются в режиме реального времени, рынок продолжал валиться. Пора было срочно вернуться к обсуждению по существу, чтобы не потерять слишком много времени.

— Хорошо. Как я вижу, у всех примерно одинаковый диагноз: ситуация запутанная. Каковы наши риски в связи с Lehman к концу дня?

— Минутку… У нас с ними более десяти тысяч операций с деривативами… Причем по всем направлениям. Какие вас интересуют?

— С номиналом свыше двухсот миллионов, включая свопы, по которым Lehman не расплатился. Я хочу, чтобы с этой минуты все такие операции закрывались вручную. Кроме того, прекращаем автоматические выплаты сумм свыше двухсот миллионов. Мы обязаны ограничить ущерб.

— Ого! Ну и работка!.. А кто будет контролировать эти трансакции?

— Я. У меня создалось впечатление, будто вы все еще не понимаете, что происходит. Если так будет продолжаться, Lehman может лопнуть уже на следующей неделе. Да вообще в любой момент!

— Ну что вы! Один из старейших американских банков… У них наверняка огромные резервы!

— Надеюсь, что ошибаюсь. Но не могу подвергать Банк такому риску. Вам что, мало ипотечного кризиса?

— Распечатать вам листинг?

— Прямо сейчас. Он мне понадобится уже сегодня вечером. Этьен, предупредите бэк-офис. Пусть кто-нибудь подежурит до закрытия Уоллстрит.

— Дамьен, сейчас вечер пятницы, это не…

— Уверен, вы найдете решение, правда же?

Этьен закатил глаза, молча проклиная мой легендарный пессимизм. Я заработал очко. Моя репутация обеспечена: я стану тем, кто спас несколько сотен миллионов евро. Информация никогда не просочится наружу, но я позабочусь, чтобы директорат об этом узнал. Тем хуже для Номера Один. Слишком он высокомерный… и слишком оторван от реальности, чтобы здраво проанализировать ситуацию.

В течение сорока минут я добросовестно выслушивал подчиненных, внешне сохраняя полное спокойствие. Внутри у меня все клокотало. До сих пор ситуация развивалась по плану. Может, стоит наконец-то поверить в свою счастливую звезду? Пора заняться этими перечислениями. Но пока я уйти не мог — приходилось терпеть их разглагольствования. Merrill Lynch, AIG, UBS, Freddie Mac и Fannie Мае… Безапелляционным тоном мои сотрудники говорили обо всех этих тяжелобольных и о тех, кто покинул нас с прошлой весны. Им это нравилось, а я едва сдерживался. Мне хотелось поскорее уйти с распечаткой, чтобы спокойно изучить ее дома, а потом вернуться в бэк-офис и проверить платежи. Будем надеяться, Изабель оставит меня в покое. Моя жена в ярости, что неудивительно. Ужасно расстроена из-за сорвавшихся выходных в Сен-Тропе. Я так и слышал, как она возмущается: "Это же бархатный сезон, Дамьен. Я обещала Дажвилям пригласить их до начала осени. Зачем нужен дом на Средиземном море, если мы все равно торчим в Париже?"

Бедняжка… Знала бы ты, как я уже далеко отсюда!

"Понедельник, 15 сентября: к закрытию — 2157 свопов суммой менее 200 миллионов каждый.

Вторник, 16: 5037 возможных свопов.

Среда, 17:39:22 свопа…"

Распечатка не кончалась — бумажная гармошка, покрытая цифрами, все разворачивалась и разворачивалась на полу. Тем временем воображение влекло меня дальше. Суммы казались мне нереальными — чистый сюр. Два часа назад я вернулся домой и теперь старался собраться с мыслями, чтобы определить "правильный" день, взвешивая все "за" и "против", неуверенно проверяя действие парочки математических формул, словно нерешительный игрок в казино: рулетка уже завертелась, а он все еще колеблется.

Банк Lehman Brothers, безусловно, в критическом состоянии. Но кто станет утверждать, что мы имеем дело с безнадежным случаем? И сколько может продлиться агония?

Чем больше я размышлял, тем меньше оставалось ясности. Я представил себе, как выбираю число наугад, используя для этого одну из считалочек, которые распевала маленькая Хлоя: "На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной: кто ты будешь такой?"

Зазвонил мой личный мобильник:

— Конрад? Как там у вас?

— Вы уверены? Прямо сейчас?

— Но это невозможно! Слишком невероятно…

— Может, вы и правы?! Ведь все уже решено, верно?

