Эти слова, сказанные об Александре Македонском древнегреческим писателем и историком Плутархом в его «Сравнительных жизнеописаниях», как нельзя лучше характеризуют великого полководца. Ведь именно благодаря его «разборчивому» тщеславию, широте взглядов и страсти к познанию мира он, по словам украинского историка В. Л. Карнацевича, «сумел создать державу, равной которой не знало человечество», «раньше, чем ученые, сумел постичь все многообразие, но одновременно и единство ойкумены». Военная и политическая деятельность Александра, ставшая «величайшим потрясением и для древней Европы, и для древней Азии», соединила «истории этих частей света», «превратив их в одну — всемирную историю». Эта деятельность была смыслом его жизни, которая, как справедливо отмечает историк, «представляла один большой поход, перманентную войну», где «одна победа влекла за собой другую». Его война никак не могла закончиться, ибо, «форсировав реку, Александр узнавал, что там, за горизонтом, есть еще одна река, еще города, еще народы». И он «не мог спать спокойно, зная, что есть места, где он не бывал, где не знают его имени». Эта потребность великого завоевателя в нескончаемом движении была весьма точно подмечена еще древнеримским историком Аппианом, который в своей «Гражданской войне» писал: «…Чтобы образно охарактеризовать жизненный путь и власть Александра, можно сказать, что он завладел всей землей, которую он видел, и умер, помышляя и мечтая об остальной».

Это подтверждают грандиозные планы, которые вынашивал великий македонянин буквально накануне своей внезапной кончины. Вот что пишет о них В. Л. Карнацевич: «В последние месяцы своей жизни Александр разрабатывал планы завоевания всего средиземноморского мира. Он собирался нанести поражение Карфагену, захватить Северную Африку и Испанию, утвердиться в Сицилии, совершить поход вплоть до Геракловых столпов (современный Гибралтарский пролив). Для осуществления всех этих планов велись интенсивные подготовительные работы: строились корабли, набирались и обучались команды в Финикии и Сирии. В Вавилоне царь приказал соорудить верфи и вырыть огромный бассейн, рассчитанный на тысячу кораблей». Однако ни осуществить эти планы, ни увидеть плоды своей государственной политики, выразившиеся впоследствии в развитии мировой торговли и экономики, в формировании так называемой эллинистической культуры — своеобразного сплава европейских и азиатских традиций, — Александр Македонский уже не успел. Он ушел из жизни, не достигнув и 33 лет, но оставив после себя на карте мира уникальное образование — крупнейшую мировую монархию древности, простиравшуюся от македонского Стримона до Инда, и массу загадок, над которыми вот уже более 24 столетий бьются ученые всего мира.

И это неудивительно. Ведь достоверных исторических материалов, повествующих о событиях того времени, в которое он жил и творил свою мировую державу, практически не осталось, а то, что нам известно, написано много столетий спустя после его смерти. Вот как характеризует документальные свидетельства о жизни Александра Македонского В. Л. Карнацевич: «Мы судим о нем и его делах по нескольким уже неоднократно прокомментированным и разобранным, буквально по словам и фразам, источникам, авторов которых отделяли от описываемых ими событий порой сотни лет. Плутарх, Арриан, Квинт Курций Руф пользовались, конечно, трудами, которые были написаны значительно ранее — вероятно, современниками или даже знакомыми Александра, но не всегда мы можем понять, что было точно передано более поздними исследователями, а что ими же додумано. Не говоря уже о том, что и современники не были чужды сочинительству. Информация, которая доходила из Азии в Европу, могла по дороге обрасти совершенно фантастическими подробностями, а зачастую эти подробности были следствием хорошо продуманной идеологической кампании. Так что нам приходится относиться к Александру не только как к конкретному историческому деятелю, а именно как к персонажу. Персонажу собственной, вне всякого сомнения, удивительной жизни и написанной об этой жизни истории».

В ней все, начиная с рождения, было окружено тайной. В народе бытовало мнение, что отцом Александра был вовсе не одноглазый царь Македонии Филипп, а высшее божество, которое привечала по ночам в храме его мать Олимпиада [1]. Сама она то поддерживала, то опровергала эти слухи. И вот, провожая сына в персидский поход, царица якобы сказала ему о том, кто же из небожителей являлся его «настоящим» отцом. Впоследствии Александр широко эксплуатировал эту легенду о своем сверхъестественном происхождении.

В истории его царствования и завоевания Востока вообще немало таинственного и туманного. До сих пор остаются во многом предметом догадок причины и цели, побудившие молодого царя броситься в столь неслыханную военную, политическую и религиозную авантюру, каким стало завоевание Персидской империи и части Индии. В описаниях древнегреческих и древнеримских авторов весьма противоречивыми выглядят как многие поступки Александра, так и черты его характера. В силу этого одни авторы воспевают его как героя, свершившего великие деяния и наделенного большим умом, знаниями, силой, мужеством и способностью владеть собой, другие, напротив, корят за склонность к порочным страстям, излишнюю импульсивность и впадание в крайности. В частности, по мнению римских стоиков, македонский царь был лишь карикатурой на героя, больным человеком с нездоровым воображением, не умеющим владеть собой и ставшим жертвой собственной невоздержанности. Вот что, к примеру, писал о нем Луций Сенека: «Несчастного Александра гнала и посылала в неведомые земли безумная страсть к опустошению, или, по-твоему, здрав умом тот, кто начал с разгрома Греции, где сам был воспитан? Кто отнял у каждого города то, что там было лучшего, заставив Спарту рабствовать, Афины — молчать? Кто, не довольствуясь поражением многих государств, либо побежденных, либо купленных Филиппом, стал опрокидывать другие в других местах, неся оружие по всему свету? Чья жестокость нигде не остановилась, уставши, — наподобие диких зверей, загрызающих больше добычи, чем требует голод? Уже множество царств он слил в одно; уже греки и персы боятся одного и того же; уже носят ярмо племена, свободные даже от власти Дария, а он идет дальше океана, дальше солнца, негодует, что нельзя нести победу по следам Геракла и Диониса еще дальше, он готов творить насилие над самой природой. Он не то что хочет идти, но не может стоять, как брошенные в пропасть тяжести, которые не могут остановиться в своем падении, пока не упадут на самое дно».

Древние историки оставили нам порой совершенно противоположные мнения о характере и наклонностях великого завоевателя. Так Квинт Курций Руф в своей знаменитой «Истории Александра Македонского», отдавая должное его мужеству, выносливости, презрению к опасности, быстроте в решениях, верности своему слову, в то же время нелицеприятно пишет о многих присущих ему чертах: «Едва отступили настоятельные заботы, как душа Александра, куда более стойкая на войне, чем на досуге и покое, стала добычей низменных страстей, и тот, кого не сломило оружие персов, был поражен пороками. Беспрерывные пиры, нездоровые до утра попойки и увеселения с толпами распутниц, всяческое погружение в чужеродные обычаи. Перенимая их, будто они лучше родных, царь оскорблял чувства и взоры своих соплеменников, и многие из прежних друзей стали к нему враждебны». А вот Плутарх не усматривал в поведении великого македонца ничего порочного: «И к вину Александр был привержен меньше, чем это обычно считали, думали же так потому, что он долго засиживался за пиршественным столом. Но в действительности Александр больше разговаривал, чем пил, и каждый кубок сопровождал длинной речью. Да и пировал он только тогда, когда у него было много свободного времени. Если же доходило до дела, Александра не могли удержать, как это не раз бывало с другими полководцами, ни вино, ни сон, ни развлечения, ни женщины, ни занимательные зрелища».

Такой же противоречивый психологический портрет можно найти и у современных историков. «Перед нами возникает образ титанической личности, фигура противоречивая, но обаятельная. Человек огромных амбиций и широких взглядов, в целом расчетливый военачальник и политик, поступки которого, однако, часто совершались под влиянием мгновенного импульса. Практик и идеалист в одном лице. Рыцарь и деспот. С такой неоднозначностью столкнется каждый, кто займется исследованием биографии великого завоевателя», — так характеризует Александра Македонского В. Л. Карнацевич. И хотя перед авторами этой книги не стояла задача полной и всесторонней характеристики личности этого выдающегося полководца, эти и другие мнения историков, особенно тех, кто жил в непосредственной временной близости от него, немаловажны для поиска ответа на самые главные загадки, оставленные им потомкам: что послужило причиной (или причинами) его внезапной смерти и где находится место его последнего упокоения?

Александр Македонский скончался скоропостижно, не дожив четырех месяцев до 33 лет. Он ушел из жизни в расцвете сил, процарствовав всего лишь двенадцать лет и десять месяцев. По свидетельству всех его древних биографов, солнце его жизни закатилось в Вавилоне жарким июньским вечером 323 года до н. э. Что же касается конкретной даты, то чаще всего называются 10, 11 или 13 июня. Но, поскольку до сих пор не найдено ни одного материального памятника, прямо указывающего на тот скорбный день, достоверность этих чисел ничем не подтверждена, и в исторической литературе можно встретить более десяти разных дат ухода великого полководца по юлианскому календарю — от мая 324 года до сентября 323 года до нашей эры.

Единственным документальным свидетельством, позволяющим уточнить день его смерти, может служить надпись на фрагменте глиняной таблички, хранящейся в Британском музее Лондона. Она гласит, что Александр Македонский скончался 11 июня 323 года до н. э. Далее древний автор отмечает, что небосвод в этот момент был покрыт тучами, словно сами небеса скорбели о кончине великого человека.

В описании протекания и симптомов его внезапной болезни как древние, так и современные историки почти единодушны: разнятся лишь некоторые детали и комментарии к ним. Все биографы указывают на то, что охватившая царя загадочная лихорадка длилась две недели. А началась она после продолжительных пиров и увеселений, пришедших на смену длительному трауру, объявленному по умершему столь же внезапно в мае того же года молодого грека Гефестиона — друга и любовника Александра. Первое пиршество, по словам немецкого историка С. Фишера-Фабиана, состоялось в доме у грека Неарха, одного из приближенных полководца: «В конце мая 323 года до н. э. по улицам Вавилона пронесся хамсин [2], принесший из пустыни песчаную бурю и затмивший небо. Он словно знаменовал собой последний день великого траура по Гефестиону Смерть друга была большим горем для Александра, но он решил, что хватит предаваться печали. Жизнь напоминала о себе, и когда Неарх пригласил его на праздничный пир, Александр ответил согласием».

В ту же ночь, когда гости Неарха уже начали расходиться, царь получил новое приглашение. Вот как описывает последующие события известный австрийский историк античности Фриц Шахермайр: «Только что закончился роскошный пир в честь Неарха и флота; уже брезжило утро, и царь почувствовал себя усталым. Но тут Медий, отпрыск фессалийского княжеского дома, пригласил его на короткий веселый завтрак. Царь охотно принял приглашение. Ему нравился Медий, после смерти Гефестиона он предпочитал его общество всякому другому. Это был третий грек в ближайшем окружении царя (после Неарха и Евмена). Царя мало заботила ревность македонян; он приблизил к себе фессалийца, так как ценил его естественное и непринужденное поведение, тонкий ум и литературные увлечения. Итак, за ночным пиром последовал еще один, утренний. Потом царь принял ванну, удалился к себе и проспал весь день… К вечеру царь вновь был бодр и велел передать Медию, что посетит его».

Только во время второго застолья у фессалийца, где вокруг Александра собрался тесный кружок из двадцати его приближенных, которые продолжали пить из серебряного кубка Геркулеса, вмещавшего шесть литров, и произносить тосты во славу друг друга, царя вдруг охватила сильная жажда, и он стал пить много не разбавленного водой вина. «Могло показаться, что он хочет погасить внутренний жар, — пишет Ф. Шахермайр. — И, может быть, врач уже замечал, что начинается сильная лихорадка?» На таких пирах Александр обычно любил беседовать с гостями на литературные темы, читать произведения греческих поэтов. Не обошлось без поэзии и на этот раз: «Чтобы показать, что Дионису трудно с ним справиться, царь цитирует обширные фрагменты из «Андромеды» Еврипида, виночерпий Иолл [3] снова наполняет кубок царя и, предварительно налив из него немного на ладонь, пробует вино, затем подает его царю, — пишет Фишер-Фабиан. — Тот пьет большими глотками, но вдруг издает стон, прижимает сжатые кулаки к животу и опускается на пол».

Упоминание о том, что Александр неожиданно почувствовал острую боль в животе, есть практически у всех древних биографов царя. Диссонансом по отношению к их описаниям выступает лишь рассказ Плутарха, который, ссылаясь на другого греческого автора, опровергает это: «Некоторые писатели утверждают, будто Александр осушил кубок Геракла и внезапно ощутил острую боль в спине, как от удара копьем, — все это они считают нужным измыслить, чтобы придать великой драме окончание трагическое и трогательное. Аристобул же сообщает, что, жестоко страдая от лихорадки, Александр почувствовал сильную жажду и выпил много вина, после чего впал в горячечный бред и на тридцатый день месяца десия умер». Здесь мы сталкиваемся с первым противоречием в описаниях древних историков.

Но вернемся к работе Ф. Шахермайра. Изучив по трудам древних ход развития болезни день за днем, он описывает его следующим образом: «Когда к утру Александр вернулся во дворец, то почувствовал не только усталость, но и жар. По привычке он выкупался и попытался поесть. Однако начался приступ, вынудивший его прилечь тут же, в купальне, сильная лихорадка и полная беспомощность, столь характерные для малярии, обрушились на него. Когда приступ прошел, Александр не смог подняться, и его на носилках отнесли к алтарям, чтобы он мог совершить там обычные жертвоприношения. Потом его перенесли в покои, где царь до вечера отдыхал. Вечером он призвал к себе военачальников. Четко и твердо Александр дал указания о порядке начала экспедиции: на четвертый день должна была выступить армия, на пятый — флот. Вместе с флотом в поход отправится и царь. Так он назначил сроки не только для войска, но и для себя самого». По всей видимости, Александр, а может быть, и его личный врач Филипп, посчитал, что случившийся приступ был только следствием ночных пирушек или одной из эпизодических лихорадок Востока, с которыми ему уже приходилось сталкиваться. Поэтому врач назначил своему венценосному пациенту рвотное средство, а через некоторое время — слабительное. Об опасной болезни мыслей ни у кого еще не возникло.

Время шло, но, несмотря на сон и отдых, облегчение не наступало. Александра томили давящий зной Вавилона, внутренний жар и ощущение свинцовой тяжести. Только в летнем дворце на берегу Евфрата, где его разгоряченное тело почувствовало дуновения свежего ветерка и прохладу, недуг ненадолго отступил. Однако весь следующий день царь вынужден был опять провести в спальне, а поздно вечером у него начался второй приступ, и он всю ночь прометался в постели. После этого Филипп пригласил еще двух врачей, которые решили дать царю жаропонижающее — отвар листьев плюща в смеси с вином. В результате утром у Александра еще хватило сил, чтобы принять ванну и принести жертвы богам. Затем он принял флотоводца Неарха и говорил с ним об общих планах, дальнейших экспедициях и океане. Несмотря на непривычную для молодого и сильного полководца слабость, тот старался побороть страшный недуг силой воли и продолжал заниматься своими обычными делами.

Но, по словам древних историков, на следующий день состояние Александра резко ухудшилось. По-видимому, именно этот день и стал решающим для исхода болезни. Возможно, что и сам Александр теперь осознавал, что ему вряд ли удастся справиться с недугом. Шахермайр пишет: «Он захотел вернуться во дворец и повелел, чтобы туда прибыли высшие военачальники. Это был его последний приказ». Дальнейшее он описывает исключительно на основе Эфемерид — придворных летописей [4]: «На следующий день силы больного совсем иссякли. Александра перенесли во дворец, где он задремал, но когда проснулся, то уже не мог говорить от слабости. Он еще узнавал своих военачальников. Пердикка не отходил от ложа больного, и умирающий передал ему кольцо с царской печатью [5].

С каждым днем в покоях больного становилось все тише, а вокруг дворца росло беспокойство и волнение. До тех пор, пока не были отменены приказы о начале экспедиции, войска не теряли надежды и веры в силу своего всепобеждающего царя. Но когда прошли все назначенные сроки, а известия о больном становились все менее утешительными, когда военачальники стали переговариваться друг с другом только шепотом, возникло страшное подозрение, перешедшее затем в уверенность: любимый царь уже умер, и это пытаются скрыть. Старые воины — теперь это были уже не те люди, которые бунтовали в Описе и отказывались идти вперед на Гифасисе, а верные воины, разделявшие с царем невзгоды, опасности и победы, — собрались и проникли во дворец. Их пустили к умирающему. И они проходили один за другим, без оружия, осторожно и тихо ступая, мимо царя, который не мог уже говорить и приветствовал их только движением глаз. Чудом казалось, что он еще жив; последнее, что он видел на этой земле, были его верные воины.

Надежды уже не было. После того как помощь не пришла ни от Амона, ни от богов Греции, приближенные в отчаянии решили просить ее у вавилонского бога-врачевателя. Местные жрецы наставили их, как совершить обряд, испрашивая помощь от болезни. Мрачен был ответ божества: «Для царя лучше оставаться там, где он пребывает теперь».

Доктора не смогли вылечить царя; нижняя часть тела у него была парализована, не спадала высокая температура. На следующий день наступил конец. Все кончилось: Аравийская экспедиция, всемогущая власть, претензии на божественное происхождение, всепобеждающая воля, беспримерное творческое начало, планы мирового господства, империя. Остался человек, который тихо уснул, чтобы никогда уже не проснуться. Вечером 28 десия (приблизительно 13 июня) Александр умер».

С этого дня история Македонской империи начала свой новый отсчет, закончившийся ее полным распадом, а внезапная кончина ее основателя на многие века стала предметом исторических расследований. И поныне существует немало всевозможных версий о причинах загадочного недуга Александра: от отравления до чрезмерного пьянства или заражения инфекционными болезнями. Есть среди них и так называемая мистическая версия, основанная на неблагоприятных предзнаменованиях, с которыми пришлось столкнуться македонскому царю незадолго до смерти. И хотя она не может служить основанием для серьезного исторического исследования, не упомянуть о ней нельзя. 

Как и большинство людей того времени, Александр Великий верил в приметы, предсказания астрологов и прорицателей. А к концу жизни, по словам Плутарха, он и вовсе стал необычайно суеверным: «Исполненный тревоги и робости, Александр сделался суеверен, все сколько-нибудь необычное и странное казалось ему чудом, знамением свыше, в царском дворце появилось великое множество людей, приносивших жертвы, совершавших очистительные обряды и предсказывавших будущее. Сколь губительно неверие в богов и презрение к ним, столь же губительно и суеверие, которое подобно воде, всегда стекающей в низменные места…»

До и после каждого мало-мальски значительного события в жизни Александра обязательно приносились жертвы богам, испрашивались советы у оракулов, проводились гадания по внутренностям жертвенных животных. Как правило, царь относился к мнению жрецов и предсказателей достаточно серьезно и при принятии важных решений руководствовался их рекомендациями. Но были и исключения. Древние историки упоминают об отдельных случаях, когда, уверовав в свою силу и могущество, Александр пренебрег предостережениями предсказателей. Речь идет главным образом о тех дурных предзнаменованиях, которые наблюдались в последние годы его жизни и сулили молодому царю утрату власти. Одним из них стал случай в царском зверинце, когда на большого красивого льва вдруг напал домашний осел и ударом копыт убил его. Большинство знамений прямо указывали на скорую потерю Александром короны, и это не могло его не тревожить. Об одном таком случае рассказывает Плутарх: «Однажды Александр, раздевшись для натирания, играл в мяч. Когда пришло время одеваться, юноши, игравшие вместе с ним, увидели, что на троне молча сидит какой-то человек в царском облачении с диадемой на голове. Человека спросили, кто он такой, но тот долгое время безмолвствовал. Наконец, придя в себя, он сказал, что был привезен сюда по морю и очень долго находился в оковах; только что ему явился Серапис, снял с него оковы и, приведя его в это место, повелел надеть царское облачение и диадему и молча сидеть на троне. Александр, по совету прорицателей, казнил этого человека, но уныние его еще усугубилось…»

Аналогичный случай, который якобы произошел с царем весной 324 года до н. э. во время плавания по Евфрату, описывает и С. Фишер-Фабиан: «Александр спустился между тем вниз по Евфрату, велел восстановить одни каналы, изменить русла других и, наконец, достиг устья реки и открытого моря. То, что произошло на обратном пути, привело его команду в ужас: царь сам вел корабль, держа рулевое весло обеими руками. Порывом ветра сорвало и унесло в воду его головной убор вместе с диадемой. Один из финикийских моряков тотчас же прыгнул в море, выловил царский убор, а диадему надел на голову, чтобы освободить руки, — так было легче плыть. Высший знак царского достоинства на голове простолюдина — это предвещало беду. «Вели убить его, о великий, и ты уничтожишь дурное предзнаменование!» — посоветовали ему ясновидящие. Но Александр рассудил иначе: «Отхлещите его бичами за неуважение к диадеме и наградите тысячей драхм, потому что он был проворнее и смелее многих из вас».

Еще одна «коронная» история была описана известным советским писателем-фантастом Иваном Ефремовым. В одном из своих романов он упоминает о короне из черного металла, которая якобы и послужила причиной тяжелой болезни и смерти Александра. А дело было так. Во время индийского похода македонец нашел в какой-то деревушке маленький храм, в нем — корону богов. Гордый завоеватель потребовал, чтобы жрецы отдали корону ему. «Берегись, — предупредил Александра верховный жрец, — эту корону может надеть только тот, в чьих жилах течет кровь богов. Человек же, прикоснувшись к черной короне, упадет замертво». Александр, уверенный в своем божественном происхождении, только посмеялся над этими словами. Он надел корону и вышел на ступени храма. Вдруг великий полководец пошатнулся и, потеряв сознание, упал на землю. Черная корона скатилась с его головы. А когда Александр пришел в себя, то оказалось, что он практически ничего не помнит о своих грандиозных планах покорения мира. Пытаясь вернуть внезапно утраченную память, македонянин вернулся в Вавилон, где через некоторое время ослабел от непонятной болезни и умер. Стоит подчеркнуть, что нет никаких документальных подтверждений этой истории, поэтому исследователи считают ее всего лишь выдумкой знаменитого фантаста.

В действительности же серьезные предупреждения великий завоеватель получил накануне его вступления в Вавилон. Сначала он прислушался к словам прорицателей, но затем все же пренебрег ими. С. Фишер-Фабиан описывает это происшествие таким образом: «Когда в 331 году до н. э. Александр подошел к стенам Вавилона, городские ворота распахнулись, и сатрап Мазей был готов устроить ему триумфальный прием. Однако на сей раз его вступлению в город решили воспрепятствовать, но не солдаты (для этого не хватило бы сил), а двое халдеев. Они просили передать царю, что звезды говорят, будто ему грозит беда, если он войдет в Вавилон. Александр, как мы знаем, верил в предзнаменования — как в добрые, так и в дурные. Тем не менее, он заподозрил неладное, сопоставив два факта: щедрое финансирование работ по восстановлению Этеменанки (вавилонской башни) и рост доходов жрецов. Они саботировали строительство и использовали деньги для «более важных дел».

Но заставляло задуматься и то, что возвестил Пифагор [6], гадавший по внутренностям животных, тот самый Пифагор, который предсказал смерть Гефестиона: и на этот раз печень жертвенного животного состояла только из одной доли. Каждый знал, что это особенно дурной знак. А что произнес Калан [7], прежде чем подняться на костер? «Скажи своему царю, что я буду ждать его в Вавилоне». Было бы непростительной глупостью бросать вызов богам. Царь велел части войска войти в Вавилон, а сам расположился в Борсиппе, что западнее Евфрата. Когда же из города пришло донесение о том, что каждый день со всего света прибывают посланцы с просьбой об аудиенции, соображения государственной пользы одержали верх над верой в магическое, и царь сел в колесницу, запряженную восьмеркой индийских лошадей».

Пышный въезд Александра в Вавилон, богатство его царской резиденции там и поклонение, которые оказали ему представители делегаций от разных народов, безусловно, тешили тщеславие молодого завоевателя, который возводил свое происхождение к египетскому богу Амону В том, что этот бог является его небесным покровителем, великий македонец окончательно убедился во время посещения в ливийской пустыне оазиса Сива, где устами египетских жрецов ему было передано предсказание божества. Что именно «сказал» ему Амон, точно не известно, но он якобы подтвердил божественное происхождение Александра. При этом, если верить Плутарху, не обошлось без курьеза. Вот как описывает и комментирует интерпретацию этого события великим историком наш современник, историк Игорь Дубровский: «Согласно Плутарху, египетский жрец, приветствовавший Александра Македонского, желал сказать ему по-гречески "пайдион" ("дитя"), но по причине дурного произношения вышло "пай Диос" ("сын Зевса"). Вполне этим довольный, македонский царь будто бы немедленно удалился. Вовсе не обязательно принимать этот рассказ за чистую монету. В нем скорее угадывается скепсис, с которым на желание Александра сравняться с богами смотрели греки».

Действительно, древние эллины не видели ничего необычного в обожествлении смертных героев. Поэтому их делегация явилась в царский шатер в праздничном убранстве, украшенная цветами и венками, давая тем самым понять, что для них это место, где находится божество. В связи с этим С. Фишер-Фабиан отмечает: «В отличие от македонян, греки поклонялись Александру как богу естественно, не делая усилий над собой. Они приносили жертвы и героям, которые рождались от любви богов и смертных. В IV веке до н. э. с олимпийцами они были на короткой ноге, знали об их слабостях, как и о том, что они слишком заняты собой, чтобы их действительно могли волновать земные дела. И почему бы не оказать богоподобному человеку больше почестей, чем богу, похожему на человека? Что им, афинянам, Гекуба — им, этому пресыщенному обществу, все подвергавшему сомнению? А спартанцы, как и Демосфен, велели передать с присущим им врожденным высокомерием: «Если Александр хочет быть богом, пусть будет им».

И все же не все, даже из числа эллинов, готовы были воспевать своего царя как божество. В связи с этим весьма интересна история, изложенная в книге Е. Орлова [8] об Александре Македонском, опубликованной в дореволюционном издании серии «Жизнь замечательных людей». Вот что он пишет: «Среди многочисленных философов и ученых, сопровождавших Александра в его походах, двое пользовались его особенною дружбою. Анаксарх и Каллисфен, племянник Аристотеля. Первый из них, наглый и льстивый, вздумал по случаю свадьбы (с Роксаной. — Прим. авт.) возвести Александра, по восточному обычаю, в божество, для чего и условился с некоторыми персами и мидянами предложить, в виде пробного шара, введение церемониала падения перед царем ниц. Александра позондировали и нашли весьма благосклонно расположенным к затее. И вот на пиру, когда вино уже порядком разогрело всем головы, Анаксарх встает и произносит длинную и искусную речь, в которой восхваляет деяния царя, объявляет их превышающими все, доселе достигнутое сынами человеческими, напоминает об оракуле Зевса Амона и рекомендует оказать ему божественные почести. Персы и мидяне разразились шумными аплодисментами, но македонские и греческие гости хранили угрюмое молчание, не смея противоречить, но и не желая одобрить. Тогда поднялся со своего места Каллисфен и выразил от имени своего и своих друзей протест против этого нелепого предложения. Ему ответом были рукоплескания македонян и греков, но Александр молчал, тая злобу. Когда под конец вечера царь и его гости стали обмениваться лобзаниями, Каллисфен один не получил поцелуя и должен был уйти без приветствия. Философ тогда шутливо заметил, что он, в сущности, ничего не потерял, кроме поцелуя, но он ошибался: он потерял милости своего владыки и вскоре жестоко из-за этого поплатился.

У него был друг и ученик Гермолай, молодой паж царя. Сопровождая однажды Александра на охоту и видя несущегося на них вепря, Гермолай бросил в животное копье и убил его. Царь рассердился: паж отнял у него добычу и за это был наказан прутьями и лишен коня. Гермолай поклялся отомстить и вместе с несколькими товарищами составил заговор с целью убить царя. Об этом, однако, узнали, и молодые заговорщики были арестованы и казнены. Перед смертью их пытали, но они никого не выдали, что не помешало Александру впутать и Каллисфена, обвиняя его в подстрекательстве. Дело ничем не было подкреплено, но Каллисфена подвергли пытке, а потом казнили, ко всеобщему негодованию старых македонян».

Незадолго до этого, в том же 328 году до н. э., Александр собственноручно убил копьем своего любовника и боевого друга Клита, не раз спасавшего ему жизнь. Он впал в ярость от того, что Клит оборвал полководца, певшего царю дифирамбы, и принялся перечислять пороки и проступки хвастливого Александра. Впавшего в ярость царя никто не смог остановить. А потом он три дня рыдал над трупом своего любимца.

Эта история интересна не только как свидетельство отношения самого великого македонца и его приближенных к обожествлению его персоны. К ней мы еще не раз вернемся при рассмотрении других версий причин смерти Александра. А пока стоит лишь заметить, что, по мнению некоторых древних историков, именно причисление Александром себя к сонму небожителей, требование всеобщего поклонения и другие проявления неумеренного тщеславия могли вызвать гнев у оскорбленных его высокомерием великих олимпийцев. В качестве наказания они и ниспослали гордому македонянину внезапный недуг и раннюю кончину.

Более конкретная версия, прямо указывающая на карающую руку богов, нашла отражение в персидских преданиях. В них говорится о том, что великий полководец будто бы был наказан небом за то, что вскрыл могилу персидского царя Кира. Но никаких сведений об этом факте не найдено, кроме нескольких строк у Плутарха: «Найдя могилу Кира разрытой, он (Александр) казнил виновного, хотя преступник был родом из Пеллы и принадлежал к видным гражданам». Кроме того, существует мнение, что Александр велел запечатать нарушенную ворами царскую гробницу и выбить внизу ее надпись, сделанную Киром, по-гречески.

Еще одно предположение, встречающееся и в персидских, и в античных источниках, связано с обстоятельствами похорон Гефестиона. Вот что писал по этому поводу Диодор: «Царь, устраивая похороны, приказал всем соседним городам содействовать по мере сил их роскошному устроению; всем обитателям Азии приказал загасить до окончания похорон так называемый священный огонь: персы это обычно делают при похоронах царей. Народ счел этот приказ дурным предзнаменованием; решили, что божество предрекает смерть царя».

А вот по легенде, которую передавали из уст в уста македонские ветераны, их царь погиб потому, что забыл законы предков об умеренности и сдержанности. Боги отвернулись от него, ибо он стал ходить в одеждах врагов, убивать верных ему людей, подозревая их в измене. Эта мысль выражена и в «Истории Александра Македонского» Квинта Курция Руфа: «Александр стал носить одежду персидских царей и диадему, что не было принято раньше у македонских царей… Александр начал свирепствовать по отношению к своим не как царь, а как враг». В справедливости этих слов можно убедиться хотя бы на приведенных здесь примерах расправы македонца с Гермолаем, Каллисфеном и Клитом. Правда, когда унимался охватывавший его гнев, Александр сам осознавал, что погорячился, но в следующий раз поступал с такой же слепой горячностью и жестокостью. Вот что пишет, основываясь на записках придворных летописцев и военачальников о мыслях, волновавших умирающего Александра, Герман Малиничев, автор книги «Археология по следам легенд и мифов»: «Он признавал, что последний поход не удался, завоевано полмира, а верные друзья растеряны, а сам он остался с пустой душой и мутной головой от мистики чужих религий… В носилках, когда его тащили к Вавилону, он пытался произносить строчки из «Илиады», которую раньше знал наизусть, но теперь путался, впадал в тяжелое забытье. Он отрекался от чужих богов, но в то же время вспомнил предсказания восточных оракулов, что живым в Македонию ему не вернуться. В голове всплывало и другое прорицание. Когда он захватил Персию, в одном из городов его вояки ворвались в храм зороастрийцев и захватили скрижали, на которых золотыми буквами записана священная «Авеста». Трофей вывезли в Македонию. Вот тогда жрецы и возвестили ему скорую смерть — за дикое святотатство. Зороастрийцы предрекли и наказание телу грешника: «Оно не будет знать покоя»». Так и произошло: могилу великого завоевателя безуспешно ищут до сих пор. Так, может быть, действительно он был наказан своими или чужими богами? Даже сам он, по свидетельству Юстина, признавал это: «Когда на четвертый день Александр почувствовал несомненный конец, он сказал, что видит в этом рок, тяготеющий над его родом, ибо большинство Эакидов умирало в возрасте до тридцати лет».

«Мистическая» версия гибели Александра Македонского, как нечто сверхъестественное, не поддающееся научному анализу, не может быть ни опровергнутой, ни доказанной. В нее можно только верить или не верить. Другое дело — предположения, основанные на реальных фактах. И первым среди них стоит рассмотреть версию, связанную с образом жизни великого полководца, с теми его пристрастиями, увлечениями и наклонностями, которые могли существенно подорвать его здоровье. 

Разобраться в характеристиках, даваемых на протяжении более двух тысячелетий Александру Македонскому, чрезвычайно сложно. Ведь практически все его известные биографы, даже самые древние, не были его современниками и писали о нем исключительно на основе сочинений других авторов, достоверность которых не всегда была подтверждена историческими документами. Вот почему в трудах Плутарха, Диодора, Арриана, Квинта Курция Руфа и других историков действительные факты биографии великого полководца трудно отделить от легенд и преданий, слухов и домыслов, а в характеристике его личности и образа жизни есть немало субъективного. В силу этого суждения разных авторов о характере и наклонностях Александра нередко весьма противоречивы.

Возьмем хотя бы самое распространенное среди биографов великого македонца мнение о его пристрастии к вину. Большинство из них пишут о неумеренном пьянстве, которое вместе с другими излишествами, в частности распутством, привело Александра к циррозу печени, от которого он якобы и скончался. Ярым сторонником этой точки зрения был Курций Руф, который считал, что молодой царь все лучшее в себе «запятнал непреодолимой страстью к вину». «Беспрерывные пиры, нездоровые до утра попойки и увеселения с толпами распутниц, всяческое погружение в чужеродные обычаи» — вот то, что, по его мнению, сгубило великого македонца. В сочинениях других авторов пишется о том, что Александр очень любил крепкое красное македонское вино, запасы которого всегда возил с собой, и особо подчеркивается такой факт: накануне приступа загадочного недомогания повелитель мира много пил в кругу ближайших соратников и, вероятно, упился вусмерть. Некоторые из них допускают, что его беспробудное пьянство было отягощено малярией, что привело или к болезни печени, или к прободению язвы желудка.

Единственным из древних историков, кто не разделял эту точку зрения, был Плутарх, который писал в своих «Жизнеописаниях»: «И к вину Александр был привержен меньше, чем это обычно считали». Столь же умеренным и благородным представлял Плутарх великого македонца и в любовных отношениях. Историк утверждал, что «до своей женитьбы он не знал, кроме Барсины [9], ни одной женщины» и вообще не трогал пленниц. «Желая противопоставить их привлекательности красоту своего самообладания и целомудрия, — писал Плутарх, — царь не обращал на них никакого внимания, как будто они были не живыми женщинами, а безжизненными статуями. Узнав, что два македонянина… обесчестили жен каких-то наемников, царь письменно приказал… в случае, если это будет доказано, убить их, как диких зверей, сотворенных на пагубу людям. В том же письме царь пишет о себе дословно следующее: «Никто не сможет сказать, что я видел жену Дария, желал ее увидеть или хотя бы прислушивался к тем, кто рассказывал мне о ее красоте». Александр говорил, что сон и близость с женщиной более всего другого заставляют его ощущать себя смертным, так как утомление и сладострастие проистекают от одной и той же слабости человеческой природы».

А вот другие биографы великого македонянина, напротив, приводят примеры его «увеселений с толпами распутниц» и гомосексуальных связей. В сочинении Курция Руфа повествуется об участии Александра в знаменитом поджоге дворца персидских царей, произошедшем по наущению гетеры Таис: «В то время, как враг и соперник его царской власти продолжал упорно воевать… он (Александр) засветло садился за пиршества, на которых бывали и женщины, да не такие, которых нельзя было оскорблять, а распутницы, привыкшие жить с военными более свободно, чем полагалось. Из них одна, Таис, будучи во хмелю, внушает ему, что он вызовет глубокую благодарность у всех греков, если велит поджечь дворец персидских царей… К этому мнению пьяной распутницы в таком важном деле присоединяются один за другим тоже упившиеся вином, царь проявил тут больше алчности, чем сдержанности: «Почему бы нам в самом деле не отомстить за Грецию и не поджечь город?» Все разгорячились от вина и бросились хмельные поджигать город, ранее пощаженный вооруженными врагами… Царь первым поджег дворец, за ним гости, слуги, наложницы… Македонцы испытывали стыд из-за того, что такой славный город был разрушен царем, упившимся на пиру».

К оценкам Плутарха и Курция Руфа, несомненно, следует относиться критически. Оба они были необъективны, ибо каждый из этих историков видел только то, что хотел видеть, а не то, что было в действительности. Один излишне воспевал, другой больше порицал и морализировал, а истина, как всегда, находится где-то посередине. И уж, конечно, не стоит принимать в расчет рассказы македонских ветеранов, вернувшихся после смерти Александра на Балканы, о том, что их царь погиб от пьянства и распутства, так как имел 360 персидских наложниц (!), с которыми догулялся до какой-то дурной болезни.

Но все же нельзя не согласиться с тем, что образ жизни Александра — как во время военных походов, так и в мирные дни — умеренностью не отличался, а потому способствовал постепенному истощению его организма. Однако надо учесть, что хотя любого рода излишества и подорвали здоровье Александра, сами по себе они вряд ли могли бы стать единственной причиной его скорой смерти. Именно такое заключение было сделано в конце XIX века английским профессором Вениамином Уилером, автором большой монографии об Александре Великом. Проанализировав события последних дней его жизни, симптомы охватившего его недуга, он прежде всего отметил, что в придворных летописях «никаких указаний на местные боли или воспаление не имеется», а следовательно, вряд ли здесь можно говорить о циррозе печени или прободении язвы как следствии неумеренного питья вина. Отсюда Уилер сделал следующий вывод: «Если эксцессы двух предшествовавших заболеванию ночей и могли сделать организм Александра более удоборанимым, то все же никак нельзя признать справедливой сказку о том, что он умер от пьянства».

Однако этот аргумент Уилера — об отсутствии у Александра местных болей — вызывает сомнение. Ведь ряд римских историков, описавших последний пир царя, указывают на то, что перед тем как упасть, он испытал сильный приступ боли. Против этого возражает, как мы уже говорили выше, лишь Плутарх, который обвиняет их в вымысле. Но можно ли и в этом случае всецело доверять словам Плутарха? С другой стороны, если боли действительно были, то являлись ли они симптомом цирроза печени, язвы или какой-то другой болезни [10]? А может, и не болезни вовсе, а искусного отравления?

Версии о насильственном характере смерти великого завоевателя высказывались как древними (Арриан, Диодор, Плутарх, Юстиниан), так и современными историками. В наши дни к их расследованиям неоднократно подключались известные токсикологи, криминалисты, специалисты в области медицины и естественных наук. А первым из тех, кто пытался разгадать этот исторический детектив, стал британский сыщик Джон Грив, который пришел к весьма неожиданному заключению… 

Помощник главы лондонской полиции Джон Грив был с детства заинтригован загадкой смерти Александра Македонского. Но заняться ее разгадкой он смог только на склоне лет, уйдя в отставку. К своему расследованию опытный сыщик привлек крупнейших специалистов в области судебной медицины, токсикологии, патологии, эпидемиологии, психиатрии, археологии, ботаники и истории. Дело было весьма необычным не только, как говорится, в связи со сроком давности (с момента смерти великого македонца прошло более двух тысячелетий), но и в силу отсутствия останков, каких-либо улик и вещественных доказательств. Единственным материалом для расследования служили исторические документы: придворные летописи и сочинения античных биографов Александра. С их помощью Грив со своей командой задался целью установить характер и причины загадочного и смертельного заболевания царя.

Основой для размышлений стал никем из биографов не оспариваемый факт: болезнь Александра продолжалась 12 дней. Поэтому первым шагом в расследовании стало составление с помощью патологов списка причин, которые могли бы за этот срок привести больного к смертельному исходу. Наряду с этим известным эпидемиологом Джоном Марром был проанализирован перечень распространенных в те времена в Месопотамии болезней, в который вошли малярия, тиф, энцефалит, сепсис и ряд простудных заболеваний. Как оказалось, их симптомы и длительность протекания лишь частично совпадали с клинической картиной болезни Александра, описанной историками. К тому же ни одно из этих заболеваний не связано с красным вином. Таким образом, естественные причины смерти великого завоевателя были поставлены под большое сомнение.

В связи с этим Джон Грив приступил к расследованию версии насильственной смерти, о которой, как мы уже упоминали, писали многие античные историки (Плутарх, Арриан и др.) [11]. Одним из аргументов в ее пользу было то, что ни один человек из семьи Александра не умер своей смертью: его отец, дядя, мать, жена и сын были убиты [12]. Поскольку политические убийства были в те времена обычным делом, то такой мощной политической фигуре, какой являлся великий завоеватель, вполне могла быть уготована такая же роковая участь. Однако это предположение могло служить лишь косвенным доказательством. Для того же, чтобы найти прямые доказательства, сыщику необходимо было выяснить мотив предполагаемого убийства, определить, кто был в нем заинтересован, участников и средства для его осуществления. К поиску ответов на эти вопросы британский сыщик, возглавлявший в свое время подразделение Скотланд-Ярда по борьбе с терроризмом, подошел сугубо профессионально. Рассматривая историческую проблему с современных позиций, он пришел к выводу о том, что Александр был «лидером самой успешной вооруженной преступной группировки в истории и, вероятно, самой богатой из всех когда-либо существовавших грабительских банд». А раз так, то желающих прибрать к рукам созданную им империю и награбленные богатства могло быть предостаточно даже в ближайшем царском окружении. Об этом свидетельствует хотя бы то, что за время своего правления великий македонец столкнулся с несколькими заговорами, которые успешно преодолел. И все-таки кому-то удалось с ним расправиться. Но кому?

Тщательно проанализировав ближайшее окружение Александра, Джон Грив сначала остановился на фигуре престарелого полководца Антипатра, который был оставлен царем в Македонии в качестве греческого наместника. В перспективе именно он должен был стать опекуном будущего наследника Александра и, следовательно, правителем империи. Каждый раз, уходя в поход, царь доверял ему как самому опытному военачальнику и свою родину, и любимую мать, и все воинские резервы. И надо сказать, что Антипатр достаточно успешно справлялся со всеми царскими поручениями, в частности, своевременно посылал Александру подкрепления, подавил выступление восставших спартанцев. Но вместо благодарности его действия вызывали у тщеславного македонца глухую ненависть: ведь чем больше были успехи наместника, тем меньшими казались Александру его собственные. Царь насмешливо называл борьбу Антипатра со спартанцами «войной лягушек с мышами», а его самого подозревал в желании стать царем. Недаром однажды Александр сказал: «Снаружи Антипатр одет в платье с белой каймой, а изнутри он весь пурпурный».

В том, что именно у этого полководца были все основания для того, чтобы стать организатором возможного заговора против Александра, сыщика убеждало сразу несколько фактов. Во-первых, Антипатр резко отрицательно относился к желанию царя провозгласить себя богом (а мы уже знаем на примерах Каллисфена и Клита, как тот расправлялся с теми, кто противился его желаниям). Во-вторых, мать Александра, Олимпиада, женщина эксцентричная и взбалмошная, постоянно жаловалась сыну, обвиняя наместника в измене и в своей ссылке. Эти жалобы подогревали и без того не лучшее отношение царя к старому полководцу. И весной 323 года до н. э., отправляя в Македонию десять тысяч ветеранов, не годных к службе, Александр приказал возглавлявшему их полководцу Кратеру сменить Антипатра на посту наместника. Тому же было велено явиться в Вавилон во главе молодых македонцев. Но, как это часто бывает, прежде царского посланника до наместника дошел слух, что якобы Кратер сначала должен его убить, а затем занять освободившееся место. Мудрый Антипатр понял, что перед ним встал вопрос: кто кого быстрее успеет устранить — он царя или царь его? И начал мгновенно действовать, отправив ко двору Александра своих сыновей — Кассандра, Филиппа и Иолая. Сам же под благовидными предлогами стал оттягивать свое прибытие в царскую ставку.

Согласно некоторым античным источникам, именно Кассандр доставил в копыте своего мула коробочку с ядом [13], которым вскоре и был отравлен Александр. Затем он передал ее своему брату Иолаю, царскому виночерпию. Именно он является ключевой фигурой в деле об отравлении. Оказывается, это Иолай познакомил царя, пребывавшего в немыслимой печали после кончины Гефестиона, с фессалийцем Медием, который быстро заменил ему умершего любовника. Дальнейшее нам уже известно: на очередном пиршестве у Медия Иолай наполняет кубок Александра и, предварительно налив из него немного на ладонь, пробует вино, а затем подает его царю. Тот выпивает его большими глотками, но вдруг издает стон, прижимает кулаки к животу и опускается на пол. Казалось бы, все признаки отравления налицо. Но, проанализировав совместно с крупнейшим историком античности Элизабет Карни, историком медицины Робертом Арноттом и токсикологом Лео Шелом все обстоятельства и взвесив улики, сыщик Грив не нашел их убедительными. И вот почему.

Оказалось, что убийство царя не решало проблем престарелого наместника. Власть ему все равно не досталась бы, поскольку на его пути к трону стояла еще одна фигура — хилиарх (нечто вроде вице-императора) Гефестион. Именно ему вместо Антипатра Александр громогласно доверил опекунство своего будущего наследника, а значит, и державу. Следовательно, старому наместнику нужно было убрать еще и молодого соперника. Гефестион действительно внезапно скончался. Причиной его смерти называют тиф, но возможно, что и здесь не обошлось без яда. Предположим, что наместник мог, прежде чем послать в Вавилон своих сыновей, отправить доверенным людям другую коробочку, которая лишила жизни хилиарха. Но надо ли было ему так рисковать ради призрачного шанса на власть, воспользоваться благами которой он был уже не в состоянии? Ведь к моменту смерти Александра Антипатру было уже 73 года (он скончался в 319 году до н. э., пережив царя всего лишь на три года с небольшим). Вряд ли человек столь преклонного возраста стал бы так уж сильно держаться за свое место или стремиться к получению высшей власти в империи. Хотя под угрозой смерти чего только не сделаешь, да и, заботясь о будущем своих сыновей, старый наместник мог замыслить устранение тирана, а сыновья — осуществить этот замысел [14].

Некоторые античные историки высказывали предположение о существовании заговора против Александра в среде военачальников, которые были недовольны его сближением с персидской знатью. Вступив в преступный сговор и отравив своего патрона, они могли освободиться от сурового самодержца и получить во владения обширные земли распавшейся империи. Но Грив даже не стал рассматривать эту версию, поскольку многие недовольные царем военачальники из числа его греко-македонского окружения были уже им казнены, а те, кто остался, готовились к новому походу. А поскольку предстоящая военная экспедиция сулила им огромные прибыли, они, напротив, были готовы беречь своего правителя пуще зеницы ока.

Кроме того, возникли большие сомнения относительно возможного использования известных в те времена ядов из фармакопеи древней Македонии. При изучении симптомов скоротечной болезни Александра Роберт Арнотт и Лео Шел один за другим отвергли стрихнин, мышьяк и цианистый калий, которые не вписывались в клиническую картину 12 дней. А ядовитых веществ длительного срока действия македонцы еще не знали. Казалось бы, расследование Грива зашло в тупик. Но однажды, встретившись с сыщиком в ботаническом саду Бирмингема, токсиколог Шел показал ему вырванное с корнем полутораметровое растение и сказал: «Вот от чего умер Александр». Это была белая чемерица, применявшаяся в качестве слабительного. Безобидное на вид растение в действительности является очень ядовитым. Малейшая его передозировка в медицинских целях могла повлечь за собой смертельный исход. Александр был хорошо знаком со свойствами этого растения и часто пользовался им в качестве слабительного. По мнению Шела, симптомы отравления чемерицей практически полностью совпадают с описанием болезни и смерти великого македонца.

На основании всего этого Грив пришел к заключению о том, что смерть Александра не была насильственной. Скорее всего произошел несчастный случай. По мнению сыщика, после очередного ночного пира молодой и нетерпеливый царь захотел быстрее прийти в себя и воспользовался знакомым снадобьем. А чтобы ускорить его действие, принял бо́льшую, чем обычно, дозу. Так родилась еще одна версия смерти великого завоевателя, которую так же сложно доказать или опровергнуть, как и все предыдущие. 

Несмотря на заключение Грива, число исследователей, упорно продолжающих поиски возможных убийц Александра, не уменьшается и поныне. В 2010 году международная группа ученых на основе проведенного ею исследования обстоятельств смерти великого македонца сделала сенсационное заявление о том, что он был отравлен ядовитой водой реки Стикс, которая по древнегреческим легендам служила входом в загробный мир. Эта горная река, берущая свое начало на высокогорье Ахайи, и сегодня течет на Пелопоннесском полуострове, но называется теперь Мавронери, что в переводе означает «Черная вода».