— Спасибо, Конрад. Попробую застопорить машину с нашей стороны.

Новость смахивала на чудо. Меньше часа назад банк J.P. Morgan заморозил размещенные в нем активы Lehman Brothers в размере семнадцати миллиардов долларов. Что это означало? Что J.P. Morgan просто закрыл Lehman доступ к своей кассе. Почему? Тайна. Официальная причина звучала на нашем жаргоне так: Morgan хочет защититься от "потенциальных взаимозачетов". На самом деле они посылали абсолютно однозначный сигнал Ричарду Фулду: "С вами покончено, и вы наверняка нам что-то должны. Поэтому в ожидании точной информации мы подержим ваши деньги в заложниках. Это незаконно? Попробуйте доказать! А пока… катитесь куда подальше!"

Невероятно! В понедельник с утра Lehman столкнется с кризисом ликвидности, который повлечет за собой обвал его курса. И падение банка.

Я благословил J.P. Morgan. А заодно и неизменное любопытство Конрада, который всегда в курсе всего раньше, чем кто бы то ни было!

Правильный ответ найден.

Крах состоится в понедельник утром.

Я заказал такси, чтобы ехать на север Парижа, в бэк-офис Банка. Не хотелось рисковать и вести машину самому. Лучше сосредоточиться на тех действиях, которые мне предстояло совершить в центральной информационной системе. Придется двигаться напрямую к цели, чтобы перекинуть на мой офшорный счет платежи, предназначенные для Lehman. И проделать это менее чем за сорок секунд, иначе аварийная сигнализация сорвется с цепи. Я рассчитывал воспользоваться перерывом на перекур. Время от времени специалисты покидают свой пост на четыре-пять минут, чтобы подымить в специально отведенном для этого помещении, в стороне от посторонних глаз.

Перекур превратился в священный ритуал — в нем участвуют как курящие, так и некурящие. Так что никто меня не побеспокоит. Теоретически. Свои действия я раз двадцать повторил в уме шаг за шагом и теперь ощущал полную готовность. Адреналин вздергивал, вызывая невероятную эйфорию. Ощущение, будто мне двадцать лет и на меня вот-вот свалится огромное богатство.

На самом деле все пошло не так, как я планировал.

В это воскресенье 14 сентября штаб-квартира Банка была, естественно, пуста. Только в зале заседаний наблюдались признаки оживления. Президент распорядился вызвать нас всех по телефону к 15 часам. Всех в данном случае означало: начальника бэк-офиса Этьена, нескольких руководителей, отвечающих за информационную безопасность, двоих-троих топ-менеджеров из департамента розницы и нескольких ответственных лиц из департамента ресурсов. Вначале мне подумалось, что собрание странным образом напоминает трибунал, однако потом я прогнал эту мысль. Слишком рано.

Номер Один пока не мог быть в курсе. Не в воскресенье. Не сейчас.

В зале заседаний нас собралось двенадцать. Словно двенадцать апостолов. Или двенадцать мерзавцев. Себя я ощущал скорее одним из персонажей фильма Роберта Олдрича[66], членом команды преступников, которым предлагают самоубийственное задание в обмен на амнистию.

В тот момент я не представлял, что меня ждет в ближайшие минуты.

Великий человек пристально посмотрел на нас, на секунду остановив суровый взор на каждом. Как обычно, он стремился продемонстрировать свою власть, указав присутствующим их место за столом, раздуваясь от чувства собственной значимости.

— Где Марк?

Этьен взглянул на него виновато, как нашкодивший пес:

— К сожалению, господин президент, он на неделю улетел на Антилы. Марк берет отпуск по частям… Он приносит свои извинения, ему так неловко…

— Потрясающе! Есть еще отпускники среди собравшихся?

Глядя на Этьена, я еле сдерживал смех. Он сидел багровый, чувствуя вину за отсутствие одного из выдающихся членов своей бэк-офисной команды. Это попахивало инквизицией. Впрочем, президенту в данный момент было не до его жалкого лепета.

— Ладно. Вынужден вам сообщить, что ситуация складывается щекотливая. Все, что будет здесь сказано, является строго конфиденциальной информацией. Сейчас, когда я выступаю перед вами, американцы мобилизуют силы для оказания помощи Lehman…

Что он несет! Операция по спасению знаменитого банка свернута. Фулд капут! Двадцать три тысячи сотрудников — за борт! Инвесторы раздеты догола, уже завтра утром они лишатся своих семидесяти трех миллиардов долларов!

Пятнадцатое сентября, понедельник. Для капитализма приближался момент истины. Я это предчувствовал, хотя боялся себе признаться. В 7.15 я первый — и единственный — поднялся на этаж дирекции Банка. Тем лучше. Легко представить, в каком настроении явится президент. Я воспользовался свободным временем, чтобы связаться с бэк-офисом. Мне подтвердили, что свопы были автоматически направлены в Lehman ровно в 6.44. Все свопы? Да, все. Нет, никакой тревоги не было, с чего бы?! Да так. Похоже, мой замысел удался. Все шло почти слишком гладко. Тем не менее у меня оставались некоторые сомнения: я хотел узнать, где приземлились деньги. Офисы Вапса d'Andorra откроются не раньше девяти. Следовало чем-то занять себя до этого момента.

Мои сотрудники уже к восьми собрались на morning meeting[68] посвященное анализу того, что случилось за уик-энд. Накануне поздно вечером представитель Lehman Brothers сообщил, что банк обращается с просьбой о переходе под охрану закона о банкротстве "с целью защиты активов и максимизации своей стоимости". Чудесный эвфемизм! Банкиры — словно врачи: и те и другие скрывают свои провалы за профессиональным жаргоном, столь же заумным, сколь и претенциозным. Послушать их, так мы все умрем окончательно исцеленными. Как будто Lehman в состоянии "максимизировать свою стоимость". Заявление о признании банкротства выявило многочисленные дыры и подозрительные задолженности, которыми была буквально нашпигована отчетность. Фулд и его подручные осмелились представить оценку своих активов, сделанную в мае 2008 года, то есть полугодом раньше. Б данной ситуации это равнялось вечности! Гордо предъявленные 639 миллиардов долларов в реальности составляли — и это в лучшем случае! — жалкие полсотни миллиардов, к которым можно было добавить еще тридцать миллиардов собственных средств банка — при условии, что те не растрачены. Восемьдесят миллиардов! Головокружительное падение, если учесть к тому же, что параллельно в колонке пассивов Lehman Brothers официально объявлял о шестистах тринадцати миллиардах долгов. Действительно, имелась, похоже, маленькая проблемка…

По сути, Lehman погибал из-за жадности Фулда. Слишком много ненадежных активов и недостаточно капитала. Простой и убийственный диагноз. "Горилла Дик" был приговорен, но сегодня никто и не думал упрекать его. Почему? Да потому, что большинство деловых банков отлично знали, что находятся ровно в таком же положении. На краю пропасти.

Прошло восемь месяцев. Восемь с момента краха и пять с тех пор, как я покинул Банк. Формулировка: "с благодарностью за весомый вклад". В мою честь даже устроили небольшой коктейль, на котором в присутствии всех моих коллег только что назначенный новый президент произнес яркую речь по поводу лепты, внесенной мною в процветание нашего учреждения. Очень трогательно! Некоторые из присутствующих выглядели слегка удивленными. В особенности когда новый президент высказался в том смысле, что хотел бы продолжить наше сотрудничество — пусть в новом формате, но в прежнем прекрасном духе взаимопомощи и дружбы. Заодно он также предсказал "вполне возможное" отныне оздоровление рынков, подчеркнул, что отчетность Банка была "проверена под микроскопом" и что недооценка курса долго не продлится. Хорошее начало.

Всюду пишут, что у нынешнего кризиса есть и положительные стороны. Что он положит конец излишествам, заоблачным вознаграждениям, премиям за провалы. Что капитализм будет реконструирован. Что председатели советов директоров и другие топ-менеджеры будут (наконец-то!) нести ответственность. Что трейдеры (да-да!) успокоятся. И что время безумных спекуляций позади.

Но что на самом деле произошло за истекшие восемь месяцев?

Разве банкиры — ладно, руководители банков — отныне отвечают собственным имуществом, как это было раньше в крупных деловых домах? Нет.

Как там налоговые оазисы? До сих пор живы? По-прежнему принимают денежные средства большинства мультинациональных компаний и крупнейшие личные состояния? Даже если офшоры вынуждены отныне делать небольшие уступки, все равно ответ будет: да, да и да!

Отказались ли от чудесных тайников, каковыми являются джунгли внебалансовых счетов? Или эти пещеры с сокровищами, недоступные простым смертным — вкладчикам, журналистам и даже финансовым аналитикам, — по-прежнему существуют." Конечно же да.

Вернули ли банкиры деньги, соблюдая приличия? Отказались ли от заоблачных бонусов? От своих парашютов из цельного золота? Нет, нет и еще раз нет.