Согласно древнегреческой мифологии, олимпийские боги требовали от людей давать клятвы на берегу священной реки Стикс, протекающей в подземном царстве. В тех случаях, когда эти клятвы нарушались, Зевс, выступавший арбитром, заставлял клятвопреступников пить воду из этой реки. В результате этого те или умирали в мучениях, или на протяжении года не могли ни двигаться, ни говорить. Точно так же и Александр Македонский после пира в Вавилоне в течение двенадцати дней мучился от боли, потерял голос и не мог пошевельнуться, а потом и вовсе впал в кому. «Это натолкнуло нас на мысль о том, что некоторые симптомы, которые наблюдались у Александра, в точности соответствуют древнегреческим мифам, связанным со Стиксом», — заявил один из участников исследования, доктор Майер. В связи с этим ученые предположили, что в водах Стикса могло содержаться какое-то ядовитое вещество. По их мнению, этот мифический яд является чрезвычайно токсичным продуктом жизнедеятельности грамположительных почвенных бактерий Micromonspora echinospora, которые были обнаружены еще в 80-х годах прошлого столетия в твердых отложениях карбоната кальция, образующихся на известняке и весьма распространенных в реках Греции. Эти бактерии вырабатывают чрезвычайно токсичное вещество — цитотоксин калихеамицин, которое может вызывать высокую температуру и острую боль. Ученые считают, что это одно из немногих известных древним грекам ядовитых веществ, резко повышающих температуру тела.

В пользу новой версии ученых свидетельствуют и некоторые исторические источники. В связи с этим сто́ит еще раз обратиться к сочинениям Плутарха, которой по поводу того, чем мог быть отравлен македонский царь, писал: «Ядом, как передают, послужила ледяная вода, которая по каплям, как роса, стекает с какой-то скалы близ Нонакриды; ее собирают и сливают в ослиное копыто. Ни в чем другом хранить эту жидкость нельзя, так как, будучи очень холодной и едкой, она разрушает любой сосуд». Нужно сказать, что это описание соответствует всем преданиям о ледяной воде Стикса, хотя Плутарх и не упоминал название реки. К тому же предания помещают истоки Стикса в ущелье Мавронери в горах Аркадии, на севере полуострова Пелопоннес. Что же касается Нонакриды, то об этом уже не существующем во II веке нашей эры городе упоминал в своем «Описании Эллады» древнегреческий писатель Павсаний. И находился он, как считали древние историки, в непосредственной близости от истока Стикса.

Сопоставляя действие на человеческий организм калихеамицина с симптомами и ходом болезни великого полководца, а также учитывая сведения из сочинений античных авторов, ученые пришли к заключению, что Александр был отравлен именно этим цитотоксином. Правда, их вывод не был подкреплен информацией об уровне содержания калихеамицина в водах Мавронери. Понимая всю зыбкость высказанной версии, итальянский геохимик из Национального института геофизики и вулканологии в Палермо Вальтер Д’Алессандро признается: «К сожалению, геохимия реки до сих пор не изучена современными учеными, и поэтому из-за недостатка научных данных мы не можем окончательно подтвердить нашу теорию».

Версия отравления Македонского водой Стикса, кажущаяся на первый взгляд довольно правдоподобной, вызвала у специалистов не только большой интерес, но и немало сомнений. К примеру, врач-токсиколог, кандидат медицинских наук Олег Кульневич прокомментировал ее так: «Вариант гибели Александра Македонского от отравления таким цитотоксином, как калихеамицин, можно только предполагать. Объективную экспертизу по истечении стольких лет специалистам провести вряд ли удастся. Тем не менее версия интересная. Чтобы было понятно, о чем идет речь, немного поясню: цитотоксином может являться любое вещество, которое оказывает токсическое влияние на определенный вид клеток или отдельный орган, а не на весь организм в целом». Если следовать этому комментарию, то в случае с Македонским мы можем предположить, что таким органом могла стать печень, ослабленная чрезмерным употреблением вина.

Авторы версии о ядовитой воде реки забвения сконцентрировали свое внимание только на определении токсического вещества, «повинного» в смерти великого полководца, и не ставили своей целью поиск ответов на вопросы о том, кто и как мог этим веществом его напоить. А вот известный популяризатор истории Грэхем Филлипс в своей книге «Александр Великий. Убийство в Вавилоне» попытался определить не только яд, которым был якобы отравлен македонский царь, но и самого отравителя, вернее, отравительницы… 

Исследование Филлипса увлекательнее любого остросюжетного детектива, в котором в роли убийцы выступают не соперники в борьбе за власть, а… собственная жена Александра — Роксана. По мнению автора, это злодеяние было совершено ею в приступе ревности. А поводов для нее, как известно, венценосный супруг давал ей предостаточно.

История любви Александра к персидской принцессе, бактрийке Роксане, дочери сатрапа Оксиарта, подробно описана Курцием Руфом и Плутархом. Первый, в частности, рассказывал о ней следующее: «Когда веселье на пиру было в разгаре, сатрап приказал привести 30 знатных девушек. Среди них была его дочь по имени Роксана, отличающаяся исключительной красотой и редким у варваров изяществом облика. Хотя Роксана вошла вместе со специально отобранными красавицами, она привлекла к себе внимание всех, особенно царя, невоздержанного в своих страстях благодаря покровительству Фортуны, против чего не может устоять ни один из смертных. В свое время Александр с отцовским чувством любовался женой Дария и его двумя дочерьми — девушками, по красоте ни с кем, кроме Роксаны, не сравнимыми. Теперь же он воспылал любовью к девушке совсем не знатной, если сравнить ее происхождение с царским. Александр сказал, что для укрепления власти нужен брачный союз персов и македонян: только таким путем можно преодолеть чувство стыда побежденных и надменность победителей. Ведь Ахилл, от которого Александр ведет свое происхождение, тоже вступил в связь с пленницей. Пусть не думают, что он хочет опозорить Роксану: он намерен вступить с ней в законный брак. Отец девушки в восторге от неожиданного счастья слушал слова Александра. А царь в пылу страсти приказывает принести по обычаю предков хлеб: это было у македонцев священнейшим залогом брака. Хлеб разрезали мечом пополам, и Александр с Роксаной его отведали… Таким образом, царь Азии и Европы взял себе в жены девушку, приведенную для увеселения на пиру, с тем, чтобы от нее родился тот, кто будет повелевать победителями».

Плутарх же помимо указания на то, что брак Александра с Роксаной был заключен «по любви», сообщал еще и об отношении к нему со стороны царского окружения. В частности, он писал: «Из его (Александра) ближайших друзей Гефестион одобрял его поведение и так же, как он, изменил свой образ жизни». Для непосвященного эта фраза мало о чем говорила, а вот биографы Александра хорошо понимали, о каком «поведении» и «образе жизни» шла речь. Дело в том, что до брака с Роксаной у македонского царя были любовные отношения не только с представителями прекрасного, но и сильного пола. И, судя по высказываниям древних авторов, именно Гефестион занимал первое место в числе его любовников. К примеру, Курций Руф писал о нем: «Это был самый любимый из друзей царя, выросший вместе с ним, поверенный всех его тайн, имевший больше других право подавать советы царю». Вторя ему, другой античный историк, Юстин, уточняет: «Сначала он был дорог царю юношеской своей красотой, а потом своими заслугами». Более подробно особенности отношений Александра со своим любимцем в сравнении с другими приближенными освещал Плутарх: «Вообще Гефестиона он особенно любил, а Кратера [15] уважал; он и считал, и всегда говорил, что Гефестион любит Александра, а Кратер — царя. Между обоими поэтому существовала тайная вражда, и столкновения между ними бывали часто. Однажды в Индии они кинулись друг на друга, схватились за мечи; друзья бросились на помощь каждому. Александр подбежал и стал открыто бранить Гефестиона, называя его легкомысленным и безумным: неужели он не понимает, что если у него отнимут Александра, то он будет ничем».

Изменение образа жизни Гефестиона, о котором писал Плутарх, видимо, состояло в том, что он, так же как и Александр, вступил в законный брак с женщиной — младшей дочерью Дария Дрипетидой. Но насколько это способствовало обузданию любовной страсти мужчин друг к другу, неизвестно. Зато со всей уверенностью можно утверждать, что неизменным атрибутом их времяпрепровождения в промежутках между походами оставались долгие ночные застолья в кругу друзей. Беременная Роксана лишь изредка присутствовала на этих пирах. Так что с Гефестионом Александр общался, по-видимому, больше и чаще, нежели с законной супругой, что не могло не задевать ее уязвленного самолюбия. Ее задевало то, что муж привселюдно выставлял напоказ свою гомосексуальную связь с молодым хилиархом. По мнению Грэхема Филлипса, именно это обстоятельство послужило мотивом для устранения Роксаной сначала Гефестиона, а затем и Александра.

Еще одной причиной, толкнувшей ревнивую женщину на убийство собственного мужа, писатель считает оскорбительный для нее брак Александра с дочерью Дария Статирой [16]. Как пишет Плутарх, царь решил взять себе вторую жену «в интересах своей державы, ибо полезно было сблизить народы». Таким же образом объясняет этот поступок и Юстиниан: «…он женился на дочери Дария Статире и знатным македонянам дал в жены самых знатных девушек, выбранных из всех покоренных племен, чтобы проступок царя был как бы смягчен такими действиями его приближенных». В результате в один день состоялось бракосочетание сразу ста именитых пар. Александр, по словам Плутарха, «устроил общий свадебный пир, на котором, говорят, было 3 тысячи гостей и каждый получил золотую чашу для возлияний». И показная роскошь пиршества, и то, что теперь Роксане предстояло делить мужа с другой женщиной, несомненно, не могло не ранить ее сердце. Кроме того, дети, которые могли родиться у Статиры от Александра, оказались бы нежелательными соперниками ее пока еще не родившегося ребенка и отняли бы у него царскую корону. А раз так, то Роксане надо было сначала отомстить своему обидчику, клявшемуся ей в любви и вероломно взошедшему на ложе с другой, а затем заняться устранением других преград на пути к власти.

Таким образом, на основе анализа исторических источников Филлипс соединил в одну последовательную цепочку сразу три убийства: Гефестиона, Александра и Статиры. Что касается последнего, то античные историки прямо указывают на то, что оно является делом рук Роксаны. К примеру, Плутарх пишет: «Она (Роксана) относилась ревниво к Статире; обманом, с помощью подложного письма, заманила ее к себе и, когда та прибыла вместе с сестрой, убила обеих, а трупы велела бросить в колодец и его засыпать. Сделано это было с ведома и с помощью Пердикки, который сразу оказался на вершине власти [17] …» А по словам современного историка Фишера-Фабиана, Роксана организовала убийство не только Статиры, но и фригийской любовницы Александра Барсины и его внебрачного сына. Говоря о последовавшей в 311 г. до н. э. расправе Кассандра над ней самой и над ее сыном Александром, он пишет: «Роксана была наказана за то, что послала в Вавилон наемного убийцу к Статире, дочери Дария, взятой Александром в жены на пышной свадьбе в Сузах: несчастной перерезали горло. Роксана опасалась, что беременная Статира родит наследника престола. Барсину, чувствовавшую себя в Пергаме в безопасности, вместе с сыном Гераклом постигла та же участь».

Если с убийством Статиры все более-менее ясно, то возможное отравление Роксаной Гефестиона и Александра вызывает немало вопросов. Главный из них — какой яд она для этого использовала? Филлипс полагает, что и у Гефестиона, и у Александра наблюдались классические симптомы отравления стрихнином. В частности, он пишет, что у Александра «первоначальными симптомами были возбуждение, дрожь, боль или онемение шеи, а затем началась сильная боль в области желудка. Затем он упал и испытывал мучительную боль, где бы его не коснулись. Александр также испытывал сильную жажду, лихорадку и бред, всю ночь у него были конвульсии и галлюцинации. На последних этапах он не мог говорить, хотя мог шевелить головой и руками. В конце концов, его дыхание стало затрудненным, он впал в кому и умер». Версию отравления стрихнином подтвердили токсикологи из Калифорнийского университета. Они считают, что описанные симптомы указывают на присутствие в организме именно этого яда, который действует на нервные окончания, контролирующие мышцы тела.

Но каким образом Роксана могла узнать о его смертоносных средствах, если этот яд в то время был неизвестен на Западе, да и на Востоке о нем знали немногие? Оказывается, что растение, из которого добывается стрихнин, росло только в долине Инда. За два года до смерти Александр побывал в тех местах… в сопровождении Роксаны. Говорят, что во время этой поездки женщина заинтересовалась местными обычаями и даже побывала в священной роще, где местные жрецы могли использовать небольшие дозы стрихнина для вызова духовных видений. На основании этого Филлипс заключает: «Единственным человеком, знавшим о стрихнине, была Роксана. Она не просто побывала в Индии, она знала местные обычаи. Я пришел к выводу, что она могла его убить».

Версия о мести коварной Роксаны, несомненно, имеет право на существование, но, так же как и другие, не имеет достаточных доказательств. Поэтому у нее есть как сторонники, так и противники. К примеру, скептически относящийся к утверждениям о виновности Роксаны профессор Оксфорда Робин Лейн-Фокс считает: «Если вы решили убить Александра, надо было действовать наверняка, чтобы он умер на месте. Вы не стали бы рисковать, применяя яд, вызывающий медленную смерть, что возбудило бы подозрения». На это можно возразить следующее. Во-первых, использование медленно действующего яда как раз очень похоже на месть ревнивой женщины, которая хочет не просто смерти разгульного мужа, а его физических и душевных мучений. Во-вторых, в те времена, когда, как правило, использовались быстродействующие яды, именно медленно действующая отрава вряд ли могла вызвать подозрение. Не случайно первые догадки об отравлении Александра появились только через шесть лет после его смерти.

Наряду со сторонниками версии о насильственной смерти великого македонца, существует и большая армия исследователей, которые считают его подлинным убийцей то или иное заболевание. И надо сказать, что их доводы не менее интересны и убедительны. 

Как уже упоминалось, биографы Александра Македонского в качестве причины его внезапной смерти указывали различные заболевания: тиф, малярию, грипп, туляремию, полиомиелит и многие другие. В последнее время к их числу ученые добавили так называемую западно-нильскую лихорадку (энцефалит), вызываемую западно-нильским вирусом. Версию о том, что великий полководец умер именно от этого заболевания, представила недавно своим телезрителям американская телекомпания «Дискавери». Авторами ее стали два американских исследователя — эпидемиолог Джон Марр из департамента здравоохранения штата Вирджиния и специалист по инфекционным заболеваниям Чарлз Кэлишер из Университета штата Колорадо. Но прежде чем обращаться к их доводам, стоит несколько слов сказать об истории распространения этой инфекции.

Современные эпидемиологи выявили вирус западно-нильской лихорадки сравнительно недавно, после того как она получила широкое распространение в различных регионах мира. Первоначально этот вирус выделили в 1937 году в Уганде, а в 1941-м была зарегистрирована вспышка заболевания в Тель-Авиве. Болезнь продолжается от трех дней до трех недель и имеет такой же инкубационный период. До начала 90-х годов прошлого столетия ареал распространения вируса ограничивался Африкой, Азией и южной частью Европы. Только на Ближнем Востоке, в частности в Израиле, в течение 60 лет было зафиксировано семь вспышек эпидемии западно-нильской лихорадки. На рубеже третьего тысячелетия вирус проник и на Американский континент, а в 2002 году в США уже было зарегистрировано 4156 случаев заражения им. Эта болезнь не всегда приводила к летальному исходу, но, как правило, осложнялась периферическим параличом.

Переносчиком этого вируса был обычный комар, который посредством укуса заражал не только человека, но и животных, в частности птиц. Только на территории Ирака водится три разновидности комаров, которые являются переносчиками вируса. По всей вероятности, на Ближнем Востоке западно-нильские вирусные инфекции у позвоночных животных встречались уже в течение многих столетий. Болели ими, конечно, и люди, но сведений о таких эпидемиях не сохранилось. Так почему же сегодня американские исследователи считают, что причиной смерти Александра Македонского стало заражение именно этим вирусом? Как оказалось, основанием для такого утверждения послужил не только тщательный анализ симптомов и развития его недуга, но и весьма важная деталь, обнаруженная ими в исторических источниках и не привлекшая ранее внимание других авторов. Их интерес вызвали слова Плутарха, которыми он описывал увиденное Александром у ворот Вавилона: «Приблизившись к стенам города, царь увидел множество воронов, которые ссорились между собой и клевали друг друга, причем некоторые из них падали замертво на землю у его ног». Именно эта фраза и подсказала американцам версию о западно-нильской лихорадке, которая в первую очередь поражала птиц, в частности представителей семейства вороновых, которые особенно восприимчивы к инфекционному агенту. Свою догадку они проверили с помощью электронной диагностической системы ГИДЕОН (GIDEON — глобальная сеть инфекционных заболеваний и диагностики), смоделировав все симптомы, наблюдавшиеся у Александра (инфекция дыхательных путей, жар, нарушение работы печени, сыпь, периферический паралич). Результат был поразительный! По словам Кэлишера, «когда мы ввели все симптомы Александра и добавили птиц, ответ был — стопроцентная лихорадка Западного Нила».

Есть еще один факт, описанный античными биографами, который может свидетельствовать в пользу версии эпидемиологов. Как пишет Арриан, после возвращения в Вавилон из Мидии Александр плавал, «сам правя триарой», по озерам, лежащим среди болот, где размножается много комаров — переносчиков вируса.

Для одних коллег Марра и Кэлишера, в частности эпидемиолога Томаса Мейтера из Университета штата Род-Айленда, эта версия прозвучала очень убедительно. Другие подвергли ее небезосновательному сомнению, заявив, что если Александр действительно стал жертвой эпидемии, «инкубатором» которой явились птицы, то вирус не мог действовать избирательно, и было бы естественным предположить и наличие многих других больных со схожими симптомами. Однако ни о каком массовом заболевании в то время древние историки не упоминали. Нет сведений и о том, что подобный недуг поразил близких к Александру людей — жену, военачальников, охранников, рабов и других. Но не стоит забывать, что лихорадка обычно приводит к летальному исходу лишь у людей с ослабленным организмом. А, как известно, в последние месяцы своей жизни молодой царь, здоровье которого уже было подорвано многочисленными серьезными ранениями, неумеренным сексом и частыми попойками, просто не знал меры в вине.

Конечно, установить точный диагноз на основе повествований античных авторов, которые могут быть восприняты скорее как занимательное чтение для современников, нежели научный труд, невозможно. Это признают и сами авторы версии гибели Александра от заражения западно-нильской лихорадкой. Но из всех других гипотез, связывающих причину его смерти с болезнью, эта, на наш взгляд, кажется наиболее правдоподобной. Хотя точно так же можно согласиться и с другими «заочными диагнозами». К примеру, с предположением, сделанным австрийцем Шахермайром: «По-видимому, организм царя, очень ослабленный ежедневными приступами малярии, не мог сопротивляться сразу двум болезням; второй болезнью было либо воспаление легких, либо вызванная малярией скоротечно протекающая лейкемия (белокровие). Поэтому не прекращался жар, постоянно мучивший больного». О возможном развитии у Александра лейкемии писал еще в конце 70-х годов прошлого столетия и американский ученый А. В. Босворт.

Несмотря на достижения современной медицины, докопаться до истины в отношении смерти Александра Македонского, отделенной от нас двадцатью пятью столетиями, не представляется возможным до тех пор, пока ученым не удастся отыскать его останки. Однако нам до сих пор не известно, сохранились ли они, а если да, то где находятся. Как оказалось, поиски гробницы великого полководца — детектив не менее увлекательный, нежели поиски его предполагаемых убийц. А начались они еще задолго до нашей эры… 

После смерти Александра Великого его империя, такая огромная и процветающая, в действительности оказалась колоссом на глиняных ногах. Она буквально утонула в крови, пепле и слезах затянувшейся на десятилетия войны преемников — диадохов. Они сразу же начали делить территорию между собой, поскольку среди родственников умершего царя не оказалось никого, достойного унаследовать его империю. Сам же Александр не успел назвать своего наследника, хотя, по преданию, говорил о некоем «сильнейшем» и о состязании, которое состоится над его могилой. Как оказалось, великий македонец ошибался: состязание за опустевший трон началось еще до того, как его похоронили.

Перебирая всех возможных кандидатов на престол, С. Фишер-Фабиан писал: «Роксана, его законная жена, была беременна, но был ли это ребенок Александра? Пятилетний Геракл, сын его возлюбленной Барсины, не мог претендовать на престол. Оставался сводный брат Александра, Арридий. Он, правда, был слабоумный (что и спасло его в свое время от расправы), но в его жилах все-таки текла кровь царя Филиппа, что явилось для солдат, исполненных старого македонского духа, достаточным основанием для избрания его спустя три месяца царем Филиппом II. Но это не помешало им впоследствии с воодушевлением признать сына, рожденного между тем Роксаной, соправителем, царем Александром IV». Таким образом, заключает историк, трон был передан слабоумному и ребенку: «Пердикка в качестве визиря осуществлял власть от их имени, Антипатр стал своего рода «вице-царем» Македонии. К тому же империя была поделена между паладинами: Птолемей получил Египет, Антигон — Фригию, Лисимах — Фракию, Евмен — Каппадокию, Неарх — Ликию, Селевк — Вавилон, Певкест правил Персией, а Антипатр — Македонией и Грецией. Эта новая форма правления с самого начала таила в себе опасность грядущих раздоров. И они не замедлили начаться».

Пока сподвижники Александра делили между собой сатрапии, труп его лежал всеми покинутый: столь почитаемый и возвеличенный при жизни, он быстро был забыт ими после смерти. Как долго царские останки оставались непогребенными, об этом античные источники и историки нового времени говорят по-разному. В частности, Элиан в «Цветистых рассказах» пишет о 30 днях, а Курций Руф — о семи [18]. Можно предположить, что все это время тело находилось в сосуде с медом. По утверждению Элиана, только когда тельмесец Аристандр провозгласил: боги открыли ему, что стране, которая примет тело умершего, суждено счастье и вечное процветание, «среди сподвижников Александра началось соперничество: каждый стремился перенести останки царя в границы своих владений как самый дорогой залог несокрушимой прочности власти».

Борьба за обладание прахом великого македонца велась не один год. В результате, как справедливо отмечал Е. Орлов, «тому, кто не находил себе места при жизни, не суждено было долго найти себе место и после смерти». Как тут не вспомнить о пророчестве зороастрийских жрецов, которые за похищение воинами Александра священной «Авесты» предрекли посмертное наказание его телу: «Оно не будет знать покоя». Их предсказание полностью сбылось: мало того, что царским останкам пришлось испытать на себе несколько погребений, след их ныне теряется во мгле веков и круговерти стран.

Версий о месте захоронения великого македонца существует превеликое множество. Они изложены и в исторических сочинениях античных авторов, и в народных преданиях, и в легендарном романе об Александре, приписываемом Каллисфену. Вот что пишет об этих версиях Г. Малиничев в своей увлекательной книге «По следам легенд и мифов»: «Все они в пестрых лоскутах из легенд. Они противоречивы и пристрастны, затрудняют поиск археологов. Персидские сказания утверждают, что царя захоронили в Вавилоне, а в Александрию привезли пустой саркофаг. Другая восточная легенда повествует, что тело полководца долго пролежало в земле Месопотамии и растворилось в ней, обильно политой им людской кровью. В город при устье Нила отправили мумию, искусно сделанную египетскими мастерами из смолы и камыша…

Македонская легенда гласит, что ветераны собрали сход и спросили своего оракула, как поступить с телом вождя. Тот заявил, что Александр завоевал тридцать стран, основал тридцать городов и достиг тридцатилетнего возраста, а это по ритму Вселенной означает — судьба великого человека на этом завершилась. Следовательно, его надо похоронить там, где он родился. Македонцы со свойственной им решимостью выкрали останки племенного вождя, заменив их трупом греческого наемника из Спарты. Гроб отвезли не в город, где Александр появился на свет, а в Эгей — древнюю столицу с некрополем первых царей Македонии. По племенным обычаям труп сожгли на большом костре…»

Это — легенды, а что же сообщают историки? Их мнения противоречивы, и лишь в одном они сходятся: сам Александр завещал похоронить себя в оазисе Сива, где жрецы признали его происхождение от Амона, но эта последняя воля правителя не была исполнена. Первый раз его предали земле там, где он скончался. Вот что пишет об этом погребении Н. А. Ионина в своей книге «Сто великих сокровищ»: «Наконец тело набальзамировали, положили в золотой гроб, а на голову покойного надели царский венец. Временно Александра Македонского захоронили в Вавилоне, но еще два года сподвижники спорили, куда везти на триумфальной колеснице золотой саркофаг своего бывшего повелителя».

Дальнейшие описания историков существенно разнятся. По словам Павсания, диадохи решили отправить тело царя в первую столицу Македонии, но Птолемей, который управлял Египтом, убедил сопровождающих похоронный кортеж передать все заботы о погребении ему. Он похоронил Александра по македонскому обряду в Мемфисе, близ одного из древних храмов бога Амона. И только во времена правления его сына Филадельфа, то бишь через два года саркофаг великого завоевателя был снова выкопан и перевезен в роскошной лодке в основанную им Александрию. Там тело еще раз забальзамировали и в новом саркофаге поместили в роскошный мавзолей на царском кладбище в Семе. Произошло это не раньше 282 года до н. э. Эту точку зрения разделяет и британский историк-эллинист прошлого столетия У. Тарн.

А вот в «Географии» древнегреческого географа и историка I века до н. э. Страбона пишется о том, что Птолемей привез царский саркофаг на колеснице прямо в Александрию, в тот самый район Сема: «Это была ограда, где находились гробницы царей и Александра». У Флавия Арриана сохранилось подробное описание похоронной процессии, двигавшейся по улицам Александрии: «В колесницу с золотыми спицами и ободьями на колесах были впряжены 8 мулов, украшенных золотыми колокольчиками и ожерельями из драгоценных камней. На колеснице стояло отлитое из золота сооружение, напоминающее паланкин со сводчатым куполом, украшенным изнутри рубинами, изумрудами и карбункулами. Внутри паланкина висели четыре картины. Первая изображала богатую колесницу искусной работы, в которой восседал воин со скипетром в руках… Колесницу окружали гвардия в полном вооружении и отряд персов; впереди шли воины древнегреческой тяжеловооруженной пехоты. На второй картине была нарисована вереница слонов в боевом облачении; на шеях у них сидели индийцы, а на крупах — воины армии Александра Македонского. Третья картина изображала отряд кавалерии, совершающий маневр во время сражения. На четвертой картине были представлены корабли в боевом построении, готовые атаковать вражеский флот, виднеющийся на горизонте. Под паланкином находился украшенный рельефными фигурами квадратный золотой трон; с него свисали золотые кольца, в которые были продеты гирлянды живых цветов, менявшихся каждый день. Когда внутрь паланкина падали лучи солнца, драгоценные камни купола ослепительно сверкали и освещали тяжелый золотой саркофаг, в котором покоилось тело, умащенное благовониями» [19].

Известный знаток эпохи эллинизма, немецкий историк XIX века И. Дройзен утверждал, что диадохи все же решили исполнить завещание великого правителя и поручили сводному брату Александра Арридию перевезти его тело в храм Амона в районе оазиса Сива. Но ни о каком его фактическом погребении нет сведений ни в одном историческом источнике. Историк объясняет это вмешательством Птолемея, который перехватил по дороге царские останки и доставил их в Александрию. В подтверждение тому он пишет: «Птолемей (Лаг) основал в Александрии коллегию жрецов великого царя и в торжественных процессиях золотая статуя царя красовалась на запряженной слонами колеснице, как это было изображено на золотых монетах Птолемея».

Другим не менее выдающимся немецким исследователем эллинистической культуры Ф. Баумгартеном был составлен в начале XX века план Александрии в эпоху эллинизма, на котором обозначалось местонахождение гробницы великого македонца. Но была ли здесь его настоящая гробница или мавзолей, как это утверждают некоторые современные ученые? Украинский историк А. М. Малеванный дает на этот вопрос отрицательный ответ. Он считает, что никакого специально сооруженного мавзолея в Александрии не было, а саркофаг с телом царя находился на крытом возу с роскошно украшенной надстройкой, на котором его доставили в Александрию.

В исторической литературе встречается также и упоминание о существовании в Александрии подземной гробницы великого полководца, в которой его саркофаг находился в течение трех столетий. Поклониться праху Александра Македонского и возложить богатые дары в его усыпальнице приезжал Юлий Цезарь. В 30 году до н. э. после захвата Александрии на месте последнего упокоения великого македонца побывал римский император Август, водрузивший на его голову золотой венок. Чуть позже, во время одной из своих египетских поездок, посетил усыпальницу и Калигула, который, по-видимому, тогда и достал из захоронения щит полководца. Считалось, что во II веке нашей эры император Септимий Север приказал замуровать подземную гробницу, но известно еще об одном, более позднем ее посещении: в 215 году в ней побывал сменивший Септимия Севера император Каракалла, который возложил на саркофаг свой пурпурный плащ и драгоценные украшения.

С тех пор никаких достоверных сведений о гробнице нет. Во времена Византийской империи после провозглашения в ней в 392 году христианства государственной религией началось разрушение языческих храмов и реликвий. Многие историки считают, что к 397 году в их числе была уничтожена и усыпальница Александра Македонского, но документальных подтверждений тому нет. А одна из легенд гласит, что саркофаг с мумией великого македонца был вывезен из Александрии и спрятан в тайном месте. Но где именно, до сих пор неизвестно.

Так или иначе, но поисками могилы Александра ученые занимаются уже не одно столетие. Только за последние годы в предполагаемых районах его захоронения побывало более 150 археологических экспедиций. По словам А. М. Малеванного, «возникли даже частные объединения археологов-любителей, которые проводили поиски с согласия местного муниципалитета». Не раз в прессе появлялись сенсационные сообщения о том, что гробница Александра наконец-то найдена, но все они пока остаются ложными. Тем не менее, проведенные археологические изыскания позволили ученым обнаружить немало бесценных артефактов далекого прошлого, которые так или иначе связаны с эпохой Александра Македонского и его сподвижников.

Итак, сама гробница великого завоевателя до сих пор не найдена, тем временем число адресов, по которым ее пытаются найти, все увеличивается. 

По описаниям древних историков, тело великого македонца до V века нашей эры поменяло не менее трех саркофагов. О двух из них — золотом и стеклянном — здесь уже упоминалось. А вот третий, широко известный под названием «Саркофаг Александра», был мраморный. Изготовили его эллинские мастера конца IV века.

Поскольку мраморный саркофаг сегодня хранится в Британском музее, он достаточно хорошо исследован и известен историкам. Своим названием он обязан высокому рельефу на одной из его продольных сторон, изображающего битву Александра Македонского с персами. Представление о нем можно получить из описания Н. А. Иониной: «Большая композиция состоит из полных движения фигур, очень убедительно передающих разгар схватки. Фигуры сражающихся полны силы и энергии, резким контрастом с ними кажутся безжизненные тела убитых. Древний скульптор старательно передал различия в одежде и вооружении персов и греков, только один из героически сражающихся представлен обнаженным. Изображенные на саркофаге фигуры сохранились очень хорошо, утрачены только детали, сделанные из металла, и некоторые части вооружения воинов. Ценность «Саркофага Александра» состоит еще и в том, что на нем хорошо сохранилась полихромия. Палитра, которой пользовался мастер при росписи саркофага, очень богата: он применял лиловую, пурпурную, синюю, желтую, красноватую и коричневую краски. Краской обозначены чепраки коней, ими расцвечена одежда и вооружение воинов, а также их волосы и глаза. Именно благодаря полихромии было достигнуто впечатление живого, сосредоточенного взгляда».

Мраморный саркофаг, несомненно, является замечательным произведением древнегреческого искусства, единственным недостатком которого можно считать только то, что он… пуст. А вот что касается стеклянной гробницы великого завоевателя, то есть свидетельство о том, что в середине XIX века в ней еще находились царские останки. Вот что об этом пишет Герман Малиничев: «В 1850 году по миру разнеслась молва, что сотрудник русского консульства в Каире проник в подвал мечети Наби Даниэль (пророка Даниила) в Александрии и увидел через трещину в стене фундамента прозрачный саркофаг, где покоилось тело молодого человека с царской короной на голове. Сенсация долго кочевала по газетам, но ученые собрались с визитом в эту мечеть лишь через три года. Естественно, они ничего не нашли, но приписали отсутствие саркофага проискам арабов, якобы перепрятавших древнюю мумию».

К этой любопытной находке в мечети мы еще вернемся. А пока стоит «пробежаться» по адресам, где, по мнению археологов, следует искать усыпальницу Александра Великого. Они сосредоточены по четырем основным направлениям: в Александрии, в оазисе Сива, что на границе с Ливией; в Вавилоне и в горах Македонии. В последнее время появился еще один адрес — гора Немруд, где находится архитектурный комплекс, посвященный Александру Македонскому. Однако у многих историков он вызывает большие сомнения.

Основное внимание археологов приковывает к себе, конечно же, Александрия. Во-первых, она являлась любимым детищем македонского царя. К тому же этот город, основанный им, впоследствии стал столицей греко-египетского государства Птолемеев, а где, как не в столице, должна находиться усыпальница его создателя? Во-вторых, на это указывают все дошедшие до нас свидетельства о ее местонахождении. Но, несмотря на неоднократные попытки исследовать могильный комплекс Александрии, археологи не обнаружили ничего, кроме мозаичного барельефа, на котором был отображен лик великого завоевателя.

Удача неожиданно улыбнулась им только в конце XX столетия, и вовсе не там, где они ожидали. Отыскивая следы некоторых бесследно пропавших городов и исследуя руины знаменитого Александрийского маяка, французские археологи совершенно случайно сделали очень интересные находки, которые, возможно, помогут им и в поисках могилы Александра Македонского. В частности, в 1996 году в маленькой египетской бухте у мыса Абукир во время подводных поисков на дне Средиземного моря они обнаружили памятники древней цивилизации, которые, по всей вероятности, могли находиться на территории затонувших городов Канопуса, Менотиса и Герклиона. Говоря современным языком, они были городами-спутниками Александрии и вместе с ней составляли один из крупнейших культурных и торговых центров того времени. Морские археологи, изучив морское дно в радиусе десяти километров, нашли многочисленные памятники, относящиеся к фараонскому, эллинистическому и римскому периодам истории. Это были гранитные скульптуры, фрагменты базальтовых статуй, золотые монеты и ювелирные украшения, возраст которых превышал 2,5 тысячи лет. Исследование этих находок показало, что все они, несмотря на то, что пролежали так долго под слоями песка и испытали на себе удары сильного землетрясения, прекрасно сохранились.

Особое внимание археологов привлекли найденные среди остатков древних городов саркофаги. Работа по их изучению еще не закончена, и как знать, может быть, именно среди них и будет обнаружена усыпальница Александра Македонского?

Но все же основной версией тех, кто продолжает раскопки в самой Александрии, является поиск царской могилы в подземелье мечети пророка Даниила. Кстати, среди местного населения до сих пор бытует мнение, что построена она была на месте мавзолея Александра. В 1990 году профессор Каирского исламского университета Абдель Азиз заявил, что вычислил точное местонахождение царской гробницы: она находится под развалинами старой части мечети. По его мнению, в ней вместе с телом спрятаны и рукописи знаменитой Александрийской библиотеки, и груды драгоценностей. Однако проверить справедливость этой версии пока не представляется возможным. Дело в том, что мечеть уже давно находится в полуразрушенном состоянии, а разбирать руины и строить новую религиозные фанатики не разрешают. А уж тем более они не допускают к священным развалинам археологов.

Еще одним александрийским адресом гробницы считается район жилого массива Беб Аш-Шарки, построенного на западной окраине города на месте большого греко-римского кладбища. Согласно одной из арабских легенд, именно там после многочисленных перезахоронений и упокоился завоеватель Египта. Эта версия была записана в 1652 году неким пилигримом из Афонского монастыря. Неизвестный автор сообщал также о том, что отличительным знаком царской могилы были возведенные над ней две стелы с перечислением завоеванных Александром стран и его заслуг перед Македонией. Однако их поиски, предпринятые в начале XIX века французскими археологами, результатов не принесли. Сегодня же вести раскопки в населенном квартале никто уже не позволит. Да и многие исследователи не уверены в том, стоит ли этим заниматься. Вот какие аргументы в связи с этим высказывает украинский историк А. М. Малеванный: «Несмотря на значительные достижения археологов в исследовании культурного слоя римского периода, эллинистическая Александрия и поныне остается tabula rasa. Это объясняется, во-первых, тем, что эллинистический слой находится под современными строениями на глубине свыше 10 метров. Во-вторых, если и удалось бы преодолеть эту преграду, то можно уверенно сказать, что от памятников, которые нас интересуют (библиотека, музей, дворцы и театр в царском квартале, гимнасий, стадион, ипподром, гробницы Птолемеев-Птолемейон, гробница Клеопатры VII и Антония и особенно гробница Александра), почти ничего не сохранилось. Их уничтожили землетрясения и гигантские морские волны, которые падали на город (об этом пишут Страбон и Дион Кассий), оседание грунта, из-за чего эллинистические слои города оказались частично под водой, разрушения во время военных действий, начиная от Юлия Цезаря, разбор строений, которые превратились в каменоломни, особенно во времена турецкого господства, строительство морского порта на месте античного города во времена Мухаммеда Али. Не исключено, что к уничтожению указанных памятников приложили руку также первые фанатичные толпы христиан».

Такие же опасения высказывает и знаток археологических исследований Александрии К. Михаловский. В частности, он отмечает, что ученые до сих пор даже приблизительно не знают, где же находилась знаменитая Сема. Единственным утешением для них может служить только надежда на то, что перед разрушением гробницы Александра его саркофаг, мумия и сопровождающие предметы могли быть перенесены в какое-то тайное место.

Но если александрийская версия настраивает ученых на пессимистический лад, то теория захоронения великого македонца в оазисе Сива в 90-е годы прошлого столетия едва не получила свое подтверждение. Она была выдвинута греческим археологом Лианой Сувалидис (Сувалиди, Совальци). Все началось в 1990 году, когда греческая экспедиция обнаружила возле оазиса Сивы очень крупный могильный комплекс. Он представляет собой большой храм с саркофагом внутри, окруженный стеной в два метра толщиной, которую украшали цветные росписи и фрески. По мнению археологов, его постройка и росписи на стенах не характерны для египтян. Главные ворота храма вели в просторное помещение, охраняемое двумя каменными львами — символами царской власти. Через проход в 24 метра археологи добрались до погребального зала внушительных размеров — 30 метров длиной и 7 метров шириной. В нем они обнаружили три небольшие камеры, закрытые мощными гранитными плитами, которые не вскрывались, обломки алебастрового саркофага, изготовленного за пределами Египта, барельеф с восьмиконечной звездой — личным символом Александра — и три стелы с надписями на древнегреческом языке. Эти находки заставили учащенно биться сердца ученых всего мира. С особым нетерпением они ждали результаты расшифровки надписей на стелах, которая была завершена в 1995 году. И, как оказалось, не напрасно…

Надпись на первой стеле, которую исследователи считают основной, гласила: «Александр. Амон-Ра. Во имя почтеннейшего Александра я приношу эти жертвы по указанию бога и переношу сюда тело, которое такое же легкое, как самый маленький щит, — в то время когда я являюсь господином Египта. Именно я был носителем его тайн и исполнителем его распоряжений. Я был честен по отношению к нему и ко всем людям. И так как я последний, кто еще остался в живых, то здесь заявляю, что я исполнил все вышеупомянутое ради него». Автором этой надписи был Птолемей Лаг, ближайший соратник Александра, а сделана она была приблизительно в 290 году до н. э. Именно ему великий завоеватель говорил о желании быть похороненным в Сиве, рядом с храмом Амона-Ра.

Вторая стела содержала очень короткую и пока не объяснимую надпись: «Первый и неповторимый среди всех, который выпил яд, ни мгновения не сомневаясь». А третья приводила очень интересные сведения: «В этом районе проживают 400 тысяч человек, 100 тысяч из них служат в армии и 30 тысяч солдат охраняют гробницу». Такое фантастическое количество охраны говорит о значительности персоны, погребенной в Сиве.

Результаты раскопок в Сиве молниеносно превратили это тихое местечко, находящееся в 700 километрах на запад от устья Нила среди знойных песков пустыни, в многомиллионный шумный город. Сюда устремились серьезные ученые и искатели приключений, делегации египетских министерств и обществ по охране ценностей, иностранные журналисты и, конечно же, масса любопытных туристов. Всем хотелось приобщиться к величайшему открытию «македонской гробницы». Интерес к раскопкам был столь велик, что местные власти даже проложили к их месту шоссе.

Итак, целых шесть лет Лиана Сувалидис настойчиво искала царский склеп. Она с уверенностью заявляла журналистам: «В Сиве обнаружено то, что может оказаться тайной могилой Александра. Сам саркофаг еще не найден, но у меня в руках есть достоверные доказательства, что последнее пристанище полководца именно здесь. …лишь дальнейшие раскопки дадут ответ на волнующий всех вопрос, осталась ли мумия Александра в одном из трех закрытых помещений». Косвенным подтверждением ее версии, казалось, служил тот факт, что Сивой этот оазис стали называть лишь несколько столетий назад, а до этого он был известен как Сантария. Эксперты в области древних языков считают, что это название можно перевести как «святой арий» или интерпретировать как «место, где покоится Александр». А еще обращает на себя внимание то, что всего в 25 километрах от оазиса есть местечко Аль-Мираки. Это название очень схоже с древнегреческим «миракиан», что переводится как «человек, умерший совсем молодым». Оно весьма красноречиво отражает факт преждевременного ухода из жизни Александра Македонского и тоже могло появиться в связи с его захоронением там.

Но вскоре ажиотаж вокруг находок в Сиве стих, и в работе археологов наступила затяжная пауза. Научный мир высказал немало сомнений относительно целесообразности раскопок в храме Амона в Сиве. В частности, прибывшие туда представители Греции после тщательного изучения руин заявили, что найденный могильный комплекс относится к более позднему периоду, и, скорее всего, здесь был погребен кто-то другой. Безосновательной считают версию Лианы Сувалидис и такие корифеи в области античной истории, как профессор Техасского университета Питер Грин, являющийся автором книги об Александре, профессор истории из Египта Азиза Саид, директор Немецкой археологической миссии в Египте Майкл Джонс и многие другие. Не поддерживают точку зрения своей соотечественницы и ее коллеги — профессора истории из Афин, которые скептически заявляют по поводу обнаруженного ею склепа следующее: «Конечно, Птолемеями здесь пахнет. Возможно, тут тайный семейный склеп. Но пока раскопан лишь дромос — начальный коридор. Возможно, есть боковые склепы. Но можно ожидать и следы разграбления…» В результате египетские власти, раздосадованные этими заявлениями ученых, в конце 1996 года отозвали у Лианы Сувалидис лицензию на продолжение раскопок, обосновав это тем, что она «бездоказательно вызвала ажиотаж вокруг раскопок в Сиве». На свои многократные просьбы о разрешении продолжить работу она и поныне получает отказы.

Безрезультатны пока поиски царской гробницы и на территории древнего Вавилона, расположенного к юго-западу от Багдада, столицы современного Ирака. А после массированных военных действий 2003 года, приведших к свержению в стране режима Саддама Хусейна, искать там памятники древнего прошлого вообще стало невозможно.

Что же касается предположения о том, что местом последнего упокоения Александра стала его родная Македония, то оно основывается на сообщении Красимиры Стояновой, племянницы болгарской ясновидящей Ванги. В своей книге «Правда о Ванге» она пишет, что однажды ей в руки попал листок, исписанный странными иероглифами. Человек, принесший его, утверждал, что здесь написано о местонахождения древнего клада и что только Ванга способна прочитать эту надпись. Заинтересовавшись, Красимира показала листок слепой пророчице, и та, подержав его в руках, произнесла следующее: «Этот текст никто не сможет прочесть сегодня. И текст и карта копировались уже не раз: от поколения к поколению пытаются люди открыть тайну текста. Но расшифровать его не может никто. А речь в этом документе идет вовсе не о тайных сокровищах, а о древней письменности, до сих пор не известной миру. Такие же иероглифы начертаны на внутренней стороне каменного гроба, спрятанного глубоко в земле тысячи лет назад. И даже если случайно найдут саркофаг, то не смогут прочитать письмена. Этот саркофаг спрятан в нашей земле людьми, пришедшими из Египта». Слова Ванги были крайне туманны, впрочем, как любое пророчество, но если учесть, что Ванга жила в городе Рулите, который находится всего в 100 километрах от Пеллы (древняя столица Македонии), то можно предположить, что она имела в виду так и не найденный саркофаг с телом Александра Македонского.

Еще один адрес, называемый учеными, находится где-то в горах Македонии, рядом с погребениями македонских царей и цариц, одно из которых принадлежит отцу Александра Филиппу. Но и там пока не найдено никаких следов его гробницы. Может быть, права великая пророчица Ванга, и для разгадывания этой загадки просто еще время не пришло?

P.S. Пока писалась эта книга, греческие археологи сделали очередное сенсационное заявление о том, что ими якобы найдена могила Александра Македонского. По их словам, гробница великого завоевателя находится на острове Тасос, что в 50 километрах от греческого полуострова Халкидики. Работающая там команда археологов уверена, что найденная ими усыпальница и является той самой, в которой хранится его прах. Этой неожиданной находке предшествовали любительские раскопки в одном из районов Тасоса, в результате которых они и наткнулись на предполагаемую могилу Александра. Однако скептики сомневаются в том, что его прах мог упокоиться на небольшом острое в Эгейском море, по преданию созданном Тасосом, сыном Посейдона. Ведь эта территория всегда находилась в стороне от перекрестка цивилизаций. Но если вспомнить версию, согласно которой македонцы выкрали тело императора и заменили его трупом греческого наемника из Спарты, то последующие его перемещения могли выглядеть так. Гроб с Александром похоронная команда доставила не в тот город, где он родился, а в Эгей — древнюю столицу Македонии, где находится некрополь первых македонских царей. Но опасаясь, что его прахом могли воспользоваться его противники в своих политических целях, его перевезли в более укромное место — на Тасос, тем более что до него от столицы было рукой подать. Но в справедливости этой версии можно будет убедиться лишь после того, как найденную усыпальницу вскроют. 

Необходимо отметить, что не только рождение, смерть и погребение Александра Македонского окутаны тайной. Немало загадок таит в себе и вся его жизнь, за исключением разве что более подробно освещенных в исторических источниках военных походов.

К его имени неизменно добавляли и добавляют слово «Великий». Что же великого было в нем и почему называли его так и современники, и те, кто родился позже? Отвечая на этот вопрос, С. Фишер-Фабиан подчеркивал: «Искусство полководца, презрение к смерти, убежденность в том, что он подобен богу, интеллигентность, духовная сила, сплав магического и демонического — все это, несомненно, присуще людям, которых называют великими». Все эти качества действительно были присущи Александру, ну а то, чего не доставало, с лихвой добавили слухи и предания. В результате его жизнеописание, и без того не отмечающееся достоверностью, буквально сразу же после смерти стало обрастать поистине фантастическими подробностями. В связи с этим русский востоковед XX века Е. Э. Бертельс писал: «Подлинный Александр был быстро забыт и исчез в тумане легенд и сказаний. Уже к концу правления Сасанидов (VI в. н. э.) сложилась традиция изображать Александра идеальным правителем. Отсутствие точных сведений о нем давало возможность придавать его образу любые черты, которые казались желательными у правителя тому или иному автору». Так появились мифы о том, что он был не только великим завоевателем, но и не менее великим политиком, строителем, первооткрывателем невиданных земель, талантливым ученым и обладателем тайных знаний. Как же дело обстояло в действительности, остается только гадать.

Мифический Александр Македонский предстает перед потомками не только в роли завоевателя земли, но и покорителя водной стихии и даже… космоса. На первый взгляд это могло бы показаться фантастикой, если бы не загадочные свидетельства, оставленные нам античной эпохой. Они являются немыми подтверждениями того, что великий завоеватель был избранным, владеющим скрытым знанием — древней наукой египетских жрецов. А ведь, по утверждению древнегреческого писателя Диогена Лаэртского, они хранили записи знаний, уходящих в прошлое на 49 тысяч лет до Александра Македонского! Да и его знаменитый греческий наставник Аристотель многому его научил. От него Александр, в частности, узнал о шарообразности Земли, о том, что на ее противоположной части живут так называемые «антиподы» — люди, ходящие по отношению к европейцам как бы вверх ногами. Не это ли знание подталкивало Александра после завоевания им огромной части заселенного тогда мира упорно идти дальше, к какому-то известному только ему пределу земли, который находился где-то за Индией? Он был уверен, что там простирается некое Великое море (по всей видимости, называемое ныне Тихим океаном), которое, если плыть по нему дальше на восток, должно привести его снова в Египет. И если бы он успел осуществить задуманный им поход в Индию, то смог бы проложить путь вокруг земного шара и открыть Америку почти на две тысячи лет раньше Колумба. Согласитесь, знание такого морского пути в IV веке до н. э. не может не поражать.

Еще более удивительны изыскания великого македонца в области водной стихии, о которых повествуется в устном предании. Оно заставляет предположить, что при Александре был сооружен первый аппарат для спуска под воду. Следы существования такого устройства ученые нашли в некоторых исторических источниках. В частности, сохранилось старинное, относящееся к Раннему Средневековью изображение великого македонца, спускающегося в воду на тросах в некоем сосуде, напоминающем стеклянную бочку герметически закупоренную, с люком наверху и зажженными светильниками внутри. Он сидит внутри с поджатыми ногами и наблюдает за проплывающим мимо него подводным миром. Это изображение, по всей вероятности, было сделано на основе более ранних рисунков.

Но более всего поражают сохранившиеся свидетельства о якобы совершенном Александром полете в небо. О нем в хрониках его жизни рассказал во II веке до н. э. некий анонимный александрийский автор. Его рукопись была снабжена рисунками, на одном из которых царь поднимался в небо. До наших дней это сочинение не дошло, но и его текст, и рисунки через древнеримские источники перешли в средневековые манускрипты. Сохранившаяся с тех времен рукописная книга немецкого автора иллюстрирована очень любопытными миниатюрами. На одной из них великий македонец изображен в царском облачении со скипетром в руках, сидящим на троне в кабине некого летательного аппарата. Кабину влекут вверх четыре орлиные упряжки, по три орла в каждой. И что удивительно: точно такой же сюжет был изображен на рельефе Дмитриевского собора во Владимире, построенного в 1194–1197 годах, то есть ранее упомянутого немецкого манускрипта. Единственным его отличием от книжной миниатюры является то, что на нем в качестве «космической тяги» изображены не орлы, а мифические грифоны. Но ведь это, по сути, фигуры условные: и те, и другие являются только символом каких-то мощных и таинственных сил, которые смогли поднять кабину царя в небо и вывести ее за пределы земной атмосферы. А в подтверждение того, что Александр действительно видел Землю из космоса, в средневековой рукописи говорится следующее: поднявшись высоко, «не увидел он ни земли, ни воды». Когда же царь снова взглянул вниз, то «Земля представилась ему как маленький шарик в бесконечном океане…». Читая эти строки, невольно задаешься вопросом: а может, неспроста Александр Македонский неоднократно намекал своим подданным на свое небесное происхождение?

Нельзя здесь не упомянуть еще об одной загадке, оставленной нам великим македонцем. Это проект так называемого Афонского сфинкса. Идею создания этой грандиозной, никем не превзойденной по размерам и замыслу воплощения скульптуры Александр подсказал своему придворному архитектору Динократу Он предложил ему превратить в фигуру сидящего греческого воина… знаменитую гору Афон высотой 2033 метра! Для этого нужно было «обтесать» ее со всех сторон как глыбу мрамора. Скульптура должна была быть полнофигурной. Необычность ее составляли не только гигантские размеры, но и невиданное доселе дополнение к отдельным частям: в левой руке «воин» должен был держать… целый город с десятитысячным населением, а в правой — огромное блюдо, представляющее собой рукотворное горное озеро, куда собиралась бы вода из всех рек, стекающих с Афона. Но и это еще не все. Под правой рукой фигуры предполагалось расположить еще один город, аналогичный первому. Согласно древним источникам, цитируемым австрийским зодчим и историком архитектуры XVII столетия Фишером фон Эрлахом, только такой архитектурно-скульптурный ансамбль Александр считал «достойным своего величия».

Проект был тщательно проработан Динократом в мельчайших подробностях: от черт лица, мускулатуры тела, пальцев рук и ног до складок одежды и деталей военного снаряжения. Но, по словам того же Эрлаха, Александр сам не позволил его осуществить, считая, что «такой город не имел бы достаточно полей, чтобы обеспечить пропитание населения». Так и не появилось это восьмое чудо света, придуманное Александром Македонским. Зато таким сверхчудом можно смело считать его самого — человека, который, по словам украинского историка В. Л. Карнацевича, «так, вероятно, и не ответил на главный для себя вопрос: кто он — македонянин, грек или гражданин мира…», человека-загадку, тайна появления, жизни и смерти которого вряд ли когда-нибудь будет открыта. 

В мире существует три столицы, которые наиболее прославились своими древностями, — это Афины, Рим и Сиань. В последнем из названных городов, одном из самых знаменитых исторических и культурных центров Китая, который в течение 13 династий был столицей этой страны, находится один из самых известных и, конечно, самый загадочный памятник древнекитайской культуры — Терракотовая армия великого императора Цинь Шихуанди. Это молчаливое войско никогда не участвовало в сражениях, ведь легендарная армия представляет собой множество выполненных из обожженной глины фигур воинов и лошадей. По мнению большинства ученых, скульптуры представляют собой глиняную копию императорской армии. Властный Цинь Шихуанди пожелал, чтобы после его смерти многотысячное терракотовое войско сопровождало его в загробный мир. Ведь при жизни могущество правителя, объединившего шесть княжеств провинции Китая, опиралось прежде всего на дисциплинированные и хорошо организованные вооруженные силы. Неподвижные солдаты охраняют гробницу первого единоличного владыки Поднебесной и по сегодняшний день, несмотря на то, что с момента создания этого удивительного войска прошло более двух тысяч лет. До сих пор Терракотовая армия Цинь Шихуанди — одна из самых таинственных и манящих загадок мировой истории.

Комплекс гробницы императора Цинь Шихуанди и его Терракотовая армия находится всего лишь в 30 км от Сианя (провинция Шэньси), у подножия горы Лишань. Этот уникальный мавзолей — воплощение безграничной власти императора Цинь Шихуанди, который в 221 г. до н. э. объединил шесть воюющих царств Китая и повелел построить легендарную Великую Китайскую стену. Могильный комплекс китайского владыки, которого история помнит как великого правителя и жестокого злодея, считается крупнейшим в мире — периметр внешней стены захоронения равен 6 километрам. Но древний памятник замечателен не только своими огромными размерами. Сохранившиеся летописи свидетельствуют, что в его постройке принимало участие более 700 тысяч рабочих и ремесленников, а вся работа заняла приблизительно 36–38 лет. Вначале мавзолей включал в себя несколько залов — как подземных, так и наземных. В самом крупном из таких подземных «дворцов» был захоронен император Цинь Шихуанди вместе со своей Терракотовой армией.

Вплоть до случайного открытия Терракотового войска считалось, что гробница первого китайского владыки давно разграблена. На самом же деле курган с захоронением императора Цинь Шихуанди ученые исследуют до сих пор, причем место предполагаемого захоронения властителя еще только ожидает вскрытия. Ученые по сей день не решаются потревожить покой грозного правителя.

Легендарная армия, получившая название Терракотовой (по названию материала — терракотовой глины, из которого сделаны статуи), — главное сокровище уникального комплекса. На сегодняшний день она включает в себя более 8000 изваяний людей и лошадей в натуральную величину и более 10 000 единиц бронзового оружия. Древние мастера ваяли фигуры воинов вручную, обжигали их в огромных печах при температуре 1000 градусов и раскрашивали минеральными красками. Поскольку каждая статуя была сделана индивидуально, любого из воинов огромного войска можно отличить по присущей только ему внешности, оружию и украшениям! Все фигуры выполнены настолько реалистично, что заставляют невольно сомневаться в том, что они сделаны из глины. В современную эпоху массового производства такая эксклюзивность и забота древних мастеров о мельчайших деталях поражает воображение… Пехотинцы, лучники, стрелки из арбалета, кавалеристы выстроены в боевом порядке. Лица всех воинов изначально были обращены на восток — туда, где располагались царства, покоренные великим тираном Цинь Шихуанди. Прошло уже более двух тысяч лет, а недвижимые воины так и стоят, безмолвно выполняя свою миссию. Впрочем, и сегодня ученые все еще спорят о том, для чего первому китайскому императору понадобилось такое количество глиняных солдат. А может быть, эти древние фигуры и не воины вовсе и миру еще только предстоит узнать об их предназначении? Впрочем, это далеко не единственная загадка уникального захоронения.

Одна из главных тайн императорской усыпальницы состоит в том, что найденная археологами Терракотовая армия занимает лишь один процент общей площади гигантского мавзолея. Основная часть огромного комплекса еще не раскопана и представляет собой целый город со стенами, дворцами, кладбищами, предназначенный для использования Цинь Шихуанди после смерти. В Подземном дворце, где по предположениям некоторых ученых захоронен сам Цинь Шихуанди, раскопки в полном объеме еще не проводились. Согласно летописям, гробница китайского владыки полна несметных сокровищ: драгоценных камней, золота и других богатств. Древние авторы сообщают об этом захоронении невероятное. По их словам, например, эта усыпальница, занимающая площадь 50 тыс. м2, является точной копией царского дворца Шихуанди. Совершенно фантастично звучит рассказ основоположника китайской историографии Сыма Цяня (145 — 85 гг. до н. э.), классический труд которого «Ши цзи» («Исторические записки») был создан полтора века спустя после смерти императора Цинь Шихуанди. Он утверждает, что главный зал гробницы выглядел как миниатюрная модель Китая. Тысячи рек текли по нему, наполненные жидкой ртутью, а с востока его обрамляло целое море ртути. Свод зала, разрисованный созвездиями, был подобен небесному своду, по которому при помощи сложных механических приспособлений слаженно перемещались золотое Солнце, серебряная Луна и звезды из драгоценных камней, сменяя друг друга на небесной тверди. Пол усыпальницы был вымощен искусно расписанной плиткой, изображающей все земли Китая и пять священных гор. В Подземном дворце могущественного владыки светили «вечные» светильники, огонь в которых поддерживался за счет сжигания рыбьего жира.

Никто в мире не мог потревожить обширные владения покойного императора. Сыма Цянь сообщает, что на подступах к залу была организована хитроумная система смертельных ловушек — каменных мешков, автоматически срабатывающих арбалетов и копьеметательных механизмов, которые насмерть поражали любого, кто посмел бы проникнуть в гробницу. И все это для того, чтобы ни один смертный не посмел нарушить покой не только самого владыки, но и его подземных дворцов и храмов, полных несметных сокровищ, с которыми Цинь Шихуанди не хотел расставаться и после смерти.

Гигантский рукотворный некрополь первого императора династии Цинь — Шихуанди называют восьмым чудом света. Он хранит в себе немало тайн и загадок. По оценкам специалистов, все главные открытия здесь еще впереди. 

Обнаружение Терракотовой армии, которая стала одной из величайших археологических сенсаций XX века, можно сравнить разве что с открытием гробницы фараона Тутанхамона в Долине Царей. Более двух тысяч лет о существовании глиняного императорского войска никто не знал, пока одно из изваяний не было случайно обнаружено китайскими крестьянами провинции Шэньси, что на северо-западе Китая. Местные земледельцы давно находили в окрестностях Сианя странные глиняные черепки. Полагая, что это древние магические амулеты, которые могут стать источником всяческих бед, они остерегались их трогать. Все объяснилось в один из мартовских дней 1974 года. Простой китайский крестьянин Янь Джи Ван решил пробурить на своем участке, к востоку от горы Лишань, артезианскую скважину. Воду он не нашел, зато обнаружил нечто другое. На глубине пяти метров Янь Джи Ван наткнулся на глиняную статую воина в полный рост, с копьем в руке. Археологи были потрясены находкой земледельца. Старинная прическа (в виде узла на темени) найденного воина и бронзовый наконечник его копья позволяли отнести фигуру к глубокой древности. Однако исследователи вначале не связали находку с близлежащим могильным холмом — гробницей императора Цинь Шихуанди. Но уже к началу осени ученые смогли объявить о невероятном событии: в поле, лежащем к востоку от кургана, под толстым слоем земли ими была обнаружена целая армия глиняных солдат. Сомнений у исследователей быть не могло: древние изваяния пролежали в земле больше двух тысяч лет с момента смерти легендарного объединителя Китая Цинь Шихуанди. Крестьянин Ян Джи Ван наткнулся на первый и, видимо, главный боевой порядок армии Цинь Шихуанди — около 6000 фигур, а вместе с ними 600 лошадей и 100 колесниц. Внешний вид и дальнейший анализ подтвердили догадки ученых о технике изготовления скульптур. Безмолвные воины великого императора Цинь Шихуанди сделаны из терракоты — материала, распространившегося по миру благодаря итальянским гончарам. Термин «terra cotta» включает в себя два понятия: «глина», «земля» (terra) и «обжиг» (cotta). В искусстве его применяют для обозначения предметов из желтой или красной неглазурованной глины, прошедшей обжиг в специальной печи. В готовом виде такие изделия имеют характерный, иначе называемый терракотовым, оттенок, соединявший в себе розовый, оранжевый и светло-коричневый цвета.

Постепенно в ходе раскопок на месте исторической находки у подножия горы Лишань возник целый город. Археологические работы велись в двух галереях. В первой, расположенной на глубине около 5 метров, находились 6 тысяч пехотинцев, выстроенных в определенном порядке по всей длине 11 параллельных коридоров. Во второй подземной галерее, расположенной ниже первой примерно на 20 метров, в 1980 году археологи обнаружили около двух тысяч раскрашенных глиняных статуй — офицеров, копейщиков, стрелков-лучников и стоявших отдельно лошадей. Эти фигуры значительно отличались от тех, которые находились в верхнем зале. А в 1994 году было найдено собрание высших военачальников глиняной армии. Главнокомандующего украшал красивый головной убор с изображением двух диковинных птиц. Высокое звание военачальника выдавали и эффектные чешуйчатые латы, осыпанные драгоценными камнями. Стоящие вокруг него стрелки были одеты в короткие халаты и одинаковые нагрудники, в руках они держали различного вида оружие — луки или самострелы. За время многолетних раскопок были найдены два захоронения, в которых погребены несколько сотен настоящих коней. Эти захоронения дают представление о масштабах императорской конюшни. Были также открыты 17 склепов, в которых покоились останки птиц и животных. Вероятнее всего, эти склепы служили имитацией охотничьих угодий, находившихся вблизи императорского дворца. В одном из склепов для погребальных предметов — крупнейшем из открытых на сегодняшний день — ученые обнаружили каменные щиты и шлемы. По всей видимости, этот склеп служил арсеналом в загробном дворце китайского императора.

Осенью 2001 года, после 14 месяцев работ, китайские археологи обнаружили огромный склеп, из которого были извлечены первые статуи чиновников. Как утверждают ученые, это захоронение — одно из основных, где погребены чиновники Циньской династии. Его общая площадь составляет 144 м2, и к настоящему времени на поверхность извлекли двенадцать глиняных фигур древних чиновников. Эти статуи очень похожи на уже найденные археологами скульптуры воинов, но их отличает то, что каждая из них имеет особый головной убор, по которому и можно определить, что это государственные служащие. Впрочем, не все с этим согласны, некоторые ученые полагают, что двенадцать найденных скульптур являются дрессировщиками лошадей, а вовсе не чиновниками.

Еще в одном склепе для погребальных фигур археологами были найдены терракотовые статуи акробатов, исполняющих различные трюки. Возможно, уже в глубокой древности выступления циркачей являлись одним из увеселений для императорских особ. Если подобные находки продолжатся, то можно будет с большой степенью уверенности говорить о том, что правитель Цинь Шихуанди был погребен вместе с достоверной копией не только своей армии, но и императорской администрации и прислуги. За время раскопок обнаружены также погребения строителей гигантского некрополя, и здесь также не обошлось без сенсационных открытий: одним из захороненных рабочих оказался европеоид. Кости предполагаемого строителя найдены в погребении вместе с останками еще 120 человек, которые, как считается, участвовали в создании подземного императорского комплекса. В пользу европеоидного происхождения этого молодого человека (к моменту смерти ему не было и 30 лет) говорит анализ ДНК, выявивший признаки, характерные для иранских и индийских парсов, персов и туркменских курдов. Вокруг мавзолея Цинь Шихуанди расположено еще около 200 погребений строителей. Не исключено, что и в них могут находиться останки других выходцев с запада. Для науки обнаружение человека европеоидной расы в числе строителей мавзолея Цинь Шихуанди означает, что связи между Китаем и народами Центральной Азии существовали раньше, чем считалось до сих пор. Ранее предполагалось, что первые контакты между этими народами произошли в эпоху династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.).

Сегодня от непогоды и вандалов погребальную армию первого китайского императора скрывают три гигантских павильона. Археологические работы длятся уже почти 40 лет, и пока конца им не видно. Раскопки поражают своей грандиозностью, ведь они захватывают территорию в полтора километра от гробницы самого императора Цинь Шихуанди в основании горы Лишань. Кстати, по сегодняшний день все еще не извест но точное число солдат Терракотовой армии. Счет дошел до восьми тысяч, но многие скульптуры еще не раскопаны. Совсем недавно, летом 2010 года, как сообщает газета «China Daily», Терракотовая армия пополнилась еще 114 глиняными воинами. Руководитель археологической экспедиции Сюй Вэйдун рассказал журналистам, что главной особенностью новых статуй является хорошо сохранившаяся яркая раскраска. Согласно описанию, рост фигур этих воинов составляет от 1,8 до 2 метров, они темноволосы, темнобровы и темноглазы, а лица расписаны в белых, розовых или зеленоватых тонах. Однако к большому сожалению специалистов большинство найденных терракотовых изваяний оказались разбитыми. В настоящее время эксперты склеивают найденные части уникальных скульптур. По словам руководителя раскопок, на «починку» одного воина в среднем уходит до 10 дней. Проведенные на площади в 200 м2 раскопки показали также, что зал гробницы в прошлом переживал пожар — об этом свидетельствуют следы копоти на фигурах воинов и стенах помещения.

На сегодняшний день весь погребальный комплекс состоит из 4 зон: двух огромных полей для глиняных фигур воинов в натуральную величину командного пункта и одной пустой шахты. Столь крупное захоронение не имеет равных в мире и производит грандиозное впечатление.

В наши дни на Терракотовую армию может взглянуть каждый желающий. Для обозрения выставлено 7000 скульптур воинов и лошадей, построенных в боевые порядки. В комплексе также находятся две бронзовые колесницы с впряженными в них лошадьми и с возницами в половину натуральной величины. Колесницы, считающиеся уникальной находкой, подтверждающей уровень развития Древнего Китая, как уже упоминалось, были обнаружены в 1980 году. Они представляют собой копию именно тех транспортных средств, которыми пользовались император, его наложницы и придворные.

Под музей для посетителей отведен только первый подземный склеп, но именно в нем и находится основная часть всех статуй легендарного войска. Посещение музея туристам рекомендуют начинать с просмотра фильма. В кинозале, правда, нет кресел, что сначала несколько удивляет посетителей, но спустя несколько мгновений все становится понятным. Девять широкоформатных камер разворачивают 360-градусную панораму, воспроизводящую все, что здесь когда-то происходило: марш многочисленной армии императора Шихуанди, сцены битвы, строительство мавзолея, отжиг фигур Терракотовой армии и события наших дней: бурение крестьянами артезианской скважины и последующие археологические раскопки.

Раскопки в окрестностях Сианя продолжаются до сих пор и завершатся, вероятнее всего, нескоро. Причина тому — не только колоссальные размеры императорской усыпальницы и не отсутствие финансовой помощи археологам со стороны государства. В большей степени китайцев останавливает их извечный страх перед миром усопших. Они и сегодня с трепетом относятся к праху предков, боясь осквернить его своим прикосновением. Так что, по мнению профессора Юаня Джунгая: «Пройдет еще немало лет, прежде чем удастся, наконец, продолжить раскопки». Помимо всего прочего археологи не стремятся торопить события — вначале они хотят как следует отработать технологию сохранения уже откопанных фигур, чтобы воспрепятствовать уничтожению на воздухе красок, которыми щедро расписаны глиняные воины. «Лучшим решением для нас является сохранение в настоящее время в неприкосновенности древнего мавзолея», — заявил представитель Института археологии провинции Шэньси Дуань Цинбо, возглавляющий группу по раскопкам в районе захоронения императора Цинь Шихуанди. В то же время он признал, что многие удивительные предания о гробнице, «похоже, подтверждаются». Вообще же археологи говорят: комплекс гробницы Цинь Шихуанди слишком грандиозен, чтобы раскрыть все его тайны. Если работать традиционным способом, то на раскопки всего захоронения потребуется, как минимум, 200 лет. Пока неизвестно, сколько еще чудес скрывает гробница Цинь Шихуанди и как долго останется непотревоженным сон загадочного Подземного дворца.

Еще в 1987 году комплекс гробницы Цинь Шихуанди был включен ЮНЕСКО в Реестр объектов мирового культурного наследия наряду с Великой Китайской стеной. А исследователи, проводившие археологические раскопки на месте древней усыпальницы, стали лауреатами Премии принца Астурийского в области общественных наук за 2010 год. Открытие Терракотовой армии сыграло огромную роль и в развитии самого Сианя и его окрестностей, превратив провинциальный город в популярный исторический центр. В настоящее время Терракотовая армия Цинь Шихуанди признается самым посещаемым музеем Китая. Сюда ежегодно прибывают до 1 млн гостей, причем большинство из них являются жителями бывшей Поднебесной империи. Стоит также заметить, что крестьянин Янь Джи Ван, который в 1974 году обнаружил первую скульптуру легендарной армии, получил должность в Музее Терракотовой армии и сейчас подписывает книги, альбомы и DVD-диски, которые продают многочисленным туристам. Несмотря на преклонный возраст (ему уже далеко за восемьдесят), выглядит Янь Джи Ван вполне здоровым и весьма увлечен своей работой в музее.

Город Сиань, недалеко от которого нашли усыпальницу Цинь Шихуанди, входит в четверку древнейших городов мира (три других: Афины в Греции, Рим — в Италии и Каир в Египте). Во времена династии Цинь Сиань был также и одним из богатейших городов мира: по Великому шелковому пути сюда со всего света стекались торговые караваны. Караваны несли не только материальные сокровища, но и доставляли известия о достижениях науки и культуры из других, часто очень далеких стран. В городе обосновались лучшие торговцы и ремесленники, талантливейшие художники и поэты, писатели, философы и архитекторы. И по сей день окрестности Сианя изобилуют интересными для путешественника свидетельствами высочайшего уровня развития древних ремесел и искусства Китая. Сиань был свидетелем зарождения, расцвета и падения по меньшей мере пяти династий.

Находка древнего глиняного войска в Сиане имеет огромное историческое значение не только для Китая, но и для всего мира. Она дала возможность узнать о том, как снаряжалась древнекитайская армия. И кроме того, многотысячное глиняное войско представляет собой настоящее скульптурное чудо. Открытие Терракотовой армии в 1974 году еще раз подтвердило, что даже в наше время сохраняется возможность делать сенсационные открытия, а изучение мира — безгранично.

Как и Великая Китайская стена, Терракотовая армия поражает воображение современного человека масштабами строительства и количеством привлеченных к нему людей — над изготовлением войска трудилось около сотни тысяч человек почти 40 лет! Зачем китайцам понадобилось потратить столько сил и средств на сооружение такой грандиозной композиции? И что еще может скрывать пыльная земля этих легендарных мест? Для того чтобы получить ответы на эти вопросы, нужно обратиться к тем смутным временам и личности первого китайского императора. 

Так же как и в других древнейших цивилизациях, в Древнем Китае верили в жизнь после смерти, или, как мы привыкли говорить, в загробную жизнь. Китайцы верили, что в потустороннем мире они будут жить так же, как и на земле. Считалось, что чем больше у человека богатств, чем роскошнее он живет, тем больше богатств и слуг нужны и после смерти. Поэтому китайские императоры начинали строительство своих гробниц заранее. Как правило, императорские гробницы ни чем не уступали дворцам, в которых правители жили при жизни. Древние китайцы были уверены, что люди, которые окружают правителя и прислуживают ему в этом мире, несомненно, продолжат выполнение своих обязанностей и в загробной жизни. Когда умирал представитель родовитой знати, то в загробное путешествие с ним отправлялись не только предметы роскоши и деньги, вместе с хозяином уходили и его слуги. Так, например, китайские правители государства Шан (XVI–XI вв. до н. э.) погребали в своих гробницах прислугу и наложниц, чтобы те сопровождали их в загробной жизни. А тысячу лет спустя их далеким потомкам, завершающим земной путь, было достаточно снарядить с собой статуи из камня или терракоты, дабы не чувствовать себя одинокими в потустороннем мире. Однако никто не отправлялся в мир иной с такой многочисленной свитой, как великий император и объединитель Китая Цинь Шихуанди. Хотя к тому времени человеческие жертвоприношения в Китае уже не практиковались, в лучший мир с деспотом отправили не только многотысячную Терракотовую армию, но и всех тех, кому следовало обслуживать усопшего, — бездетных жен, наложниц и слуг.

Цинь Шихуанди — первый император объединенного Китая — вошел в историю как властный и жестокий, но мудрый правитель, реализовавший сразу два грандиозных проекта. Во-первых, он объединил шесть разрозненных мелких государств, на которые в то время делился Китай, и в 221 году до н. э. создал обширную империю, превратив ее в самое могущественное государство Азии. Впервые в истории Китай стал единым, а Шихуанди принял титул «первого императора». Второй несомненной заслугой этого могущественного властителя стало то, что он соединил уже существовавшие оборонительные сооружения и, подчинив их единому замыслу, построил одно из самых уникальных и грандиозных сооружений всех времен и народов — Великую Китайскую стену.

Ин Чжэн, в будущем Цинь Шихуанди, появился на свет в 259 году до нашей эры в Ханьдане (в княжестве Чжао), где его отец Чжуан Сянван, сын вана от простой наложницы, был заложником. При рождении ему было дано имя Чжэн — «первый» (по названию месяца рождения, первого в календаре). Матерью будущего правителя была наложница, прежде состоявшая в связи с влиятельным придворным Люй Бувэем. Именно благодаря интригам последнего Чжэн унаследовал престол, что породило слухи, будто Люй Бувэй — настоящий отец Чжэна. Уже в 13 лет Ин Чжэн занял место правителя одного из феодальных царств Китая — царства Цинь, которое было самым могущественным государством в Поднебесной. Государственное устройство этого царства отличалось мощной военной машиной и многочисленной бюрократией. Все шло к объединению Китая во главе с династией Цинь. Однако государства Среднего Китая смотрели на Шэньси (горная северная страна, служившая ядром циньских владений) как на варварскую окраину. До 238 года Чжэн считался несовершеннолетним, и всеми государственными делами занимался Люй Бувэй как регент и первый министр. Чжэн был многим обязан ему, прежде всего укреплением своего авторитета во дворце. Люй Бувэй учил своего подопечного: «Тот, кто желает побед над другими, должен одержать победу над собой. Тот, кто хочет судить людей, должен научиться судить самого себя. Тот, кто стремится познать других, должен познать самого себя».

В эти годы будущий император впитал популярную при дворе тоталитарную идеологию легизма, наиболее ярким представителем которого в то время был Хань Фэй. Взрослея, настойчивый и своенравный Ин Чжэн стремился к сосредоточению в своих руках всей полноты власти и, судя по всему, отнюдь не собирался идти на поводу у своего первого советника. Обряд посвящения в совершеннолетие должен был состояться в 238 году, когда Ин Чжэну исполнялось двадцать два года. Имеющийся исторический материал свидетельствует о том, что за год до этого события Люй Бувэй пытался сместить Ин Чжэна. Еще за несколько лет до этого он приблизил к его матери одного из своих помощников, Лао Ая, пожаловав ему почетный титул. Лао Ай очень скоро добился ее расположения и стал пользоваться неограниченной властью. В 238 году до н. э. Лао Ай похитил царскую печать и вместе с группой своих приверженцев, мобилизовав часть правительственных войск, пытался захватить дворец Цинянь, где в то время находился Ин Чжэн. Однако юному правителю удалось раскрыть этот заговор — Лао Ай и девятнадцать крупных чиновников, руководителей заговора, были казнены вместе со всеми членами своих родов; свыше четырех тысяч семей, замешанных в заговоре, были лишены рангов и сосланы в далекую Сычуань. Все воины, участвовавшие в подавлении мятежа Лао Ая, были повышены в звании на один ранг. В 237 году до н. э. Ин Чжэн отстранил от должности организатора заговора Люй Бувэя. Продолжавшиеся аресты и пытки участников мятежа, по-видимому, тревожили бывшего первого советника. Страшась дальнейших разоблачений и надвигавшейся казни, Люй Бувэй в 234 году до н. э. покончил жизнь самоубийством. Жестоко расправившись с мятежниками и наведя порядок внутри царства, Ин Чжэн приступил к внешним завоеваниям.

В попытках подчинить разрозненные царства Ин Чжэн не гнушался никакими методами — ни созданием обширной шпионской сети, ни подкупом и взятками, ни помощью мудрых советников, первое место среди которых занял влиятельный сановник, выходец из царства Чу, Ли Сы. Обладавший огромной работоспособностью и аналитическим талантом, позднее этот человек занял при дворе Цинь Шихуанди должность главного советника (иначе — премьер-министра или канцлера). За время исполнения этих обязанностей Ли Сы определял политику и идеологию Циньского государства, в соответствии с его идеями государство превратилось в жестокую военизированную машину управляемую сложным бюрократическим аппаратом. Под началом Ли Сы были упорядочены меры и веса, приведена к единому стандарту китайская письменность и введен единый шрифт. Ли Сы, как и Цинь Шихуанди, был яростным противником конфуцианства, и впоследствии многие ученые, являвшиеся сторонниками этого учения, подвергались жестоким репрессиям.

В 230 году по совету Ли Сы Ин Чжэн отправил огромную армию против соседнего царства Хань. Циньцы разбили ханьские войска, захватили в плен ханьского царя Ань Вана и заняли всю территорию царства, превратив его в циньский округ. Это было первое царство, завоеванное Цинь. В последующие годы циньская армия захватила царства Чжао (в 228 г.), Вэй (в 225 г.), Янь (в 222 г.) и Ци (в 221 г.). «Как шелковичный червь пожирает лист тутового дерева», говорится в «Исторических записках», так молодой царь покорил шесть крупных царств. В тридцатидевятилетнем возрасте Ин Чжэн впервые в истории объединил весь Китай. «Такой незначительный человек, как я, — с ложной скромностью заявлял Чжэн, — поднял войска для того, чтобы наказать мятежных князей, и с помощью священной силы предков наказал их, как они того заслужили, и водворил, наконец, в империи мир».

Всего 17 лет понадобилось Ин Чжэну, чтобы завоевать все шесть царств, на которые в то время делился Китай, и объединить их в одно мощное государство, столицей которого стал город Сиань. Историки считают, что многие сотни тысяч погибли или стали пленными в ходе завоевания, которое раздвинуло границы владений Чжэна от западных плоскогорий до восточных морей, между которыми пролегает около 1200 миль, и сделало его первым правителем объединенного Китая.

Итак, к 221 году царство Цинь победоносно закончило длительную борьбу за объединение страны. На месте разрозненных царств создается единая империя с централизованной властью. Одержав блестящую победу, Ин Чжэн все же понимал, что одной военной силы недостаточно для того, чтобы прочно удержать в своих руках территорию, население которой в три с лишним раза превышало число жителей царства Цинь. Поэтому сразу же после завершения военных действий он провел серию мероприятий, направленных на укрепление завоеванных позиций. Прежде всего Ин Чжэн обнародовал указ, в котором перечислил все грехи шести царей, якобы «творивших смуту» и препятствовавших водворению мира в Поднебесной. Ин Чжэн заявил, что в гибели шести царств повинны в первую очередь их правители, которые пытались уничтожить Цинь. Издание подобного указа было необходимо для морального оправдания как самого завоевания, так и тех жестоких методов, при помощи которых оно совершалось. Вторым шагом к упрочению верховной власти Цинь над всей завоеванной территорией являлось принятие Ин Чжэном нового, более высокого титула, нежели царский. Его завоевание, как он считал, не имело аналогов в истории и давало ему заслуженное право на новое имя и титул. Судя по сообщению древнекитайского историографа Сыма Цяня, Ин Чжэн предложил своим приближенным обсудить выбор его тронного имени.

Основываясь на предложениях своих советников, Ин Чжэн принял тронное имя Цинь Шихуанди. Чтобы показать свое превосходство над обычным царем — ваном, правитель выбрал себе титул «хуан», что означает «августейший повелитель». К этому титулу он добавил слово «ши», означающее «первый», и слово «ди», которое через тысячелетие стало означать «император», а первоначально означало «божественный правитель». Выбранный императором титул был созвучен имени одного из величайших персонажей древних китайских мифов и национальной истории — Хуанди, Желтому Владыке. Ин Чжэн, приняв имя Цинь Шихуанди, полагал, что его самого и его потомков ждет великая слава Хуанди. «Мы — Первый Император, — величественно объявил он, — и наши наследники будут известны как Второй Император, Третий Император и так далее, в бесконечной череде поколений». Первоначально термины «хуан» (властитель, августейший) и «ди» (император) употреблялись порознь, а их дальнейшее объединение было призвано подчеркнуть единовластие и могущество правителя огромного государства. Созданный таким образом императорский титул просуществовал очень долго — до Синьхайской революции 1912 года, до самого конца имперской эры.

Колоссальная кампания по объединению Поднебесной была завершена. Прежняя столица царства Цинь, город Сяньян на реке Вэйхэ (совр. Сиань), была (в 221 году до н. э.) объявлена столицей империи. Туда были переведены сановники и вельможи всех завоеванных царств. Когда завершилось объединение всей страны, встал вопрос о том, как быть с завоеванными царствами. Некоторые сановники советовали императору Шихуанди отправить туда правителями своих сыновей. Однако глава судебного приказа Ли Сы не согласился с таким решением и, ссылаясь на печальный пример династии Чжоу, заявил: «Чжоуские Вэнь-ван и У-ван жаловали владения во множестве сыновьям, младшим братьям и членам своей фамилии, но впоследствии их потомки стали отчужденными и сражались друг с другом как заклятые враги, владетельные князья все чаще нападали и убивали друг друга, а чжоуский Сын Неба не был в состоянии прекратить эти междоусобицы. Ныне, благодаря вашим необыкновенным дарованиям, вся земля среди морей объединена в одно целое и разделена на области и уезды. Если теперь всех сыновей ваших и заслуженных чиновников щедро одарить доходами от поступающих податей, то этого будет вполне достаточно, и Поднебесной станет легче управлять. Отсутствие различных мнений о Поднебесной — вот средство к установлению спокойствия и мира. Если же снова поставить в княжествах владетельных князей, будет плохо». Цинь Шихуанди последовал этому совету. Опасаясь междоусобных войн, он отказался предоставлять самостоятельные земельные владения своим сыновьям, мотивируя это заботой о сохранении мира в Поднебесной. Тем самым он укрепил свою личную власть. 

Успешное управление только что объединенными государствами, где господствовали свои, местные, обычаи и законы, присущие только этому царству, было невозможно без введения единого для всех общеимперского законодательства. С разрешения этого ключевого вопроса и начал свои преобразования Цинь Шихуанди. В 221 году он издал приказ о ликвидации всех законов шести царств и ввел новое законодательство, единое для всей империи.

Совершенно естественно, что, став императором, он ввел на территории всей страны — с некоторой модификацией — систему управления, существовавшую в царстве Цинь. Своей внутренней организацией Цинь также не походило ни на одно из царств. Вместо иерархии феодальных владетелей здесь строго проводилась в жизнь идея централизации. Завоеватели-циньцы занимали в ней привилегированное положение, им принадлежали все руководящие чиновничьи должности в государстве. Государственный аппарат Циньской империи возглавлял сам император, имевший неограниченную власть. Ближайшими помощниками Цинь Шихуанди были два первых советника (чэнсяна). В их функции входило осуществление всех указаний императора и руководство работой административных органов страны. Чэнсяны, сообщает китайский историограф и поэт, создатель жанра «династических историй» Бань Гу, помогали Сыну Неба (императору) управлять всеми делами. В ведении чэнсянов находился целый штат чиновников, которые помогали первым советникам в их повседневной работе.

Все население империи, начиная от простого земледельца и кончая высокопоставленным государственным чиновником, было обязано беспрекословно выполнять распоряжения императора и руководствоваться в своих действиях государственным законодательством.

Пользуясь советами Ли Сы, который от министра юстиции дослужился до главного советника, Первый Император в 221 г. до н. э. разделил свою империю на 36 областей — цзюнь, подразделявшиеся на уезды — сянь. В каждой из областей был назначен гражданский губернатор, военный комендант и имперский инспектор, которые должны были контролировать друг друга. Для наблюдения за действиями государственного аппарата назначались особые чиновники-инспектора — цзянь-юйши, которые рассылались по всей империи, но подчинялись только самому Цинь Шихуанди. Это политика, известная как «усиление ствола и ослабление ветвей», значительно усилившая власть самого императора, обессилила местную аристократию, лишив ее наследственной власти. В «Исторических записках» Сыма Цяня говорится, что «сильные и богатые люди империи, которые составляли почти 120 тысяч семей», должны были покинуть свои родовые владения и переехать в Синьян, столицу империи, где за ними было установлено наблюдение и специально сооружались дворцы. Все те, кто противился мероприятиям императора, подвергались мучительной смертной казни, а члены их семей обращались в государственных рабов. Аристократические титулы были уничтожены, критерием знатности стали богатство и государственные заслуги. «После покорения каждого царства Цинь Шихуанди давал приказание построить точную копию дворца побежденного правителя на крутых берегах, возвышавшихся над рекой Вэйхэ в Сяньяне». Это сообщение историка находит подтверждение у современных археологов. Исследования, проводившиеся возле города, показали, что под землей находилось 27 фундаментов, представляющих собой плотно утрамбованные широкие площадки земли, на любом из которых мог находиться подобный дворец. Были обнаружены глиняные плиты, служившие полом, на них были видны символы царств, покоренных Цинь. Символы двух царств: Чу и Вэй — можно было установить», — написано в книге «Погребенные царства Китая».

Тогда же, в 221 году до н. э., император Цинь Шихуанди начал проводить широкие социальные реформы, нацеленные на устранение четко обозначенных региональных различий, разобщавших население его империи. «Если Китай — это единая страна, управляемая единой системой законов и обычаев, тогда к нему можно применить универсальный, приведенный в порядок, закон государства Цинь». «Последовательно осуществляя такое решение, император ввел единую денежную единицу — маленький бронзовый диск с квадратным отверстием в середине и именем правящего Императора на лицевой стороне — для всего Китая». После реформы право чеканить деньги было только у императора, выплавка монет стала государственной монополией, аза подделку денежных знаков полагалась смертная казнь.

Цинь Шихуанди произвел в своем государстве и стандартизацию системы мер и весов. Были обозначены единые меры веса, длины (полуверста — ли), площади (му) и емкости для всей империи. Найденные в ходе раскопок бронзовые и терракотовые мерные кубки, использовавшиеся для взвешивания зерна и жидкостей, а также бронзовые и железные гири для весов в большинстве своем были покрыты надписями со словами одного из императорских указов. «На 26 год своего правления, — гласит надпись, — император полностью объединил князей империи, простому народу стало легче, и он получил титул хуанди или, другими словами, — независимый государь. И он дал указ своим министрам упорядочить меры. Если они различны и неточны, сделайте их точными и однородными».

Введение в употребление таких гирь, несомненно, послужило делу популяризации закона императора в народе, как и проведение многих других реформ Первого Императора, но вот в каком масштабе — оставалось неясным вплоть до второй половины XX столетия. В 1975 году рабочие, прокладывающие дренажную канаву вблизи города Юньмэн провинции Хубай, помогли сделать поразительное открытие. В ходе работ совершенно случайно они натолкнулись на несколько захоронений, одно из которых принадлежало, по утверждению археологов, человеку, умершему в 217 году до н. э., через 4 года после объединения Китая. В гробу вокруг тела было уложено 1155 бамбуковых пластин длиной по 9 дюймов. Следы на пластинах указывают на то, что давно разложившиеся веревки когда-то связывали пластины так, что они представляли собой страницы книги. На каждой пластине было 40 иероглифов, написанных колонкой черными, изготовленными из сосновой золы чернилами. На основе текста можно предполагать, что «в могиле был погребен чиновник, всю жизнь прослуживший в Цинь, по имени Си, который в 244 году до н. э. получил должность правительственного писаря, через три года получил должность префектурного писца и, наконец, в 235 году до н. э. занял пост чиновника второго ранга в одной из областей империи и сохранял его до самой смерти. Отвечая за содержание и функционирование правительственных амбаров, контролируя распределение зерна, Си занимался также расследованием уголовных дел. Бо́льшая часть бамбуковых пластин, которые отправились с ним в мир иной, — законодательные и административные документы, к которым он обращался при исполнении своих земных обязанностей. Являясь лишь частью объемного свода законов, тексты на бамбуковых пластинах дают возможность представить жизнь, которую вели люди, подобные Си, исполняя должность чиновника в первой китайской империи. Правящие законоведы стремились к созданию в государстве Цинь строгого административного порядка, теперь они требовали установления такого порядка во всем Китае. Императорские указы и документы с пометкой «срочно» должны были доставляться без задержки в законодательном порядке, и на каждом документе отмечался месяц, день, время отправления и получения, «для того чтобы ускорить ответ».

Все эти мероприятия способствовали развитию торговли в Циньской империи. Как отмечает историк Бань Гу, с этого времени жемчуг, яшма, черепаховые щитки, раковины каури, серебро и олово перестали использоваться как средство обмена». В качестве денег использовались единообразные медные монеты и золотые слитки.

В дополнение к уже проведенным реформам Цинь Шихуанди унифицировал китайскую письменность (до династии Цинь в различных царствах имелись свои письмена). Теперь же император утвердил письменность, применяемую в Цинь как официальную систему письма, а также на 25 процентов уменьшил число иероглифов, используемых на территории Китая. Новое письмо получило название сяо-чжуань (малое упрощенное письмо). «Некоторые историки считают эту его реформу, которую продолжали последующие династии, самой главной из всех. Она предотвратила развитие вариантов письменности в самостоятельные иные формы письма, что в такой огромной стране, как Китай, обрекло бы на неудачу любую попытку надолго сохранить единство страны», — говорится в книге «Погребенные царства Китая». Циньское письмо послужило основой современной китайской письменности.

Однако насаждались новые порядки жесточайшими мерами. Самый известный акт императора (и, наверное, самый бесславный) связан с декретом 213 года до н. э., когда он приказал сжечь все книги в Китае. Исключение составляли работы по специальным проблемам, таким как сельское хозяйство, математика или медицина, а также книги с документами по истории династии Цинь и философские работы писателей Школы законников. Однако работы, относящиеся к другим философским школам, включая конфуцианство, подлежали уничтожению. Посредством этого драконовского декрета, который, вероятно, являлся первым примером массовой цензуры за всю историю, Шихуанди надеялся покончить с влиянием враждебной ему философии, в частности со школой Конфуция. Пресекая недовольство, император пошел на беспрецедентный по своей жестокости шаг — приказал казнить 460 ученых, виднейших конфуцианцев, которые открыто осуждали политику правительства. Многие из приверженцев конфуцианства были порабощены и приговорены к каторжным работам на постройке Великой Китайской стены. После этой жестокой расправы, несмотря на сильнейшее недовольство, при жизни Цинь Шихуанди никто больше не осмеливался открыто выступать с критикой действий этого деспотичного правителя.

Также в империи указом Шихуанди было запрещено частное преподавание, остались лишь государственные школы, в которых процесс обучения велся под строгим контролем и надзором специальных инспекторов.

Недовольные реформами Первого Императора жестоко наказывались. Сопротивление центральной власти подавлялось крайне жестоко, с применением самых страшных видов смертной казни. Чрезвычайно суровым был закон и в отношении преступников. Став хозяином империи, Цинь Шихуанди ввел карательную систему, предусматривавшую как массовый вид наказания порабощение государством всех членов семьи преступника в трех поколениях, а также семей, связанных между собой системой взаимной ответственности, круг которой расширился настолько, что каре одновременно подвергались целые группы селений. Согласно активно действовавашей поручительской системе в случае совершения преступления все лица, связанные взаимной порукой с «преступником», а именно: отец, мать, жена, дети, старшие и младшие братья, т е. все члены семьи, превращались в государственных рабов. Цинь Шихуанди придавал очень большое значение установлению нового поручительского объединения, являвшегося одним из основных пунктов введенного им единого законодательства Циньской империи. Отнюдь не случайно в тексте Ланъятайской стелы среди многочисленных заслуг Цинь Шихуанди отмечалось, что император установил систему «…взаимного поручительства шести родных, и благодаря этому в стране не стало преступлений (преступников) и разбоев».

Введенные при Цинь Шихуанди (по образцу реформ Шан Яна в царстве Цинь) чрезвычайно жестокие меры сурово карали за малейшие проступки. В 213 году до н. э. в связи с обострением обстановки внутри страны и усилением недовольства со стороны отдельных слоев чиновничества Цинь Шихуанди ввел новый закон, согласно которому наказанию наравне с преступником должен подвергаться также чиновник, знавший о преступлении, но не сообщивший о нем. Издавая подобный указ, Цинь Шихуанди стремился обезопасить себя от возможных заговоров и открытых выступлений чиновничества против императорской власти. К смертной казни как высшей мере наказания приговаривали чаше всего за антигосударственные поступки. Существовало огромное количество видов смертной казни — в зависимости от социальной принадлежности преступника и тяжести его вины. Так называемая почетная казнь, когда император «жаловал смерть», посылая обвиняемому меч и приказывая ему покончить жизнь самоубийством у себя дома, распространялась только на членов правившего рода и наиболее высокопоставленных чиновников.

Часто казнь проходила публично. Очевидно, император стремился этим устрашить народ и в какой-то степени обезопасить себя от возможных антиправительственных выступлений. Помимо смертной казни, в империи Цинь имелись и другие меры наказаний. Широкое распространение получили каторжные работы. Часто осужденных, в числе которых наряду с мужчинами были и женщины, посылали на строительство Великой Китайской стены; им обривали головы или и клеймили. Для тех, кому обривали голову, срок ссылки длился пять лет, для клейменных — четыре года. При этом женщины не принимали непосредственного участия в строительных работах.

Все в том же 221 году до н. э. Цинь Шихуанди издал приказ о конфискации оружия у всего населения страны, разоружив, таким образом, остатки разбитых армий шести царств. Все конфискованное оружие доставили в Сяньян и перелили на колокола и статуи. По сообщению Сыма Цяня, было отлито 12 человеческих фигур, каждая весом в 1000 дань, т. е. 29 960 килограммов. Статуи колоссальных размеров предположительно стояли у одного из императорских дворцов, но археологи еще не нашли подтверждения их существования.

В конце 220 года до н. э. Цинь Шихуанди решил проверить, сколь успешно идет осуществление его реформ на местах. Он совершил поездку в западные районы страны, посетив округа Лунси и Бэйди. Первая поездка дала, по-видимому, положительные результаты — убедившись в благонадежности западных пограничных округов, император Цинь Шихуанди решил совершить более далекие и длительные путешествия. Нельзя забывать, что объединение шести царств проводилось очень не мирными средствами: циньцы приходили в каждое царство с оружием в руках, и местное население встречало их не очень дружелюбно. Императору необходимо было убедить широкие слои населения шести покоренных царств в правильности его политики. Зная горячее стремление народа к мирной жизни, он обещал им длительный мир. Во время инспекционной поездки по восточным районам страны в 218 году на императора было совершено покушение, но убийца промахнулся. В течение десяти дней по всей Поднебесной проводились массовые поиски преступника, но ему удалось скрыться.

Еще одна реформа Цинь Шихуанди — земельная — рассматривалась позднее древнекитайскими государственными деятелями как зло, повлекшее за собой губительные последствия. Введенное императором в масштабе всей империи свободной купли-продажи земли положило начало невиданному до сего времени обогащению имущественной знати, концентрировавшей в своих руках крупные земельные владения. С другой стороны, это нововведение повлекло за собой массовое разорение свободных общинников. Сановник Дун Чжуншу, живший во II–I веке до н. э., писал: «При Цинь… применили законы Шан Яна, …отменили (систему) «цзин тянь» (так называемая система колодезных полей), под которой, по мнению большинства ученых, следует понимать земледельческую общину. Народ смог продавать и покупать землю. Тогда поля богатых протянулись и вдоль и поперек, а у бедных не стало места, где бы воткнуть шило». Резкому ухудшению положения свободных производителей также способствовало крайнее увеличение в империи налогов и повинностей. При Циньской династии налоги возросли в 20 раз, а рабочая и военная повинности — в 30. Создание и поддержка ирригационных и транспортных каналов, грандиозные строительные работы, проводившиеся по приказу императора и его чиновников, требовали огромного количества рабочих рук.

Многих отправляли работать на строительстве дворцов, которые император приказал воздвигнуть в пределах и вокруг Сяньяна, или на сооружении еще более грандиозных объектов, таких как новая система дорог империи, которая должна была облегчить связь с отдаленными местностями. «Начиная с 220 года до н. э. тысячи осужденных и отрабатывающих барщину работали на строительстве дорог, веером расходившихся от Сяньяна на запад, север, северо-восток, восток и юго-восток. В результате было построено почти 5 тысяч миль грунтовых дорог шириной 38 футов. Остатки главной дороги, протяженностью 500 миль, идущей в северном направлении, которую называли «Прямая дорога», еще можно видеть в наши дни. Согласно «Историческим запискам», дорогу строили не менее 300 тысяч осужденных. Работая до изнеможения, они имели право выпустить из рук строительные орудия только в двух случаях: чтобы взять в руки боевое оружие и защищаться от варваров или переходя на строительство будущей Великой Китайской стены».

Перестройку уже существовавшего пограничного укрепления в Великую Китайскую стену Цинь Шихуанди начал в 214 году до н. э., желая защитить северные рубежи государства от набегов кочевников-хунну. Соединив стены, построенные в годы существования государств Вэй, Чжао, Янь и другими, получили сплошную полосу защитных сооружений, протянувшихся вдоль северной границы Китая. Так было положено начало строительства одного из самых грандиозных сооружений за всю историю человечества — Великой Китайской стены. В строительных работах невиданных по своему масштабу оборонительных сооружений должно было участвовать все население от 23 до 56 лет, в том числе осужденные и рабы. Таким образом, в сооружении Великой Китайской стены была задействована пятая часть тогдашнего населения страны, то есть около миллиона человек. Рабочие отряды бесконечным потоком шли на север в сторону пустынных районов Великой Степи. Вслед за ними тянулись обозы с одеждой и продовольствием — чтобы обеспечить строителей, у земледельцев отбирали две трети урожая, обрекая их на голодное существование. Условия жизни у строителей Великой стены были поистине ужасающими: голая степь, открытая всем ветрам, полуголодные пайки, плети надсмотрщиков, налеты степных кочевников. Крестьяне бежали с этой великой стройки тысячами, беглецов ловили и замуровывали в стены. На выдвинутые в степь смотровые вышки ставили наблюдателей из числа преступников, а чтобы их бегство не подвергло строителей опасности внезапного удара кочевников, им отрубали ноги.