А прозрачность отчетов — она что, действительно повысилась? Были ли приняты новые, более жесткие правила, регламентирующие финансовые коммуникации? Ни в коем случае.

Что сделали министры финансов и главы государств, которые, чтобы скрыть свою беспомощность, собираются все чаще и чаще (как недавно в Лондоне)? Да ничего. Или совсем мало.

Нужно смотреть в лицо реальности: да, этот тип банкиров, к которым я принадлежал, — полностью развращенные люди, прожженные аферисты. Да, они без зазрения совести обжирались в течение двадцати лет и по-прежнему уверены, что праздник вот-вот продолжится. Никто не стремится отказаться от саморегулирования. Впрочем, непрозрачность для них — и безусловный рефлекс, и стиль жизни одновременно.

Ситуация остается крайне серьезной: с рынков ушло доверие. Правила ведения финансового бизнеса подлежат изменению. Но они не хотят и слышать об этом. Поэтому кризис продолжится. И продлится не восемь месяцев, как представляли себе поначалу некоторые магнаты, но скорее год, а может, и два. Как минимум.

А потом, в один прекрасный день, биржи упадут так низко, что вероятность новых больших заработков повысится. И желание воспользоваться этим станет неудержимым. Акции вырастут, экономика поднимется, и мы выберемся из кризиса. Единственный вопрос: когда?

Конечно, на горизонте появились тучки. Андорра вроде бы перестала быть идеальным убежищем. Не страшно, моя добыча переместится в другое место, подальше. В Сингапур. А может — в Китай, кто знает?

А пока я наслаждаюсь новой жизнью. Никто никогда не узнает, что это я написал книгу: некоторые детали изменены, о подробностях, которые помогли бы меня вычислить, я умолчал.

Сейчас семь вечера. Два часа ночи, по-вашему. Впрочем, я должен вас покинуть: у меня назначено свидание. Держу пари, она дожидается меня в черном шелковом белье.

Разве жизнь не прекрасна?

Само собой разумеется, слова, вложенные мною в уста персонажей, продиктованы исключительно моей памятью, которая далеко не всегда безупречна.

К.

САС-40 — ведущий французский биржевой индекс. (Здесь и далее — прим. перев.)

Энарх — так во Франции называют выпускников Национальной школы у правления ЕNA (Ecole nationale d'administration), одного из самых престижных вузов страны, где готовят высшие административные кадры.

UBS AG — один из самых престижных швейцарских банков, предоставляющий финансовые услуги по всему миру.

ФАО — Food and Agriculture Organization, FAO) — Продовольственная и сельскохозяйственная организация Объединенных Наций.

ОЭСР — Организация экономического сотрудничества и развития.

Имеется в виду американский банк Lehman Brothers.

Генри Полсон — в то время министр финансов (секретарь казначейства) США.

CDO — облигации, обеспеченные долговыми обязательствами.

ABS — ценные бумаги, которые дают их владельцам право на получение денежных поступлений от определенного пула (набора) активов.

Femme actuelle — популярный во Франции женский еженедельный журнал.

Рено ван Рюимбек — следователь, занимавшийся делом об обнародовании секретных документов, имевших отношение к коррупционному скандалу в высших эшелонах французской власти.

Братья (англ.) Подразумевается банк Lehman Brothers.

Братья Маркс — знаменитые американские комики, звезды кинематографа 30—40-х гг.

Имеется в виду страховая компания Merrill Lynch.

Ричард Фулд — тогдашний руководитель Lehman Brothers.

Инвестиционный фонд с переменным капиталом.

АМF — (Autoriti des marches financiers) — Управление по финансовым рынкам Франции.

Избранные (англ.).

Эрве Морен — министр обороны Франции.

Успешный хедж-фонд (англ.).

Имеется в виду банк Societe Generate.

HSBC— крупный международный банк.

Dexia SA — франко-бельгийская финансовая компания; в конце сентября 2008 г. пережила рекордное падение котировок своих акций.

Лоран Фабиус — человек номер два в Социалистической партии и бывший премьер-министр Франции; Доминик Стросс-Кан — французский политик-социалист, директор-распорядитель Международного валютного фонда; Пьер Береговуа — бывший премьер-министр Франции; Жак Делор — бывший министр финансов Франции.

Финансовый директор (англ.).

Имеется в виду американский банк Goldman Sachs

Марсель Оспель — председатель совета директоров швейцарского банка UBS.