Сооруженная из утрамбованной земли и каменных глыб гигантская стена должна была четко зафиксировать границы китайской цивилизации, способствовать консолидации империи, только что собранной из завоеванных царств, а также защищать подданных Поднебесной от вовлечения в полукочевой образ жизни и ассимиляции с варварами. Сегодня Великая Китайская стена — главный символ Китая, о котором знают буквально все. По грандиозности сооружения Великая Китайская стена не знает себе равных в истории мировой архитектуры. Восьмое чудо света, самая длинная в мире, Вань ли чан чэн (Стена в десять тысяч ли) — так в разные времена называли Великую стену. И хотя по последнему названию можно предположить настоящий размер древней Китайской стены [20], разные источники называют разные цифры. По одним предположениям, ее длина не превышает 4 тысяч километров, по другим — она составляет более 5 тысяч километров, согласно третьим, цифры еще более внушительные — длина стены со всеми ответвлениями составляет 8 тысяч 851 километр и 800 метров, а длина самой стены от края до края — две тысячи пятьсот километров. У входа на отреставрированной части Стены можно увидеть надпись, сделанную Мао Цзе дуном: «Если ты не побывал на Великой Китайской стене — ты не настоящий китаец».

Стена начинается недалеко от Ляодунского залива и проходит по горам через Северный Китай и пустыню Гоби. Она тянется вдоль городов, через пустыни, долины, глубокие ущелья — через весь современный Китай. Ее строительство, начатое в эпоху Воюющих царств (475–221 гг. до н. э.), продолжалось на протяжении более 2000 лет и стоило жизни нескольким миллионам китайцев, чьи души, как говорят, до сих пор бродят вокруг. На алтарь воплощения великого проекта легло такое количество жертв, что ныне современные китайцы говорят, что каждый камень Великой стены — это чья-то жизнь. Вряд ли где-то еще в мире найдется сооружение с такой долгой, великой и в то же время трагической историей.

Высота Великой Китайской стены, представляющей собой земляной вал, облицованный камнем, доходит до 16 метров, толщина внизу — 8 метров, вверху — до 5 метров. По стене могли свободно передвигаться повозки и колонны войск по 10 человек в ряду. В стене устроены двухэтажные башни с внутренними лестницами. Главная особенность строительства заключалась в том, что каждая из башен должна была быть в прямой видимости двух соседних. Это позволяло быстро и без больших временных затрат передавать сообщения с помощью огня и дыма.

В древности Великая стена действительно являлась серьезным препятствием на пути всякого, кто пытался попасть в «Срединное государство». Она превратила страну, расположенную южнее, в огромную, хорошо защищенную крепость. Единственный путь внутрь вел через специальные пропускные пункты, которые вечером наглухо закрывались. Ночью их нельзя было открывать ни под каким видом, однажды наступления утра пришлось ждать даже самому китайскому императору! Во времена династии Цинь войска, охранявшие стену, состояли из отрядов по 145 человек во главе с командирами. Каждый отряд имел конных посыльных. «Солдаты пограничных войск наделялись участками земли недалеко от стены, имели семьи и хозяйство. Большое внимание уделялось организации службы связи. Наблюдательные посты вдоль Великой стены были удалены друг от друга на 4 километра. Возле каждого поста лежала куча сухого тростника для подачи сигнала при подходе противника. Для сигнализации применялись также ракеты. Вооружение воинов на Великой стене состояло из меча, арбалета (китайцы первыми стали использовать арбалеты) и щита.

Кроме пограничных сооружений при Цинь Шихуанди по всей стране шли многочисленные стройки — храмов, дворцов и стратегических дорог. Однако особое внимание император уделял своей столице — Сяньяну Для украшения Сяньяна он не жалел ни средств, ни возможностей. Все самое ценное и редкое, что можно было найти на огромной территории империи: драгоценные камни и металлы, деревья с благоухающей древесиной или древесиной редкой окраски — зеленой и розовой, — все это привозилось из отдаленных мест для украшения роскошных императорских дворцов. Столица раскинулась по обоим берегам реки Вэйхэ, через которую был перекинут мост — настоящее чудо техники того времени. К северу от реки был расположен собственно город с многочисленными улицами, аллеями, парками и великолепными дворцами императора и высшей знати. К югу от реки Вэйхэ находился знаменитый императорский парк — огромный заповедник, где отдыхали и охотились сам император и его приближенные. В этом парке был построен дворец, превосходивший роскошью все, что было создано ранее. Самым же крупным дворцом являлся дворец Эфангун, воздвигнутый Цинь Шихуанди недалеко от столицы империи, на южном берегу реки Вэйхэ. Это целый ансамбль зданий, соединенных системой крытых галерей и навесных мостов. Весьма любопытно, что общая композиция зданий воссоздавала расположение звезд на небосводе. Императорские дворцы воздвигались по всей империи. Как уже говорилось, еще во время войны за объединение страны Цинь Шихуанди издал указ о сооружении вблизи Сяньяна дворцов по образцу лучших дворцов захваченных им царств. Всего же по подсчетам Сыма Цяня, в империи насчитывалось свыше семисот дворцов, 300 из которых находились на территории бывшего царства Цинь. По приказу Цинь Шихуанди в империи сооружались также дороги и транспортные каналы, соединяющие столицу со всеми областями огромного государства. Для большей сохранности дорог указом императора была установлена единая ширина оси телег, повозок и колесниц, так как транспортные средства с более длинной осью разрушали стандартную колею в мягкой почве. Теперь же можно было обеспечить более или менее приемлемое сообщение по укатанным глубоким дорожным колеям. В стране строились и большие водные каналы, но водные перевозки для военных целей не находили в то время широкого применения. Главным родом войск армии Цинь Шихуанди являлась пехота, состоящая из лучников и копейщиков.

К 213 году до н. э. власть Цинь Шихуанди в империи приняла абсолютно деспотический характер. Властитель уже не советовался со своими ближайшими помощниками и официальными государственными советниками (боши), сведя функции последних к слепому выполнению приказов свыше. Согласно записям Сыма Цяня, Цинь Шихуанди обладал огромной работоспособностью, просматривал ежедневно не менее 30 килограммов различной документации и докладов. Отныне все более или менее значительные дела решались самим императором. В последние годы жизни Цинь Шихуанди стал болезненно подозрительным, не доверял почти никому из своих ближайших помощников, тем более что представители аристократии неоднократно предпринимали попытки покушения на него. Поэтому император, опасаясь за свою жизнь, построил 37 сообщающихся дворцов, чтобы никто не знал, где именно он находится ночью. Всего же на территории в радиусе 200 километров от столицы в различных местах было специально выстроено 270 дворцов. В каждом из них все было готово для приема императора, вплоть до наложниц, чиновникам запрещалось самовольно переставлять вещи или менять обстановку в залах. Начиная с 212 года до н. э. Цинь Шихуанди, как правило, никогда не жил подолгу в одном дворце, а постоянно переезжал из одного места в другое, не уведомляя заранее никого из приближенных. Никто из населения империи, включая широкие круги чиновничества, не должен был знать о месте жительства Цинь Шихуанди. Тех же, кто даже невольно проговаривался, ожидала смертная казнь.

Первый владыка Китая верил, что его династия будет править вечно, и хотел как можно дольше жить земной жизнью. Одержимый идеей личного бессмертия, Цинь Шихуанди потратил немало времени и сил в поисках эликсира вечной жизни. Желая раскрыть секрет бессмертия, он исследовал древние рукописи, допрашивал мудрецов, снаряжал экспедиции на больших кораблях в поисках чудесных островов, где живут вечно молодые, не стареющие люди. По приказу императора множество лучших ученых и врачевателей Китая пытались найти волшебное растение или изготовить снадобье, которое могло бы даровавать бессмертие. И вместе с тем, будучи еще совсем юным, едва успев унаследовать трон правителя Цинь, Шихуанди отдал приказ приступить к строительству собственной гробницы. Рабочая армия начала возводить мавзолей невиданных размеров в 246 г. до н. э., но так и не закончила его строительство через 36 лет, когда император умер. «Археологи могут только рассуждать о том, что было бы построено, будь у строителей больше времени, но ни у кого нет сомнений, что они все-таки создали одно из величайших чудес света — Терракотовую армию», — пишет В. Акатов в книге «Погребенные царства Китая». Первоначально Шихуанди собирался захоронить живьем 4000 лучших воинов действующей армии, чтобы те в потустороннем мире охраняли сокровища его гигантской усыпальницы, но такой варварский поступок мог вызвать народное возмущение. Советникам удалось отговорить Цинь Шихуанди от массового погребения солдат, и тогда император Поднебесной приказал изготовить глиняную армию, которая будет обеспечивать его личную безопасность и сохранность несметных богатств в загробном мире. Цинь Шихуанди скоропостижно скончался в Шацю на территории современной провинции Шаньдун летом 210 года до н. э. в возрасте 48 лет. Это случилось, когда император возвращался из своей очередной инспекционной поездки по восточным районам страны.

При жизни Цинь Шихуанди был настолько же жесток, алчен и самолюбив, как и велик. Если верить летописям крупнейшего китайского историографа Сыма Цяня, то тело Шихуанди было помещено в бронзовый саркофаг, который затем опустили в гробницу, а вместе с несметными богатствами туда же попали 3000 наложниц и сотни слуг. Если верить летописям, бронзовый саркофаг с телом китайского владыки плавал по огромному озеру из ртути. Согласно же другим описаниям, тело Цинь Шихуанди обрядили в золото и яшму, в рот ему положили крупные жемчужины, а гроб его плавал по волнам ртутной реки.

После смерти Первого Императора в стране вспыхнули массовые восстания, причина которых коренилась в жестокости его режима, и вскоре после кончины Шихуанди династия Цинь прекратила свое существование. Наследник Первого Императора правил менее четырех лет. Ху Хай, ставший императором под именем Эрши, начал свое правление с массовых казней всех чиновников и военачальников отца. Паранойя, охватившая Цинь Шихуанди в последние годы, сжигала и его наследника. Но жестокие казни уже не могли остановить всеобщего возмущения, копившегося десятилетиями. Волна многочисленных народных бунтов прокатилась по всему Китаю и смела едва зародившуюся династию Цинь в 206 году до н. э. Кстати, помогла им в этом Терракотовая армия — вместе с глиняными воинами было закопано вполне настоящее оружие, которым и воспользовались повстанцы. А в 202 году до н. э., возглавив повстанцев и выиграв в борьбе за власть титул императора, выходец из крестьян Лю Бань основал новую династию — Хань. Однако новые правители не стали рушить то, что создал их предшественник. Напротив, они упрочили империю, равно как и свою власть, подкрепив ее целым сводом политико-философских законов, которые строго соблюдались в Китае на протяжении многих веков — вплоть до начала нашего столетия. Все то новое, что заложил Цинь Шихуанди, принесло плоды именно в эту эпоху, поэтому в глазах современников годы правления первых императоров династии Хань были временем процветания империи. Вот как описывал это Сыма Цянь: «Со времени воцарения Хань на протяжении более чем 70 лет государство не знало забот, не было бедствий от засух и наводнений. Среди народа каждый имел достаточно для семьи. Как в столице, так и в отдаленных пограничных городах, амбары были полны зерном. Богатства казны были очень велики».

А первый император Китая Цинь Шихуанди между тем спал вечным сном в своей огромной гробнице, скрытой многометровой толщей лессовых наслоений, под охраной своих глиняных солдат…

Гробница императора Цинь Шихуанди неприкосновенна по сей день. Вечный покой Первого Императора объединенного Китая, как и в глубокой древности, охраняют тысячи безмолвных терракотовых воинов, верно служа своему могущественному повелителю. 

Не желавший отказываться от трона даже после своей смерти, император Цинь Шихуанди полагал, что для поддержания порядка в государстве, не важно — земном или небесном, ему необходимо хорошо организованное вооруженное войско. Не рискнув забрать в могилу живых людей, он приказал вылепить несколько тысяч фигур воинов из глины. Материал для части статуй брался с горы Лишань — рукотворного некрополя первого императора Цинь. Как уже сообщалось, ученые предполагают, что фигуры лепились мастерами с натуры, то есть с настоящих воинов, для того чтобы после смерти души солдат могли переселиться в скульптуры и продолжить свою службу великому императору. В качестве моделей выступали, вероятнее всего, воины императорской гвардии. Тот факт, что каждая фигура является портретом реального человека, доказывают различия в чертах и выражения лиц, а также антропологические особенности. Почти все статуи наделены широким лбом, большим ртом с толстыми губами, большинство из них имеет короткие усы, и примерно так же выглядят сегодняшние жители провинции Шэньси, внешность которых не изменилась за 22 столетия. Все фигуры — пехотинцы, стрелки, всадники на лошадях и боевые колесницы — были выстроены в строгом боевом порядке и имели полное вооружение — мечи, арбалеты, копья. Одежда, доспехи и обувь воинов соответствуют их рангу.

Всего воинов, по различным оценкам, от 7 до 9 тысяч. Каждый из них вылеплен из глины, обожжен, покрыт специальным органическим составом и раскрашен. Вес воина — около 135 килограммов. Глиняным воинам из гробницы Цинь Шихуанди надлежало охранять своего владыку вечно и быть всегда готовыми к бою. Все они запечатлены в разных позах — кто-то стоит навытяжку, кто-то держит меч, будто отражает атаку, а кто-то, стоя на коленях, натягивает тетиву лука. У каждой фигуры не только свое положение тела, но и свое выражение лица — похожих лиц там нет. Даже прическа каждого воина передана в мельчайших деталях. Можно узнать не только представителей китайской национальности, но и монголов, тибетцев, уйгуров. Раньше вся армия была раскрашена в яркие цвета, но со временем краска, конечно, сошла. Известно, что скульптуры воинов и лошадей сделаны в различных регионах Китая. Чтобы упростить перевозку лошадиных статуй, весящих около двухсот килограммов, их изготавливали в непосредственной близости от мавзолея.

Солдаты Первого Императора, облаченные в полную боевую амуницию, выстроились в трех больших павильонах. Воины стоят в широких (до трех метров) коридорах, перекрытых деревянными балками. Полы выложены керамической плиткой, а стены подперты балками. Эти подземные «казармы» были тщательно спрятаны от посторонних; их загородили деревянными брусьями, ткаными циновками и мощным слоем земли. Если бы эта конструкция выдержала проверку временем и не завалилась, то вся армия так и стояла бы на страже императора по сегодняшний день в подземных коридорах. Впереди расположились стрелки-лучники; их тыл прикрывали боевые колесницы, запряженные лошадьми. У всех статуй массивные ноги, а верхняя часть полая. Поскольку нижняя часть была монолитной и, соответственно, массивной, скульптуры и смогли простоять под землей такое количество времени. Будь они изготовлены по-другому, вряд ли им удалось бы сохраниться в течение стольких столетий. На внутренней стороне полых статуй сбереглись отпечатки пальцев и инструментов императорских мастеров-керамистов. Эти следы помогли археологам воссоздать древнюю технологию изготовления глиняных фигур.

Скульптуры воинов Терракотовой армии состояли из двух половинок — передней и задней. Обе эти части были отлиты в стандартных формах, а затем соединены вместе. Руки и головы изготавливались отдельно, затем их прикрепляли к туловищу с помощью влажной глины. Цельные голова и руки крепились уже после обжига, который в течение нескольких дней происходил в печи, где температура не опускалась ниже 1000 °C. После такой обработки глина становилась крепкой, как гранит, потом ее покрывали специальной органической глазурью, поверх которой наносилась краска. Закончив работу над телом, скульптор покрывал голову фигуры тонким слоем глины и лепил лицо, стараясь придать каждому воину индивидуальность. Галерею скульптурных портретов в гробнице Шихуанди составили самые разные человеческие типы, ведь в древности у императора служили старые и молодые, стройные и сутулые, полные и худощавые. Можно представить, насколько сложную задачу решали древние ваятели, наделяя каждого из восьми тысяч воинов неповторимым обликом, придерживаясь точности в деталях одежды и вооружении.

Изначально все воины Терракотовой армии сияли яркими красками. Однако их долгая служба не прошла бесследно: краски поблекли или исчезли полностью, хотя и открыли естественную красоту материала, из которого изготавливалось легендарное войско. Удивляет высокий уровень скульптурного мастерства древнекитайских умельцев, соблюдение ими в работе мельчайших деталей и тонкостей. Так, одежды глиняных солдат ниспадают настолько естественно, что по их складкам можно даже оценить качество ткани, из которой они якобы сшиты. Одежда разнообразна и подчеркивает различие в статусе воинов. Многие солдаты изначально были облачены в темно-синие брюки, черную обувь с красными шнурками и зеленые мундиры, украшенные золотыми кнопками и красными тесемками. Командиры одеты в туники с поясами и костюмы, похожие на мундиры. На воинах низшего звания надеты короткие, зауженные книзу штаны. Рядовых легко отличить по коротким халатам, нагрудным панцирям и характерным прическам в виде тугого пучка волос. Их обувь типична для древних китайцев: обмотки и башмаки с прямоугольными носками. Командиры могли позволить себе украшения и красивые металлические нагрудники. Их ноги обуты в сапоги, а волосы скрыты высокими шапками. Не только одежда, но и оружие, боевые доспехи, прически выполнены с поразительной точностью. Волосы солдат Терракотовой армии тщательно заплетены. По ним, считают историки, можно определить, из какой области Китая прибыл тот или иной воин. С невероятной скрупулезностью и аккуратностью скульптор изобразил даже клепки на доспехах или пряжки на поясе. Однако больше всего поражает, насколько живо переданы лица солдат, особенно их мимика, их индивидуальные черты — кто-то из них задумчив и спокоен, а кто-то строг и суров. Похоже, что художники и впрямь выполняли эти портреты с натуры — в таком случае получается, что им позировали свыше 8 тысяч человек!

Некоторые еще держат при себе оружие, поныне напоминая о мастерстве китайских оружейников (к сожалению, немалая часть мечей, копий и луков давно похищены грабителями). Копья, мечи, луки, как и бронзовая упряжь коней, были не скульптурой, а настоящим боевым оружием: археологи ранили руки, касаясь острых лезвий мечей. Предназначенные для подземных сражений, глиняные телохранители великого императора Цинь Шихуанди имели при себе мерные чашки для зерна, трехгранные наконечники для стрел, бронзовые монеты, то есть вещи, необходимые в походе.

Первый подземный зал огромного захоронения, обнаруженный в 1974 году, насчитывал наибольшее число керамических статуй — около 6 тысяч. Первые ряды воинов Терракотовой армии образуют три походные шеренги, развернутые в сторону одиннадцати подземных коридоров. В руках 70 глиняных воинов головного отряда — луки или арбалеты, на спине — колчаны со стрелами.

Пеших воинов войска возглавляли отряды запряженных четверками боевых колесниц — 38 рядов кавалерии. Коридоры тоже заполнены солдатами: впереди пеших следуют боевые колесницы, запряженные четверками лошадей. Колесницы, в отличие от глиняных воинов и лошадей, были вытесаны из дерева, поэтому от них почти ничего не осталось. Расположенные вокруг них пехотинцы вооружены шестиметровыми бамбуковыми копьями, не позволявшими врагу близко подступиться к лошадям. На двух колесницах когда-то стояли сигнальные колокол и барабан — колокольным и барабанным боем подавались сигналы. В двух коридорах, северном и восточном, также стоят солдаты — они охраняют подступы к основным частям с флангов. Как и у большинства пехотинцев, у них нет щитов. Армия Цинь Шихуанди состояла из крепких и бесстрашных воинов — они не боялись смерти и не носили ни щитов, ни шлемов. Головы офицеров обычно венчали круглые шапочки, а рядовых — пучки накладных волос. В отличие от пехотинцев, голова каждого конного воина защищал шлем, закрепленный ремешком на подбородке. В последние годы раскопки производились в основном во втором подземном зале, расположенном в двух десятках метров от первого. На сегодняшний день археологи насчитали там около полутора тысяч глиняных воинов и лошадей, отличающихся от тех, что были установлены в первом зале. Так, в первых рядах здесь стоят коленопреклоненные лучники в доспехах. А за ними — пехотинцы с копьями наперевес. Есть там всадники и колесницы — и те и другие занимают строго определенные боевые порядки. Впрочем, раскопки во втором зале еще не завершены, а стало быть, есть основания полагать, что археологи обнаружили там лишь часть армии, поскольку, как известно, лучники всегда шли впереди пехотинцев, конников и колесниц, составлявших главную ударную силу императорского войска. Замыкают строй Терракотового войска три ряда арьергарда. Глядя на стройный боевой порядок статуй воинов, коней и колесниц, кажется, что они вот-вот ринутся в бой.

В склепах, где были обнаружены статуи воинов и боевых коней (фигуры лошадей несколько меньше по размерам, чем следовало бы, но и они удивляют искусствоведов, ведь ранее считалось, что в Китае в III веке до н. э. еще не умели изготавливать такие большие глиняные скульптуры), также было найдено около 10 тысяч образцов оружия, преимущественно бронзового и оловянного. Интересно, что пролежавшее тысячелетия в склепе оружие сверкало, как новое, не было даже следа ржавчины. Проведенный учеными анализ показал, что поверхность оружия покрыта толстым слоем оксида хрома. Технология хромирования была запатентована Германией в 1937 году, а США — в 1950-м.

Особого внимания среди находок уникального захоронения заслуживают две бронзовые колесницы, извлеченные из-под земли в 20 метрах от могильного кургана Цинь Шихуанди. Эти уникальные транспортные средства были обнаружены при раскопках погребального склепа, отделанного деревом — по одной колеснице сзади и спереди могилы. К сожалению, во время археологических работ повозки существенно пострадали, и их пришлось реставрировать. Сами колесницы отлиты из бронзы, а их аксессуары: удила, султаны, украшения на голове лошадей и другие детали упряжки сделаны из золота и серебра и укреплены на лошадях либо методом сварки, либо склеиванием. Туловище лошади окрашено в белый цвет, помимо белого, для окраски деталей использовались и другие минеральные краски, замешанные на клейком растворителе. Меняя концентрацию растворителя красок, добивались объемного эффекта. Лошади, колесницы и воины сделаны в половинном размере от натуральных.

Бронзовые колесницы Терракотовой армии — образец и высшее достижение бронзового литья в Древнем Китае, свидетельствующее о высоком уровне металлообработки во времена Цинь Шихуанди. Всего в раскопах насчитали более 3 тысяч скульптур и фрагментов бронзовых боевых колесниц. Поражает умение, с каким древние мастера соединяли их детали. Они использовали для этого сварку, механическое соединение: втулочно-шарнирное, кнопочное, дышловое. Интерес вызывает и своеобразная зонтообразная крыша, венчающая колесницы.

У одной из колесниц крыша-зонт имеет толщину всего 0,1 сантиметра при размере поверхности в 1,12 м2, увторой колесницы толщина крыши составляет 0,4 сантиметра при размере поверхности 2,3 м2! Необходимо было владеть высоким уровнем литейной техники, чтобы изготовить такие крупные и в то же время тонкие и равномерные по толщине бронзовые детали. До сих пор сохранилась подвижность многочисленных деталей: двери и окошки колесниц легко открываются и закрываются, поперечина на оглобле приводит в движение колеса, так что колесница может двигаться. Внутри повозка разделена на переднюю и заднюю части. В передней помещается возница, а в задней — военачальник. Внутренность повозки искусно расписана орнаментом из драконов, фениксов и облаков.

Через двадцать два столетия после смерти великого императора его глиняные воины стали достоянием мирового искусства, заняв почетное место в музее. В огромном крытом комплексе, возведенном на месте гробницы Цинь Шихуанди, сегодня выставлены уникальные предметы, относящиеся к истории Древнего Китая. В настоящее время гробница императора признается самым посещаемым музеем Китая. Его ежегодно посещают до миллиона гостей, и большинство из них являются жителями бывшей Поднебесной империи. 

До недавнего времени многотысячная Терракотовая армия отлично справлялась с той задачей, ради которой и была создана. Ведь как-никак ей полагалось охранять усыпальницу великого Цинь Шихуанди. Гробница Первого Императора Китая скрывается под громадным холмом высотой в полсотни метров; усопший правитель похоронен неподалеку от своей глиняной стражи. Считается, что первоначально огромная пирамида была в два раза больше, приводятся разные данные о ее высоте — от 83 до 120 метров. В 60-х годах XX столетия ученые высчитали, что высота строения достигала 115 метров, длина восточной и западной сторон составляла 345 метров, а южной и северной, соответственно, 350 метров (для сравнения, длина стороны основания пирамиды Хеопса в Египте — 230 метров)! На спутниковых снимках Google «Планета Земля» отчетливо видно пирамидальную форму сооружения.

Знаменитый мавзолей Цинь Шихуанди — одна из самых знаменитых китайских пирамид. По сути и принципу китайские пирамиды являются скорее курганами, которые столетиями использовались и в сельскохозяйственных целях. Китайские пирамиды имеют срезанную вершину и усажены гранатовыми деревьями; за столетия своего существования они потеряли четкость очертаний и выглядят как небольшие холмы. До сих пор ни одна из китайских пирамид не была полностью исследована. Гробница первого императора объединенного Китая — не исключение.

2 июля 2007 года китайские археологи огласили итоги пятилетнего исследования погребального кургана Цинь Шихуанди с применением сенсорной методики. Открытие ученых можно назвать сенсационным: ведь внутри огромного холма было обнаружено строение, имеющее форму большой 30-метровой девятиступенчатой пирамиды! Однако из чего сделана эта внутренняя пирамида: из камней или же, как все, из глины, китайские ученые не сообщили. Тем не менее, становится ясно, что вначале древние строители соорудили внутреннюю пирамиду ступенчатой формы, а лишь затем внешнюю. Раскопки уникального сооружения еще не начались, а известная на данный момент информация получена учеными с помощью радаров и приборов дистанционного сбора данных. Археологи Китайской академии общественных наук заявили, что эта пирамида не похожа ни на одно из открытий, сделанных в гробницах китайских императоров до этого. Некоторые ученые сделали предположение, что она может служить коридором, по которому душа Цинь Шихуанди после его смерти должна была подняться на небо.

Внешняя пирамида некрополя сделана из того же материала, что и Великая Китайская стена и почти все дома в Китае и Средней Азии, то есть из спрессованной земли. Материал этот может быть таким же прочным, как и бетон. Мавзолей Цинь Шихуанди — это сложное сооружение на бронзовом основании, площадью более 10 км2. Как гласят предания, он потребовал труда более 700 тысяч военнопленных и рабов. Согласно легенде, после завершения строительства все они были убиты, чтобы сохранить тайну императорской гробницы.

Сотрудники Археологического института Шаньси в 2003 году нашли 121 скелет в 500 метрах от гробницы императора. После более тщательного изучения останков ученые пришли к выводу, что при жизни эти люди были крепкого сложения, невысокие и широкоплечие. Они, видимо, занимались тяжелым физическим трудом. Кроме того, в захоронении археологи нашли керамику, железные орудия и несколько пыточных инструментов — судя по этим предметам, захороненные здесь имели весьма низкий социальный статус. Именно на основании этих материалов исследователи пришли к выводу, что неизвестные вполне могли принимать участие в строительстве гробницы императора. Определить, откуда родом строители этого монументального памятника, непросто. Во время правления династии Цинь население Китая составляло около 22 млн человек, разбросанных на огромных территориях. Понять происхождение людей по морфологическим признакам невозможно, так как останки плохо сохранились. Однако происхождение строителей рассказало бы немало как о самой гробнице, так и о периоде правления династии Цинь. Антропологи, археологи и биологи сравнили древние образцы ДНК с современными, полученными от китайцев из разных провинций. И пришли к выводу, что строители гробницы происходили из разных уголков страны. Исследователи случайным образом отобрали 50 костей, принадлежавших разным людям. Верхний слой сняли, чтобы удалить загрязнения — кости не раз держали в своих руках археологи. Затем их истолкли в порошок, из 500 мг которого можно было получить образец ДНК. Полноценные данные о ДНК ученые смогли получить только из 19 образцов. Затем эти образцы сравнили с современными ДНК. В итоге ученые смогли с большой долей вероятности установить, откуда именно происходили некоторые строители гробницы. Четыре человека могли быть уроженцами царства Хань, один — из провинции Цинхай, семь — из южных регионов Китая и еще один — из северных областей. Хотя выборка чрезвычайно мала, предварительно можно предположить, что большинство рабочих прибыли на строительство с юга Китая.

Среди всех найденных археологами склепов с останками людей выделяются семнадцать: необычной формы гробы, погребальные предметы и сам обряд захоронения свидетельствуют, что здесь покоятся важные персоны. По обнаруженным в склепах останкам можно судить о печальной участи погребенных. Возможно, они были принцами и принцессами, павшими жертвой политических дворцовых интриг в конце правления Цинь Шихуанди.

Согласно легенде, главный зал грандиозного подземного мавзолея Шихуанди представлял собой миниатюрную модель великой империи Цинь, пересеченной сотней рек, в том числе полноводными Янцзы и Хуанхэ, русла которых в модели воспроизведены до мельчайших подробностей и вместо воды заполнены ртутью, как и море-океан, обрамляющий империю с востока. Свод зала, как гласит предание, был усыпан драгоценными камнями, воспроизводящими небесные светила. После того как саркофаг с телом Цинь Шихуанди опустили в склеп, усыпальницу наполнили огромным количеством драгоценностей и всеми предметами повседневной жизни императора. Вместе с ним захоронили наложниц и жен, не имевших детей, и большое количество слуг. Усыпальницу закрыли массивной дверью и заложили огромными валунами. Сверху дополнительно насыпали огромный курган, густо засадив его деревьями и кустарниками. Сыма Цянь писал об этом так: «В девятой луне прах Шихуана погребли в горе Лишань. Шихуан, впервые придя к власти, тогда же стал пробивать гору Лишань и устраивать в ней склеп; объединив Поднебесную, он послал туда со всей Поднебесной свыше семисот тысяч преступников. Они углубились до третьих вод, залили стены бронзой и спустили вниз саркофаг. Склеп наполнили перевезенные и опущенные туда копии дворцов, фигуры чиновников всех рангов, редкие вещи и необыкновенные драгоценности. Мастерам приказали сделать луки-самострелы, чтобы, установленные там, они стреляли в тех, кто попытается прорыть ход и пробраться в усыпальницу. Из ртути сделали большие и малые реки и моря, причем ртуть самопроизвольно переливалась в них. На потолке изобразили картину неба, на полу — очертания земли. Светильники наполнили жиром жэнь-юев в расчете, что огонь долго не потухнет. Эр-ши сказал: "Всех бездетных обитательниц задних покоев дворца покойного императора прогонять не должно", и приказал всех их захоронить вместе с покойником. Погибших было множество. Когда гроб императора уже спустили вниз, кто-то сказал, что мастера, делавшие все устройства и прятавшие ценности, знают все и могут проговориться о скрытых сокровищах. Поэтому, когда церемония похорон завершилась и все было укрыто, заложили среднюю дверь прохода, после чего спустили наружную дверь, наглухо замуровав всех мастеров и тех, кто наполнял могилу ценностями, так что никто оттуда не вышел. Сверху посадили траву и деревья, чтобы могила приняла вид обычной горы». В этом интересном и загадочном тексте историка Древнего Китая привлекает внимание то, что Сыма Цянь не упоминает о строительстве гигантской усыпальницы, склеп пробивают в уже якобы существующей горе. При этом большинство современных ученых признают искусственность кургана императора Цинь Шихуанди. Вот такое противоречие… Вместе с тем в 80-е годы XX века ученые исследовали пробы почвы с участка холма прямо над Подземным дворцом императора Шихуанди. Анализ показал, что в центре холма, действительно есть зона площадью примерно в 12 тысяч м2 с необычно высоким содержанием ртути. Естественным путем туда попасть она не могла, следовательно, сообщения Сыма Цяня о том, что на полу усыпальницы находилась громадная карта, с реками и озерами из ртути, с некоторой долей вероятности может соответствовать действительности. По предположениям ученых, вполне возможно, что ртуть — драгоценность в те дни — не была выбрана из гробницы грабителями и за прошедшие столетия проникла в насыпь.

Вплоть до открытия Терракотового войска считалось, что гробница первого правителя объединенного Китая давно разграблена. На самом же деле ученые и теперь еще не решаются потревожить покой грозного императора и продолжают изучать комплекс наружных построек. Когда-то могильный холм занимал территорию площадью около 2,1 км2 и был окружен двумя кольцами крепостных стен. В настоящее время от земляных стен остались лишь подземный фундамент и кое-где фрагменты стенной кладки. Первоначально высота стены составляла, по-видимому, более 10 метров. Внутри укреплений простирался величественный некрополь с храмами, дворцами и административными зданиями; частью этих сооружений и являлись подземные залы, где в почетном карауле навеки застыла славная Терракотовая армия. Археологи отыскали в окрестностях гробницы множество различных предметов, рассказывающих о далеком прошлом.

На территории «внутреннего города» находились дворец-опочивальня и боковой зал. Цинь Шихуан был первым из древних правителей Китая, который приказал построить дворец-опочивальню у своей могилы. Впоследствии его примеру следовали и другие китайские императоры. Опочивальня — главный зал гробницы, где молился и почивал дух императора Цинь Шихуанди. Боковая пристройка служила ему местом отдыха и трапезной. Внутреннее убранство повторяло роскошь залов императорского дворца, которым пользовался Цинь Шихуанди при жизни. До наших дней эти сооружения не дошли. Что же касается богатств, таящихся в гигантской усыпальнице Цинь Шихуанди, то древние авторы сообщают об этом самое невероятное. По их словам, например, эта усыпальница, занимающая площадь 50 тысяч м2, является точной копией царского дворца Цинь Шихуанди и в ней спрятаны несметные сокровища. Никто не мог потревожить подземные владения покойного императора, как мы знаем, что на подступах к залу были расставлены арбалеты, которые автоматически срабатывали, поражая насмерть любого, кто посмеет проникнуть в гробницу. Однако, как считают ученые, уже в скором времени после смерти великого императора его уникальная гробница была разграблена, а пожар, вызванный расхитителями, привел к обвалу потолка, похоронив многотысячное глиняное войско во влажном грунте на более чем две тысячи лет.

На протяжении многих веков искатели сокровищ и разного рода грабители пытались отыскать богатства в императорских гробницах. Некоторым эти попытки стоили жизни. Глиняные солдаты верно охраняли дух своего грозного повелителя. Среди раскопанных статуй был найден не один человеческий скелет. Сегодня даже глина, из которой сделаны стены мавзолея, стала поистине «золотой». Ведь один глиняный кирпич эпохи Цинь Шихуанди стоит десятки тысяч долларов. Обладатель всего одного такого кирпича может обменять его, к примеру, на особняк в окрестностях Пекина. Но самое главное, древние китайские летописи гласят о том, что вместе с божественным Цинь Шихуанди были похоронены несметные сокровища, которые до сих пор не найдены, в том числе и золотой трон первого императора Поднебесной. Император Цинь Шихуанди умел загадывать загадки. По одной из версий, на самом деле владыка похоронен совсем в другом месте, а разграбленная усыпальница всего лишь декорация, одна из пустышек, созданных для отвода глаз. Что ж, если это действительно так, то о масштабах истинного захоронения великого владыки можно лишь догадываться. К слову, некоторые из китайских археологов также высказывают сомнения, что курган является гробницей императора Цинь Шихуанди. Так, Дуан Чиньбо из Шанхайского института археологии заявил, что гигантская пирамида была построена не для захоронения тела древнекитайского правителя, а для его души. Кстати, георадар не обнаружил свидетельств наличия саркофага или иных вещей, указывающих на захоронение внутри девятиступенчатой пирамиды, как и сложных механических конструкций, которые описывал древний историк Сыма Цянь. Некоторые археологи считают, что настоящая гробница Цинь Шихуанди спрятана поблизости. Тем не менее, сегодня на самой пирамиде стоят стенды, гласящие, что гробница императора Цинь Шихуанди находится именно здесь.

Помимо гробницы Цинь Шихуанди в окрестностях Сианя, обнаружены еще 11 могил императоров династии Хань и 13 могил императоров династии Тан, которые так же, как и Цинь Шихуанди, сошли в могилы вместе с терракотовыми воинами своей загробной армии. Причем при создании этих гробниц тоже погибло огромное число их строителей. В 1972 году археологи вскрыли могилу десятков тысяч каторжников, погибших при возведении гробницы императора Цзинди. На шеях и ногах у многих рабочих висели кандалы. Некоторые заключенные были разрублены надвое, другие просто погибли от непосильной работы. Но, видимо, это было обычным делом для той суровой эпохи. 

Пытаясь разгадать секреты древних цивилизаций, историки иногда получают помощь с самой неожиданной стороны. Знаменитая Терракотовая армия китайского императора Цинь Шихуанди много лет не дает покоя ученым. Дело сдвинулось с мертвой точки после того, как археологи обратились к ботаникам. Дело в том, что пыльца растений обладает редкой устойчивостью и сохраняется тысячелетиями. Используя пыльцу, которая осталась на глиняных статуях, охраняющих покой Первого Императора, авторы исследования приблизились к разгадке многовековой тайны. Археологов интересует, где были созданы восемь тысяч глиняных солдат, триста лошадей и двести колесниц, возраст которых составляет более двух тысяч лет. Китайские специалисты обратили внимание, что почвы из различных провинций Поднебесной содержат пыльцу самых разнообразных растений. Знания о современной флоре и палеоботанические изыскания позволят прояснить родословную каждого глиняного воина, считают авторы статьи в «Journal of Archaeological Science». Доктор Я Цинь Ху, сотрудник Института ботаники Китайской академии наук, и его коллеги нарушили покой глиняных стражей и взяли образцы глины одной из скульптур лошади и одного воина. После того, как ученые раскрошили материал, из которого были изготовлены древние статуи, методом гравитационной сепарации были выделены в пыли органические остатки, которые затем поместили в глицерин. Изучив образцы под мощным микроскопом, археологи идентифицировали тридцать два типа пыльцы. Обычно пыльца в обожженной глине не сохраняется. Но в данном случае из-за того, что толщина фигур неодинакова, на некоторой глубине в отдельных местах глина прогрелась не слишком сильно, и пыльца не разрушилась.

Зная флору Древнего Китая, ученые выяснили, что лошадь и солдат были сделаны в разных районах Поднебесной, а уж затем отправились охранять покой знаменитого императора. Пыльца, обнаруженная в глине, из которой был вылеплен воин, принадлежала в основном травянистым растениям. Исследователи обнаружили пыльцу растений различных семейств — горчичных, капустных, а также растений из семейства маревых (шпинат, свекла, мангольд). Однако пыльца, найденная в изваянии лошади, оказалась преимущественно древесной — в основном от цветков сосны, камалы и гинкго. Исходя из полученных данных, ученые сделали вывод о том, что глиняные лошади были созданы где-то неподалеку от мавзолея, где была найдена Терракотовая армия, а большая часть воинов — в каком-то другом районе, находившемся далеко от этого места (где именно — пока не известно). Исследователи пришли к выводу, что лошадей было решено изготовить рядом с усыпальницей великого императора, чтобы минимизировать проблемы с их транспортировкой: вес лошадиной скульптуры — около 200 килограммов, тогда как статуи воина — всего 136. К тому же ноги тяжелых лошадей были настолько хрупкими, что скульптуры могли не выдержать длительного путешествия по дорогам Древнего Китая. Эту версию подтверждает и обнаружение нескольких печей, ранее найденных поблизости усыпальницы, хотя сказать однозначно, что они использовались для создания императорской глиняной кавалерии, ученым пока сложно. Доктор Арлина Розен из Института археологии при Университетском колледже в Лондоне считает, что исследование, проведенное китайскими археологами, — еще один важный шаг к разгадке тайны легендарной Терракотовой армии. Розен, однако, подчеркивает, что использование растительной пыльцы имеет свои недостатки. Если глину добывали в долине одной из великих рек Китая, то она может содержать пыльцу из всех областей, где протекает река. Таким образом, потребуется, видимо, еще не один год, чтобы окончательно установить, откуда пришла глиняная армия.

До сих пор спорят ученые и о том, какую же функцию выполняло огромное глиняное войско китайского императора. До настоящего времени считалось, что скульптуры, обнаруженные в склепе недалеко от гробницы первого китайского императора и насчитывающие более двух тысяч лет, это армия правителя Цинь Шихуанди, призванная сопровождать его в загробной жизни. Однако китайский профессор истории Педагогического университета провинции Шэньси Лю Цзюшэн считает, что знаменитые терракотовые воины из гробницы китайского императора Шихуанди, скорее всего, были его слугами и телохранителями, а вовсе не загробной армией. По мнению ученого, слова которого приводит агентство «Синьхуа», «расположение фигур с колесницами и лошадьми представляет церемонию встречи императора», поэтому статуи, считавшиеся ранее воинами, вполне могут изображать слуг и телохранителей великого императора. Ученый также утверждает, что «помещение глиняных статуй воинов в гробницу императора противоречит китайской традиции, заключающейся в сохранении мира в загробной жизни». Поэтому, считает специалист, наиболее вероятно, что воины являются изображением придворных чиновников, слуг и телохранителей. Все фигуры, по мнению Лю Цзюшэна, изображают представителей высших социальных слоев Древнего Китая. «Люди незнатного происхождения или простые солдаты не могли быть допущены к императору столь близко даже в его гробнице», — отмечает он. Еще одним доводом в пользу своей гипотезы ученый считает необычайно высокий для китайцев того времени рост фигур (от 1,6 до 1,9 метра в высоту). «В действительности люди могли не быть столь высокими. Они, вероятно, были изображены более рослыми, чтобы показать их статус», — говорит профессор Лю Цзюшэн. Правда, большинство китайских историков пока не разделяют гипотезу Лю Цзюшэна. 

«Восьмое чудо света» и культурное наследие человечества — терракотовые солдаты первого китайского императора Цинь Шихуанди до недавнего времени находились в опасности, и ученым пришлось приложить немало усилий, чтобы спасти древние изваяния от неминуемой гибели. Дело в том, что в последние годы скульптуры, «пережившие» почти двухтысячелетнее заключение в подземной гробнице, стали разрушаться под воздействием плесени — грибок буквально разъедал глиняные фигуры. Более сорока видов плесени на протяжении трех с лишним десятилетий постоянно атаковали подземную глиняную армию. «Если не начать спасательную операцию сегодня, через сто лет гробница будет походить на отработанную угольную шахту, а сами фигуры воинов деформируются до такой степени, что не будут представлять никакого эстетического интереса», — утверждает директор одного из департаментов Института изучения естественной среды при Китайской академии наук Цао Цзюньцзи.

Выяснилось, что около полутора тысяч из найденных в захоронении фигур поражены грибком, и необходимо предпринимать срочные меры, чтобы скульптуры не разрушились. «Долгое время мы не могли понять, что это была за плесень, и очень боялись, что большинство экспонатов из-за этого будет утрачено навсегда» — говорит археолог Цао Лисюй. На помощь китайские ученые призвали современную фармакологию и рецепты древних лекарей.

Ради спасения уникальной армии, точнее, для разработки антигрибковой сыворотки, Пекин выделил такие же средства, как для запуска первого космонавта. Китайские власти обратились за помощью к фармакологам из Европы — бельгийской фирме «Janssen Pharmaceutical NV», являющейся мировым лидером по производству антигрибковых средств и создавшей одно из крупнейших в Китае совместных предприятий — «Xian Janssen Pharmaceutical Ltd». Китайское правительство и фирма подписали договор, по которому фармацевтический гигант обработает глиняных воинов древнего императора специальными компонентами, препятствующими развитию грибков. Проект по спасению уникальных древних скульптур длительный и рассчитан на три года. В течение первого года китайские ученые возьмут разные образцы грибков с разных фигур и передадут их на анализ бельгийским экспертам, чтобы те определили, как эффективнее всего с ними бороться. В последующие же два года «Janssen Pharmaceutical NV» передаст китайской стороне полтонны химикатов, которыми будут покрыты статуи. Основатель фирмы Поль Янсен смотрит на будущее терракотовых воинов с оптимизмом. «90 процентов видов плесени, найденной на статуях, уничтожаются уже существующими химикатами», — заявил он газете «China Daily». Окончательную точку в деле спасения Терракотовой армии поставили китайские ученые. Рецепт спасения неожиданно нашелся на страницах древних манускриптов. Был найден свиток, который датируется эпохой правления самого Цинь Шихуанди, на нем имеются сведения о борьбе с грибком при императорском дворе.

Мэн Чжимин, сотрудница Государственного медицинского архива КНР, рассказывает о найденном древнейшем рецепте борьбы с плесенью: «Этот свиток — копия старинного рецепта, который датируется эпохой правления самого Цинь Шихуанди. На свитке — рассказ дворцового лекаря о борьбе с грибком при императорском дворе. Возможно, его споры попали на фигуры две тысячи лет назад и ожили на свежем воздухе». Китайские фармакологи утверждают, что как только было сделано такое предположение, решение борьбы с губительным грибком нашлось очень быстро.

К сожалению, древние терракотовые скульптуры страдают не только от поражения плесенью, сегодня они разрушаются от влажности, грязного воздуха и солнечного света. Обеспокоенные ухудшением состояния терракотовых воинов, китайские ученые начали поиск партнеров для масштабного проекта по спасению уникального комплекса и в этом направлении. На сегодняшний день в «группу спасения» Терракотовой армии, помимо представителей Академии социальных наук КНР, входят сотрудники американского Института исследования пустынь и Гонконгского политехнического института. С помощью инструментов и приборов, предоставленных американскими и гонконгскими партнерами, китайские сотрудники музея Цинь Шихуанди будут проводить жесткий мониторинг условий внутри гигантского комплекса. Пробы воздуха будут посылаться на анализ в лаборатории в США и Гонконге для того, чтобы определить наличие вредных компонентов и степень опасности, которые они представляют для статуй.

От разрушения приходится спасать не только сами статуи, но и слой краски, которым покрыты древние изваяния. Изначально статуи были раскрашены красками на растительной основе, а долговременное пребывание раскрашенных фигур в сырой земле привело к тому, что на поверхности пигмент буквально за несколько минут исчезает — как только относительная влажность опускается ниже 84 %. Таким образом, на воздухе внешний слой скульптур очень быстро портился. С этим весьма печальным явлением археологи столкнулись еще при первых попытках извлечения терракотовых статуй на поверхность. И на этот раз китайским ученым пришлось обратиться за помощью к европейским коллегам. Решить проблему с сохранностью пигмента вызвалась бригада ученых из Мюнхенского университета под руководством профессора Хайнца Лангхалса. По словам X. Лангхалса, «после извлечения из грунта статуи сразу же начинают подсыхать, и буквально через пять минут их раскраска начинает лущиться и облезать». Чтобы объяснить причину этого явления, ученые провели химический анализ статуй. Оказалось, что причина нестойкости краски обусловлена тем, что органический состав, применявшийся перед разрисовкой, за время длительного пребывания во влажной земле претерпел необратимые химические изменения. Поэтому теперь он, подсыхая, начинает отслаиваться вместе с нанесенным поверх пигментом. Чтобы избежать этого, ученые решили поступить следующим образом: как только статуи извлекаются из грунта, они тут же помещаются в специальные контейнеры, в которых поддерживается влажность на таком же уровне, как и в земле. Затем вся поверхность скульптур обрабатывается водным раствором специального вещества — гидроксиэтилметакрилата (ГЭМА). Молекулы ГЭМА имеют небольшие размеры и проникают в мельчайшие поры, заполненные влагой. После такой обработки статуи отправляют в близлежащий город Линтон, где находится ускоритель частиц, с помощью которого воинов облучают высокоэнергетическими электронами. Облучение вызывает полимеризацию молекул и образование «клея», который накрепко связывает слой краски статуи с подлежащей терракотой. Образующийся полимер не изменяет внешнего вида статуй, как это делают многие другие составы (например, многие такие вещества наносятся подобно лакам и, затвердевая, вызывают блеск поверхности). Ученые уже обработали описанным образом обломки нескольких статуй и вполне довольны полученным результатом. Впереди специалистов ожидает большой объем работы. Ведь еще не известно, сколько глиняных воинов покоится вокруг усыпальницы императора Цинь Шихуанди. На сегодняшний день уникальное древнее захоронение таит в себе еще много загадок. Никто не может открыть нам всех секретов Терракотовой армии. Остается только надеяться на чудо и верить, что ученым все же когда-нибудь удастся с достоверностью сказать, где захоронен великий император Поднебесной, которому верой и правдой вот уже третье тысячелетие служит огромное терракотовое войско.

Этот грозный предводитель древнего кочевого народа гуннов, объединивший в середине V столетия под своей властью варварские племена от Рейна до Северного Причерноморья, прослыл во всемирной истории одним из самых знаменитых завоевателей. Со своим несметным войском он, по словам римского военачальника Марцеллина Комита, «почти всю Европу стер в пыль», за что и получил страшное прозвище — Бич Божий.

Большинство историков, не умаляя очевидных полководческих заслуг Аттилы, во все времена считали его прежде всего жестоким варваром, кровожадным чудовищем, язычником, который всю жизнь стремился сокрушить христианский мир. Именно так отзывался о нем остготский историк VI века Иордан в своем главном сочинении «О происхождении и деяниях готов»: «Был он мужем, рожденным на свет для потрясения народов, ужасом всех стран, который, неведомо по какому жребию, наводил на всех трепет, широко известный повсюду страшным о нем представлением». И только изредка, вопреки общему мнению, раздавались голоса тех, кто за чинимыми Аттилой грабежами и насилием попытался рассмотреть и другие его деяния, которые позволяют несколько изменить историческую оценку этого знаменитого завоевателя. Впервые такая попытка была сделана французским историком XIX века Огюстеном Тьерри, который заявил, что «имя Аттилы завоевало себе место в истории человеческих гениев рядом с именами Александра и Цезаря». Вообще, надо отметить, что среди великих завоевателей нет другой настолько противоречивой фигуры по оценке разных народов, как предводитель гуннов: если в Южной и Западной Европе он описан как изверг и враг человечества, то в Северной и Восточной — как справедливый правитель.