Пьер Ришар и Аксель Миллер были, соответственно, председателем Совета директоров и исполнительным директором Dexia.

Здесь: подвержен этой пагубной страсти (англ.).

Бернар Арно — французский миллиардер, президент группы LVMH (Луи Вюиттон-Моэт-Хеннесси). Виноградник, на котором производится Chateau Cheval Blanc, является его собственностью.

Герцог — имеется в виду, вероятно, Филипп Смелый (1342–1404), запретивший разводить на севере Бургундии виноград сорта гамэ. С той поры основными там стали сорта шардоне и пино нуар, из которого и делается Chassagne-Montrachet.

Жером Кереъелъ — трейдер французского банка Societe Generale, обвиненный в 2008 г. в не авторизованных начальством операциях, приведших к потере примерно пяти миллиардов евро.

Филипп Дюпон — президент Natixis.

Анри де Кастри — председатель Правления и генеральный директор французского страхового концерна АХА.

Generali— международная страховая группа со штаб-квартирой в Италии.

Blackstone — американская частная инвестиционная компания.

Fannie Мае, Freddie Mac — крупные ипотечные агентства США. Оказавшись на грани банкротства, были повторно национализированы.

SEC— Комиссия США по ценным бумагам и биржам.

Генеральная инспекция финансов Франции — служба, находящаяся в подчинении министров финансов и бюджета. Ее члены пользуются репутацией высоких профессионалов и получают пожизненное звание генерального инспектора финансов.

Фантастические возможности (англ.).

EDF (Electricite de France) — электроэнергетическая компания Франции.

Veolia — французская компания, считающаяся мировым лидером в сфере услуг по охране окружающей среды.

Bear Steams — один из крупных инвестиционных банков и ведущих игроков на финансовых рынках мира. В августе 2007 г- оказался в центре кризиса ипотечного кредитования. В результате два хедж-фонда под его управлением потеряли на инвестициях в ипотечные облигации почти все деньги клиентов, что вызвало панику на фондовом рынке.

Страховая компания AIG, разорившись, была национализирована правительством США в 2008 г.

Кристин Лагард— с 2007 г. министр экономики, промышленности и занятости; ныне министр финансов Франции.

Империя Пино — имеется в виду группа PPR.

"Лаки Люк" (Lucky Luke) — франко-бельгийская популярная серия комиксов, созданная художником Моррисом.

Жан-Ив Аберер — бывший председатель правления Credit Lyonnais, обвиненный, среди прочего, в обмане общественности путем подделки бухгалтерской отчетности.

CSG (от франц. Contribution sociale generalisee) — общий социальный взнос.

UIMM (от франц. Union des industries et metiers de la metallurgie) — Объединение предприятий металлургической и горной промышленности, один из крупнейших профсоюзов Франции.

FSA (от англ. Financial Services Authority) — Управление по финансовому регулированию и надзору Великобритании.

Дело фрегатов — дело о покупке Тайванем во Франции военных кораблей. Не желая портить отношения с Китайской Народной Республикой, Париж осуществлял сделку через посредников. В ней была крайне заинтересована французская военная промышленность. Утверждалось, что ряд политиков и руководителей государственных компаний, причастных к военному бизнесу, заработали на ней миллионы долларов.

Ролан Дюма— бывший министр иностранных дел Франции.

WASP (от англ. White Anglo-Saxon Protestant) — белые протестанты англосаксонского происхождения.

Эрнест-Антуан Сейер — президент Европейской ассоциации работодателей UNICE (ныне BUSINESS EURO РЕ).

Даниэль Бутон — председатель совета директоров и генеральный директор Societe Generate.

Здесь: фамильярное жонглирование известными именами (англ.).

MoDem (от франц. Mouvement Ddmocrate) — Демократическое движение, центристская партия Франции.

Перифраз известного слогана компании Benetton "United Colors of Benetton". Можно перевести как "Единые знамена секса".

Купальни (англ.).

Здесь: я думаю, мне пора кончать (англ.).

Я имею в виду (англ.).

Здесь: юные красавчики (англ.).

Бачата (исп.), музыкальный стиль и танец Доминиканской Республики.

Special Investment Vehicle (SIV) — специальная инвестиционная компания, юридически не связанная с организатором секьюрити-зации, на баланс которой передаются секьюритизируемые активы.

Имеется в виду известный фильм Роберта Олдрича "Грязная дюжина" (1967).

Кристофер Кокс — в тот момент глава Комиссии по ценным бумагам и биржам США.

Утреннее совещание (англ.).