Определенную «реабилитацию» царя гуннов можно найти и в книге нашего современника, английского исследователя Уэсса Робертса с красноречивым названием «Секреты лидерства гунна Аттилы». В ней он с большой долей сарказма пишет об однобокой оценке личности своего героя: «Гунн Аттила — на первый взгляд не очень-то подходящий и весьма сомнительный субъект, чтобы выставлять его в качестве лидера, причисленного к лику великих. На протяжении всей истории его изображали этаким варваром, омерзительным тиранишкой, безжалостно направлявшим свои орды поганить прекрасные мирные ландшафты, попирая всяческие принципы сбережения природных ресурсов (война — это логистика снабжения, а овцы и лошади сжирали все на своем пути, не проконсультировавшись с «Гринпис»), а после чего тут же переходить к мародерству и разграблению многочисленных городов и весей, населенных более цивилизованными гражданами европейских наций, пока еще не объединенных в Совет Европы. Злобный Аттила, напрочь лишенный репутации великого вождя, светоча цивилизации или сострадательного и умного царя, повсеместно используется для сатирических аллегорий и служит общепринятым эталоном качеств и черт, каковых с омерзением чураются в вождях любого века, племени и общественного движения». Между тем, заключает Уэсс Роберте, предводитель гуннов вовсе не был лишен таланта государственника и являлся несомненным лидером не только для своего народа, но и для тех племен, которых он объединил под своими знаменами силою оружия в гуннский союз.

Трудности в оценке масштабов и характера личности Аттилы в первую очередь связаны с малым количеством исторических материалов о нем. Вот что пишет об этом российский историк В. Д. Балакин: «Представление европейских народов о короле гуннов Аттиле основывается, главным образом, на легендах и преданиях и имеет мало общего с исторической личностью Аттилы. Исторический Аттила практически не известен нам, хотя о нем и дошло до наших дней больше свидетельств современников, чем о большинстве других исторических персонажей той эпохи. Сотворение мифа об Аттиле началось еще в древности, с успехом продолжилось в Средние века и, похоже, не завершилось по сей день, с той лишь разницей, что современное мифотворчество выступает в виде гипотез, с большей или меньшей основательностью претендующих на научность». Немало таких гипотез выдвигает француз Морис Бувье-Ажан, известный специалист по социально-экономической истории, опубликовавший целый ряд исторических книг, в частности, по античности и эпохе Меровингов и являющийся автором книги «Аттила. Бич Божий». В ней привычный образ кровожадного гунна наделен и многими другими, весьма полезными для правителя чертами: дипломатическим талантом, умением заключать союзы и «наводить мосты» в переговорах, простотой в обращении, добротой и гостеприимством. Под пером этого историка он даже приобретает некую романтическую окраску и, по словам Балакина, «выглядит не таким уж и страшным и, совершенно определенно, не столь плохим, как привыкли о нем думать. Если и Бич Божий, то бичующий по заслугам…».

Так кем же на самом деле был этот грозный завоеватель: Бичом Божьим или мудрым и справедливым вождем, при котором гуннский союз достиг наивысшего могущества? Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо рассмотреть личность и деяния предводителя гуннов в контексте исторических событий Древнего мира и раннего Средневековья, формирования и развития союза гуннских племен. Ведь, как справедливо писал В. Д. Балакин, «…Аттила был сыном своего народа (не самого смирного) и своего времени (не самого благостного). Каков народ, таков и вождь». Поэтому стоит, прежде всего, выяснить историю происхождения гуннов, особенности их жизни и быта, как и зачем они оказались на территории Западной Европы. 

История гуннов, одного из древнейших народов мира, до сих пор полна тайн. Сведения о них, содержащиеся в сочинениях древних историков, мало напоминают точные исторические факты — они скорее похожи на мифы. Один из современных исследователей проблемы их происхождения, немецкий историк Г. В. Хауссиг, считает, что изучение ее надо «начинать с известного сообщения Аммиана Марцеллина в " Римской истории " , в котором римский историк указывал на то, что гунны пришли с севера, от океана. А еще он называл их диковинными существами монголоидного типа, от которых воняло прогорклым маслом, отвратительно грязными и грубыми, убивавшими ради удовольствия убивать и поджигавшими ради удовольствия поджигать. Они мало говорили, но испускали гортанные крики, похожие на " хиунг, хианг, хун " . В комментарии к «Апокалипсису» Андрея Кесарийского гуннов называли гипербореями [21], а готский летописец Иордан так описывал страшный вид этих людей, внушающий всем величайший ужас: «…их образ пугал своей чернотой, походя не на лицо, а, если можно так сказать, на безобразный комок с дырами вместо глаз. Их свирепая наружность выдавала жестокость духа…».

Если же обратиться к серьезным научным исследованиям, то в них излагается четыре версии происхождения гуннов. Согласно трем из них они считаются племенем народов Центральной Азии. Сторонники же четвертой версии утверждают, что «гунны» — собирательное понятие, под которым выступают народы разного происхождения, в том числе и славяне. Подтверждение этой гипотезы может обернуться уникальным научным открытием, ибо в случае признания ее верной история восточных славян может стать на целое тысячелетие старше, а возникновение первого славянского государства может быть датировано намного раньше Киевской Руси.

Первым ученым, занявшимся тщательным исследованием проблемы происхождения гуннов, был французский географ XVIII века Дегинь. В своей монографии по истории гуннов, тюрков и монголов он высказал предположение о тождестве кочевого племени сюнну, или хунну, прародина которого находилась в степях Центральной Азии, с теми гуннами, которые в IV веке пришли в Европу. Впоследствии гипотеза об их азиатском происхождении превратилась в безоговорочное утверждение в трудах таких западных историков, как Э. Гиббон, Ф. Хирт, X. Вамбери и Де Гроот, а также некоторых российских ученых. Они представляли вторжение гуннов в Европу как губительное нашествие кочевников с низким уровнем культуры, которые не принесли покоренным народам ничего, кроме смерти и разрушений.

Отдельные ученые XIX века, относясь с безоговорочным доверием к сочинениям готских историков Кассиодора и Иордана, а также римского историка Аммиана Марцеллина, настаивали на монгольском происхождении гуннов. К их числу можно отнести X. Хоутса, П. Палласа, К. Неймана и М. Я. Бичурина (Иакинфа). Однако большинство историков, в том числе такие известные ученые, как Ю. Клапрот, В. Радлов, М. Аристов, В. Панов, П. Семенов, К. Услар, М. Коскинен и К. Риттер, отстаивали теорию тюркского или угро-финского происхождения гуннов. И только в конце XIX века стараниями Ю. Венелина (Гуцы), И. Забелина, А. Вельтмана, Н. Костомарова и Д. Иловайского возникла теория славянского происхождения восточноевропейских гуннов. Однако в рамках этой теории каждый из ученых высказывал свои предположения. Так, Ю. Венелин считал отождествление хунну с гуннами ошибочным и относил к числу последних болгар, а И. Забелин не только указывал на то, что оно противоречит свидетельствам истории и географии, но и категорически отвергал описание «азиатской» внешности и обычаев гуннов, сделанное Аммианом Марцеллином с чужих слов. Еще более оригинальные предположения высказывал А. Вельтман. Проведя лингвистическое исследование, он породнил название «гунны» и… «киевляне», а гуннского вождя Аттилу назвал «всея Руси самодержцем», видя в нем основателя Киева — мифического Кия. Но наиболее убежденным сторонником теории славянства гуннов был Д. Иловайский. В отличие от официально принятой в науке того времени версии, он относил дату выхода гуннов на международную арену не к IV–VI векам, а к более раннему периоду — II веку до н. э. Кроме того, этот русский историк подробно проследил историю гуннов после распада их объединения и пришел к следующим выводам: «Источники ясно говорят, что одна часть гуннов осталась в придунайских землях, а другая отошла в причерноморские степи, откуда потом, объединившись со своими единомышленниками под именем болгар, завоевала Мизию [22]. Надо иметь в виду, что не все гунны поселились с Аттилой в Паннонии, значительная часть гунно-болгар осталась в степях между Доном и Волгой. Одно из этих племен основало Болгарское царство на Волге и Каме. Кроме того, в Средней Азии могли еще существовать остатки славян — болгар и гуннов». Таким образом, Иловайский выдвинул гипотезу о тесной связи истории гуннов с историей раннего славянства.

Однако во второй половине XX века российский историк А. Н. Бернштам после многолетнего изучения источников так называемых «азиатских гуннов» не только опроверг предположение о едином этносе китайских хунну и восточноевропейских гуннов, но и признал, что какая-то часть западных гуннов возникла непосредственно на европейском грунте. Это было подтверждено археологическими материалами. Но такие выводы шли вразрез с засильем идеологических установок, господствовавших в то время в советской науке. Из-за этого книга Бернштама «Очерк истории гуннов», написанная в 1951 году, сразу же оказалась в библиотеках на полках «спецхрана». Такая же судьба постигла в 1972 году и печально известный роман украинского писателя И. Билыка «Меч Арея», в котором обосновывалось славянское происхождение гуннов. А в научном мире на долгие годы снова закрепили свои позиции сторонники версии о тюркском происхождении гуннов.

Среди современных исследований этой проблемы особое место занимают работы Л. Н. Гумилева. По мнению этого замечательного ученого, родовая держава хунну возникла еще в 209 г. до н. э. Вот что он пишет об этом народе: «Многие века они (племена сюнну, дальние предки татар) боролись против могучего государства (Китая). Это ведь от них возведена была Великая Китайская стена. Позже имя стало звучать как «хунну» и приводило в трепет императоров, вынужденных — что бывало крайне редко! — считать степных повелителей равными себе, владыкам Поднебесной. Природные потрясения и военно-политические неудачи вынудили тюркоязычных хуннов оставить исконные места обитания. Этот толчок «спровоцировал» гуннское нашествие в Европу. Считается, что в это время произошло Великое переселение народов». Такого же мнения придерживается и Бувье-Ажан, который описывает это событие так: «Началось массовое переселение на европейский запад. Гунны и аланы теснили остготов, которые сгоняли с места вестготов, те — других германцев, в числе которых были и франки».

Спор о происхождении гуннов продолжается и поныне. Как бы суммируя все версии ученых, французский историк пишет: «Многие исследователи утверждают, что гунны произошли от хионг-ну — монголов из Маньчжурии и Северного Китая, от которых Поднебесная империя вынуждена была отгородиться Великой стеной. Другие, начисто отвергая эту идею, полагают, что гунны — это куан-лун или хуан-лун, монголы из района к северу от Тибета, к западу от хионг-ну и к востоку от Памира. По другим версиям, гунны спустились с Алтайских гор, были сибиряками с берегов озера Байкал или оказывались маньчжурами, которые откололись от восточных маньчжур и ушли с берегов Японского моря в Монголию, где их лица претерпели определенные изменения… По одной из популярных гипотез происхождения гуннов родиной этого народа в незапамятные времена была Корея. Перенаселение могло привести к массовому исходу в разных направлениях — как на запад, в Маньчжурию, так и к северу от Тибета, вплоть до Памира». Бувье-Ажан, так же как и многие другие исследователи, разделял гуннов на две основные группы: «Говорили даже о двух народах, имевших, должно быть, общие корни: белых гуннах, вышедших к берегам Каспийского моря, и черных, более смуглых, гуннах, занимавших западные склоны Уральских гор».

Что же касается уклада жизни и обычаев гуннов, то самые подробные сведения о них содержатся в сочинениях того же Аммиана Марцеллина, Иордана и Приска Панийского. Но можно ли им полностью доверять, или же, как и в случае с происхождением гуннов, в них немало неточностей и художественного вымысла? Возьмем, к примеру, хотя бы такое пространное описание Марцеллина: «Гунны превосходят в дикости и варварстве все, что только можно себе представить о варварстве и дикости. Они наносят глубокие порезы на щеки своих детей с самого их рождения так, чтобы волосы бороды торчали из шрама. (…) Их кряжистые тела с огромными руками и чрезмерно большой головой придают им чудовищный вид… Эти существа в человеческом обличии пребывают в животном состоянии. Их жизнь столь примитивна, что они не знают ни огня, ни приправ, питаясь кореньями диких растений и сырым мясом, которое согревают, подложив между собственными ягодицами и спиной коня. Они не умеют обращаться с плугом (…) и не чувствуют себя в безопасности, находясь под крышей. Они скитаются по горам и лесам, постоянно меняя жилища или, скорее, вовсе их не имея; они с самого детства подвержены всем напастям — холоду, голоду, жажде. Их стада следуют за ними, животные тащат кибитки, где укрываются их семьи: там их женщины прядут и шьют, принимают мужей, рожают и растят детей, пока те не возмужают. (…) Их одежда состоит из длинной льняной рубахи и куртки из шкурок диких крыс, сшитых вместе; рубахи грязные, преют на их телах; они переменяют их, только когда разлезается ткань. Колпак или шапка и козьи шкуры, обернутые вокруг их волосатых ног, довершают их одеяние. Их обувь сшита так грубо, что они ходят с трудом и не могут драться в пешем строю; они как будто припаяны к своим уродливым, но неутомимым и быстрым, как молния, конькам. Верхом на коне они проводят всю свою жизнь, держат совет, ведут обмен, пьют и едят и даже спят, склонившись на шею своего скакуна… Их язык туманен, исполнен метафор. У них нет религии, по крайней мере, они не исповедуют никакого культа; их единственная страсть — это золото».

Анализ исторических источников показал, что в текстах Марцеллина правдивые сведения чередуются со слухами и домыслами. Так, большинство исследователей подтверждают существование у гуннов обычая нанесения шрамов. В частности, вот что пишет по этому поводу Бувье-Ажан: «Нанесение шрамов на лицо практиковалось всеми гуннскими воинами, чтобы запугать противника, а главным образом мирных поселян, подвергавшихся набегам. Часто довольствовались глубоким порезом, оставлявшим уродливый шрам, чем страшнее, тем лучше, но иногда прибегали к более сложной операции: щеку разрезали, а затем сшивали так, чтобы щетина могла прорастать изнутри шрама. Таким образом, война и грабеж были источниками существования гуннов, а запугивание врага являлось осмысленной тактикой, элементами которой становились искусственные шрамы, шлемы с рогами, нарочито варварское одеяние из шкур животных, грубо выделанной кожи и тканей кричащих расцветок. Неизменным атрибутом гуннов была ужасающая вонь, исходившая от них».

Древние хроники так же, как и Марцеллин, сообщают о гуннах следующее: «…они не имеют домов и не обрабатывают земли, а живут в шатрах, уважают старших и в установленное время года собираются, чтобы упорядочивать свои дела». У большинства историков не вызывает сомнения и утверждение об отсутствии у гуннов религии, хотя есть и иные мнения на этот счет. Так, современный российский историк Рафаэль Безертдинов пишет: «Хунны поклонялись Великому духу неба Тэнгри. Они признавали и обожествляли пять стихий, воплощенных в пяти личностях. Это земля, металл, воздух, огонь и вода. Их воплощениями были пять цветов: желтый, синий, красный, белый и черный. Это отразилось и на хуннской музыке, представлявшей собой пентатонику. Сохранению воинской доблести, даже в безнадежном положении, помогала им религия, так тэнгрианство учило не бояться смерти в бою». Интересное заключение по поводу религиозности гуннов делает на примере Аттилы и Бувье-Ажан: «Аттила, его военачальники и воины не веровали — ни в Бога, ни в черта. Они не понимали смысла ни язычества, ни христианства, ни какой-либо другой религии, с которой им приходилось сталкиваться. Однако это не мешало им верить в божественные добродетели выдающихся людей или колдунов, равно как и быть очень суеверными, гадать на огне, костях или внутренностях. Но ни Бог, ни боги, ни ангелы с Сатаной не играли для них какой-либо значимой роли. Аттила не возражал, чтобы другие народы имели своего Бога или своих богов, но считал, что их божества существуют для них и только для них, у гуннов же богов нет».

Ряд фактов, сообщаемых римским историком, трактуется сегодня учеными совершенно иначе. В частности, они считают преувеличением слова Марцеллина о том, что гунны не знали огня и питались сырым мясом. Ведь эти кочевники были скотоводами и вполне могли питаться вареным мясом, кониной и бараниной. Что же касается сырого или «прелого мяса», которое они клали под свои бедра, сидя на лошади, то Марцеллин, по-видимому, не знал, что таким способом кочевые племена лечили спины коней, натертые седлом. Таким же преувеличением является и утверждение по поводу грубости обуви гуннов, из-за которой они якобы не могут ходить пешком. Вот что пишет об этом Бувье-Ажан: «При более тщательном изучении описания гуннов, оставленного Аммианом Марцеллином, можно обратить внимание на важные детали снаряжения. «Козлиные кожи, обмотанные вокруг их волосатых ног», столь удивившие римского всадника, не что иное, как те самые примитивные стремена. Обувь гуннов показалась ему «бесформенной и безразмерной», но это лишь означало, что она не предназначалась для боя в пешем строю, а образовывала защитный и усиливающий элемент стремян, который всегда можно было быстро и легко подогнать по ноге».

Трудно согласиться и с категоричным утверждением римского историка о примитивности жизни гуннов. Его соотечественник, византийский историк Приск Панийский, побывавший в 449 году (по данным А. Н. Бернштама — в 448 году) с посольством во дворце Аттилы, оставил такое описание столицы Гуннской империи: «Переправившись через громадные реки, …мы достигли селения, в котором стоял король Аттила; это селение… было подобно обширнейшему городу; деревянные стены его, как мы заметили, были сделаны из блестящих досок, соединение между которыми было на вид так крепко, что едва-едва удавалось заметить — и то при старании — стык между ними. Видны были и триклии (столовые древнеримского дома), протянувшиеся на значительное пространство, и портики, раскинутые во всей красоте. Площадь двора опоясывалась громадной оградой: ее величина сама свидетельствовала о дворце. Это и было жилище короля Аттилы, державшего (в своей власти) весь варварский мир; подобное обиталище предпочитал он завоеванным городам». Далее Приск сообщал о том, что «после царского самый отличный был дом Онигисия [23], также с деревянной оградой; но он не был украшен башнями, как двор Аттилы». По другим свидетельствам можно установить, что дворцы Аттилы, королевы-императрицы Керки и супруги его приближенного Онегеза были отделаны полированными деревянными панно, украшены рельефными резными картинами, скульптурами и живописью, выстланы дорогими коврами и меблированы диванами с подушками. Металлическая посуда была дорогой, блюда — восхитительными, а вина — превосходными. Из этого следует, что гунны вовсе не были крайне примитивными варварами. Они умели строить и украшать жилища не хуже своих цивилизованных соседей — римлян и греков. Конечно, такие дворцовые постройки и предметы роскоши имели лишь сам предводитель гуннов, его дети и знатные лица, но возводились они в разных местах Гуннской империи — в столицах владений акациров и других народов, «занимающих лежащую при Понте землю скифскую».

Немало противоречий и неясностей можно обнаружить и в трактовке учеными основных исторических событий, связанных с созданием родовой гуннской державы. Как уже упоминалось, Л. Н. Гумилев датирует ее возникновение 209 г. до н. э., в то время как большинство историков относит его к III веку до н. э. Вот как описывает это событие современный российский историк И. А. Стучевский, сторонник тюркского происхождения гуннов: «В III в. до н. э. на территории Монголии и Южного Забайкалья возник военный союз хунну, ядро которого составили 24 племени. Хунну, или " сюнну " , что означает "злые рабы", совершали отныне систематические набеги на границы Китая. Особенно усилилось могущество хунну во II в. до н. э., в годы правления " великого вождя" Модэ (206–174 гг.). В 200 г. до н. э. Модэ нанес поражение китайцам и обложил их данью. Однако с конца II в. до н. э. началась для хунну полоса неудач, что и привело к движению хунну на Запад. В 55 г. до н. э. их племенной союз распался; выделились группы северных и южных гуннов, причем северные во главе с Чжи-Чжи откочевали на Запад. Вскоре они перевалили через горы Тянь-Шань и утвердили свое господство в степях современного Восточного Казахстана. В этих местах ранее жили ираноязычные аланы. Поэтому появление здесь гуннов привело к новым перемещениям племен. Часть аланов смешалась с гуннами, а часть ушла на запад, в низовья Волги и Дона. В 36 г. н. э. власть гуннов в Восточном Казахстане в ходе борьбы с соседями была сломлена. Некоторые племена ушли через Афганистан в Индию, а основная масса гуннов переместилась на запад, в район обитания аланов и угорских племен. Здесь, на большом пространстве в степях между низовьями Дона, Волги и Аральским морем, гунны, угры и аланы в течение трех веков кочевали, вступая в политические отношения, как мирные, так и военные, с великими державами древности — Ираном и Римской империей».

В течение этих трех веков на огромной евразийской территории то набухало, то растекалось, то клокотало это вселенское варево, в котором смешивались, погибали и возрождались народы, пока однажды котел не взорвался и полчища ненасытных кочевников не ринулись сплошным потоком на европейские земли. Начало этому нашествию было положено в 375 году, когда гунны под предводительством Баламбера (Баламира) разгромили остготское «королевство» Эрманариха и создали, по словам И. А. Стучевского, «новый огромный гуннский союз, распространивший свою власть на территории от Карпат до Кавказа и подчинивший себе многие местные племенные группы и народности». Постепенно они проникали все дальше на запад, а когда в 395 году умер римский император Феодосий I, началось их наступление на Восточную Римскую империю. Оно было организовано в двух направлениях: через Кавказ на Анатолию и через Днепр на Балканы. В том году гунны даже дошли до стен Константинополя и совершили набег на Закавказье и Месопотамию. Так они одним махом захватили всю территорию до самого Дуная. Именно у этой реки теперь стали селиться их главные вожди. Но, по мнению Бувье-Ажана, каким бы ни было влияние Баламира, гунны при нем не представляли собой единого народа. После его смерти в 400 году к власти пришел его сын Улдуз, который в 409 году продолжил наступление на Византию. Натиск гуннов был столь велик, что византийскому императору пришлось просить Улдуза о перемирии.

В отличие от отца, сменивший его на троне сын Манчуг (Мундзук) сосредоточил свое внимание не столько на завоевательных походах, сколько на объединении под своей властью всех тюркских племен и народов. Такая политика способствовала усилению гуннского союза и подготовила почву для новых набегов на римские земли, которые особенно участились во время правления брата Манчуга — царя Рутилы (Руа, Руиса, Роаса). При нем, по мнению И. А. Стучевского, «от неорганизованных грабительских набегов гунны переходят к крупным завоевательным предприятиям». Благодаря этому, Ругиле удалось захватить богатые римские придунайские провинции. Центром гуннской державы становится Паннония (территория современной Венгрии), а новый восточноримский император Феодосий II обязуется ежегодно платить царю гуннов 350 фунтов золота. Характеризуя гуннское общество того времени, историк пишет: «Успешные войны с римлянами обогащали гуннскую знать. Она живет теперь в роскоши, владеет большим количеством скота, рабов. Деревянные дома знати украшаются внутри коврами и цветными шерстяными тканями. Знатных гуннов, приближенных царя, его вассалов, вождей племен обслуживает многочисленная челядь; обед им подают на золотых и серебряных блюдах. Как все это отличается от того примитивного образа жизни кочевников, о котором столь ярко поведал Аммиан Марцеллин! Впрочем, и в IV в. н. э., и в более древние эпохи гуннское общество не было однородным». Вот как характеризовал это общество Бувье-Ажан: «С большой долей уверенности можно утверждать, что гуннский народ или народы были разделены на племена, под этим следует понимать родственные сообщества, которые, в свою очередь, делились на хорошо различимые группы и имели примитивную организацию, лишенную единообразия. К основным группам относятся урало-каспийская, степная, русско-украинско-польская и западно-дунайская. Однако такое определение довольно условно, поскольку племена и родоплеменные сообщества, в теории образующие эти группы, существенно отличались друг от друга… Сколь ни удивительно, однако и социальная иерархия гуннов была предельно упрощенной, примитивной. Несмотря на то, что на дальних восточных, прикаспийских и приазовских землях рабство существовало, гуннские сообщества не могут считаться классическими рабовладельческими. Впрочем, гунны редко брали в плен, предпочитая грабить и убивать, и хотя они могли облагать побежденных данью, это не было собственно рабством. Сами гунны были исключительно свободными людьми и гордились этим. Существовала только военная иерархия, причем постоянно, а не только на время походов — того требовала необходимость нападать и обороняться. Этот военный характер сохранялся даже в дунайских и придунайских районах, несмотря на сравнительно многочисленную гражданскую администрацию. " Суверенные вожди" являлись главнокомандующими, министры были одновременно и военачальниками, вожди племенных союзов возглавляли войска, а их командиры сочетали военные функции с гражданскими».

В 434 году после смерти Ругилы власть в Гуннской империи перешла к его племянникам, сыновьям Манчуга — Аттиле и Бледе. Вместе они правили по разным данным от 10 до 12 лет, пока Бледа внезапно не умер. К обстоятельствам его смерти мы еще вернемся. А пока стоит лишь отметить, что Бледа в этом тандеме был слабым звеном, не способным к управлению государством. Фактическим правителем, при котором гуннский союз племен достиг своего наивысшего могущества, стал Аттила. 

Жизненный путь Аттилы — уравнение со многими неизвестными. Взять хотя бы его происхождение. Известно, что он являлся потомком древнего знатного тюркского рода Турды [24], а его отцом был гуннский вождь Манчуг (Муздук), но вот когда и где появился будущий великий завоеватель на свет, можно только догадываться. Чаще всего историки определяли его возраст приблизительно, на основании свидетельств одного из очевидцев — римского историка Приска Панийского. В 448 году он описал Аттилу как человека по внешнему виду низкорослого, «с широкой грудью, с крупной головой и маленькими глазами, с редкой бородой, тронутой сединою». Его старший сын, которого он послал в том же году править среди акацаров, был еще в том юном возрасте, когда не мог обходиться без опекуна — военачальника Онегесия. Все это позволило историкам предположить, что Аттила родился приблизительно в 406 году. Но согласно предположению француза М. Бувье-Ажана, он появился на свет в начале 395 года. Однако прямых доказательств этому нет, и дату можно считать предположительной.

Имя будущего правителя гуннов говорит о том, что он был родом из тюрков Итиля (Итиль, Атилл). В переводе с тюркского языка оно могло означать «отец-всадник». Но есть еще одна версия, «национальная», согласно которой имя Аттила — готского или гепидского происхождения и означает «батюшка».

Отсутствуют какие-либо достоверные сведения и о детских и юношеских годах грозного правителя. Известно лишь, что он рано потерял отца [25] и воспитывался своим дядей Ругилой. Бувье-Ажан, попытавшийся в своей книге о завоевателе более подробно воссоздать события тех лет, пишет: «Детство Аттилы сильно отличалось от детских лет его отца и дядьев. Те были настоящими кочевниками и появились на свет в кибитках или наспех поставленных шатрах, а не в деревянных теремах. Большая часть конников скакала далеко впереди тяжелых повозок, на которых ехали женщины и дети вместе с добычей и запасами еды — довольно небольшими, поскольку они постоянно пополнялись за счет грабежа. Обоз охранялся с флангов и с тыла, а самые резвые всадники сновали между выдвинувшимся вперед войском и обозом. Все вместе собирались в момент трудных переправ через реки, для чего приходилось сооружать деревянные мосты и плоты, а некоторые повозки становились амфибиями.

Аттила родился во время необычно продолжительной остановки. Конечно, он часто покидал «дворец» и трясся в кибитке, но всегда возвращался домой. Вместе со сверстниками он осваивает борьбу, искусство владения оружием, особенно кинжалом, и стрельбу из лука. Слишком рано он начинает ездить верхом и приобретает характерную черту всех гуннов — кривые ноги. Вопреки легенде, его щеки не покрывали искусственные шрамы: ни один из лично видевших его современников не засвидетельствовал этого, а Проспер Аквитанский вспоминал о безмятежном выражении его лица…

Юный Аттила вел жизнь варварского принца со всеми присущими ей парадоксами. Вероятно, уже в детстве он освоил азы латыни, и вполне возможно, что в период нормализации отношений между Римом и его отцом ему давал уроки учитель латинского языка, живший во дворце».

Правда, юный принц недолго оставался в варварском мире. По сведениям современников, молодые годы он якобы прожил в Италии в качестве заложника, где и приобрел неоценимый опыт, пригодившийся ему позднее во время его многочисленных кровопролитных походов в Европу. Вот как описывает обстоятельства этого «заложничества» Бувье-Ажан: «Роас предложил наставнику императора [26] и военачальнику Стилихону направить к нему знатного римлянина, способного на месте оценить его политику и возможности честного партнерства. Стилихон согласился и отозвал от двора вестготского короля Атанариха… юного аристократа Аэция и направил его в окружение Роаса. В 405 году, к моменту прибытия, этому весьма даровитому юноше было пятнадцать или шестнадцать лет. Он понравился Роасу, и Роас ему также пришелся по душе. Аэций познакомился с десятилетним Аттилой, который взрослел гораздо быстрее, чем рос. Юноша и ребенок прониклись друг к другу взаимной симпатией. Аэций вызвал некоего образованного уроженца Паннонии, который не только преумножил знания Аттилы в области латыни, но и приобщил его к изучению греческого».

В 408 году, по словам того же Бувье-Ажана, Роас в ответ предложил Гонорию «в залог дружбы принять при императорском дворе одного из членов своей семьи. Этим представителем королевской семьи и стал 13-летний Аттила. Далее французский исследователь поясняет: «Часто Аттилу и Аэция называют заложниками, соответственно, Гонория и Роаса. Однако в данном случае смысл этого слова несколько иной.

В обычном понимании заложник — это пленник, которого удерживают, заставляя его близких выполнять те или иные условия. Жизнь его находится под постоянной угрозой в течение всего времени, пока идет торг между сторонами… К Аэцию и Аттиле это никоим образом не относилось. Они были так называемыми " почетными заложниками " , то есть своеобразным залогом дружбы».

Итак, Аттила — при дворе Гонория. Жизнь, которую он видит вокруг теперь, так не похожа на жизнь кочевья: роскошь, пороки, интриги. И, как и следовало ожидать, обладавший острым умом юный кочевник сумел приспособиться к окружавшей его среде хотя бы в силу необходимости. Бувье-Ажан пишет: «Он одевается на римский манер, заводит друзей, говорит на примитивной, но правильной латыни, занимается греческим. Аттила наблюдает и оценивает общество империи времен упадка, легко усваивает историю Рима и Византии, постигает все надежды и страхи империи в отношении варваров. Он узнает, в чем сила империи и в чем ее слабость. Оставаясь для придворных тайной за семью печатями, он разберется в их устремлениях, менталитете, сомнениях, ожиданиях, тайном соперничестве в борьбе за власть. Из контактов двух императоров и двух дворов и тех поездок в Константинополь, которые он мог совершить, Аттила уяснил, что некоторая «римская» солидарность еще существует, но в политике и нравах правящих кругов господствует восточное влияние».

Будущий повелитель гуннов знал о многом, что могло помочь ему в возможной борьбе с Римской империей. Познакомился с влиятельными людьми, начиная с самого Гонория и заканчивая его министрами и фаворитами, полководцами и дипломатами. Возможно, именно это помогло ему развить собственное врожденное чутье дипломата, о котором говорили все его биографы.

Роас призвал племянника, чтобы приобщить его к управлению страной. У него был старший брат Аттилы — Бледа, человек туповатый и к тому же пьяница. Однако это не мешало дяде нежно его любить. Нет подтверждений ни достаточно распространенному мнению о недоверии в отношениях между племянником и дядей, ни будто бы проявленному Аттилой нетерпению заполучить власть…

Вот что пишет об этом периоде в жизни Аттилы Бувье-Ажан: «Роас поручает ему ведение пропаганды, т. е. внушение другим гуннским вождям мысли, что он, Роас, — самый главный. Следовало уважать их " независимость " , но при этом убедить их признать Роаса и его преемников — а значит, и самого Аттилу — верховным вождем, кем-то вроде императора. То маня пряником, то грозя кнутом, рассыпая подарки вперемежку с угрозами, понимая, что, работая на Роаса, он работает на самого себя, Аттила блестяще справляется с поручением».

После смерти дяди, короля Ругилы-Роаса, Аттила унаследовал власть в огромной империи гуннов вместе со своим братом Бледой.

Надо сказать, что совместное правление в те времена было нередким. При этом функции соправителей чаще всего делились таким образом: один руководил гражданскими делами, другой — военными. Аттиле, чью воинственность питали не только многочисленные завоевательные традиции соплеменников, захвативших к тому времени уже обширные территории от Приазовья до Паннонии (современная Венгрия), но и уверенность в собственной избранности, досталось руководство войском. По словам Иордана, присущая ему самонадеянность возросла в нем еще больше после находки «Марсова меча, признававшегося священным у скифских царей». Ссылаясь на слова римлянина Приска, готский историк рассказывал: «Некий пастух… заметил, что одна телка из его стада хромает, но не находил причины ее ранения; озабоченный, он проследил кровавые следы, пока не приблизился к мечу, на который она, пока щипала траву, неосторожно наступила; пастух выкопал меч и тотчас же принес его Аттиле. Тот обрадовался приношению и, будучи без того высокомерным, возомнил, что поставлен владыкою всего мира и что через Марсов меч ему даровано могущество в войнах» [27]. По мнению Бувье-Ажана, Аттила считал, что после того как стал хозяином этого меча, само небо благословило его на покорение всех народов и о его избранности должны узнать в других странах. Вот как пишет об этом французский исследователь: «Аттила был не верующим, но суеверным человеком. Какой знак судьбы! Какое подтверждение его императорского достоинства, его славы и непобедимости! В течение многих недель меч был выставлен на всеобщее обозрение, и тысячи гуннов и союзников приходили полюбоваться на него. Новость быстро распространилась по всему свету, и послы Гуннии немало этому способствовали. Поздравления приходили отовсюду, даже хионг-ну и Китай, даже Равенна и Константинополь не остались безучастны».

В наследство от Ругилы Аттила получил огромную территорию, простиравшуюся от Альп и Балтийского моря до Каспийского моря, которое в Европе того времени часто назвали Гуннским. Характеризуя эти владения, Бувье-Ажан пишет: «Аттила сам определил границы империи, которую считал своей по праву на момент прихода к власти. Это была его основная империя, сложившаяся в результате прежних миграций и походов. Для признания земли своей было достаточно, чтобы на ней имелись поселения гуннов или через нее пролегал путь гуннских переселенцев. Пределы империи впоследствии могли и расшириться, но пока это была его земля, и он не желал, чтобы кто-либо приходил сюда без его ведома и согласия и жил здесь не по его законам. Аттила (в теории) оставлял только за собой право поддержания порядка в империи и ее защиты.

Итак, его империя простиралась от Уральских гор и Каспийского моря до Дуная. На юге ее естественными границами были Кавказ, Азовское море, Черное море. Граница огибала Карпаты и где-то с середины южного склона спускалась к Дунаю, который, в свою очередь, становился «естественной границей». Таким образом, территория современной Венгрии рассматривалась Аттилой как неотъемлемая часть его империи, однако Румыния не входила в ее пределы. На севере не имелось естественных границ. Поэтому он решил проложить границы по прямой линии от Уральских гор (примерно с последней четверти западного склона) до верховьев Волги (к югу от Рыбинского водохранилища) и по другой прямой линии — от северного берега Дуная до Виндобоны (Вены). Эта граница была полностью искусственной, выдуманной и даже иллюзорной, но надо было принять решение, и к тому же на севере некого было опасаться!»

Но одновременно с огромной территорией Аттиле достались и проблемы, связанные с ее сохранением и преумножением, которые существовали еще во времена правления его царственного дядюшки. И первой среди них была проблема взаимоотношений Гуннской империи с Восточной Римской империей, которой правил Феодосий П. Ругила-Роас был серьезным и относительно сдержанным политиком, способным вести переговоры с иностранными державами. Ему удалось заключить выгодный для себя договор с восточно-римским императором. По словам Бувье-Ажана, согласно этому договору, «Дунай считался границей империи и гунны не имели права переходить с его северного берега на южный, кроме как по просьбе императора в целях совместных военных действий», а «в оплату жалованья и соблюдения условий союза Роас ежегодно получал из Константинополя 350 фунтов золота». Однако точно такой же союз Феодосий заключил с другим крупным гуннским вождем — Ульдином, который в соответствии с ним становился единственным признанным военачальником и полномочным «королем» гуннов и мог оставаться к западу от Дуная сколько хотел. Кроме того, римские эмиссары пытались подкупить хана акациров и брата Роаса Эбарса, делали предложения дунайским племенам о тайном или явном союзе. Как пишет французский исследователь, под влиянием агентов Феодосия «гуннские отряды открыто переходили на службу Риму, не затрудняясь уведомить о том "римского военачальника" Роаса; «князья» из гуннской племенной верхушки становились советниками императоров в Равенне и Константинополе; на дунайских землях были задержаны тайные римские гонцы с золотом». Терпение Роаса лопнуло, и он отправил императору гневное послание с требованием прислать к нему двух полномочных послов, которым будут подробно изложены причины неудовольствия и сообщено, какая сумма компенсаций и какие гарантии позволят избежать войны. Посоветовавшись с Аэцием, Феодосий согласился и назначил послами Плинфаса и Эпигения. Посольство направилось в римский город Маргус в устье Моравы, где должна была в ноябре 434 года состояться встреча с Роасом и его советниками. Однако, как мы знаем, к тому времени король гуннов скоропостижно скончался, и участвовать в переговорах пришлось уже Аттиле. Он имел большой опыт проведения таких встреч и считался удачливым переговорщиком, обладающим незаурядным талантом дипломата. Но на этот раз молодому предводителю гуннов пришлось прибегнуть не столько к политике пряника, сколько кнута, продемонстрировав перед коварным союзником свою готовность к боевым действиям. 

На встречу для выяснения отношений с римлянами Аттила отправился вместе с братом Бледой в сопровождении двух послов. Ими были его ближайшие и самые любимые советники — грек Онегез и паннонийский римлянин Орест со штатом помощников. Бледа, который мало что понимал в государственных делах, за все время переговоров не сказал ни слова, но его присутствие подчеркивало важность этого события. С римской стороны в качестве послов на встрече присутствовали хорошо знакомые Аттиле Плинфас и Эпигений в сопровождении легатов рангом пониже.

Молодой король посчитал, что ему как независимому правителю гуннов негоже останавливаться в римском городе. Поэтому, не доехав до Маргуса (ныне — город Позаревак), он разбил свой лагерь неподалеку от него, на моравской равнине на правом берегу Дуная. Как бы подчеркивая, что она — принимающая сторона, делегация Аттилы прибыла на место встречи первой. Демонстрируя пренебрежение к римским обычаям, Аттила и «сопровождающие лица» даже не сошли с коней; римским послам пришлось также остаться в седлах…

Еще перед отъездом в Маргус Плинфас сказал Феодосию, что рад тому, что переговоры предстояло вести с новоиспеченным королем, а не с несговорчивым Роасом. И он начал свою речь, подчеркивая милостивое снисхождение, проявленное императором, который любезно направил послов по первой просьбе короля гуннов. На что Аттила холодно ответил, что если Феодосий уступил требованию, то только потому, что отказ привел бы к войне. Правитель гуннов здесь потому, что хочет сообщить послам, какую цену римляне должны заплатить, чтобы избежать столкновения.

Дадим слово французскому историку Бувье-Ажану: «Плинфас и Эпигений не ожидали ни такого приема, ни грозной речи на латинском. Им пришлось сдержаться и выслушать требования гунна до конца, оставив за собой возможность поторговаться. А требования были простыми и ясными: расторгнуть все союзы, заключенные де-юре или де-факто между Константинополем и странами, вошедшими в Гуннскую империю; отказать в какой-либо поддержке дунайским и каспийским племенам и отозвать эмиссаров; уволить со службы всех гуннов, нанятых без согласия Роаса; выдать всех гуннов, предательски укрываемых Феодосием II, и всех дезертиров, нашедших прибежище в Римской империи; торжественно обещать никогда не оказывать, прямо или косвенно, помощи врагам гуннов».

Когда посол Феодосия Плинфас наконец смог вставить несколько слов, то сказал, что император Восточной Римской империи не держит наемников-гуннов, это требование следовало бы предъявить императору Запада. Затем Плинфас заявил, что хочет убедиться, правильно ли он понял требования вождя гуннов, и повторил их все одно за другим, каждый раз спрашивая: «И что будет, если император не согласится?..» На что Аттила каждый раз отвечал: «Значит, он выберет войну». Столкнувшись с подобной решимостью и уверенностью в собственной правоте, Плинфас отступил. Аттила, увидев, что противник готов уступить, усилил нажим. Во-первых, он напомнил, что несколько римских заложников сбежали, не заплатив выкупа. Их надо либо вернуть, либо заплатить восемь золотых монет за каждого [28]. Но главный вопрос касается возмещения ущерба, нанесенного гуннам происками римлян в дунайских и каспийских землях. Кроме того, чтоб вы знали, все изменилось, и теперь дружба гуннов стоит дороже чем вчера, и те 350 фунтов золота, которые платили «римскому полководцу» Роасу, должны стать ежегодной данью в 700 фунтов золота, которую император Восточной Римской империи будет платить императору гуннов.

Эпигений резко ответил, что император на это не пойдет никогда! Ответом ему были слова: «Тогда он выберет войну». Послам дали одну ночь на размышления и назначили встречу на утро следующего дня.

Послы провели трудную ночь. Аэций предупреждал их, что к угрозам Аттилы нельзя относиться легкомысленно, что у того слова не расходятся с делом. Феодосий II сам рекомендовал им соблюдать максимальную осторожность и передал Эпигению императорскую печать, которой скреплялся любой договор от имени императора. Но согласится ли император, у которого казна опустела, на такую дань? Проговорив всю ночь, послы решили, что стоит поторговаться о размере дани, к тому же они надеялись, что, возможно, платить и не придется.

Теперь снова предоставим слово Бувье-Ажану: «Утром стороны снова встретились на равнине в окрестностях Маргуса… Пришлось ждать, пока Аттила, Орест и Онегез соизволят, наконец, прибыть. Орест передал послам уже подготовленный договор на безупречной латыни. Плинфас заявил, что, по его убеждению, Феодосий откажется увеличивать размер жалованья. Орест забрал договор и объявил переговоры оконченными: пусть будет война, если византийский император этого хочет. Эпигений поспешил вмешаться: у него есть печать, договор можно подписывать!

Маргусский договор был немедленно подписан».

История его подписания красноречиво свидетельствует о том, что молодой правитель гуннов вовсе не походил на грубого и невежественного вождя варваров, каким его пытались представить европейские венценосцы. На этих переговорах он сумел заявить о себе так, как и подобало императору огромной империи. Бувье-Ажан считает, что Аттила хорошо понимал, что «должен был всегда и везде оставаться дипломатом: в оттенках поведения, в осознании важности внешнего облика, в выборе послов, в торжественности или разгульном веселье приемов, в грубом нажиме или тонкостях заключаемых договоров». Это позволило ему впоследствии стать «выдающимся актером политической игры, обладая врожденным талантом подчинять себе людей». Того же мнения о дипломатических способностях короля варваров придерживаются и другие современные историки, изучавшие жизнь и характер Аттилы. Они отмечают то, как умело и своевременно он использовал при установлении контактов с дунайскими племенами или во время поездок на Восток и Дальний Восток присущие ему скрытность и недоверчивость, с одной стороны, и склонность к наблюдению и анализу, сообразительность, ловкость и развитый интеллект — с другой.

Нетрудно догадаться, какова была реакция императора Восточной Римской империи на Маргусский договор. Вот что пишет об этом французский историк: «Известие о заключении договора успокоило Феодосия II, но он пришел в бешенство, узнав, что должен выплачивать 700 фунтов золота в год, и решил про себя, что платить будет недолго. Пока же было необходимо показать Аттиле, что его признают императором и принимают его императорские требования: Феодосий приказал взять под стражу двух сыновей гуннских вождей, находившихся у него на службе, и передать их Аттиле на римской территории у Карса — города в дунайской Фракии. Аттила распорядился распять их на глазах у римских конвоиров в назидание предателям, шпионам, дезертирам… и тем, кто дает им прибежище».

Впоследствии, чтобы досадить римскому императору и получить дополнительную дань, Аттила настойчиво и многократно требовал от него выдачи своих соплеменников. Как пишет И. А. Стучевский, «вопрос о "перебежчиках" стал удобным предлогом для ссор с Константинополем и бесконечных вымогательств»: «Чуть что, Аттила слал новое посольство в столицу Восточной Римской империи с требованием выдачи этих лиц. Феодосий был вынужден щедро одаривать посольства и отправлять в ставку Аттилы своих представителей с богатыми дарами. Подобная дипломатическая активность была выгодна для Аттилы, не только обогащавшегося таким способом, но и державшего империю в постоянном страхе перед новым нашествием в случае невыполнения его требований. Уступчивость константинопольского двора, впрочем, не избавляла Балканский полуостров от неоднократных грабительских рейдов гуннов. И все же Феодосий предпочитал переговоры открытым военным действиям. Аттила получил от императора высокое и почетное военное звание magister militum, дань ему была увеличена».

Однако мир, доставшийся римлянам столь дорогой ценой, оказался непрочным. И виновными в этом стали обе стороны: и неоднократно нарушавший договор глупый и слабовольный Феодосий II, и алчный предводитель гуннов, не прощавший ему предательства. Но сразу после принятия Маргусского договора Аттила отказался от агрессивных намерений в отношении Восточной Римской империи и окунулся во внутренние заботы своей державы, одной из которых стала реформа армии. 

Аттилу не зря называли дипломатом с мечом в руке. Во всех международных спорах самым главным его аргументом была сила, а дипломатические хитрости служили лишь одним из средств для достижения впоследствии новых воинских побед. По мнению всех биографов Аттилы, его воинский талант, помноженный на многолетние завоевательные традиции гуннов, во много раз превосходил дипломатический. Этот варвар прекрасно владел тактикой применения легкой кавалерии и, по словам авторов «Всемирной истории войн» Э. Эрнста и Тревора Н. Дюпюи, «обладал задатками стратегического мышления». В его войсках всегда царили железная дисциплина и боевая выучка. Основываясь на свидетельствах готских и римских историков, Бувье-Ажан справедливо отмечал, что «Аттила создал мощную армию, вернее, армии, а еще точнее — орды и легионы. Он умело сочетал дисциплинированность регулярных частей и дикость варваров».

Действительно, армия Аттилы представляла собой уникальное соединение варварских орд с подразделениями «нового образца», созданными по образу римлян. Тем не менее, долгое время историки представляли гуннских воинов кем-то вроде диких краснокожих с примитивными топорами и луками, которые готовы были содрать скальп с первого встречного и убивали ради удовольствия убивать. Наиболее точное описание орд оставил Аммиан Марцеллин, который писал: «В бой они бросаются, построившись клином, и издают при этом грозный завывающий крик. Легкие и подвижные, они вдруг специально рассеиваются и, не выстраиваясь в боевую линию, нападают то там, то здесь, производят страшное убийство… Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями, потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными наконечниками из кости, а сойдясь врукопашную с неприятелем, бьются с беззаветной отвагой мечами и, уклоняясь сами от удара, набрасывают на врага аркан, чтобы лишить его возможности усидеть на коне или уйти пешком… В битвах они несутся без порядка и без плана, подчиняясь сигналам вождей, и издают ужасные крики. Если гунны сталкиваются с сопротивлением, они рассыпаются, чтобы вновь спешно собраться, и возвращаются, круша все, что встает у них на пути. Вместе с тем они неспособны взобраться на укрепление или взять укрепленный лагерь».

Да, действительно крепостные стены для гуннов, не умевших брать города штурмом, долгое время были непреодолимой преградой. К тому же у них не было ни одного баллистического орудия. Поэтому гуннские воины предпочитали сражаться не в замкнутом пространстве, а в открытом поле, где можно было использовать все преимущества их летучей кавалерии. Но то, чего не умели гунны, их предводитель взваливал на плечи других, благо таковых было предостаточно, ибо в его армии сражались воины многих племен и народов, в том числе и европейских. Кроме того, хитрый завоеватель всегда умело пользовался недовольством местного населения своими властями, которое, перейдя на его сторону, облегчало ему доступ в города. Тем не менее в дальнейшем, в ходе Галльской кампании, он позаботился о создании собственной артиллерии.

Для преодоления водных преград армия Аттилы, как правило, использовала лодки. Однако, как отмечал Бувье-Ажан, они не всегда справлялись с переправой: «Хотя лодки гуннов, изготовленные из древесной коры, были столь великолепны, что вызвали уважительное удивление Максимина и Приска, дефицит средств для переправы через широкие реки создавал для завоевателей проблемы в ходе всей Галльской кампании. Переправы большой массы войск стали возможны только благодаря высокому мастерству понтонеров».

Реформируя свою армию, предводитель гуннов мудро решил не отказываться от традиционных и столь устрашающих противника подразделений, а лишь слегка видоизменить их техническое оснащение. Бувье-Ажан в связи с этим пишет: «Хотя Аттила сохранил эти поражавшие воображение дикие орды, он усилил и унифицировал их снаряжение: кожаный панцирь, железный шлем, стрелы с железными наконечниками (хотя и костяные по-прежнему были в ходу), длинные изогнутые луки, боевой топор или кинжал и весьма часто — ременный аркан. Меченосцы с сетями составляли только небольшую часть когорты и предназначались для ведения боя в пешем строю, которого не любил ни один гунн. К концу своей военной карьеры Аттила по совету Эдекона существенно улучшил снаряжение своих воинов». В частности, в его армию поставлялись с Кавказа копья, дротики и пики с более или менее длинным стальным наконечником, врезанным в древко. А в паннонийских оружейных мастерских изготавливалось двойное копье, представлявшее собой древко, на одном конце которого крепился стальной наконечник, а на другом — длинное плоское заостренное стальное лезвие.

Наряду с этим Аттила, по словам французского историка, «приложил также немало сил для создания подразделений, совершенно отличных от варварских орд. Во многом он воспользовался римским опытом. Сначала появился отряд блестящих гвардейцев в разукрашенных железных шлемах, дорогих поясах, с красивыми щитами, копьями и мечами. Эти «преторианцы» сопровождали Аттилу в его поездках в Китай и другие страны и были своего рода парадным войском. Затем появились «экспедиционные корпуса», одетые и вооруженные по римскому образцу и с великим трудом обученные вести бой в строю. В них входили конные части, способные сражаться пешими. Эти элитные части должны были произвести впечатление на римлян и доказать им, что гунны могут добавить к римским легионам собственные, не менее боеспособные. Хотя Аттила всемерно развивал эту практику, не он был ее изобретателем… Проводя реформы в армии и создавая легионы «нового образца», Аттила умело применял обе категории своих воинов».

Основная тактика гуннов строилась на запугивании, но воин-пугало, от которого шарахались люди и кони, был хотя и основным, но не единственным типом. Варварская орда была разделена на несколько подразделений, которые располагались на поле боя соответственно своему предназначению.

В войсках гуннов, как и в других армиях, имелись интендантская и медицинская службы. Главной заботой «интендантов» были съестные припасы, которые они забирали из разоренных деревень: овощи и фрукты, кумыс, пиво, вино и фруктовые напитки, стада коров, овец, коз и свиней. Как писал Аммиан Марцеллин, воины гуннов якобы питались «полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть». Бувье-Ажан считает, что это «колоритное упоминание о сыром или полусыром мясе под седлом» несколько преувеличено. На основе анализа древних хроник он пишет: «При набегах или рискованных экспедициях вожди отказывались от обоза, замедлявшего движение и лишавшего войска маневренности. Но питаться чем-то надо было, а сколько продлится поход, никто наперед не знал, поэтому приходилось проявлять предусмотрительность. Запас продовольствия в виде сырого мяса под седлом, таким образом, был не изыском гуннской кулинарии, а издержками войны». Еще одной причиной потребности в «прелом мясе» были кони — с его помощью гунны лечили их спины, натертые седлом.

Хотя в войсках Аттилы имелись лекари, знавшие целебные свойства трав и кореньев, и санитары, выносившие раненых с поля боя, воины редко прибегали к их услугам. Ведь, по словам Бувье-Ажана, для гуннов тяжелое ранение всегда означало смерть. «Лучше умереть, чем жить калекой и не испытывать более счастья битвы, — писал он. — Раненого добивали по его просьбе, как, впрочем, и тогда, когда он об этом не просил. Но чаще всего он приканчивал себя сам, сожалея, что не погиб в бою».

Единого мнения о численности гуннской армии у историков нет. Указанные в древних хрониках сведения, относящиеся, как правило, к отдельным кампаниям или сражениям, большинство из них считает преувеличенными. Однако отдельные исследователи — их еще называют «сторонниками большого населения», — напротив, считают, что у гуннов каждый мужчина был воином. Исходя из этого мнения, французский историк сделал вывод о том, что «сторонники большого населения оценивают численность гуннов в 250 000 воинов на западе, 200 000 в различных захваченных землях, 200 000 на востоке; контингент в 650 000 воинов предполагает 1 600 000 человек, «следующих за войсками», что в целом дает 2 250 000 личного состава подвижных частей и гарнизонов». Насколько правдоподобны такие цифры, сказать трудно. Но то, что каждое вторжение гуннов осуществлялось весьма внушительными силами и потому напоминало нашествие саранчи, не вызывает никаких сомнений. Так же как и прогрессивность тех преобразований, которые были произведены Аттилой в армии за годы его правления. Они-то и обеспечили в дальнейшем повелителю гуннов все его победы над европейцами.

Теперь, когда в распоряжении Аттилы была столь мощная и многочисленная военная сила, оставалось только найти удобный повод для войны. Долго искать его не пришлось — об этом позаботились сами римляне. 

Вскоре, как утверждает Бувье-Ажан, Аттила узнал, что «император Восточной империи, в нарушение Маргусского договора, продолжает свою антигуннскую политику, подстрекая каспийских гуннов к мятежу, акациров же — к нападению». Предводитель гуннов воспринял такие действия как измену и не замедлил с ответом. Прежде всего он организовал провокацию на торговой ярмарке в Маргусе. Французский историк весьма подробно описал ее: «В 441 году на ярмарку явилась внушительная толпа покупателей-гуннов. Какой приятный сюрприз для купцов! Увы, сюрпризы на этом не закончились. Из-под шуб и плащей гуннов появились кинжалы и мечи. Стражи порядка бежали, толпа не смела оказать сопротивление. Гунны грабили, но больше громили лавки, поджигали все, что могло гореть, захватили лошадей и волов, забрали воз металлической посуды и украшений и, упившись напоследок знаменитым римским вином, убрались восвояси, издавая устрашающие вопли.

О случившемся не замедлили сообщить Феодосию II. Тот послал к Аттиле гонца, чтобы узнать, было ли это нападение совершено разбойниками, которых император гуннов сурово накажет, или же имеет место намеренное нарушение Маргусского договора… Аттила изобразил возмущение, достойное цезаря. Если в Римской империи водятся разбойники, способные на подобную дерзость, то в империи гуннов таких нет. Все его подданные законопослушны. Разгром ярмарки в Маргусе явился наказанием, безупречно исполненным по его приказу. Это во-первых, а во-вторых, если бы император Восточной Римской империи сам не нарушил Маргусский договор, этой вылазки не было бы, поскольку она — возмездие. И наконец, последний аргумент был бы лишним, если бы не имел своей целью «оправдать» последующие действия — император гуннов хотел покарать епископа Маргуса (город был резиденцией епископа), поскольку тот осквернил могилы гуннских вождей на берегах Дуная и завладел погребенными вместе с ними дорогим оружием и драгоценностями. Аттиле сообщили, что епископ будет на ярмарке, и он надеялся захватить его там, чтобы заставить вернуть похищенные сокровища, пусть даже под пыткой».

В 443-м и 447–448 годах Аттила совершил два удачных похода в Восточную Римскую империю, в результате которых разорил такие ее провинции, как Нижняя Мизия, Фракия, Иллирия, то есть всю северную часть Балканского полуострова. Войско гуннов даже дошло до Константинополя, угрожая взять его штурмом, но преодолеть неприступные стены города ему не удалось. Тем не менее, обширная и богатая Восточная Римская империя оказалась не в состоянии противостоять полчищам завоевателей, а система ее пограничных крепостей и застав на горных перевалах Балканских гор просто не могла выдержать их натиска. Поэтому император Феодосий II вынужден был «купить» мир у вождя гуннов ценой годовой дани в 2100 фунтов золота и уступки нижнедунайских земель — Дакии Прибрежной. Для того времени это была огромная сумма, и императорская казна с большими потугами смогла выплатить первую годовую дань. Однако Константинополю пришлось до поры до времени смириться, ибо в противном случае Восточную Римскую империю ожидало немедленное новое вторжение гуннов.

Смирение Византии было вынужденным и потому неискренним. На самом деле Феодосий замыслил убить Аттилу С этой целью он отправил в составе посольства к царю гуннов легата Вигиласа, который должен был передать белому гунну Эдекону, главнокомандующему гуннской гвардией, впоследствии ставшему военным министром, деньги для организации убийства. Однако тот, кого Феодосий считал своим агентом в стане врага, рассказал Аттиле о готовящемся на него покушении. Поскольку вождь гуннов был великим дипломатом, то, узнав о заговоре, он сохранил полную невозмутимость, велев лишь организовать тотальную слежку за Вигиласом. А еще, как это ни парадоксально, он приказал удвоить плату за собственное убийство с 50 золотых до ста! Только после того как все было исполнено, Аттила приказал схватить римского легата и отправить его в Константинополь вместе со своими приближенными — римским перебежчиком Орестом и черным гунном Ислу (Эсла). Перед отъездом Эсла в отсутствие Вигиласа еще раз обыскал его сундук и обнаружил в нем кошель с пятьюдесятью золотыми, а в его седельной суме — еще пятьдесят монет. Все это он забрал с собой.

По прибытии в столицу Византии Оресту было приказано повесить кошель с золотом на видном месте, а во время дипломатического приема невзначай спросить Феодосия, не узнает ли он этот предмет. А Эсла должен был передать ему слова Аттилы, которыми тот демонстративно укорял императора за недостойный поступок. А неудачливый легат Вигилас, доставленный гуннскими послами под конвоем в Константинополь, по словам Бувье-Ажана, «вручил Феодосию послание Аттилы, дословно повторявшее первое: "Твой сатрапий — убийца. Отдай мне его голову если не хочешь, чтобы я обезглавил его своей рукой"». В итоге Вигиласа обвинили в сознательном провале покушения и бросили в константинопольскую тюрьму.

На этом неприятный инцидент был исчерпан, но ни одна из сторон не почувствовала себя удовлетворенной: Феодосий не смог освободиться от тяжких пут Маргусского договора, а Аттила был раздосадован тем, что так и не получил подходящего повода для войны с Римом. Его уже мало интересовала Византия, которая по-прежнему платила ему дань. Теперь все взоры и помыслы великого завоевателя были направлены на ее соседку — богатую и процветающую Западную Римскую империю. Правда, после смерти в 450 году Феодосия II новый византийский император, талантливый политик и военачальник Марциан (Маркиан), отказался от уплаты дани, заявив: «Передайте Аттиле, что золото я приберегаю для друзей, для врагов же у меня нет ничего, кроме стали». Вождь гуннов сделал вид, что не заметил надменного ответа нового императора. Тем не менее, большинство современных историков полагают, что отказ Марциана от выплаты дани и бряцанье железом произвели на Аттилу сильное впечатление и вынудили его отказаться от дальнейших притязаний на владычество над Константинополем. Отдельные исследователи, в частности украинский военный историк, полковник Алексей Паталах, не согласны с этой точкой зрения и считают, что предводитель гуннов начал подготовку к новой войне с Восточным Римом, но вскоре возникли обстоятельства, которые вынудили его обратить внимание на его западного соседа. Речь идет о скандале, который разразился в 449 году в римском императорском семействе и напрямую коснулся интересов гуннского царя. В центре его оказалась Гонория — сестра императора Западной Римской империи Валентиниана III. Она попала в неприятную историю, забеременев от офицера придворных войск Евгения. Венценосный брат сослал ее в Константинополь, где в кругу религиозных родственников эта достаточно привлекательная и неглупая девушка оказалась на положении пленницы. От отчаяния и скуки молодая женщина решилась на смелый поступок: она тайком послала Аттиле свое кольцо вместе с запиской, в которой обещала стать его невестой, если он сумеет вызволить ее.

Предводитель гуннов уже имел несколько жен, но предложение принцессы показалось ему столь выгодным, что он не смог от него отказаться. Никогда не видевший прекрасной Гонории, он все-таки приказал заверить ее в своей любви, а потом решил посвататься за нее у Валентиниана. В качестве свадебного посланца он избрал своего советника-секретаря Константа. Вот как описывает данное ему Аттилой напутствие Бувье-Ажан: «Эй, галл! — обратился он к Константу. — Ты получишь самое блестящее поручение за всю свою жизнь! Знай же, что вот уже пятнадцать лет, как я получил предложение о браке от принцессы Гонории, сестры Валентиниана. У меня сохранились и само письмо, и обручальное кольцо, которое было послано вместе с ним. Я тогда попросил дать мне время подумать. Что ж, пятнадцати лет вполне достаточно, не так ли?.. Я согласен. Насколько мне известно, с моей невестой плохо обращаются. Мне говорили, что ее мать и брат не одобрили то чувство, которое она испытывает ко мне. Ты скажешь им, что я очень удивлен и надеюсь, что ее заключение будет отменено. Возможно, и сами они удивятся, что я так долго медлил с ответом. Ты объяснишь, что я не мог предложить сестре императора Запада иного титула, кроме как королевы-императрицы. Увы! Провидению было угодно, чтобы никто более не был и не мог стать его обладателем. Поэтому она станет императрицей гуннов. В своем письме она сообщает, что принесет мне в приданое половину Западной Римской империи, которая составляет ее часть наследства, полученного от отца Констанция III. Меня это вполне устраивает, и я согласен определить границы владений с самим Валентинианом III, ибо надо уметь договариваться, особенно с родными. Особо отметь, что для меня большая честь стать зятем императора, и этот брак станет самым надежным залогом мира между двумя нашими империями».

Аттила не сомневался, что римский император сочтет за честь иметь его своим зятем и… глубоко ошибся в этом. Валентиниан лишь вежливо поблагодарил его, но решительно отказался исполнить его желание, объяснив это тем, что Гонория не может быть выдана за Аттилу, ибо она уже вышла замуж за другого. Кроме того, пояснил он, престол она не наследует, потому что верховная власть у римлян принадлежит мужскому, а не женскому полу. Дальнейшее историки описывают по-разному. Большинство из них утверждает, что, даже получив отказ, владыка гуннов продолжал требовать Гонорию. Он заявлял, что она помолвлена с ним (в доказательство чего приводил присланный ею перстень) и что Валентиниан должен уступить ему половину своей державы, ибо Гонория наследовала после отца власть, отнятую у нее алчностью брата. Однако император категорически отверг все эти притязания. Именно это, по мнению ученых, и послужило поводом для войны с империей, которую Аттила развязал в 451 году.

Существует и другая точка зрения относительно обстоятельств накануне нападения гуннов на земли Западной Римской империи. Так Бувье-Ажан, на основе анализа хроник того времени и переписки предводителя гуннов с Валентинианом и королем вестготов Теодорихом (Теодориком), считает, что эта масштабная военная кампания Аттилы стала результатом хорошо продуманной и хитро сплетенной им политической интриги. Что же касается его дальнейших притязаний на руку и приданое Гонории, то, как пишет французский историк, он через того же Константа сразу же отправил Валентиниану вполне мирное послание. В нем, в частности, писалось следующее: «Аттила отлично понимает, что, будучи замужем, принцесса Гонория не может принять ранее сделанное ей лестное предложение; он рад, что она счастлива и свободна; он возвращает императору полученное от нее письмо и кольцо, которое он с того времени носил на пальце! Единственное, что его печалит, так это невозможность в силу сложившихся обстоятельств стать зятем римского императора. Но что тут поделаешь? Ничего, не так ли? Вождь гуннов просит принять серебряный меч с чеканной рукоятью, переданный с гонцом, и заверяет, что во всем мире у императора нет столь преданного друга, как Аттила! Впрочем, в ближайшее время он получит тому доказательство».

Как потом оказалось, вся соль этого послания заключалась именно в его последней фразе. Вскоре суть ее прояснилась. Очередной гонец от Аттилы прибыл к Валентиниану с уверениями в дружбе и просьбой помочь гуннскому царю наказать за вероломство короля вестготов Теодориха, правящего в Аквитании. Дело заключалось в том, что тот обещал гуннам выдать дезертиров и не сдержал слова, не заключил он и договор о дружбе. А кроме того, Аттила располагает доказательствами его происков, имеющих целью отвратить других готов от союза с гуннами, в частности Теодорих якобы пытался даже поссорить его с гепидами. Да и вообще можно ли ему верить, если Аттиле известно, что король вестготов готовит новые набеги, ищет поддержки у варваров за границами Римской империи и в ней самой, плетет заговоры против власти и самой жизни императора? Поэтому в доказательство дружеских отношений между Римом и Гуннией Аттила собирается образумить Теодориха и наказать его за непокорность, для чего просит римского императора разрешить ему перейти Рейн и вторгнуться в Галлию с целью карательной экспедиции, которая позволит ему самому захватить дезертиров, не выданных королем вестготов.

Эти уверения в дружбе и преданности, сдобренные лестью, усыпили бдительность Валентиниана. Он не только поверил речам Аттилы, но и был польщен его просьбой. Между тем в них не было ни единого слова правды: Теодорих не нарушал никаких договоренностей, а отношения между вестготами и остготами подрывались не им, а стараниями самого Аттилы. В отличие от императора, Аэций очень хорошо понимал действительные намерения предводителя гуннов и объяснил наивному и самовлюбленному Валентиниану, что просьба о введении гуннских войск в Галлию не что иное, как начало вражеского вторжения на территорию империи, причем с согласия самого Рима! Но окончательно тот убедился в коварстве Аттилы лишь после прибытия посла от Теодориха, который привез копию письма короля гуннов к королю вестготов, в котором гунн объяснял Теодориху, что у него личные счеты с Римом, а потому он намерен захватить Галлию. А для этого ему пришлось сообщить Валентиниану, что экспедиция направлена против вестготов. Но он, Атилла, питает дружеские чувства к Теодориху и не причинит ему зла. Он только просит Теодориха не поднимать тревоги, а в нужный момент прийти ему на помощь. А после победы над Римом император гуннов и король вестготов разделят Галлию!

Таким образом, надуманный повод «наказания Теодориха за непокорность» хитрый Аттила мастерски превратил в средство разобщения и ослабления сразу двух противников — и римского императора, и короля вестготов. Осознав это, Валентиниан и Аэций незамедлительно написали Теодориху ответное письмо, текст которого был приведен Иорданом Готским: «Наихрабрейший из варваров проявит всю свою проницательность, соединив с нами усилия в борьбе со вселенским тираном, с тем, кто хочет поработить весь мир, с тем, для кого пригоден любой предлог, чтобы развязать войну, с тем, кто считает законной любую свою прихоть. Его загребущие руки тянутся далеко, а честолюбие ненасытно (ambitum suum brachio metitur, superbiam licentia satiat). He следуя ни законам, ни морали, он враждебен всем на земле (…). У тебя сильное войско, подумай о собственных страданиях, пожмем друг другу руки; придите на подмогу сообществу, членом которого являетесь». По словам Бувье-Ажана, получив это послание, Теодорих гневно воскликнул: «Вы, римляне, добились, чего хотели! Вы сделали Аттилу врагом и для нас!» Тем не менее, он согласился поддержать Рим в случае, «если Аттила доберется до самой Аквитании с враждебными намерениями, в чем он нисколько не сомневается».

Посылая предводителю гуннов официальный ответ на его просьбу, Валентиниан был весьма осторожен и предельно любезен. В пересказе французского историка, его содержание сводилось к следующему: «Он (Валентиниан) благодарит императора гуннов за его послание и хорошо понимает его доводы. Вместе с тем, поскольку не было замечено каких-либо злоупотреблений римским гостеприимством со стороны вестготов, и он, со своей стороны, не может рассматривать вопрос даже о малейшей карательной акции. Если возникнет необходимость в усмирении вестготов, он сделает это без помощи извне. В правовом отношении нападение на тех, кто пользуется гостеприимством Рима, означает нападение на саму Римскую империю. И, наконец, сколь бы дисциплинированны ни были войска гуннов, они не смогут дойти до Аквитании, не подвергнув основательному разорению римской Галлии. Он убежден, что император гуннов, в свою очередь, внемлет доводам римлян и воздержится от похода, доверив Риму следить за лояльностью вестготов».

Но «внимать доводам римлян» Аттила конечно же не собирался. Тем более что кроме надуманного им повода о наказании непокорного Теодориха к концу 450 года появился еще один. Вот что пишет в связи с этим украинский военный историк, полковник Алексей Паталах: «…после смерти франкского короля Хлодиона началась борьба за власть между его сыновьями, один из которых обратился за помощью к предводителю гуннов, другой — к главнокомандующему римскими войсками Флавию Аэцию». Так что и без несостоявшегося брака с Гонорией поводов для объявления войны Риму у Аттилы хватало. Поэтому в январе 451 года он, как пишет Бувье-Ажан, «объявил варварам, собравшимся под его командованием, что им предстоят решительные сражения, война будет беспощадной, а опустошения будут неслыханными». Историки наперебой утверждают, что именно по этому случаю Аттилой были якобы произнесены слова, приписываемые ему древними авторами, в частности Приском: «Там, где ступит копыто моего коня, больше не вырастет трава». В действительности же, по мнению французского историка, если эта знаменитая фраза и была им сказана, то скорее всего только «с целью запугать врага перспективой беспощадного опустошения и тем самым лишить его воли к сопротивлению». Ибо «хотя Аттила и прибегал к показательным опустошениям с целью запугивания населения, он воздерживался от систематического применения тактики выжженной земли».

Тем не менее, огромная разноплеменная орда, переправившаяся через Рейн у границ римской провинции Галии, несла всему населению Западной Римской империи смерть и разрушения. Вот как описывал это нашествие гуннов французский ученый Амедей Тьерри в «Истории Аттилы», изданной в 1884 году: «Никогда еще со времен Ксеркса не видела Европа такого скопления народов, ведомых и неведомых; в поход выступило не менее пятисот тысяч воинов. Азия выставила самых уродливых и самых свирепых своих представителей — черных гуннов и акациров с колчанами длинных стрел, аланов с длинными копьями и роговыми панцирями, невров, беллонотов, раскрашенных и татуированных гелонов, вооруженных косами и облаченных в куртки из человеческой кожи. Из сарматских степей примчались на своих колесницах полукровные племена, наполовину славяне, наполовину азиаты — оружие, как у германцев, нравы, как у скифов, полигамия, как у гуннов. Германия направила свои самые отдаленные западные и северные племена — ругов с берегов Одера и Вислы, скиров и тукилингов с верховьев Немана и Дюны (…); они шли в бой, вооружась коротким скандинавским мечом и круглым щитом. Были здесь и герулы, быстрые наездники и неустрашимые воины, но жестокие и наводившие страх на все другие германские племена, которые смогли в конце концов обрести покой, лишь полностью их истребив. На призыв Аттилы откликнулись остготы и гепиды. Их тяжелая пехота столько раз повергала в ужас римлян. (…) Такова была эта армия, которая, казалось, вобрала в себя весь варварский мир и притом была еще далеко не полной. Перемещение стольких народов стало почти революцией на обширной североевропейской равнине. Славяне спустились к берегам Черного моря, чтобы занять свои прежние земли, с которых их когда-то вытеснили ушедшие теперь остготы; арьергард черных гуннов и авангард белых гуннов — авары, болгары, гунугары, турки — сделали еще один шаг к Европе. В гигантской армии перемешались грабители всех мастей, вожди и чернь, друзья и враги, будущие властители Италии, занявшие место западных цезарей. (…) Все обломки цивилизованного мира и все лучшие силы варварского мира, казалось, составляли свиту гения разрушения».

Большинство историков оценивают численность армии Аттилы, брошенной на завоевание Римской империи, в пятьсот тысяч человек. Некоторые авторы утверждают, что их было даже семьсот тысяч, поскольку на всем пути следования к войску присоединялись различные племена и народы. Так, Прокопий пишет, что в войсках были массагеты и другие скифы. Сидоний Аполлинарий добавляет, что к походу присоединились квады и маркоманы, свевы, франки с берегов Неккара, тюрингские племена и зарейнские бургунды. Однако современные историки находят цифру в пятьсот тысяч преувеличенной и говорят самое большее о ста пятидесяти — двухстах тысячах человек. К примеру, такой точки зрения придерживается россиянин И. А. Стучевский. Так или иначе, но варварская армия была по тем временам огромной, ибо, как утверждали древние авторы, шла по территории фронтом, растянувшимся на 150 километров! Римские военачальники, не в силах справиться с ней, отходили в глубь страны без боя, оставляя жителей на растерзание захватчикам. Вскоре ими была разграблена вся Северная Галлия, но это было только начало наступления гуннов на Европу. 

Первыми жертвами вторжения гуннов стали Вормс, Майнц, Трир, Страсбург (Аргенторат), Шпейер (Новиомаг), Безансон (Безонтион) и Мец. Следующими должны были оказаться Лютеция (Париж) и Аурелианум (Орлеан), но в силу загадочных обстоятельств этого не произошло. Вот как описывал эти события русский историк XIX века Д. И. Иловайский: «Народные предания Галлии рассказывают о разных чудесах, совершавшихся во время этого нашествия. Например, Париж был спасен молитвами простой девушки Женевьевы. Жители готовились уже его покинуть, но гунны повернули от города, Аттила прошел дальше к берегам Луары и осадил Орлеан. Епископ орлеанский (святой Аньян) поддерживал мужество горожан надеждой на Божью помощь. Наконец осажденные доведены были до крайности: уже предместья заняты врагом, а стены города тряслись под ударами таранов. Те, кто не мог носить оружие, усердно молились в храмах. Епископ дважды посылал уже на башню дозорных; два раза посланные возвратились, ничего не увидав. На третий раз они объявили, что на краю горизонта показалось облако пыли. «Это Божья помощь!» — воскликнул епископ. Действительно, то был римский полководец и наместник Галлии Аэций, который, кроме римских легионов, вел с собой союзников — вестготов и франков».

Так гласят легенды. На самом же деле Аттила просто не дошел до Парижа, повернув по дороге на Орлеан. Он осадил этот город, но взять его не смог вследствие отсутствия поддержки в тылу и прихода сил римского полководца и наместника Галлии Аэция. Надо сказать, что тот, благодаря проявленному им большому дипломатическому искусству, сумел быстро создать в противовес гуннскому союзу союз проримский, в который, кроме римских легионеров, вошли вестготы во главе со своим королем Теодорихом, алеманы, бургунды, сарматы, саксы, аморианцы, часть франков и аланов. Аттила, посчитав для себя неблагоприятным расклад сил и то, что лесистая местность у крепостных стен Орлеана не позволяла развернуться его коннице, вынужден был снять осаду с города и отойти к Шалону-сюр-Марн (Шалону-на-Марне), на Каталаунские поля [29]. Римско-германское войско отправилось вслед за ним.

Подойдя к Каталаунским полям, воины Аэция по обыкновению устроили укрепленный лагерь из бревен, защищенный рвом и стеной. Аттила же просто велел построить свои кибитки в виде круга, а внутри его раскинуть палатки. Его воины не привыкли строить укрепления или рыть окопы.

Перед битвой царь гуннов обратился к придворным прорицателям за предсказанием ее исхода. Те, по словам Иордана, долго всматривались то во внутренности жертвенных животных, то в какие-то жилки на обскобленных костях и, наконец, объявили, что гуннам грозит опасность. Единственным утешением для Аттилы могло служить лишь то, что один из верховных вождей противника должен был пасть в этой битве.

Царь гуннов выбрал для боя равнину, что давало его коннице простор для маневра. Свои войска он вывел лишь в третьем часу пополудни, расположив их следующим образом: на левом фланге находились готы во главе со своим вождем Валамиром, на правом — король Ардарик с гепидами и представителями других народов. Сам же Аттила с гуннами расположился в центре. Он, видимо, планировал первым наброситься на римлян. Аэций же, напротив, возглавил левый фланг своего войска, на правый поставил короля Теодориха с вестготами, чтобы двумя этими крыльями отсечь противника от его флангов.

Перед началом сражения Аттила постарался вдохновить своих воинов речью. Если верить готскому преданию, приведенному Иорданом, то в ней говорилось: «Нападем смело на неприятеля, кто храбрее, тот всегда нападает. Смотрите с презрением на эту массу разнообразных народов, ни в чем не согласных между собою, кто при защите себя рассчитывает на чужую помощь, тот обличает собственную слабость перед всем светом… Итак, возвысьте свою храбрость и раздуйте свой обычный пыл. Покажите, как следует, гуннам свое мужество… Я бросаю первый дротик в неприятеля, если кто-либо может остаться спокойным в то время, когда бьется Аттила, тот уже погиб». Как видим, царь гуннов был силен в красноречии, и его призывы всегда достигали цели. Поэтому и на этот раз воодушевленные его словами воины со свирепой отчаянностью бросились в бой.

Ход битвы, состоявшейся 15 июня 451 года [30], подробно описан Иорданом: «Войска сошлись… на Каталаунских полях. Была на равнине покатая возвышенность, образующая холм. И вот каждая сторона стремилась захватить ее. …Направо стояли гунны со своими, налево — римляне и вестготы с союзниками. И вот, оставив склоны, они вступают в битвуиз-за вершины. Правое крыло войска составлял Теодорих с вестготами, левое — Аэций с римлянами, в середине же поместили Сангибана, предводительствовавшего… аланами… Против расположилось гуннское войско, в середине которого находился со своими храбрейшими Аттила… Крылья же образовали многочисленные народности и различные племена, которых Аттила подчинил своей власти. Между ними выделялось войско остготов, предводительствуемое Баламиром, Теодемиром и Видемиром… А бесчисленным войском гепидов предводительствовал прославленный король Ардарик, который вошел в доверие к Аттиле своей исключительной верностью… Остальная же… толпа королей и вождей разных племен ожидала, подобно телохранителям, приказаний Аттилы, и как только он поводил глазами, так без возражений, со страхом и трепетом являлся пред его лицо каждый… Один Аттила — король над королями — стоял над всеми и за всех действовал… Аттила направил своих, чтобы они заняли вершину холма, однако Торисмунд [31] и Аэций его опередили: они раньше овладели возвышенностью холма и легко отбили устремившихся туда гуннов… Сходятся врукопашную. Завязывается битва, жестокая и повсеместная, ужасная, отчаянная. Ни о чем подобном не рассказывает древность, повествующая о такого рода деяниях… Если верить рассказам стариков, протекавший по упомянутому полю в низких берегах ручей широко разлился от крови, струившейся из ран сраженных… Тут Теодорих король, объезжавший и ободрявший свое войско, был сброшен с коня и, растоптанный ногами своих, кончил престарелую жизнь… Тогда вестготы, отделившись от аланов, устремились на отряды гуннов и убили бы самого Аттилу, если бы он из предосторожности заблаговременно не убежал и не укрылся в лагере, обнесенном повозками».

Бой прекратился только с наступлением ночи. Для Аттилы он стал единственным, в котором великий завоеватель потерпел поражение. Победившие римляне укрылись в своем укрепленном лагере, а удрученный предводитель гуннов в ожидании следующего штурма стал готовиться к худшему. В случае нового натиска со стороны римлян он даже решил сжечь себя на костре, но не попасть в руки врагов. В то же время Аттила не терял надежды на то, что ему удастся обмануть противника и выбраться из западни. Поэтому он приказал, чтобы из его лагеря всю ночь раздавались звуки трубы и бряцание оружия, которые должны были убедить Аэция и его союзников в готовности гуннского войска продолжить наутро битву. Это была своеобразная «психическая атака», которой хитрый завоеватель пытался устрашить римских воинов. Описывая состояние гуннского короля, Иордан сравнивал его с раненым зверем: «Как лев, гонимый отовсюду охотниками, большим прыжком удаляется в свое логовище, не смея броситься вперед, и своим рыканием наводит ужас на окрестные места, так гордый Аттила, король гуннов, среди своих кибиток наводил ужас на своих победителей».

Но новой атаки со стороны римлян на следующий день не последовало. В их стане возникли разногласия, в результате которых новый король вестготов Торисмунд покинул со своим войском лагерь. Оставшийся без союзника Аэций не решился атаковать гуннов. Благодаря этому Аттила смог спокойно уйти с остатками своей армии за Рейн. Исходя из этого, некоторые военные историки (в частности, Алексей Паталах) склонны считать результат сражения ничейным, но подавляющее большинство оценивает его как первое и единственное поражение гуннского завоевателя. И только Рафаэль Безертдинов утверждает, что в этой битве проиграли римляне и их союзники: «Обе стороны несли большие потери, но горели желанием победить. Страшная резня длилась сутки. Напор Аесиуса удержали не союзники хуннов, а их богатыри, которых много полегло на поле боя. К вечеру второго дня римские легионеры отступили. Весь мир убедился — тюрки непобедимы».

Так или иначе, но битва на Каталаунских полях стала одной из самых кровопролитных в истории войн. Согласно позднейшей легенде, после нее тени павших еще три дня продолжали сражаться между собой. А число погибших с обеих сторон было огромным. По данным Иордана, в битве в общей сложности погибло 165 тысяч человек. Другие ученые, в част ности известный русский историк и публицист XIX века М. М. Стасюлевич, доводят число потерь с обеих сторон до 300 тысяч человек. Однако обе эти цифры можно считать преувеличенными. С учетом разнородности участников сражения оно было названо «битвой народов». По единодушному мнению историков, она является одной из самых значительных битв мировой истории. Считается, что если бы в ней победил Аттила, то это могло бы привести к гибели остатков римской цивилизации и падению христианства в Западной Европе, а в конечном итоге — к господству азиатов в Европе. В частности, Бувье-Ажан пишет, что «битва народов» ознаменовала собой столкновение двух миров — «римской цивилизации» и «варварства». Их противостояние выразилось и в уровне технического прогресса, и в противоборстве христианства и язычества, «вернее, разнородного смешения языческих верований и суеверий в сочетании с атеизмом». Французский историк дал очень емкое и образное определение этому событию, сказав, что «на Каталаунских полях сошлись Запад и Восток, город и степь, крестьянин и кочевник, дом и шатер, Меч Господень и Бич Божий». А еще он считает, что «это была борьба за независимость и свободу», в которой «различные варварские племена поднялись против захватчиков-гуннов, чтобы сообща защитить землю Галлии».

Тем не менее, исход «битвы народов» по сей день вызывает у историков множество вопросов. Ответить на них очень непросто, так как не сохранилось никаких воспоминаний непосредственных ее участников, а все, что о ней известно, почерпнуто из произведений преимущественно римских авторов, содержащих их личные субъективные комментарии. Примерами того могут служить письма и поэмы Сидония Аполлинария и упомянутое уже здесь сочинение Иордана. Но больше всего отголосков этого сражения дошли до нас в легендах, одинаковых у самых разных народов и бережно сохранявшихся в течение многих столетий, которые мало что поясняют в расстановке сил и намерениях противников. В какой-то мере это, возможно, удалось сделать Бувье-Ажану в одной из глав своей книги об Аттиле, которая так и называется «Загадка Каталаунских полей». Первый вопрос, которым задается французский исследователь, звучит так: почему вестготы ушли с места битвы первыми. Поскольку угроза со стороны Аттилы еще не исчезла и битва могла возобновиться в любое время, не был ли их уход предательством по отношению к римлянам? Но, проанализировав события в Аквитании того времени, он пришел к выводу, что поведение вестготов, скорее всего, было обусловлено обстоятельствами, связанными с трагической смертью Теодориха. Молодой король вестготов Торисмунд поспешил вернуться на родину, опасаясь, что его младший брат Эврих, узнав о смерти отца, может захватить власть в стране. По мнению Бувье-Ажана, он поклялся Аэцию, что вернется к нему, если в этом возникнет необходимость, и ушел со своими воинами по его просьбе ночью, не гася за собой огни.

Но почему же тогда покинул Каталаунские поля Аттила? Может быть, благодаря непогашенным вестготами огням — этой маленькой военной хитрости Аэция, — он не догадался об уходе вестготов и, опасаясь того, что его заметно поредевшая армия не выдержит следующего боя, решил отступить? Но французский историк сомневается в этом, считая, что численность гуннской армии и после сражения оставалась вдвое большей, чем у галло-римлян. Он высказывает другие предположения о причине отступления гуннов: «Предположение первое: Аттила сохранял численное превосходство, и активное преследование его было чревато для Аэция определенным риском. Он отступал — и этого было довольно.

Второе предположение: Аттила был уверен, что Аэций не станет продолжать войну, так как, не получив от Валентиниана III дополнительных легионов, он мог преподнести отступление гуннов как победу и претендовать на триумфальную встречу в Италии.

Третье предположение: возобновление сражения привело бы к полному разгрому гуннов, от которого Аэций предпочел пока воздержаться, понимая, что Аттила не нападет. Аттила же осознал, что одного только героизма и численного превосходства недостаточно, чтобы выиграть войну. Он оценил преимущества техники и снаряжения римлян и опасался нового, еще более тяжелого поражения. Поэтому он решил вести себя как побежденный, демонстративно отступив, чтобы Аэций посчитал ненужным добивать поверженного врага, признавшего свое поражение.

Четвертое предположение: между Аттилой и Аэцием существовал сговор. Даже сойдясь на поле брани, они инстинктивно оставались сообщниками. Каждый мог стремиться победить другого, но никак не уничтожить. Раздел «мира» все еще был возможен, надо было только дождаться удобного момента и разыграть свои личные козыри. Аэций отпустил Аттилу, как сделал это еще раньше под Орлеаном. Аттила сделал бы то же самое, если бы повернулось колесо фортуны и побежденным оказался бы Аэций. Можно даже предположить, что посредничал не один только Констанций и связь между Аттилой и Аэцием поддерживалась регулярно, даже в самые напряженные периоды их взаимоотношений. Подобное и возможно, и невозможно. Возможно, что в 451 году так и случилось…

Была у Аттилы и еще одна причина уйти: он должен был сохранить доверие союзников. Если в сложившихся условиях Аттила и согласился сыграть для римлян и галло-римлян роль побежденного, то гунны и их союзники вовсе не считали сражение проигранным. Бой был прерван, и хотя обе стороны понесли тяжелые потери, ничего еще не было решено».

Бувье-Ажан категорически не согласен с теми учеными, которые считают, что отступление Аттилы от Константинополя, снятие им осады Парижа и «бессмысленное дезертирство» с Каталаунских полей служат «доказательством его нездорового непостоянства, неспособности завершить начатое дело, за которое уже дорого заплачено». В связи с этим он пишет: «Это предположение совершенно несостоятельно. Поступки Аттилы имеют под собой весомые основания. Штурм Парижа не решал стратегических задач, а отступление с Каталаунских полей, хотя и нанесло болезненный удар по его самолюбию, было продиктовано исключительно здравым смыслом. Продолжение битвы могло обойтись слишком дорого, разумнее было пересмотреть план кампании». По всей вероятности, гуннский завоеватель руководствовался при этом известным принципом: отступление не поражение, отойти еще не значит уйти.

Трудно судить, насколько справедливо то или иное умозаключение французского историка, так как ни одно из них не подкреплено историческими материалами. Однако о том, что после жестокой «битвы народов» Аттила вовсе не считал себя побежденным, а войну оконченной, можно судить хотя бы по тому, что сразу же по возвращении домой он стал готовиться к новому походу. Проанализировав расстановку сил на территории Западной Римской империи, он решил, что наиболее правильным будет сконцентрироваться на захвате Италии и завоевании все той же Галлии, но теперь с юга. И уже весной 452 года гуннский завоеватель вторгся в Италию, по обыкновению отмечая свой путь ужасными разрушениями, пожарами и истреблением тысяч людей. По словам Бувье-Ажана, «начиналась самая ужасающая кампания Аттилы. Помимо кровавой резни, она была примечательна достижениями гуннов в области военной техники и стратегии, а также своим совершенно неожиданным, парадоксальным финалом». 

По замыслу Аттилы, план итальянской кампании был таков: пройти классической дорогой римских легионов до Сирмия на Саве в нижней Паннонии, затем обрушиться на самую мощную крепость во всей Италии — Аквилею, находящуюся на северном побережье Адриатического моря. Оттуда он предполагал осуществить вторжение в Венецию и Лигурию, а затем пройти Этрурию до самого Рима и захватить его.

Аквилея считалась неприступной крепостью, потому что была окружена широким рвом с водой и высокими стенами с башнями. Это был самый крупный и красивый порт на Адриатике, в котором располагалась база военного флота, очищавшего море от пиратов. Бувье-Ажан отмечал: «Наряду со стратегическим, город имел и большое экономическое значение, находясь на пересечении торговых путей, связующих различные города Италии, с одной стороны, и Иллирию, Паннонию и задунайские варварские земли — с другой. Здесь сходились две цивилизации. В городе размещался элитный гарнизон, но и все мужское население было одновременно воинами, моряками, торговцами и банкирами. Город-страж и город — средоточие роскоши, город полководцев и негоциантов, судовладельцев и гладиаторов, крупной буржуазии и небедствующего пролетариата. Древний и современный. Богатый и неприступный. Перекресток двух империй, оберегающий их от тревог, уверенный в своей судьбе».

Осада Аквилеи оказалась долгой и нелегкой, хотя в итальянский поход Аттила отправился с большим количеством катапульт и стенобитных машин. Несколько суток гунны вели обстрел города и рыли подкопы под крепостные стены, но в результате смогли разрушить лишь внешнюю сторону одной из них. Казалось, что чем дальше, тем больше обстоятельства складывались не в пользу гуннского завоевателя. Вот как описывал это Бувье-Ажан: «Аттила надеялся взять город измором. Но к концу первого месяца осады голод грозил самим гуннам. Разорив окрестности, они сами лишили себя легко доступных источников продовольствия. Теперь приходилось ослаблять армию, отправляя за тридевять земель специальные команды, которые с грехом пополам снабжали войска. Начались эпидемии. Дух воинов упал, и — невиданное дело — обычно стойкие кочевники начали, как сообщает Иордан, роптать и жаловаться на судьбу. Лагерь гудел и волновался.

По легенде, Аттила уже собрался было снять осаду, но тут увидел стаю аистов, летевших из города. Это был знак: аисты покидают обреченный город, значит, пришло время решительного штурма.

Но это легенда. А были аисты или нет, осада продолжалась еще месяц без попыток массированного штурма. Аттила еще дальше засылал продовольственные команды, ждал, пока утихнет эпидемия энтерита благодаря обильному потреблению кумыса, и убеждался, что город способен выдержать долгую блокаду. Аттила отдает приказ о штурме. Гунны, франки и другие союзные им варвары ворвались в поверженный город. От Аквилеи не осталось ничего. Говоря об исчезновении города, французский историк, по-видимому, опирался на свидетельство Иордана, который писал, что гунны в Аквилее «разоряют все с такой жестокостью, что, как кажется, не оставляют от города никаких следов» [32].

Вслед за этим гунны захватили большой и богатый торговый город Медиоланум (современный Милан). Интересно отметить факт, сообщаемый Судой [33]: якобы там, в императорском дворце Аттила увидел картину, изображавшую римских императоров на троне с распростертыми у их ног мертвыми скифами. Тогда он приказал разыскать художника и заставил его нарисовать себя на троне, а римских императоров — высыпающими золото из мешков к его ногам.

Печальная участь постигла и другие итальянские города: Тицинум (современная Павия), Мантую, Верону, Кастильо, Кремону, Брешиа, Бергамо, Лоди, Комо, Новару, Трекате, Верчелли, Чильяно, Мортару, Мадженту, Виджевано… Венцом этого победного марша, по замыслу Аттилы, конечно же должен был стать Рим. Тем более что захватить его сейчас было не так уж сложно, поскольку войск в городе было немного, а население было охвачено паникой из-за страха перед варварами, которые уже захватили полстраны. Таким образом, как пишет Алексей Паталах, «на этот раз Рим не имел никакой возможности противостоять Аттиле».

Но хитрый завоеватель, чтобы еще больше облегчить свою задачу по захвату города, придумал блестящий стратегический ход: пока Аэций со своими легионерами будет разыскивать армию гуннов по берегам реки По, Онегез со своим войском нападет на его тылы, и Аэций будет вынужден отражать нападение, оставив часть легионов как заслон против ожидаемого приближения Аттилы. Таким образом силы римлян будут распылены. Обратив в бегство арьергард Аэция, Онегез направится к Пизе, откуда по побережью ведет в Рим Аврелианова дорога. Аэций конечно же поспешит преградить ему путь к столице, ввяжется с ним в бой и тем самым еще больше ослабит свою линию обороны. Вот тогда-то Аттила перейдет По, дойдет до Мантуи и Флоренции и оттуда, по Кассиевой дороге, достигнет Рима! Этот план, по мнению Бувье-Ажана, «и поныне восхищающий стратегов», был просто «обречен на успех, и в той части, которая зависела от Онегеза, результаты даже превзошли ожидания». Но когда армия Аттилы уже стояла на Амбулейских полях, непосредственно перед Римом, он вдруг неожиданно… передумал штурмовать «вечный город». Почему? На этот вопрос историки имеют массу предположений.

Большинство исследователей считает, что такое решение Аттилы было вызвано опасной эпидемией, которой во второй половине июня 452 года была поражена часть его войска. К тому же ее распространение было якобы более сильным к югу от По, чем на севере, а потому заманчивая мысль о продолжении войны по ту сторону реки не сулила ничего хорошего. Однако Алексей Паталах, единственный из исследователей жизни и деятельности гуннского завоевателя, наряду с этой версией называет еще одну причину его нерешительности: «Аттила не решался идти на Рим, зная, что его предшественник, готский король Аларих, после захвата Рима прожил недолго». Если учесть, что вождь гуннов, как и другие правители того времени, был человеком суеверным, то такое предположение не лишено смысла.

Более интересную и во многом подкрепленную последующими событиями версию высказывает Бувье-Ажан: «…надо было поставить последнюю точку в этой кампании. И у Аттилы появилась новая идея: а нельзя ли вместо наступления создать одну только видимость наступления, посеять такую панику, что страх вынудит Рим капитулировать и в сражениях не будет нужды?» И действительно, зачем тратить большие усилия, терять множество людей и военной техники, когда одно только появление его армии на Амбулейских полях может решить все? В подтверждение этого российский исследователь Р. Безретдинов пишет: «Аттила подошел к воротам Рима. Столица, народ, Сенат и Папа — все были в панике. Не видели иного решения, кроме как сдаться». Дальнейшие события в изложении французского историка выглядели так: «Валентиниан III собрал своих министров и советников. Надо было выбрать меньшее из зол. Предстояло выяснить у Аттилы, на каких условиях он согласен пощадить город, отправить послов с дарами, пойти на любые унижения, обещать ежегодную дань, которая могла быть весьма велика, если гунн не выставит еще и территориальных притязаний… Собрали Сенат. Сенат единогласно постановил назначить нескольких сенаторов, которые от его имени попросят мира за ту цену, которую назначит Аттила. Но что подумает народ? Не воспримет ли он это как трусость и предательство со стороны императора и знати?

Объявили общий сбор горожан. Сенаторы сообщили об опасности, нависшей над Римом. Город мог подвергнуться полному разрушению. Вся Северная Италия разграблена, легионы могут лишь ненадолго задержать грозного врага, который уже скоро окажется под стенами города… Сенат собрался снова, в присутствии императора, его министров и высших сановников. Кто возглавит посольство? Кого наверняка примут? Нельзя же, в конце концов, просить самого императора? Да и примут ли даже императора? Тогда поднялся самый известный сенатор, Геннадий Авиен, и заявил: "Послать Папу, он будет принят"». Так было решено направить к Аттиле посольство во главе с Папой римским Львом I.

Детали встречи предводителя гуннов с Папой, которая состоялась 5 июля 452 года на Амбулейском поле, у брода через Манчино, стали известны историкам благодаря Просперу Аквитанскому. По его словам, во время их беседы с глазу на глаз «Аттила исполнился восхищения благородным и мудрым старцем, а Папа не устоял перед обаянием несокрушимого и на славу цивилизованного вождя». О чем они беседовали, вряд ли когда-нибудь станет известно, а об итоге их разговора Проспером записано лишь следующее: «Папа положился на помощь Господа, который не оставляет тех, кто служит справедливому делу, и его вера принесла успех». Но о самих переговорах вождя гуннов с римским посольством, которые состоялись на следующий день, Бувье-Ажан пишет следующее: «Аттила сам объявил, что стороны пришли к согласию. Он начнет вывод войск из Италии с восьмого июля и выберет тот путь, который его устроит. Император Западной Римской империи выплатит в пятилетний срок разумную дань. Он отказывается впредь от всех попыток вторжения в Галлию и Италию при условии, что на него не нападут в другом месте и Рим воздержится от любых подстрекательств, сеющих смуту и подрывающих порядок в его империи. Он ожидает, что Валентиниан призовет Марциана выплачивать дань, обещанную его предшественником, и также не беспокоить императора гуннов. В противном случае он будет считать себя свободным от обязательств, и Константинополь окажется под ударом. В завершение речи он поблагодарил Папу, заявив, что для него большая честь принимать у себя «самого мудрого человека в мире», и пожелал ему долгих лет жизни. Папа был так растроган, что не мог отвечать. Они молча обнялись.

Папа удалился к себе и переоделся в простые белые одежды. Подвели лошадей.

Аттила, спохватившись, захотел оставить последнее слово за собой и насмешливо бросил Тригецию напутственные слова: "И напомните вашему императору, что я все еще жду свою невесту Гонорию!"»

Как известно, не каждый полководец щадил Рим. Так, во время варварских набегов в 410-м, 455-м [34] и 476 годах он подвергся огромным разрушениям и человеческим жертвам. А вот варвар Аттила, называемый за свою жестокость Бичом Божьим, пощадил Вечный город. Кто или что тронуло сердце кровавого завоевателя? У Бувье-Ажана на этот счет немало версий. По одной из них причиной его отказа от нападения не могла стать «великая сила убеждения» Льва I. А может быть, Аттиле было просто лестно, что он говорил на равных с человеком, которого почитал весь христианский мир.

Версия интересная, но не так-то просто было привести Аттилу в восторг. Он общался с римскими императорами и не испытывал к ним особого почтения. Он был атеистом, и наместник Бога на земле был для него наместником того, кого не существовало, по крайней мере для него. Нельзя же допустить, что Папа за десять минут обратил его в свою веру!.. Аттила увидел великого человека, который произвел на него сильное впечатление, это несомненно. Но о смиренном по слушании и речи быть не могло.

Еще один вариант: Лев помог Аттиле обрести мир с самим собой, пробудив в нем чувство человечности. Это также похоже на чудо. У Аттилы уже были проблески гуманизма между двумя истребительными кампаниями. Были Труа, Орлеан и Париж, но они не предотвратили Каталаунских полей, а проповеди Льва не спасли Аугсбурга!

Не могла, по мнению французского историка, подвести Аттилу к такому решению и якобы вспыхнувшая у него любовь к девушке Елене, изложенная в итальянской легенде и не подкрепленная ни одним историческим документом. Бувье-Ажан приходит к выводу ее неправдивости. Легенда повествует, что в окрестностях Мантуи жила молодая римлянка, красивая, набожная и милосердная. Ее вера победила все страхи, и она не покинула свой дом, узнав о приближении гуннов. Аттила проезжал мимо в сопровождении эскорта и захотел сделать привал и немного отдохнуть. Юная девушка вышла к нежданным гостям, пригласила Аттилу в дом и стала ему прислуживать. Аттила был ею очарован и заговорил с девушкой. Она сразу поняла, что перед ней император гуннов и удивилась его учтивости.

Она сказала ему, что она христианка и намерена посвятить свою жизнь служению Господу. Ее Бог добр и милосерден, зачем же он, Аттила, несет людям войну, мучения и смерть? Император, пораженный отвагой девушки, ответил, что ведет себя так только потому, что он Бич Божий и должен выполнять свое предназначение. Она поняла его, его объяснение показалось ей убедительным, но сказала, что только Бич Божий еще не Архангел Смерти. Девушка говорила о милосердии, следующем за местью, о смиренной и счастливой старости, о радостях мирной жизни и отдыхе воина, об исполненном предначертании. Бувье-Ажан пишет: «Аттила был восхищен. Тут в легенде начинаются расхождения: по одной версии, Аттила соблазнил христианку, которая отдалась, то ли поддавшись его неотразимому очарованию, то ли из духа самопожертвования; по другой — решил стать другом этого простодушного ребенка и обещал ей подумать, после чего отправился спать один. В обеих версиях (физическая и платоническая любовь) Аттила встречается с ней вновь, дает себя убедить, отказывается ради нее от всех своих планов и ищет теперь только случая уйти, не поплатившись репутацией. И тут Папа — Папа христианки Елены! — просит его встретиться с ним: жребий был уже брошен.

Милая, милая сказка. Слишком все красиво, чтобы быть правдой».

Бо́льшего доверия, по мнению французского историка, заслуживают объяснения исключительно военного характера.

А еще одной причиной, по которой Аттила решил уйти не только от стен Рима, но и из Италии и Галлии, которые так стремился завоевать, могло стать ухудшение его здоровья. Вот что пишет об этом Бувье-Ажан: «Аттила лишился сил и боялся конца. Рвота, головные боли, кровотечения и обмороки. Он больше не мог продолжать игру.

Он скрывал свою болезнь, но знал, что скоро будет уже не в состоянии это делать. Тогда зачем упорствовать? Зачем пытаться завершить завоевание, конца которого он все равно не увидит, зачем продолжать идти вперед и вперед, когда он мог умереть по дороге? Не разумнее ли было бы отказаться от прежних замыслов и посвятить остаток дней укреплению уже созданной империи в надежде, что она останется прочной на долгие годы?… Можно ли, учитывая вышесказанное, объяснять уход из Италии подорванным здоровьем?

Можно, поскольку некоторые поступки Аттилы свидетельствуют об этом, вне всякого сомнения, можно допустить, что неожиданное ухудшение самочувствия сыграло свою роль в решении отказаться от захвата Рима, но оно не стало единственной причиной».

Дополнительной причиной могла послужить необходимость усмирить мятежников в центральной и восточной частях империи. Суммируя все предположения, историк пишет: «С учетом этого можно предположить, что отказ от Рима был продиктован сложившимися обстоятельствами. Аттила усомнился в своих физических силах и сделал вид, что уступил просьбам Папы, на самом же деле хотел лишь отдохнуть и подлечиться и затем возобновить борьбу с новой силой».

Однако, зная о готовности Рима капитулировать, трудно представить себе, чтобы Аттила мог лишить себя столь славной победы, которая стала бы блистательным завершением его карьеры. Умереть в Риме, покоренном Риме, открывшем ему свои ворота, — это был бы настоящий апофеоз!

Каждое из приведенных выше объяснений, как порознь, так и в совокупности, выглядит довольно убедительно. Но прямых доказательств их справедливости нет, а потому все это похоже на увлекательный сюжет для исторического детектива эпохи Средневековья. Зато у исследователей есть скупые, но относительно достоверные факты средневековых хроник, которые свидетельствуют о том, что армия гуннов начала отходить из Италии в намеченный срок, т. е. 8 июля 452 года. Опасаясь, что на старой дороге ее могло поджидать войско Марциана, Аттила избрал более трудный путь — через Ретийские Альпы. Вот тогда-то по дороге гунны разграбили с его разрешения богатый Аугсбург. А затем, как пишет Бувье-Ажан, произошел неприятный инцидент: «При переправе через Лех какая-то уродливая женщина — настоящая ведьма — бросилась в воду и, схватив его коня под уздцы, три раза прокричала: «Назад, Аттила!» Воины хотели расправиться с ней, но Аттила отпустил женщину с миром. Он достиг Дуная, переправился через него и приказал разбить шатер. Всю ночь его мучили приступы рвоты и шла горлом кровь». Аттила тогда еще не знал, что это была его последняя военная кампания и слова ужасной женщины были пророческими, ибо впереди его ждала внезапная и мучительная смерть. 

Как только завершилась переправа гуннской армии через Днестр, Аттила разделил ее: примерно половина войска под командованием Ореста направилась на Урал, вторая половина последовала за ним самим к берегам Каспийского моря через Северное Причерноморье и Кавказ. Он прошел по северному побережью Черного и Азовского морей, а затем навел порядок в донских степях и в треугольнике Дон — Волга — Кавказ. Несмотря на пошатнувшееся здоровье, с сентября по декабрь 452 года Аттила усиленно занимался восстановлением порядка в центральных и восточных областях своей империи. В междуречье Днепра и Дона усмирил роксоланов и акациров, а между Доном и Волгой вел безжалостную охоту на аланов, практически истребив это племя. Известно, что с карательной экспедицией король гуннов дошел до Аральского моря. Что же касается его дальнейшего пути, то у историков есть две версии. Одни считают, что он прервал свой поход в устье Амударьи. Другие же полагают, что Аттила пошел дальше вдоль западного берега Амударьи, пересек Туркменистан, отправив посольство с приветствием персидскому шаху, прошел через Карки (Керки) — город, находящийся далеко к югу от Бухары, и вступил на землю Бактрии. В подтверждение этого Бувье-Ажан пишет: «То, что в первой половине V века Бактрия была завоевана сначала Сасанидами, а затем захвачена гуннами, — исторический факт. Некоторые исследователи, например Рене Груссе, утверждают, что это были белые гунны с берегов Каспия, которые совершили долгий поход с целью утвердить свою власть между Каспийским и Аральским морями, а затем, охваченные жаждой наживы, рискнули продвинуться дальше и опустошили всю территорию вплоть до предгорий Гиндукуша, после чего возвратились в родные степи.

Другие ученые, как, например, Амедей Тьерри, полагают, что у каспийских гуннов в тот период было слишком много забот, чтобы предпринимать без видимой необходимости рискованные экспедиции, и Бактрию захватили воины Аттилы под его личным командованием.

Последнее предположение более вероятно. У Аттилы были свои счеты с бактрийцами, которые совершали дерзкие опустошительные набеги на прикаспийские земли и при случае присоединялись к восстаниям аланов и акациров. Эллак и Эсла не раз встречали их среди мятежников.

И поскольку вторжение гуннов в Бактрию действительно имело место, можно смело предположить, что это была карательная экспедиция Аттилы. Этот факт немаловажен для биографа императора гуннов постольку, поскольку… историкам дорога версия о последней женитьбе Аттилы на плененной бактрийской княжне».

Действительно, большинство исследователей утверждают, что юная Ильдико, ставшая последней женой великого завоевателя, была бактрийской принцессой. Аттила захватил ее вместе с отцом — бактрийским царьком или князем, который сражался на стороне аланов, и, несмотря на все мольбы девушки, казнил его. Но в сочинениях древних авторов, в легендах и преданиях фигурируют и другие принцессы. Все гипотезы об их происхождении перечислены в книге Бувье-Ажана: «По возвращении из своего, как оказалось, последнего большого похода Аттила узнал об измене вождей рипуарских франков, обещавших выступить на стороне гуннов в подготавливаемой им кампании и не сдержавших слова. Он жестоко покарал предателей и казнил на месте их предводителей. Дочь одного из вождей бросилась в ноги Аттиле, тщетно вымаливая прощение для своего отца. Девушку звали Хиттегондой или Иттегондой, и она, следовательно, была франкской принцессой.

— Аттилу предал один из германских вождей, остгот или алеманн, вследствие чего разыгралась такая же драма. Девушку звали Хильдегондой, что означало героиню из героинь или, скорее всего, благородную дочь героя, или Гримхильдой — безжалостной героиней.

— Это была странствующая датская принцесса! Она повстречала Аттилу на севере его империи, бросила все и последовала за ним. Звали ее Хиллдр.

— Бургундская принцесса покинула своего жениха-соплеменника, чтобы броситься в объятья дикого гунна, которым уже давно восхищалась. Ее имя было Хильдебонда.

— Тот же сюжет, то же имя, но то была вестготская принцесса из Аквитании.

Во всех версиях высказывается предположение, что настоящее имя девушки или было искажено греком Приском, или непроизвольно переиначено на гуннский манер, или же стало ласкательным прозвищем, придуманным самим Аттилой, превратившись в Ильдико».

Аттила был пленен красотой и молодостью знатной бактрийки. Шестнадцатилетняя девушка, по описанию древних авторов, была самим воплощением Венеры: небольшого роста, с правильными чертами лица, по мнению Приска, представлявшими греческий тип, с роскошными светлыми волосами, волнами ниспадавшими до пояса. Она принадлежала к тому редкому типу светловолосых афганок, который особенно высоко ценился в те времена. Поэтому неудивительно, что король гуннов решил жениться на ней и сделать ее своей королевой. Тем более что к тому времени его предыдущая супруга, дочь скифского короля Эска, умерла. Вообще древние биографы Аттилы приписывали ему невероятное количество жен. Так, Приск Пантийский писал, что им «несть числа», а вестгот Иордан утверждал, что он «имел несметное количество жен», а «чада его, что народ целый». Другие древние историки сообщали о трехстах женах и более чем тысяче двухстах детях. Действительно, многочисленные «подруги» появились у будущего короля гуннов очень рано, но, по мнению современных историков, в ранге официальной супруги числились только восемь женщин. О его личной жизни Бувье-Ажан пишет следующее: «Аттила, тогда еще наследный принц, женился около 413 года на дочери вождя племени, не входившего в сферу влияния Роаса и его семьи. Возможно, ее звали Энга. Она, видимо, имела статус наследной принцессы и родила сына Эллака, которого Аттила всегда любил больше других. Но она умерла. Около 421 года Аттила женился на гуннской княжне, возможно, своей двоюродной сестре и дочери «суверенного вождя» крупного племенного союза. Звали ее Керка. Став в конце 434 года королем гуннов, он сделал ее королевой (жена его брата Бледы также получит этот титул), а с 435 года, после его провозглашения императором, Керка стала «королевой-императрицей».

Керка была, видимо, единственной из всех жен, которую Аттила допускал к участию в своей политической деятельности. Известно, что она принимала послов, даже в отсутствие Аттилы, и вела с ними переговоры. Эту задачу она выполняла совместно с женой Онегеза.

Керка родила двух сыновей и нескольких дочерей. Сыновья получили титул «правителей», что обеспечивало им статус королевских наследников, принцев, допущенных к государственным делам. Аттила, по всей видимости, наградил титулом королевы и сестру короля гепидов Ардариха: их сын Гейсм был признан «правителем», а значит, наследным принцем и гуннов, и гепидов.

Аттила сделал королевой и дочь короля «скифов» — видимо, сармата из Северного Причерноморья или какого-то выходца из соседних с Китаем областей. Короля звали Эскам, а дочь многие величали по отцу Эской. Она занимала при дворе второе место после Керки, отчего и величали ее «второй королевой». Она подарила императору сына и умерла при родах. Но еще одна «благородная» жена из знатного гуннского рода, не получившая королевского титула, родила Аттиле сына — Эмнедзара, который также был провозглашен наследным принцем, как и дети Энги и других королев. Более тридцати дочерей царьков-варваров и гуннских вождей стали супругами Аттилы и именовались княгинями. Все они жили в большом королевском дворце или прилегающих к нему теремах, а их дети росли вместе.

Но особо французский исследователь отмечает, что «в жизни Аттилы было несколько особенных любовных романов: романтическое, забавное и двусмысленное приключение с Гонорией, волнующий, непонятный и, возможно, платонический эпизод с Еленой и романтическая, ужасная и загадочная драма с красавицей Ильдико». Последняя из них стала свидетельницей событий, в результате которых великий завоеватель внезапно скончался.

Несмотря на вопли и рыдания малолетней невесты, Аттила назначил дату свадьбы (Бувье-Ажан считает, что скорее всего это было 15 марта 453 года) и велел готовить невиданный доселе брачный пир. По мнению таких историков, как Г. Немеет, К. Биербах, А. Тьерри и М. Бувье-Ажан, празднование состоялось в одном из дворцов великого завоевателя, расположенном на берегах Тисы. Вот как описывает его французский историк Марсель Брион: «Германцы, славяне, азиаты — все вассалы Аттилы съехались на свадебную церемонию. Поляны были забиты кибитками, и приготовления к пиру смешивались с передвижением войск, так как король хотел выступить в поход сразу по завершении торжества…

Бракосочетание отмечалось с большой пышностью. Вожди племен преподнесли в дар изделия мастеров, дорогих скакунов, кумыс в деревянных кувшинах, украшения из золота и драгоценных камней, пурпурные ткани, ковры, вышитые шелка, седла, инкрустированные драгоценными камнями. Один пожилой азиатский вождь подарил захваченные у китайцев бронзовые вазы, украшенные загадочными знаками, другой — странные картины и статуэтки из слоновой кости.

Пир длился долго. Было выпито изрядное количество вина. Аттила осушал кубки за здоровье каждого из именитых гостей и, поскольку тех было очень много, скоро напился пьян. Шуты развлекали пирующих плясками, жонглеры восхищали своей ловкостью, играя с булавами и кинжалами, под удивленные крики гостей слуги провели неведомых, диковинных животных.

Весь день прошел в увеселениях. Наступил вечер. Гости продолжали пить, петь и веселиться, а Аттила увлек новую супругу в свадебные покои. Очарованный ее белой кожей и волосами, он разорвал на ней одежды и лег подле нее».

В течение свадебных торжеств, по словам Иордана, император пребывал в приподнятом настроении, но, войдя в спальню с молодой женой, тотчас свалился с ног, обремененный выпитым вином и одурманенный сном. На следующий день только после полудня обеспокоенные долгим отсутствием новобрачных Эдекон, Онегез и несколько сыновей императора вынуждены были взломать дверь царской спальни. Их глазам предстала жуткая картина: Аттила лежал на своей постели из груды шкур, его лицо, шея и грудь были залиты кровью, а в самом дальнем углу, закутавшись в разорванные одежды неподвижно сидела Ильдико. Когда у нее попытались выяснить, что произошло, она не смогла проронить ни слова, содрогаясь в конвульсивных спазмах. При осмотре тела короля врачами не было найдено никаких ран, следов ударов или удушения. Причиной его смерти они назвали апоплексию с удушьем из-за обилия крови, шедшей из носа и горла. Как мы знаем, подобные явления, но меньшей силы, у Аттилы уже происходили. Вот что писал по этому поводу Бувье-Ажан: «Январским вечером 452 года Аттила собрал в Буде совет из самого узкого круга ближайших и особенно дорогих друзей — Онегеза, Эдекона, Ореста и Эслы, которого он вызвал к себе с берегов Каспия. Очень спокойно, с непривычной медлительностью, он объявил им, что уже несколько месяцев серьезно болен. Несмотря на все ограничения в еде и питье, он страдает несварением желудка и мучительными приступами рвоты. Время от времени от отличной закуски и доброго вина, как ни странно, наступает улучшение, но через несколько часов, иногда дней, боль возвращается. Но не это самое худшее. У него постоянная и ужасная головная боль, часто и подолгу идет кровь из носа и преследует рвота. Его лекари делали все, что могли. Их было трое: галл, некогда посланный Аэцием, грек из числа друзей Онегеза и гунн с Дуная, особенно хорошо сведущий в целебных травах. Они многократно пускали ему кровь, это помогало, но отнимало силы. Его беспокоило, что недавно он несколько раз терял сознание».

Неудивительно, что после обильного и продолжительного брачного пира обычные для короля гуннов расстройства здоровья усилились из-за избытка пищи и выпитого вина. Когда Ильдико, наконец, оправилась от пережитого волнения, то рассказала, что, придя в спальню, Аттила сразу заснул. А утром, после пробуждения его стошнило, но он предупредил ее: «Не зови никого, что бы ни случилось». Поэтому она молчала и после того, как у него брызнула кровь. Аттила начал сипеть и харкать кровью, хватаясь за горло, потом перевернулся на живот и затих. Все это описано в сочинении Иордана, который, в свою очередь, пересказал рассказ Приска: «Он взял себе в супруги — после бесчисленных жен, как это в обычае у того народа, — девушку замечательной красоты по имени Ильдико. Ослабевший на свадьбе от великого ею наслаждения и отяжеленный вином и сном, он лежал, плавая в крови, которая обыкновенно шла у него из ноздрей, но теперь была задержана в своем обычном ходе и, изливаясь по смертоносному пути через горло, задушила его».

Однако, несмотря на свидетельства врачей о естественной причине смерти Аттилы, не только в мифах и легендах, но и в работах некоторых историков по-прежнему до сих пор обсуждаются различные версии его убийства. К примеру, И. А. Стучевский пишет: «Возможно, он умер просто от удара. Но среди германских племен, подчиненных гуннам, распространился слух, что Аттилу убила бургундка Ильдико, отомстившая предводителю гуннов за гибель ее родственников». Далее историк ссылается на исландский эпос «Старшая Эдда», где Аттиле уделяется особенно много внимания в «Песне о Нифлунгах». В ней Ильдико названа Гудруной, а Аттила — Атли. Стучевский пишет: «Содержание заключительной части «Песни о Нифлунгах» очень драматично и поражает своей варварской грубостью. Здесь рассказывается о том, как на другой день после побоища Аттила-Атли пировал с вождями в своем дворце, празднуя победу (над бургундами. — прим. авт.). Гудруна прислуживала гостям, подносила им дорогие напитки. Но сердце ее терзала жажда мести за погибших родственников. И она нашла способ жестоко отомстить Аттиле. Как Медея, героиня трагедии Еврипида, Гудруна убила двоих своих сыновей от Аттилы, а затем накормила отца их изжаренными сердцами и напоила его вином из их черепов. Потом в ту же ночь Гудруна убила Аттилу. Так повествует древнее германское предание о внезапной смерти грозного завоевателя».

Слух о том, что «разрушитель Европы» Аттила был заколот во сне неназванной женой, передает в своем сочинении и Марцеллин. И хотя все эти свидетельства носят скорее легендарный характер, никто из исследователей жизни и деятельности Аттилы не может их ни подтвердить, ни опровергнуть. Так, венгерский историк XX века Дьюла Моравчик, исследуя легенды, приходит к выводу, что различные интерпретации смерти вождя гуннов относятся к разным периодам его пребывания в тех или иных странах. Он склоняется к мысли о том, что Аттила был убит, по всей вероятности, в Византии после похода на Запад. Однако это не более чем предположение, аргументированное лишь анализом мифологических текстов.

Изучив все эти версии, большинство современных исследователей заявляют о том, что обстоятельства смерти великого гуннского завоевателя до сих пор представляются неясными. Более того, его внезапная кончина — загадка, которая так и останется неразгаданной. Точно так же археологам вряд ли когда-нибудь удастся найти и место его последнего упокоения. 

Наиболее подробное описание погребальной церемонии, во время которой гунны прощались со своим великим вождем и отдавали ему последние почести, оставлено Иорданом: «Среди степей в шелковом шатре поместили труп его, и это представляло поразительное и торжественное зрелище. Отборнейшие всадники всего гуннского племени объезжали кругом, наподобие цирковых ристаний, то место, где был он положен; при этом они в погребальных песнопениях так поминали его подвиги: «Великий король гуннов Аттила, …господин сильнейших племен! Ты, который с неслыханным дотоле могуществом один овладел скифским и германским царствами, который захватом городов поверг в ужас обе империи римского мира и, — дабы не было отдано и остальное на разграбление, — умилостивленный молениями, принял ежегодную дань. И со счастливым исходом совершив все это, скончался не от вражеской раны, не от коварства своих, но в радости и веселии, без чувства боли, когда племя пребывало целым и невредимым. Кто же примет это за кончину, когда никто не почитает ее подлежащей отмщению?»

После того как был он оплакан такими стенаниями, они справляют на его кургане «страву» (так называют это они сами), сопровождая ее громадным пиршеством. Сочетая противоположные (чувства), выражают они похоронную скорбь, смешанную с ликованием. Ночью тайно труп предают земле, накрепко заключив его в (три) гроба — первый из золота, второй из серебра, третий из крепкого железа. Следующим рассуждением разъясняли они, почему все это подобает могущественнейшему королю: железо — потому что он покорил племена, золото и серебро — потому что он принял орнат [35] обеих империй. Сюда же присоединяют оружие, добытое в битвах с врагами [36], драгоценные фалеры [37], сияющие многоцветным блеском камней, и всякого рода украшения, каковыми отмечается убранство дворца. Для того же, чтобы предотвратить человеческое любопытство перед столь великими богатствами, они убили всех, кому поручено было это дело, отвратительно, таким образом, вознаградив их: мгновенная смерть постигла погребавших так же, как постигла она и погребенного».

Однако, как свидетельствует «Латинская патрология» аббата Миня, рассказы древних хронистов о похоронах Аттилы во многом расходятся. Отмечая эти противоречия, Бувье-Ажан пишет: «У одних, к мнению которых склоняется Марсель Брион, могильщиками были офицеры, лучшие из воинов, которые подготовили могилу вдали от людских глаз. Другие, чей рассказ вызвал больше доверия у Амедея Тьерри, говорят о местных крестьянах, согнанных копать могилу под надзором офицеров, и кордонах гвардейцев Аттилы, сделавших все, чтобы не только скрыть от посторонних саму работу, но и не позволить установить точное место последнего приюта вождя.

Другое противоречие касается характера самой могилы. Это могла быть широкая и глубокая яма в месте, скрытом естественной оградой из деревьев и зарослей кустарника. Но возможно и то, что, поставив плотину, осушили часть русла реки, где и захоронили тело, скрыв затем могилу под хлынувшей водой. Таким образом, можно допустить, что одна группа копала ложную могилу за деревьями и кустарниками, тогда как другая команда под личным руководством Эдекона готовила могилу посреди реки. Гроб сначала закопали в первой, а затем тайно ночью перезахоронили в настоящей могиле в русле реки». По мнению французского историка, «погребение состоялось в присутствии только самых избранных», а «когда тело предали земле и закопали вместе с гробом самое дорогое оружие и украшения, всадники личной гвардии императора гуннов пронеслись в бешеной скачке мимо могильного холма». Он указывает еще на одно противоречие в сообщениях хронистов: «По версии Иордана, землекопы, рывшие могилу, были зарезаны воинами Аттилы, чтобы сохранить в тайне могилу императора и защитить ее от разграбления. Другая легенда, более распространенная среди хронистов и опубликованная аббатом Минем, гласит, что в своей скорби и в презрении к смерти все воины личной гвардии Аттилы решили возродить давно оставленный древний обычай и покончить с собой, чтобы удостоиться чести быть погребенными возле своего господина.

Такие почести усопшему герою существовали в самых древних традициях. Эта стража из мертвецов, хранившая вечный покой мертвеца, имела единственную цель — прославить на все времена покинувшую этот мир знаменитость. По легенде, которую повторяет Марсель Брион, тела добровольно простившихся с жизнью были посажены верхом на убитых коней и стояли, поддерживаемые кольями, в течение нескольких часов, образуя кольцо вокруг могилы Аттилы, уставив невидящий взгляд во все концы империи. Вполне возможно, что старинное предание добавило трагизма событиям, в действительности же на могиле закололи себя лишь несколько фанатиков».

Поиски могилы великого гуннского завоевателя за более чем полтора тысячелетия, прошедшие со времени его смерти, так и не увенчались успехом. Видимо, темные воды красавицы Тисы сомкнулись над его прахом навечно. Не слишком результативны и поиски награбленных им в походах сокровищ. По слухам, они были зарыты где-то в последней итальянской резиденции Аттилы — Бибионе. Однако этот город, находившийся прежде в прибрежной полосе Адриатического моря, в связи с подъемом уровня воды Средиземноморского бассейна оказался затопленным. Наиболее удачную попытку найти его осуществил итальянский профессор археологии Фонтани. Он тщательно изучил путь гуннского завоевателя по древнеримской дороге из Равенны в Триест через Падую. Оказалось, что она обрывалась, упираясь в одну из лагун Венецианского залива. Здесь местные жители добывали камень для постройки своих жилищ, доставая его со дна моря. Они поведали профессору о том, что нередко находили там древние монеты, датировавшиеся первой половиной V века. Это натолкнуло Фонтани на мысль о том, что именно здесь следует искать пропавший полтора тысячелетия назад Бибион. Собранная им группа опытных аквалангистов обследовала довольно большой участок дна залива. Там были обнаружены массивные стены и сторожевые башни древней крепости, остатки лестниц и другие постройки. С морского дна было извлечено много монет, античная утварь и даже урны с прахом. Но ничто не указывало на то, что найденные монеты — часть клада Аттилы, а городские постройки — остатки легендарного Бибиона, найти и исследовать который мечтает множество археологов-подводников.

Нельзя не упомянуть здесь и о золотых украшениях, найденных на раскопках возле венгерского села Надьсентмиклош и представленных в экспозиции Венского музея истории искусств. Ученые почему-то называют их «сокровищами Аттилы», хотя никаких аргументов, подтверждающих этот факт, не приводится. 

Несмотря на то, что смерть Аттилы была внезапной и скоропостижной, он успел заранее позаботиться о дальнейшей судьбе своей державы. Незадолго до итальянского похода, в январе 452 года, он собрал совет из самого узкого круга ближайших и особенно дорогих друзей — Онегеза, Эдекона, Ореста и Эслы — и изложил им свое завещание. По словам Бувье-

Ажана, суть его состояла в следующем: «Единство империи должно быть сохранено — один император, опирающийся в своих начинаниях на уважаемого и мудрого советника. Императором станет его старший сын Эллак, наставником и советником — «король» Онегез. Эллак может избрать себе постоянную столицу по своему желанию, но Аттила предпочел бы, чтоб император переезжал из одной провинции империи в другую, крепя тем самым ее единство.

Эрнак, самый молодой из сыновей, будет властителем Галлии и Италии после их завоевания. Если они не падут перед гуннами — что немыслимо, — он будет править в рейнско-дунайских провинциях. Наставником его станет Эдекон.

Узиндур получит земли от Одера до Днепра, Денгизих — от Днепра до Волги, а также весь азиатский север. Их советником будет Скотта.

Гейсм — сын Аттилы от брака с сестрой короля гепидов Ардариха — станет правителем края от западной Паннонии до Черного моря при уважении прав гепидов на Дакию и поддержании с ними самого прочного союза. В наставники ему назначен Орест.

Эмнедзар станет правителем кавказских и каспийских провинций, вплоть до самых дальних восточных окраин империи. Наставником ему будет Эсла.

Если Эллак умрет, власть над империей перейдет к Эрнаку: один гадатель предсказал Аттиле, что Эрнак почиет последним из его сыновей и оставит после себя самое многочисленное потомство».

Соратники Аттилы поклялись неукоснительно исполнить его волю. И клятвы своей не нарушили. Тем не менее, уже через двадцать лет после смерти Аттилы его империя полностью распалась. Причиной того стали раздоры, начавшиеся между сыновьями великого завоевателя, которыми тут же не преминули воспользоваться покоренные гуннами племена. В связи с этим французский историк пишет: «Однако история распорядилась так, что планам Аттилы не суждено было сбыться, и главным образом из-за соперничества, возникшего между его наследниками. Эллак пал жертвой гепидов в 454 году, несмотря на то, что пошел на невероятные уступки им, разделив с ними земли, золото и даже стада! Эрнак, Узиндур и Эмнедзар, изгнанные со своих земель германцами, получили, в конце концов, от византийского императора позволение обосноваться на территории, примыкающей к устью Дуная. Более везучий Гейсм стал вице-королем в стране гепидов — вице-королем при своем родном дяде Ардарихе. Денгизих вернулся к жизни кочевника и воина: нескончаемые походы, временные захваты, которых нельзя удержать, вечный грабеж. В 468 году, разорив одну из областей Мезии, он был захвачен римлянами и убит. Его отрубленную голову пронесли на пике по улицам Константинополя.

После смерти Аттилы Одоакр, сын Эдекона (одного из ближайших его министров и полководцев) и скирской княжны, становится королем герулов, другой ближайший советник и военачальник Орест (бывший римский командир) возвращается в Италию, становится начальником городского ополчения при западном императоре Юлии Непоте, заставляет того отречься от престола и провозглашает императором своего сына Ромула Августула. Итак, сын одного из полководцев Аттилы становится римским императором (476 год)! Но ненадолго: в том же 476 году Одоакр низлагает Ромула Августула — последнего императора Западной Римской империи — и принимает помимо прочих титул короля Италии. С его согласия гунны занимают в Италии обширные земли.

Последним известным потомком Аттилы является его внук Мунд, который стал полководцем императора Восточной Римской империи Юстиниана и был убит гунном в 560 году» [38].

По словам И. А. Стучевского, «с VII в. имя гуннов почти перестает упоминаться современниками». Как будто в мире и не существовало великой и грозной империи Гуннии! Но не стоит этому удивляться. Ведь столь быстрый упадок гуннского государства — явление закономерное: такова была историческая судьба многих держав, основанных на авторитете и силе их создателя — великого завоевателя. Большинство гуннских племен ушло в Причерноморье, а те, которые остались на нижнем Дунае, превратились в византийских федератов. Но, по мнению Бувье-Ажана, важен не столько распад Гуннии, сколько те изменения в мире и особенно в Европе, к которым она была причастна: «Конец Аттилы был и концом Западной Римской империи. Вождь гуннов нанес последний смертельный удар этой огромной разноплеменной империи, безнадежно пытавшейся сохранить свое призрачное единство. Теперь Галлия готова была начать разматывать путеводную нить клубка собственной судьбы. Зато отказ Аттилы от взятия Константинополя и его смерть перед началом задуманного завоевания всех римских земель, ставшего его последней мечтой, отдалили конец Восточной Римской империи еще на тысячу лет. В обоих случаях Аттила решающим образом повлиял на ход истории». Последнее утверждение ни у кого из историков не вызывает сомнений, но вот о том, насколько полезным или пагубным было это влияние, они не перестают спорить и по сей день. 

Спустя век после смерти Аттилы готский историк Иордан так отзывался о вожде варваров: «Повелитель всех гуннов и правитель, единственный в мире, племен чуть ли не всей Скифии, достойный удивления по баснословной славе своей среди всех варваров». Но эта же слава, замешанная на крови и разрушении, превратила гуннского завоевателя в настоящее исчадие ада для всех покоренных им народов и стран, окрестивших его Бичом Божьим. Но как и когда появилось у него это страшное прозвище и какой смысл вкладывали в него современники Аттилы? Пытаясь ответить на эти вопросы, Бувье-Ажан пишет: «Согласно наиболее распространенному мнению, прозвище Бич Божий было проклятием Аттиле, мол, этот душегуб стал воплощением зла, осмелившись бросить вызов самому Богу. Бич Божий — это надменный враг Господа, подручный Сатаны. Аттила даже и не пытался скрывать столь очевидное, с демоническим высокомерием признавая, что он и есть Бич Божий.

Незадолго до битвы с Аэцием на Каталаунских полях к Аттиле привели схваченного галльского монаха, который на вопрос гунна: «Знаешь ли ты, кто я?» ответил: «Я знаю, кто ты. Ты Бич Божий, Палица небесного Провидения». Стоит ли удивляться, почему Аттила сохранил ему жизнь? Напротив! Аттила, польщенный ответом, громко расхохотался, ибо он был польщен, он обрел, если можно так выразиться, свой «неповторимый образ»!.. Полюбуйтесь, христиане его знают, да еще считают вершителем Божьей воли. Он, сам ни во что не веря, еще при жизни вошел в мифологию других народов! Аттила сумеет этим воспользоваться: «Ничему не удивляйтесь! Стерпите от меня все! Я Бич Божий!» Аттила, если можно так выразиться, сделал себе «визитную карточку». Зная, что все видят в нем Бич Божий, он приказал выгравировать на латыни под своим изображением: Flagellum Dei! (Бич Божий!)».

Итак, ужасное прозвище, которым «наградили» Аттилу в Европе, указывает на то, что его считали олицетворением вестника конца света, посланным христианам Богом в наказание за грехи человеческие. Но разве он был единственным правителем, который стремился к мировому господству с помощью меча, круша города и государства, убивая или превращая в рабов их население? С таким же успехом в роли «бичей» могли бы выступать и другие великие завоеватели более ранних времен, в частности Александр Македонский или Дарий I, Кир II Великий или Навуходоносор II, если бы они, так же как Аттила, жили в эпоху зарождения и становления христианства.

Но только ли кровожадным злодеем был этот воинственный предводитель кочевников? Вовсе нет. Судя по многочисленным свидетельствам средневековых авторов, Аттила был довольно мудрым, справедливым и даже… добрым правителем. К примеру, Иордан пишет, что, «любя войну, Аттила был уверен в деле, тверд в совете, снисходителен к просьбам и благосклонен к тем, кого однажды принял под свое покровительство». Он не только силой оружия подчинял себе непокорные племена, но и, будучи искусным дипломатом, создавал военные союзы, которые затем использовал для расширения своей империи. Аттила много и успешно воевал: из 19 лет правления империей гуннов 15 лет были проведены им в воинских походах. Но там, где можно было добиться цели без применения силы, он предпочитал вести переговоры. Примерами тому служат Маргусский договор и отказ от осады Рима. В связи с этим нельзя не согласиться с Бувье-Ажаном, который пишет: «Вопреки мнению историков классического периода, а также Мишле или Рамбо, Аттила всегда берег жизни не только своих воинов, но и других подданных. Он предпочитал демонстрировать силу, нежели пользоваться ею, запугивать, а не убивать».

Однако в противоречие с такой «миролюбивой» характеристикой вступает история о загадочной смерти Бледы, старшего брата [39] и соправителя Аттилы, погибшего якобы от его руки. Надо сказать, что Бледа не был способен управлять страной, да и не очень-то хотел этим заниматься. Главными его занятиями были пьянство и обжорство. А когда ему надоедало сидеть дома, он, если был в состоянии забраться на коня, выезжал на охоту. Большинство историков считают, что этот туповатый и ленивый соправитель совершенно не вмешивался в решение государственных вопросов и ничем не мог помешать Аттиле. Поэтому их совместное правление длилось свыше 10 лет, вплоть до смерти Бледы в 445 году [40]. По словам Бувье-Ажана, единственного из исследователей, утверждающего, что тот скончался в 438 году, это произошло так: «Возвращаясь из своих героических походов, Аттила и его командиры навестили Бледу, а затем отправились в столицу, оставив его в своем городе. Спустя несколько дней он, как всегда пьяный, переоценив собственные силы, отправился на охоту и там случайно погиб. Тотчас в Риме и Равенне заговорили об убийстве. Утверждали, будто Аттила не мог примириться с тем, что в его отсутствие брат набрал силу, и устранил его. Ходили даже слухи, что Аттила прикончил его собственной рукой». Этой версии придерживались и средневековые авторы, в частности о том, что двойственность власти Аттилы и Бледы закончилась братоубийством, писал в своем сочинении о готах Иордан.

Но тех, кто не согласен с этой точкой зрения, среди историков, особенно последующих поколений, гораздо больше. Среди них и Бувье-Ажан, который пишет: «Несмотря на многочисленность сторонников противоположного мнения, включая Марселя Бриона и Амедея Тьерри, предположение об убийстве не имеет под собой оснований. Законченный кретин Бледа ничем не стеснял брата, он никогда не сумел бы организовать успешный заговор, даже если бы и захотел; Бледу вполне устраивала его праздная жизнь, и он не испытывал ни малейшей радости, когда ему изредка доверяли второстепенные поручения; от него не было ни вреда, ни пользы. Аттила не смещал брата хотя бы потому, что тот и не состоял на службе». Кто из историков прав, судить сложно, поскольку их доводы основаны не столько на фактах, сколько на субъективных умозаключениях. А раз так, то утверждения о том, что смерть Бледы была насильственной и в ней повинен Аттила, не могут считаться доказанными.

Но вернемся к вопросам управления государством. Чем больше становилась территория Гуннии, тем больше Аттиле приходилось заниматься государственными делами. Сформированное им огромное сообщество белых и черных гуннов, а также подчиненных им племен, по словам Бувье-Ажана, было достаточно хрупким, «с вечно изменяющимся составом и туманным будущим». Поэтому, как он пишет, «с первых дней своего правления Аттила прилагал все усилия, чтобы придать ему стабильность, заложить основы порядка, обеспечить защиту и укрепить внутренние связи». Ему удалось справиться с этой задачей, поскольку он «долгое время жил при римском дворе и видел, что там помимо бесполезных высокородных приживал имелась и развитая администрация, способная облечь в форму документа приказы и распоряжения властей и проследить за их выполнением». И далее французский историк отмечает: «Конечно, он не собирался копировать весь сложный и отточенный механизм управления, который казался ему излишне тяжелым и бюрократичным, но он понимал полезность административной работы и политической информации. Аттила не был тупым завоевателем, целенаправленно разрушавшим цивилизацию. Его успехи в области политического управления и организации общественного порядка впечатляют не меньше, чем военные победы».

Представление о государственной деятельности Аттилы можно составить по сведениям, приведенным в «Очерке истории гуннов» советским ученым А. Н. Бернштамом. В частности, он пишет о том, что король гуннов «был еще вождем, близко стоявшим к племенам», и выражал их интересы, защищая патриархально-родовые отношения. Он оставался главным судьей в имущественных спорах. В подтверждение этого Бернштам ссылается на Приска, который, описывая прибытие короля в гуннское поселение, отмечает, «что Аттила остановился перед домом и многие просители, имевшие между собою тяжбы, подходили к нему и слушали его решения». Однако историк отмечает, что великий завоеватель не знал никакого другого средства против роста социальных противоречий внутри гуннской орды, кроме военных походов: «…во времена Аттилы накануне европейского похода, вследствие бурного развития классообразующих процессов, вырастает особое значение покорения других племен и народов. Аттила относится еще к представителям той власти, которая достаточно сильна и опытна для покорения и угнетения чужого народа, но недостаточно сильна для угнетения собственного народа».

Всего за годы своего правления великий гуннский завоеватель по подсчетам историков совершил 12 больших походов и почти завершил подготовку тринадцатого — «великого похода» на «римский мир», который должен был начаться 20 марта 453 года, но не состоялся по причине его кончины. Так что же принесли эти военные кампании миру, как повлияли на судьбу европейских стран и формирование в них новых общественных отношений? Историки оценивают походы гуннов и личность Аттилы диаметрально противоположно. Так, английский ученый Е. Томпсон называет этих кочевников «паразитическими мародерами» и всячески отрицает их прогрессивную роль, считая, что они, напротив, задержали развитие Западной Европы. Такой точки зрения придерживаются и многие другие представители западноевропейской науки, представляющие гуннов в виде огромного «разбойничьего отряда».

Ряд российских и зарубежных ученых (М. И. Артамонов, А. Д. Удальцов, Б. А. Рыбаков, П. Н. Третьяков, А. Н. Бернштам, М. Бувье-Ажан) не согласны с такой оценкой. Так А. Н. Бернштам пишет: «Гуннское нашествие разбудило варварские "запасы" племен, сломивших Рим, и в этом заключается всемирно-историческое значение гуннского похода на Запад, в этом заключается всемирно-историческая роль Аттилы. Если источники (Иордан и Приск) отмечают субъективные причины похода гуннов на Запад (требование дани, которую римляне отказались платить после смерти Феодосия-младшего и при Маркиане, а также отказались выдать за Аттилу Гонорию), то несравненно важнее отметить объективную историческую роль гуннского нашествия». Он считает, что «гунны и созданный ими огромный племенной союз» не были дикарями или разбойниками, а, напротив, «стояли несравненно выше многих европейских племен и по своему социальному строю, и по своей культуре». Основные доводы Бернштама сводятся к следующему: «Разгромив готов, гунны тем самым высвободили из-под их политического господства славянские племена и сами восприняли скифо-сарматскую и древнеславянскую культуру…

Стоит только вспомнить постройки гуннов, одежду, пищу и т. п., столь красочно описанные Приском. Культурное влияние гуннов на западноевропейские племена отмечается даже буржуазными учеными на основании археологического материала. По сравнению с рабовладельческой системой в гуннском племенном союзе были элементы новых, более совершенных общественных отношений — имелись предпосылки образования феодальных порядков. И этим не исчерпывается превосходство гуннов над Европой, особенно над ее варварской периферией. Гуннский племенной союз, включавший в известной мере и элементы азиатских культур, а главное — культуру южнорусских степей, принес, наряду с ними, и черты древнейших государственных образований Средней Азии и, может быть, Китая. В известном смысле можно сказать, что гунны принесли с собой в Европу это влияние…

Наконец, самое главное: гуннский союз мобилизовал всю варварскую периферию рабовладельческой системы Средиземноморья и Причерноморья и подготовил разгром не только Римской империи, но и античных центров Причерноморья, исчерпавших к этому периоду внутренние возможности своего развития. Гунны, в значительной степени определившие падение античности, были прежде всего теми варварами, которые, по определению Ф. Энгельса, «вдохнули новую жизненную силу в умиравшую Европу..».

И хотя в популярных исторических изданиях по-прежнему красочно описываются ужасные злодеяния Аттилы и разбойничьих набегов гуннских дикарей, это делается скорее для пущей занимательности и повышенного интереса у читателей. А серьезные исследователи все чаще более вдумчиво и всесторонне оценивают незаурядную личность этого великого завоевателя и его роль во всемирной истории. К их числу с полным правом можно отнести и французского историка М. Бувье-Ажана, который, изучив жизнь и деятельность Аттилы, пришел к следующему выводу: «Сегодня отвергают, и не без основания, видение истории, связанное исключительно с личностью, волей и капризами великих людей. Великий человек, сколь бы велик он ни был, всего лишь представитель своей расы, своего климата, своего времени и своего окружения. Исторические катастрофы приводят к переоценке реальных средств, которыми он мог в действительности располагать. Аттила был азиатом-кочевником, урожденным вождем воинственных захватчиков. Но это лишь одна линия, а не весь план. Его ум, энергия, пороки, слабости определяли его действия, которые могли быть и другими. И если бы они были другими, мир был бы другим. Аттила изменил облик мира». И что немаловажно отметить, изменения эти были не в худшую сторону… 

Князь новгородский и владимирский Александр Ярославич (Невский) вошел в историю прежде всего как великий русский полководец, одержавший знаменитые победы — над шведами (Невская битва) и немецкими рыцарями Тевтонского ордена (Ледовое побоище), — которые помогли сохранить в неприкосновенности северно-западные рубежи Руси и держать для нее открытым выход в Балтийское море. Заслужил он признание и другими ратными подвигами, ведь за свою недолгую жизнь князь участвовал в 20 сражениях, ни одно из которых не проиграл. А вот о его не менее значительном вкладе в урегулирование отношений с Золотой Ордой известно далеко не все. А между тем именно благодаря не столько полководческому, сколько дипломатическому таланту великого князя удалось спасти от нового погрома монголо-татарскими полчищами не только Новгород, но и всю Русь, добыть для нее у золотоордынцев важную льготу и освободить русских людей от обязанности поставлять им вспомогательное войско.

Однако отношения Александра Невского с ханами Золотой Орды были восприняты как современниками, так и историками последующих эпох неоднозначно. Большинство из них считали проводимую им политику мира не только ошибкой, но и предательством. Вот что и по сегодняшний день пишут некоторые российские историки и публицисты: «Есть такой сатана русской истории — Александр Невский. У него была цель княжить во Владимире, и ради шкурных интересов он насадил на Руси лютое татарское иго…» — категорично заявляет М. Горелик в журнале «Огонек». А вот что говорит по этому поводу в журнале «Родина» публицист Ю. Афанасьев: «Александр Невский был первым из великих князей русских, который вместо сопротивления татарам пошел на прямое сотрудничество с ними. Он начал действовать в союзе с татарами против других князей: наказывал русских — в том числе и новгородцев — за неповиновение завоевателям, да так, как монголам даже не снилось… Но сегодняшнее мифологическое сознание воспримет известие о том, что князь фактически являлся "первым коллаборационистом", совершенно однозначно — как антипатриотическое очернительство». М. Сокольский в статье «Неверная память» пишет: «Русский народ, русская свобода были преданы и проданы изнутри. Они стали жертвой своего рода заговора. И ключевой фигурой его был русский "национальный герой" Александр Невский… Позор русского исторического сознания, русской исторической памяти в том, что Александр Невский стал… знаменем того самого народа, чью историческую судьбу он жестоко исковеркал». А вот что пишет об исторической героизации личности князя другой современный русский историк, А. М. Буровский: «Почитание Александра Невского — одна из политических традиций Руси. А образ Александра Невского — один из самых значительных и самых привлекательных образов князя-патриота. Уже в конце XIII века он был канонизирован Русской православной церковью и приобщен к лику святых. Как всякому официально признанному святым, ему полагалось "житие" с набором самых назидательных чудес; в "житии" Александра Невского выведут как идеального князя-воина, образец защитника Руси от врагов. Так же будут почитать его и светские владыки Московии, и выросшей из нее Российской империи… Петр I был в числе светских владык, которые и спустя много веков после смерти именовали Александра Невского основателем государства, великим героем, великим воином, отцом народа».

Вместе с тем писатель отмечает, что современники князя «вовсе не так уж высоко оценивали его деяния». Их мнения о нем очень расходились: «…одни и впрямь преклонялись перед Александром; новгородские же летописи показывают другую, гораздо более сдержанную точку зрения на Александра Невского. Ратные подвиги Александра Невского в Новгороде ценили, но не чрезмерно. А вот "захватчивым" жадным, самовластным и неуживчивым называли, и трижды вече распахивало ворота перед Александром Ярославичем, говоря, что "перед князем путь чист", и никакие его ратные заслуги нисколько не мешали в этом. По крайней мере, национальным героем никто его в Новгороде не считал».

Что же касается западной исторической науки, то деятельность Александра Ярославича оценивалась ее представителями однозначно негативно. К примеру, польский ученый Уминский и немецкий историк Амман прямо обвиняли его в предательстве национальных интересов, а современный английский историк Джон Феннел назвал союз Александра Невского с Ордой «позорным» и «бессмысленным». Да и русская историческая наука относилась к князю Александру Ярославичу достаточно осторожно и сухо. Публично обвинять его, правда, никто не решался, но и о заслугах писали кратко: он лишь изредка упоминается в трудах Соловьева и Ключевского. В Малой советской энциклопедии 1930 года о князе Александре указано следующее: «…В 1252 году Александр достает себе в Орде ярлык на великое княжение… Подавлял волнения русского населения, протестовавшего против тяжелой дани татарам. "Мирная" политика Александра была оценена ладившей с ханом русской церковью: после смерти она объявила его святым».

Негласные ярлыки изменника, интригана и поработителя русского народа князь носил вплоть до 40-х годов XX века. И только незадолго до Великой Отечественной войны, когда страна оказалась в трудном положении, схожем с ситуацией, имевшей место в XIII веке, на экраны вышел патриотический фильм «Александр Невский», превративший князя в народного героя, воина-ратоборца, защитника отечества. Этот фильм имел очень большое значение, так как оказал неоценимую моральную и психологическую поддержку советским людям во время войны. Также 29 июля 1942 года был учрежден боевой орден Александра Невского, которым награждались офицеры, проявившие в боях за Родину личную отвагу, мужество и храбрость. На овале, напоминающем русский щит, были изображены профили древнерусского воина в шлеме и русского солдата в каске, а на щите красовалась надпись: «Защита Родины превыше всего».

Однако и в фильме, и в исторической литературе того времени освещались только заслуги Александра Невского на военном поприще, что же касается его взаимоотношений с Ордой, то о них упоминалось лишь частично и сжато. Описывая события середины XIII века, историки замалчивали или обходили стороной тот факт, что русскому государству в то время особенно была необходима такая политическая фигура, что оказалась бы способной найти наиболее приемлемую внешнеполитическую линию, следуя которой удалось бы сохранить государственность, территориальную целостность Руси. А уж тем более никто не отваживался говорить о том, что князь Александр Ярославич оказался именно тем человеком, у которого нашлось достаточно мужества, храбрости и умения, а также государственного мышления и дипломатического мастерства, чтобы заложить крепкую основу для реализации этих задач.

Но сегодня уже появилось немало ученых, которые освещают перипетии отношений князя с золотоордынцами совершенно по-другому, развенчивая мифы и стереотипы, складывавшиеся веками, отбрасывая субъективные оценки, дававшиеся событиям того времени в целом и личности Александра Невского в частности. Есть среди современных гипотез и на первый взгляд совершенно фантастические. Но прежде чем говорить о деятельности Александра Невского, необходимо охарактеризовать его главного противника — Золотую Орду, которую современные историки представляют несколько иначе, нежели их предшественники… 

«После вторжения монголов мир пришел в беспорядок, как волосы эфиопа. Люди стали подобны волкам», — так сказал великий персидский писатель и мыслитель XIII века Саади о нашествии полчищ золотоордынцев. И был, несомненно, прав, поскольку монгольские завоеватели захватили и разграбили огромные территории. Их нашествию сначала подверглась Северо-Восточная Русь (1237–1239). Тогда ими были взяты такие крупные города Владимиро-Суздальского и Рязанского княжеств как Рязань, Владимир, Москва, Суздаль, Переяславль-Залесский, Тверь, Юрьев-Польский, Городец, Кострома, Ростов, Углич и Дмитров. В 1239–1240 годах монголы вторглись на земли Южной Руси. Под их ударами первым пало Черниговское княжество, за ним та же участь постигла и Киевское княжество. Монгольское нашествие обошло стороной только Великий Новгород, Псков, Смоленск и города Полоцкого и Турово-Пинского княжеств.

Дошедшие до нас летописные сведения о разорении и последующем упадке русских земель послужили историкам пищей для создания мифа о жестоком монголо-татарском иге [41], далеко и надолго отбросившем Русь в ее историческом развитии. Однако, как впоследствии выяснилось, монголо-татарские завоеватели были не такими уж отсталыми и дикими, как было принято их представлять. Они обладали всеми признаками цивилизованного общества — государственностью, письменностью, культурой и религией. А само «иго» даже способствовало ускорению некоторых исторических процессов по консолидации русского общества. Об этом писали многие русские историки XIX века. Так, Н. М. Карамзин считал, что зависимость от монголов способствовала преодолению раздробленности Русской земли, созданию единой государственности, подводя русских к мысли о необходимости объединения. Разделяя эту мысль, историк В. О. Ключевский выделил еще одну сторону власти монгольского хана над русскими князьями — он полагал, что она выступала для Руси в качестве объединительного фактора и что без судьи Орды «князья разнесли бы Русь в клочья» своими междоусобными войнами. А публицист В. Кожинов, не оспаривая существования монгольского ига, отрицал его чрезвычайную обременительность для русского народа. При этом он ссылался на исследование историка П. Н. Павлова «К вопросу о русской дани в Золотую Орду», опубликованное в 1958 году. Согласно выкладкам, приведенным в этой работе, оказалось, что в среднем на душу населения годовая дань составляла всего 1–2 рубля в современном исчислении. Такая дань не могла быть тяжелой для народа, хотя она сильно ударяла по казне русских князей.

Существует еще одна интересная версия, изложенная в статье «А было ли иго?» писателем Б. Васильевым. Он приводит доводы в пользу добровольности русско-ордынского союза, говоря о дани как законной плате монголам за охрану русских границ. Упоминает он и об участии русских войск в организованных монголами военных походах для завоевания Северного Кавказа, Южного Китая и др. Свое веское слово об отношениях Руси с Золотой Ордой сказал и «крамольник» Лев Гумилев. Он перевернул все привычные исторические оценки, начав рассматривать так называемое «татарское иго как великое благо». Но самую смелую гипотезу выдвигает А. А. Бушков в книге «Призрак Золотой Орды»: «В результате "монголо-татарского" нашествия русские княжества не "приходили в упадок", а, наоборот… усиливались! Рязанское княжество даже расширило свои территории за счет половецких земель и Чернигово-Северского княжества».

Так чем же была в XIII столетии Золотая Орда, и откуда же в ней взялось столько сил, чтобы завоевать почти всю цивилизованную Восточную и Центральную Азию, значительную часть Ближнего Востока, а в дальнейшем и Восточную Европу? И что она принесла миру: одну лишь смерть и разорение или еще что-то другое?

Надо отметить, что к изучению государства кочевников русские и зарубежные историки долгое время относились с пренебрежением. Они подвергали сомнению любые положительные факты, известные по историческим источникам, о государстве монголов. Вот что пишет по этому поводу русский историк Л. Н. Гумилев: «Когда я был ребенком и читал М. Рида, я неизменно сочувствовал индейцам, защищавшим свою землю от "бледнолицых". Но, поступив в университет и начав изучать всеобщую историю, я с удивлением обнаружил, что в истории Евразии есть свои "индейцы" — тюрки и монголы. Я увидел, что аборигены евразийской степи так же мужественны, верны слову, как и коренные жители североамериканских прерий и лесов Канады. Но больше всего меня поразило другое: отношение цивилизованных европейцев к индейцам ничем не отличалось от их отношения к тюркам и монголам. И те и другие считались равно "дикими", отсталыми народами, лишенными права на уважение к их самобытности. Целостной истории тюрок и монголов просто не было. В первую очередь из-за взаимоотношений Руси и Степи. В итоге изучалась не Степь, а ее влияние на Русь. Долгое время эта точка зрения считалась приоритетной, новые взгляды тяжело прокладывали себе путь. Нельзя понять, оценить историю Руси без знания сильного и беспощадного государства».

Золотая Орда — монгольское государство, основанное в начале 40-х годов XIII столетия, была самым крупным государством Средневековья. Ее военная мощь держала в страхе всех ближайших соседей. Дружественные отношения с Великой империей пытались установить монархии отдаленных стран. Невероятными легендами о народах, живших на территории Золотой Орды, их обычаях и кочевой жизни, о богатстве ханов, о бескрайних степях пестрили рассказы путешественников. Предприимчивые купцы, несмотря на опасности, подстерегавшие их в пути, стремились попасть в столицу монгольской империи, которая являлась крупнейшим центром торговли между Востоком и Западом.

Вторая половина XIII века для многих монгольских племен была полна борьбы и драматизма. Формирование первого монгольского государства — Хамам монгол улус — проходило очень нелегко. Вошедшие в его состав многочисленные племена и народности, этническая принадлежность которых сегодня достоверно не ясна, кочевали у подножия горного массива Хэнтэй, расположенного неподалеку от истоков двух рек — Онона и Керулена. В те далекие времена монгольские племена часто враждовали с татарами. И эта вражда стала главной причиной гибели первого монгольского государства. Его крах сопровождался анархией и распадом не только политических связей, но и родовых, семейных. Род поднимался на род; братоубийство, разбойные набеги, кражи лошадей, умыкание женщин, кровная месть, так характерные для татар, воцарились на монгольской земле. Впоследствии Чингисхан, основатель и великий хан Монгольской империи, жесточайшим образом отомстит за это татарам, практически уничтожив их как народ. После своего возвышения он велит все подчиненные ему татарские племена Центральной Азии называть монголами. Поэтому известный русский писатель В. Г. Ян, автор исторической трилогии о Чингисхане, писал: «"Монголы" и "татары" — в то время названия не двух разных народов, а два разных названия одного и того же народа».

При изучении такого государства, как Золотая Орда, следует разобраться с тем, как оно называлось во времена своего существования. Глава правящей династии рассматривал выделенную ему территорию как родовое владение, или улус. Послы азиатских и европейских государств называли империю именем правящего хана. Известные путешественники Плано Карпини и Гильом Рубрук использовали старые названия «страна команов» — половцев. «Татары Батыеви» — так писалось название монгол в русских летописях. Гораздо позже появляется и прочно закрепляется новое и единственное название — Орда. Словосочетание «Золотая Орда» связано с ханской ставкой, а точнее, с юртами, богато украшенными дорогими тканями и золотом. В начале своего существования Золотая Орда не была самостоятельным государством, а являлась частью единой империи, управляемой кааном (ханом) из Каракорума. Этот факт отмечает и Карпини: «Бату наиболее могуществен по сравнению со всеми князьями татар, за исключением императора, которому он обязан повиноваться». Золотоордынские ханы не имели права на дипломатические отношения с другими державами, и послов отправляли в Каракорум к хану. Следует отметить, что европейские государства интересовали отношения только с Золотой Ордой, а не с далекой Монголией. Хотя нужно признать тот факт, что создание такой системы было связано с попыткой предотвратить раскол великой империи на отдельные маленькие ханства. Ханская власть была неограниченной. Руководство государственными делами принадлежало беклярибеку (бек над беками, или по-русски — великий князь), отдельными отраслями — визирям. Сбор налогов и податей осуществлялся даругами. Контролировали сбор дани монгольские военачальники — баскаки. Таким образом, мы видим, что в монгольском государстве существовала стройная, многоуровневая и функциональная система управления.

До сих пор многие считают, что Золотая Орда относится к кочевым государствам. Действительно, большую часть года хан находился в кочующей по степям ставке, окруженный свитой и своими женами. Известный путешественник Рубрук удивленно восклицал: «Когда я вступил в их среду, мне совершенно представилось, будто я попал в какой-то другой мир… Мне показалось, что навстречу мне движется большой город». Хану, находившемуся в постоянном движении, было трудно решать вопросы государства: принимать послов, вести переговоры, собирать налоги. Уже преемники Чингисхана осознали, говоря его словами, что «хотя вы получили Поднебесную сидя на коне, но нельзя ею управлять сидя на коне!». Таким образом, часть знати уже не кочевала вместе с ханом, а вела оседлый образ жизни вокруг его ставки. В результате вокруг дворца верховного правителя возникает ядро оседлого населенного пункта. Так возникает столица Золотой Орды — город Сарай, что в переводе означало «дворец». Некоторые названия городов дошли и до наших времен, например, Бахчисарай, город Сарайчик на Яике, Азов, Казань, Старый Крым, Тюмень. Благодаря союзу городов со степью развиваются ремесла, караванная торговля, способствовавшие укреплению мощи Золотой Орды. Так, русский историк, член-корреспондент Императорской академии наук Тизенгаузен, свидетельствовал, что «купцы со всех сторон привозили ему (хану) товары; все, что бы ни было, он брал и за каждую вещь давал цену, в несколько раз большую того, что она стоила».

В культурном аспекте следует указать на возникновение письменности, появившейся еще при Чингисхане, она основывалась на уйгурском алфавите. Также нужно отметить развитие традиционной народной культуры — создания былин и сказаний. При раскопках степных захоронений была обнаружена народная песня о проводах матери сына на службу, записанная на бересте уйгурским алфавитом. Значительно позже, уже с развитием городов, возникла потребность в различных профессиях, причем не только в строителях, а также в гончарах, ткачах, оружейниках, стеклодувах и ювелирах. «Золотоордынская культура сложилась в тех городах Золотой Орды, которые были расположены в степи… Их культура являлась сплавом традиций мастеров ремесленников различных стран, покоренных монголами. Здесь уживались черты китайского искусства и ремесла, среднеазиатского декоративного искусства, черты домостроительства, взятые из Центральной Азии и Китая. На этой культуре сказалось мощное влияние иранской и закавказской культур, а также традиции ремесла Крыма…» — отмечает русский советский историк А. А. Федоров-Давыдов. Нужно отметить еще один факт — терпимость монголов к различным вероисповеданиям. Например, в роду Джучидов хан Батый — язычник, его сын — христианин, а брат Батыя — мусульманин. Впоследствии хан Менгу-Тимур, давший первый охранный ярлык русским митрополитам, по словам русского историка XIX века Е. Е. Голубинского, угрожал чиновникам: «…а кто веру их похулит или надругается, тот ничем не извинится и умрет злою смертию». А ведь становление и расцвет Монгольской империи пришелся на становление и расцвет инквизиции в Западной Европе. Там уже в начале XIII века открывается охота на ведьм. Следует подчеркнуть, что борьба с иноверцами на Руси началась после освобождения от так называемого монгольского ига.

Интересно рассмотреть и понятие «орда». Несмотря на то, что оно ассоциируется с чем-то хаотичным, неуправляемым, мы знаем, что Золотая Орда представляла собой серьезное государственное военное образование. И это неспроста. Так, писатель Бушков пишет: «В поисках ответа я закопался в глубины польского языка… именно в польском сохранилось много слов, исчезнувших из русского в XII–XVII столетиях. В польском «хорда» — «полчище»… — многочисленное войско». А академик Фоменко указывает на латинское слово «ордо», которое в переводе означает «порядок». Такое же значение («порядок», «закон») имеет в англосаксонском языке слово «ордер». В военном флоте до сих пор существует выражение «походный ордер», то есть построение кораблей в походе. В современном турецком языке слово «орду» имеет значения, опять-таки соответствующие словам «порядок», «образец», а не так уж давно в Турции существовал военный термин «орта», означающий янычарское подразделение, нечто среднее между батальоном и полком. Исходя из этого, А. Бушков приводит в своей книге «Призрак Золотой Орды» смелое предположение: «Стоит лишь признать, что Русь и Орда — одно и то же, как все укладывается в стройную систему: "орда" — всего-навсего войско владимиро-суздальских князей, силой вводивших единоначалие… Просто-напросто когда-то Ярослав Всеволодович и его сын Александр начали жесточайшую борьбу за господство над русскими землями. Именно их армия-орда (в которой и в самом деле хватало татар) и послужила позднейшим фальсификаторам для создания жуткой картины "иноземного нашествия"».

Следует обратить внимание на то, что территория Монгольской империи постоянной никогда не оставалась, она то увеличивалась, то вновь сокращалась. Но все же главной задачей государства являлось расширение владений. В ту эпоху у воинствующего народа другой цели быть не могло. Хан руководствовался принятыми правилами той эпохи, по праву сильного закрепляя свои законы на захваченных территориях. Это положение вещей нашло свое отражение в записках знаменитого итальянского путешественника Марко Поло, который охарактеризовал завоевательную политику Чингисхана таким образом: «Завоевывая какую-либо область, он не обижал населения, не нарушал его прав собственности, а только сажал среди них несколько своих людей, уходя с остальными на дальнейшее завоевание. И когда люди покоренной страны убеждались, что он надежно защищает их от всех соседей и что они не терпят никакого зла под его властью, а также когда они видели его благородство как государя, они тогда становились преданными ему и душой и телом и из бывших врагов становились ему преданными слугами. Создав себе таким образом огромную массу верных людей — массу которая, казалось, могла бы покорить все лицо земли, — он стал думать о всемирном завоевании».

Итак, благодаря Чингисхану в начале XIII столетия монгольская армия, составлявшая более 300 тысяч человек, превратилась в одну из сильнейших армий мира — со строгой иерархией, своей стратегией и тактикой, направленной единственно на завоевание новых владений. Одной из первых задач было завоевание Китая. Затем Чингисхан обезопасил восточную границу, покорив тангутское государство Си-Ся, располагавшееся на территории Восточного Туркестана и Сибири. Далее в течение трех лет вел непрерывное наступление на могущественную империю Цзинь в северной части Китая. Сопротивление китайцев в 1215 году было сломлено. Вскоре взор Чингисхана устремился на центр восточной культуры того времени — Хорезм. Монголы совершили переход через Тянь-Шань, захватили Бухару, Самарканд, столицу Хорезма — Ургенч. Преодолевая огромные расстояния, они двинулись на запад. Трудная участь постигла Индию, Афганистан, Иран, Азербайджан, Армению, Грузию. Через Северный Кавказ войска монголов направились в Крым, где захватили Судак. Обогащенные после его взятия огромными трофеями, монголы прошли через Перекоп и Северное Приазовье. Здесь навстречу им выступил половецкий хан Юрий Кончакович. Однако монголы разбили его. Следующим их противником стала Русь.

Такой представала история Золотой Орды до ее нападения на русские земли практически во всех трудах русских и зарубежных ученых вплоть до конца XX столетия. Пока не была поставлена под сомнение представителями так называемой «новой хронологии» — математиками Глебом Владимировичем Носовским и Анатолием Тимофеевичем Фоменко, объявившими ее «неправильной». Позднее в число ниспровергателей классической версии существования Золотой Орды вошли также историк С. И. Валянский, Д. В. Калюжный и писатель А. А. Бушков. Взамен традиционному взгляду на могущественную империю монголов, которая в XIII столетии завоевала Русь, они выдвинули удивительную гипотезу о существовании Руси-Орды как единого государства. И какой бы странной и даже авантюрной не казалась она представителям фундаментальной науки, не упомянуть о ней и о приводимых ее авторами аргументах, на наш взгляд, было бы неправильно. 

Впервые версия о «неправильном» изложении истории Руси интересующего нас периода прозвучала в 1996 году в книге Г. Носовского и А. Фоменко «Империя». За ней в следующем году авторы выпустили еще одну, которая называлась «Новая хронология Руси». Чтобы кратко и непредвзято передать суть гипотезы, выдвинутой этими любителями истории, мы решили воспользоваться характеристикой, данной ей специалистом, кандидатом исторических и доктором философских наук, профессором А. М. Буровским. В своей книге «Россия, которой не было. Русская Атлантида» он пишет о последнем труде Носовского и Фоменко: «Если передавать содержание книги предельно кратко, то авторы претендуют на совершенно новое прочтение русской (и не только русской) истории. Все, что мы считаем историей русского народа, Руси и Российской империи, согласно авторам — фальсифицировано. В нашем прошлом не было никакой такой Киевской Руси, не было Господина Великого Новгорода. Тем более не существовало никакого такого монгольского завоевания Руси.

И не могло существовать, потому что до воцарения дома Романовых от Китая до Европы простиралась огромная империя, Русь-Орда. Единое государство, разные части которого говорили на разных языках, а своих императоров-царей-ханов называли разными именами. А единая церковь империи объединяла не только католиков и православных, но и магометан.

Авторы устанавливают множество тождеств между монгольскими, татарскими, византийскими, русскими правителями, проводят множество параллелей, …в справедливости которых, как нам кажется, трудно сомневаться… Великий князь Дмитрий Донской — это и есть Тохтамыш, Ярослав, отец Александра Невского, — это, оказывается, и есть Батый; он же — Иван Калита. Его старший брат Георгий Данилович — это и есть Чингисхан, основатель империи; он же, "по совместительству", и Рюрик; именно с него-то и начинаются исторические времена. Просто их знают то под одним, то под другим именем».

Примерно такую же позицию отстаивает и Александр Бушков, который считает «напрочь неверной классическую гипотезу» и пытается доказать, что происходившее в этот период на Руси укладывается в следующие тезисы:

«1. Никакие "монголы" не приходили на Русь из своих степей.

2. Татары представляют собой не пришельцев, а жителей Заволжья, обитавших по соседству с русскими задолго до пресловутого "нашествия".

3. То, что принято называть татаро-монгольским нашествием, на самом деле было борьбой потомков князя Всеволода Большое Гнездо (сына Ярослава и внука Александра) со своими соперниками-князьями за единоличную власть над Русью. Соответственно, под именами Чингисхана и Батыя как раз и выступают Ярослав с Александром Невским…»

Для того, «чтобы доказать истинность всего перечисленного», по мнению Бушкова, «достаточно перечитать многие русские летописи и труды ранних историков вдумчиво». А еще надо разобраться с датами, которые в них указаны. Ведь все они «датируются нынешними историками исключительно на основании "византийского" варианта летоисчисления». Между тем в мировой исторической практике существуют и другие: антиохийская, александрийская, европейская, самарийская, иудейская… — всего «около двухсот различных версий "даты сотворения мира"». Для установления того, от какой именно вели отсчет времени различные летописцы, требуются дополнительные расследования.

Особенно много вопросов, по мнению Бушкова, вызывает текст так называемого «Слова о погибели русской земли», который именуется официальными историками «отрывком из не дошедшего до нас в целости поэтического произведения… О ТАТАРО-МОНГОЛЬСКОМ НАШЕСТВИИ» [42]. В нем пишется о том, что «… обрушилась беда на христиан», но ни одним словом не упоминается о том, какая это беда, и уж тем более не сообщается о каком-то иноземном нападении. И сам исторический источник, и его трактовка вызывают у писателя большое сомнение. «Больше всего, — пишет он, — это похоже не на «половину сгоревшей страницы», а на документ, который аккуратно и умышленно разорвали пополам, оставив то, что работало на определенную версию, и уничтожив (боюсь навсегда) остальное… Вряд ли в уничтоженной части речь шла о "нашествии монголов". Скорее уж о неких сведениях, напрочь противоречивших официальной версии, а потому ветер и развеял пепел…»

По утверждению Бушкова, «самое интересное и загадочное в том, что ни один современник тех событий (или живший во времена довольно близкие) не в силах отыскать монголов!.. Русский летописец среди народов, пришедших на Русь в Батыевой орде, ставит на первое место "куманов" — то есть кипчаков-половцев!» Таким образом, писатель делает вывод о том, что «никаких монголов нет» и «Золотая Орда представлена татарами и кипчаками-половцами». Не согласен он и с данными о численности вторгнувшегося на русские земли врага, в частности, с упоминанием в российских дореволюционных источниках о «полумиллионной монгольской армии». Несостоятельность такой оценки аргументируется им следующим образом: «Примитивный подсчет показывает: для армии в полмиллиона либо четыреста тысяч бойцов необходимо около полутора миллионов лошадей, в крайнем случае — миллион. [43] Такой табун сможет продвинуться самое большее километров на полсотни, а вот дальше идти окажется не в состоянии — передовые моментально истребят траву на огромном пространстве, так что задние сдохнут от бескормицы очень быстро, сколько овса для них ни запасай в торках (да и много ли запасешь?). Напомню, все главные вторжения "монголо-татар" в пределы Руси, разворачивались зимой, когда оставшаяся трава скрыта под снегом, а зерно у населения предстоит еще отобрать — к тому же масса фуража гибнет в горящих городах и селах…»

Проанализировав все обстоятельства описанного историками нашествия «монголо-татарских полчищ», Бушков приходит к следующему выводу: «…огромное войско «монголо-татар» по чисто физическим причинам не смогло бы сохранить боеспособность, быстро передвигаться, наносить те самые пресловутые "несокрушимые удары". Небольшое войско ни за что не смогло бы установить контроль над большей частью территории Руси. Из этого заколдованного круга может выйти лишь наша гипотеза — о том, что никаких пришельцев не было. Шла гражданская война, силы противников были относительно небольшими, и опирались они на собственные, накопленные в городах запасы фуража». Одним из доказательств такой гражданской войны писатель считает четкую локализацию «нашествия», которая затронула конкретные районы страны. В связи с этим он уточняет: «Всякий раз, едва доведется читать о событиях XII–XIII столетий, необходимо помнить: тогда «Русью» называли часть населенных русскими областей — Киевское, Переяславское и Черниговское княжества. Точнее: Киев, Чернигов, река Рось, Поросье, Переяславль-Русский, Северская земля, Курск. Сплошь и рядом в древних летописях пишется, что из Новгорода или Владимира… «ехали в Русь!» То есть — в Киев. Черниговские города — «русские», а вот смоленские — уже «нерусские»… Таким образом, к летописным сообщениям вроде «такого-то года Орда напала на Русь» нужно относиться с учетом того, что сказано выше. Помнить: это упоминание означает не агрессию против всей Руси, а нападение на конкретный район, строго локализованный».

Это лишь отдельные примеры доказательств, приводимых А. А. Бушковым в пользу своей гипотезы. Излагать здесь всю его аргументацию, занимающую сотни страниц, не только затруднительно, но и нецелесообразно. Любой читатель может познакомиться с ней в полном объеме в третьей части популярной книги писателя «Россия, которой не было-3. Миражи и призраки», которая называется «Призрак Золотой Орды». И хотя многие историки не согласны с версией писателя, в частности А. Буровский, который утверждает, что «монгольское нашествие… было, жестокое и страшное» и что «династия русских князей не тождественна татарским ханам», предположения А. Бушкова, объективности ради, будут упоминаться на страницах этой главы и в дальнейшем. Кроме того, они могут служить одним из вариантов разгадки многих загадочных событий, связанных с походом Золотой Орды на Русь. И первым среди них является знаменитое сражение на Калке, которое справедливо названо А. Бушковым клубком загадок. 

Итак, вернемся к официальной версии, согласно которой в 1223 году после взятия Судака монголы прошли через Перекоп и Северное Приазовье и разбили отряды половецкого хана Юрия Кончаковича. После сокрушительного поражения половцы, оказавшиеся бессильными перед безжалостным противником, вынуждены были обратиться за военной помощью к князьям Южной Руси. Те приехали на княжеский совет в Киев и приняли решение выступить против монголов. За помощью были посланы гонцы во Владимиро-Суздальскую Русь. Но великий князь Юрий Долгорукий не отправил войско на помощь, также не выступило в поход и воинство Переяславского княжества. Может быть, они и были правы, ведь русским землям монголы тогда не угрожали. Эту мысль высказывал и Л. Н. Гумилев, подчеркивая, что «этот поход не более чем просто большой набег, причем целью этого набега было не завоевание России, а война с половцами, с которыми у монголов уже была кровная месть, степная вендетта…». И действительно, позже у Заруба, между Каневым и Киевом, к русским князьям явились монгольские послы. Они предложили им совместный союз против половцев. Но надо сказать, что русские князья, которые в то время находились в дружественных, а зачастую и в родственных отношениях с кипчаками, предложение монголов отвергли. К тому же, нарушив законы Востока, по которым послы неприкосновенны, русские князья приказали их казнить. Монголы ответили на это событие словами: «Вы хотели войны, вы ее получите. Мы не причинили до этого вам никакого вреда. Бог беспристрастен, он рассудит нас».

Итак, схватка между противниками стала неминуемой. Битва произошла 31 мая 1223 года на реке Калке между русскими дружинами и половцами, с одной стороны, и монголами — с другой. Главные тактики ведения боя принимались на военном совете князей. Однако, преследуя собственные интересы, некоторые правители старались поступать по-своему. Главное соперничество возникло между двумя Мстиславами — Киевским и Галицким. К сожалению, впоследствии оно стало роковым. Полководцы Чингисхана Джебе и Субедей одержали победу над Русью, у которой не нашлось ни одного достойного предводителя, что смог бы дать достойный отпор захватчикам. Следует отметить, что, по мнению Б. Л. Васильева, Субедей еще сыграет свою роль и во взаимоотношениях между Невским и Батыем. За свою беспечность русичи поплатились сполна: Мстислав Черниговский, Мстислав Киевский и еще шестеро князей сложили свои головы на поле брани.

Все эти печальные события описаны не только в древних русских летописях, но и в таком произведении древнерусской литературы, как «Повесть о битве на Калке, и о князьях русских, и о семидесяти богатырях». Авторы его признают, что Русь не вынесла горькие уроки из первого серьезного столкновения с монголами, и битва на Калке показательна не столько поражением, сколько отсутствием сплоченности среди русских княжеств. Ведь не только внешние нападения «косили» русский народ, но и внутренние распри. Л. Н. Гумилев приводил немало фактов, подтверждающих это: «…Новгород сражался с суздальцами как с иноземцами. В 1216 году в битве на реке Липце было убито свыше 9000 русских людей. В 1208 году Всеволод Третий Большое Гнездо «положил рязанску землю пусту». Убийство Глебом Владимировичем Рязанским шести своих братьев, приглашенных на пир, а также сопровождавших их бояр и слуг (1217). Убийца бежал к половцам и там умер в безумии… Ягайло вел против Дмитрия Донского волынские и киевские полки… и так далее».

Несомненный интерес представляет и оценка всех обстоятельств первого сражения русичей с монголами, данная А. Бушковым. Он излагает ее в русле своей версии о Руси-Орде так: «В общем-то историческая наука давно уже не отрицает того очевидного факта, что события на реке Калке — не нападение злых пришельцев на Русь, а агрессия русских против соседей. Судите сами. Татары (в описаниях битвы на Калке монголы ни разу не упоминаются) воевали с половцами. И прислали на Русь послов, которые довольно дружелюбно попросили русских в эту войну не вмешиваться. Русские князья этих послов… убили, а по некоторым старым текстам, не просто убили — «умучили». Поступок, мягко говоря, не самый пристойный — во все времена убийство посла считалось одним из самых тяжких преступлений. Вслед за тем русское войско выступает в дальний поход. Покинув пределы Руси, оно первым нападает на татарский стан, берет добычу, угоняет скот, после чего еще восемь дней движется в глубь чужой территории. Там, на Калке, и происходит решающее сражение, союзники-половцы в панике бегут, князья остаются одни, три дня отбиваются, после чего, поверив заверениям татар, сдаются в плен. Однако татары, разозленные на русских (вот странно, с чего бы это?! Никакого особого зла те татарам не сделали, разве что убили их послов, напали на них первыми…), убивают плененных князей. По одним данным, убивают просто, без затей, по другим — наваливают на них, связанных, доски и садятся сверху пировать, негодяи».

Бушков не случайно называет напавших на русичей пришельцами, поскольку «та самая «Повесть о битве на Калке» отчего-то не в состоянии… назвать противника русских!». Вот что в ней пишется: «…из-за грехов наших пришли народы неизвестные, безбожные моавитяне, о которых никто точно не знает, кто они и откуда пришли, и каков их язык, и какого они племени, и какой веры. И называют их татарами, а иные говорят — таурмены, а другие — печенеги». Не правда ли, звучит странно? И татар, и печенегов, и таурменов русичи хорошо знали. Этот факт можно считать первой загадкой. Настораживает писателя и то, что, по свидетельству автора «Повести», «были с татарами и бродники». А это, по мнению Бушкова, свидетельствует о том, что «часть войска, с которым рубились русские князья на Калке, была славянской, христианской». «А может, не часть? — пишет он дальше. — Может, и не было никаких «моавитян»? Может, битва на Калке и есть «разборка» меж православными? С одной стороны — несколько союзных русских князей, с другой — бродники и православные татары, соседи русских?.. Таким образом, битва на Калке — вовсе не столкновение с неведомыми народами, а один из эпизодов междоусобной войны, которую вели меж собой христиане-русские, христиане-половцы и христиане-татары». Налицо еще одна загадка первого сражения русских с «монголами».

Если верить версии Бушкова, то становится ясно, почему разгрому южнорусских князей на Калке не придали значения ни во Владимире, ни в Новгороде. И когда ровно через 13 лет по проторенной дороге хан Батый повел свои полчища на Русь, та, раздробленная на удельные, враждующие между собой княжества, снова пала перед ним в жарких боях. Ученые оставили нам порой совершенно противоречивые мнения о грандиозном походе Батыя. Так, российский историк Н. И. Костомаров пишет: «13 век был периодом самого ужасного потрясения для Руси. С востока на нее хлынули монголы с бесчисленными полчищами покоренных татарских племен, разорили, обезлюдили большую часть Руси и поработили остаток народонаселения…» А Л. Н. Гумилев отмечал: «…Новгородская Республика, Полоцкое, Смоленское и Турово-Пинское княжества не пострадали… Пострадавшие города, в том числе Владимир и Суздаль, были быстро отстроены, и жизнь в них восстановилась». Примечательно, Владимир-Волынский был взят «копьем и народ "изби не щадя" успел убежать в лес и позже вернуться, а церковь Богородицы и другие поселения уцелели». Конечно же существует и другая версия происходящего. Историк А. В. Шишов пишет: «…Последние оставшиеся в живых защитники стольного града и великокняжеская семья укрылись в церкви Святой Богородицы. Батыевы воины натаскали к храму дров и всего, что могло гореть, и зажгли костер. Все, кто спасался "в полатех", задохнулись от дыма и жара». Исторический факт, что жестокому разрушению подвергся город Козельск. Так называемый — «злой город», в котором были убиты послы. Монголы считали, что подданные князя несут ответственность за его деяния. Как мы видим, монголы были жестоки, но это жестокость на уровне эпохи.

Следует подчеркнуть, что междоусобная вражда между князьями унесла не меньше человеческих жизней. Но не только русские князья неоднозначно «проявили» себя в борьбе с монголами. Так, профессор Н. В. Тимофеев-Ресовский рассказывал, что «…около Козельска есть село Поганкино, жители которого снабжали провиантом монголов, осаждавших "злой город". Память об этом была в XIX веке настолько жива, что козельчяне не сватали поганских девиц и своих не отдавали замуж». По мнению Л. Н. Гумилева: «Такое снижение патриотизма должно было привести народ к вырождению и гибели, как древних римлян, или к порабощению иноплеменниками, как полабских славян и прусов. Но не случилось ни того, ни другого; наоборот, новая Россия добилась большей славы, чем Древняя Русь… И это удалось… благодаря гению Александра Невского». Но до него попытки наладить отношения с Золотой Ордой предпринимал его отец, князь Ярослав Всеволодович. Он первым из русских князей проявил дипломатическую гибкость. Его поездку в Орду можно считать не просто успешной, а серьезной дипломатической удачей. Он явился на по клон к Батыю и получил от хана ярлык на великое княжение. Внимательно, с недоумением рассматривал Ярослав чуждый по названию «ярлык» — ханскую грамоту, «силою вечного неба» подтверждающую его права на Русь, а также пропуск на родину — золотую дощечку с выцарапанным на ней столь же непонятным текстом — «пайцзу», которую на русский манер называли «байсой». Этот поступок Ярослава стал примером и открыл путь в Сарай и другим суздальским князьям — угличскому, ростовскому, ярославскому, которые тоже были отпущены Батыем «с честью достойною» и утверждены на занимаемых отчих столах. Даров это стоило немалых, ибо в Орде их требовали все — от гонца до самого хана.

Александр унаследовал мирную политику отца по отношению к Орде. Характеризуя ее, крупнейший русский историк Г. В. Вернадский писал: «Русь могла погибнуть между двух огней в героической борьбе, но устоять и спастись в борьбе одновременно на два фронта она не могла. Предстояло выбирать между Востоком и Западом. Два подвига Александра Невского, подвиг на поле брани на Западе и подвиг смирения на Востоке, имели единственную цель — сбережение православия как источника нравственной и политической силы народа». Известно, что агрессия Запада несла беды никак не меньшие: она была профинансирована Ватиканом. Фанатики крестоносцы поголовно вырезали русское население. Перед крестоносцами стояла задача — разгром православия. «Здесь нападение направлялось не на землю или имущество, но на самую душу народа — на Православную церковь. Они не проходили огромных пространств, но захватывали землю пядь за пядью, твердо, навсегда укреплялись в ней, воздвигая замки…» — писал историк-эмигрант Н. А. Клепинин. Монголы же были веротерпимы, духовной культуре славян они угрожать не могли, а также не посягали на саму государственность. Монгольские завоевательные походы заметно отличались от западных. После первого удара по Руси до Пскова, Смоленска, а также Новгорода они не дошли, а вернулись обратно в степь.

Монголы не стремились полностью разорить Русь. Ведь она являлась для них главным источником дани и других ресурсов, то есть русских мастеров и ремесленников. А еще Русь отделяла Золотую Орду от Западной Европы. Поэтому монголам, так же как и русскому народу, был необходим на Руси такой лидер, который бы сумел сохранить ее государственность и целостность. Князь Александр Ярославич и оказался именно тем человеком. Очень ярко его охарактеризовал историк князь М. М. Щербатов: «Сей государь исполнен был всеми добродетелями, был храбр на поле брани, яко многия одержанныя им победы над немецкими, чудскими и литовскими народами…, тверд в предприятиях своих…, и, наконец, толь великую мудрость имел в правлении, что, невзирая на тогдашнее разорение России, нашел способ себя учинить почтенна татарам и страшна немцам, шведам и литовцам…»

Но почему именно Александр Невский, правивший в Великом Новгороде, который не был захвачен монголами, стал, образно говоря, главным переговорщиком с Золотой Ордой? Прежде чем ответить на этот вопрос, стоит хотя бы кратко коснуться отношений князя с новгородцами. 

Уходя в 1236 году княжить в престольный Киев-град, Ярослав Всеволодович созвал народное вече. Меч — символ княжеского наместника — при всем честном народе он передал в новгородском храме Святой Софии своему сыну Александру, а тот принес присягу Новгороду. Так шестнадцатилетний княжич сделался правителем Новгородской республики.

Но, как говорится, возраст делу не помеха. При тогдашнем воспитании сильные характеры в княжеской среде складывались с детства. Князь Ярослав сам очень рано стал воином и политиком и, конечно, того же ждал и от сыновей. Воспитывая их по своему подобию, он растил людей умных, смелых и решительных. Кроме того, юное поколение князей, живших после битвы на Калке, рано мужало на поле брани, в смутах взаимных междоусобиц.

В начале своего правления в Новгороде Александр недоумевал — разве можно ставить на вече в один ряд князя и мужика, пусть даже и богатого. А еще его удивляло то, что в поход новгородское войско вел не князь, а посадник или тысяцкий. И на деньгах новгородских был изображен не князь, а София — ангел мудрости, и печати здесь у всех разные — и у князя, и у посадника, и у тысяцкого. Но труднее всего Александру было понять, как ему править вольным городом, в чем уступать боярам, а где проявлять свою княжескую волю. В связи с этим представляет интерес легенда, о которой упоминает российский историк В. Т. Пашуто в своей книге об Александре Невском. Освещая первые месяцы его пребывания в Новгороде, он пишет: «София, как и все прекрасное, очень привлекала внимание Александра, и он очень часто заходил в храм. Пол в Софии мозаичный, роспись XII века и вверху огромное изображение Вседержителя. О нем у новгородцев существовала своя легенда. Еще в середине XI века, при Ярославе Мудром и владыке Луке, в Новгород «приведоша иконных писцов из Царяграда и начата подписывати во главе» в куполе. Иконописцы тогда написали Спаса с благословляющей рукой, но поутру будто бы нашли ее сжатой. По велению Луки написали снова, и опять оказалась она сжатой. Так тщетно писали три дня. Наконец на четвертый день от образа Спаса раздался глас: "Писари, писари, о, писари! Не пишите мя благословляющею рукою, напишите мя сжатою рукою, аз бо в сей руке моей сей великий Новград держу; а когда сия рука распространится, тогда будет граду сему скончание". Ярослав словно предвидел, что Александр не раз защитит Новгородскую республику от вражеских вторжений».

Так что же из себя представлял Новгород в то непростое для Руси время? Александр Ярославич знал, что Новгород не единственный вольный город. Такие города существовали и в Европе, и на Балтийском и Средиземноморском прибережьях. Но не было среди них равного ему по обширности владений. Ведь Господин Великий Новгород, как уважительно называли его, включал в себя весь север Руси — от Финского залива до Уральских гор. А на юго-западе Новгородская земля граничила с Владимиро-Суздальским княжеством. Вот как новгородские бояре удержали за собой земли соседних нарохарактеризовал ее В. Т. Пашуто: «Обретя самостоятельность, дов. В них стояли русские крепости, куда свозилась дань из сельской округи. На Волхве такой крепостью была Ладога. Она защищала торговые пути от нападений с севера и служила опорным пунктом освоения Карелии, где возник город Олонец; на западе находился основанный еще Ярославом Мудрым Юрьев — центр новгородской власти в чудских и латвийских землях. Крупными городами Новгородской земли были Торжок, Beликие Луки, Старая Руса, Городец. По берегам Невы и Финского залива новгородские бояре собирали с северных народов дань — мед, воск, меха, связанные в «круглые бунты» на кольцах из прутьев, серебро, драгоценный моржовый клык, рыбу. Боярская республика стояла в центре водных путей, связывающих Русь с другими странами. Новгородские купцы плавали в Швецию, в другие страны Европы — Польское поморье, Германию, Данию, вплоть до Англии и Италии. Также из вольного Новгорода был проложен путь и по суше — через Юрьев к Двине и далее к Неману и Висле — в Пруссию. По рекам Мчта и Тверца купцы плыли к Волге, а затем через владения владимиро-суздальских князей — в Каспийское море. На Каспийском побережье они торговали с купцами из Средней Азии — Самарканда, Бухары, а также арабского Востока. Ни Любек, ни Бремен не идут с ним в сравнение, ни даже Венеция, владения которой также велики, но лоскутны. Неудивительно и то, что Новгород — свободолюбивый город».

Таким образом, Новгород в начале XIII века являлся одним из самых многочисленных и процветающих городов Руси. Центром всей экономической жизни города являлся новгородский торг. Что же касается политической жизни, то она была сосредоточена главным образом в руках бояр. Боярская республика имела собственный высший государственный орган, своеобразный парламент — совет господ. Его заседания проходили в храме Святой Софии. Отношения парламента с приглашенным на правление князем согласовывались особыми договорными грамотами. Примечателен тот факт, что от княжеской власти новгородцы освободились в 1136 году. Князь Всеволод Мстиславич пытался втянуть Новгород в борьбу за земли в Южной Руси и Суздалыцине. Вече обвинило его в том, что он не отстаивает интересы новгородцев, не жалеет смерда-крестьянина, покушается на чужие земли и в ратном деле себя не проявил. Семья князя была взята под стражу. В конце концов после двухмесячных переговоров Всеволод был отпущен, но все же победили горожане, ибо тогда впервые в истории Древней Руси город получил статус самостоятельной республики — вольного города. Но полностью без князя Новгород обойтись не мог. Обязанности полководца города исполнял приглашенный князь. Но поскольку новгородцы опасались, что князь в случае неповиновения воспользуется военной силой, ему разрешалось приводить с собой не более 300 воинов.

Большое внимание боярская республика уделяла защите новгородских земель. На народных собраниях определялась численность и маршруты движения защитников города. По древнему обычаю каждая семья посылала на ратное дело всех взрослых сыновей, кроме младшего. Отказаться от защиты родного края было страшным позором. Новгородское войско насчитывало около 20 тысяч ратников — цифра для того времени впечатляющая. Но в поход отправлялась половина войска, так как другая часть нужна была городу для защиты границ в случае войны.

Предводителем войска был князь, его помощниками — посадник и тысяцкий. В случае нападения князь вызывал из города резервные войска. Также он мог обратиться за помощью к родичам из других княжеств. Этим и объяснялось, почему на правление приглашали князя со стороны.

Следует отметить, что Новгородская республика славилась оружейным производством, поэтому в оружии и доспехах у воинской рати недостатка не было. Также Великий Новгород имел собственный флот, который использовался не только для торговых целей, но и для военных. Новгородцы славились как опытные моряки.

Высшим органом власти в новгородском княжестве было вече — собрание всех свободных граждан, достигших совершеннолетия. Представителем города перед князем был избранный вечем посадник, охранявший интересы горожан и отстаивающий их права. Без него князь не имел права ни судить новгородцев, ни раздавать волости.

Свободолюбивые и строптивые жители города сами приглашали князей на правление. А в случае ссоры горожан с каким-нибудь из них вече указывало ему на дорогу, ведущую из города, со словами: «Иди, княже, ты нам не люб!» Известно, что новгородцы несколько раз ссорились с отцом Александра Ярославом, но вынуждены были вновь призывать его обратно, так как нуждались в его помощи от внешних врагов.

Хотя новгородцы и утверждали, что их вече выражает волю всего народа, на самом деле так было не всегда. В. Т. Пашуто пишет: «Путем подкупа, угроз и насилия бояре составляли себе большие партии из так называемых "худых мужиков вечников" — и добивались всего, чего хотели. Часто в случае несогласия вече делилось на партии, и споры заканчивались побоищами и погромами. Случалось иногда, что одно вече "звонили" на Торговой стороне Новгорода, другое — на Софийской; оба веча сходились и спорили на Волховском мосту, соединяющем эти части города. Так, на одном из веч дело дошло бы до кровопролития, если бы не началось сильное наводнение, сорвавшее Волховский мост и разделившее два враждующих веча, которые уже готовились с оружием в руках отстаивать свою точку зрения».

Так что не все было гладко и в самой боярской республике, и за ее пределами. На границах новгородских земель становилось все тревожнее. Не было покоя на западных рубежах Руси. Скандинавские монархи, немецкие рыцарские ордена — все пытались завоевать лакомый кусок в виде псковских и новгородских земель. Чтобы как-то изменить положение, князь Ярослав Всеволодович предпринимал попытки объединить военные силы русичей и нанести удар по городу-крепости Риге, откуда шли беды на многострадальную Русь. На помощь новгородскому и псковскому войску князь вызвал владимирские дружины, но они не пришли. Новгородское и псковское боярство решило заключить мирный договор с Ригой. В псковской грамоте писалось: «Тобе, княже, кланяемся и братьям-новгородцам, в поход не идем и братьи своей не выдаем; а с рижанами мы мир взяли. Вы к Ревелю ходивши, серебро взяли, а сами ушли в Новгород, а города не взяли и договора не было; и у Ведена — также и у Оденпе — также; а за это немцы нашу братью перебили на озере, а других увели в полон, а вы учините раздор — да прочь; а если на нас замыслили, то мы против со Святой Богородицей; уж вы лучше нас иссекете, а жен и детей заберите себе, словно поганые; то вам кланяемся». Распри бояр с князем Ярославом подрывали мощь Руси, ослабляли положение Новгорода в Прибалтийских землях. Долго убеждал он совет господ, но все было тщетно. Бояре твердили князю: «На Ригу не пойдем! А тебе, княже, кланяемся». Вероятнее всего, совет господ усмотрел в возможном походе усиление княжеской власти, поэтому и отказался. Как и прежде, Древняя Русь не блеснула сплоченностью перед общим врагом.

Гораздо позже с такими же трудностями столкнулся и князь Александр [44]. Сложно было ладить с гордыми и своенравными новгородцами. Но, несмотря на трудности, шестнадцатилетнему Александру это удавалось. Видимо потому, что народ уважал и ценил его за доблесть и отвагу, за сдержанность в словах, за обходительность с простым людом. С ранних лет Александр присутствовал на вече, иногда на совете, слушая беседы отца. Он знакомился с договорами, которые заключались на Руси с великими и вассальными князьями, с епископами и вольными городами, учился внешней и внутренней дипломатии. Но главной обязанностью князя была защита Новгорода от врагов. И новгородцы ценили молодого правителя не только за ум, но и за военные успехи, за то, что всегда требовал воинской дисциплины, умелого обращения с оружием.

Большое значение молодой князь придавал обороне города. По его приказу были укреплены берега Шелони, на пути, ведущему в Новгород, выставлена охрана у впадения реки в Финский залив. Новгородцы привыкли к молодому, сдержанному, ладно сидевшему на коне князю. Здесь, в Новгороде, он впервые понял: будущее грозно, придется с мечом защищать свои права на княжение и само княжение от внешних врагов.

Между тем события, заставившие его по-новому взглянуть на город, были уже не за горами. В 1238 году стали появляться их первые предвестники. Страх и трепет вселило в людские души солнечное затмение. Как пишется в древней летописи, на третий день августа «бысть знамение в солнци… бысть тьма с запада в нем, и бысть аки месяць 5 день, а с востока светло, и опять с востока тьма бысть». Это явление было расценено как предупреждение о том, что скоро быть беде. 

Мрачные предзнаменования начали сбываться. Сначала с Запада пришли на Русь отряды крестоносцев. Вслед за ними на русские земли двинулась Батыева рать. Монголы разгромили войско Рязанского княжества, а в Великом княжестве Владимирском взяли 14 городов. На подступах к Новгороду им оказал сопротивление небольшой городок-крепость Торжок. После долгой осады 5 марта 1238 года он был взят, потому что так и не получил помощи от Новгорода. Горько было осознавать князю Александру, что он не мог помочь пограничной крепости, поскольку подчинялся совету господ. А совет, так же как и вече, принял решение запереться в городских стенах и молиться. И только если захватчики придут к Новгороду, то биться до последнего. Князю же поручили готовиться к обороне города.

Казалось, что схватка с монголо-татарами была неминуемой. Когда Батыева рать от Торжка двинулась на север, новгородцы пережили вместе с князем Александром тревожные дни. Народ укрывался в лесах. Часть жителей северной Руси искала спасения даже в Норвегии. Но случилось чудо. Когда до города оставалось только 100 верст [45], монголы, дойдя до урочища Игнат-Крест, вдруг повернули к югу. Это было невероятным счастьем для Новгорода. Согласно основной версии, выдвигаемой большинством историков, город был спасен наступлением весны, таянием снегов и распутицей. Батый, предпочитавший зимние походы, устрашился разлива рек и озер и двинулся в более сухие места к югу. «И тамо доити поганым возбрани некая сила божественная, — говорит «Степенная книга» [46], — и не попусти им ни мало приближитися не токмо ко пределам Великаго Новаграда, но идеже и инде прилунится им тогда пребывати и воиньствовати супротивных и враждующих Литву и Немец».

Совершенно другую версию отстаивает историк А. В. Шишов, который пишет: «Не мог не знать монгольский владыка о воинственности и многочисленности новгородцев и сильно укрепленном городе на Волхве. Хан Батый и его военачальники видели перед собой пример небольшой новгородской крепостицы, устоявшей против огромного войска в течение двух недель [47], и не хотели рисковать». Да, действительно силы монголов были ограничены. Скорее всего, их было не более 20 тысяч, измотанных тяжелыми боями. К этому времени монгольские войска были истощены многими битвами, они взяли множество городов, понесли большие потери в битве с русскими князьями на реке Сити. Не стоит забывать и о том, что, покорив часть Руси, монголы должны были оставлять на ее территории своих людей. А ведь для успешного штурма такого большого и хорошо укрепленного города, как Новгород, монгольское войско должно было обладать перевесом сил над обороняющимися. А этого у Батыя не было. Вероятнее всего, такого же мнения придерживался и полководец монгольского войска Бурундай, который согласился не идти на приступ Великого Новгорода, а вместо этого укрепить свое поредевшее войско.

Стоит также отметить, что монгольской коннице было бы очень трудно штурмовать вольный Новгород: две большие и укрепленные части города — Софийская и Торговая сторона — располагались на берегах широкого Волхова с Великим мостом посередине. Для того чтобы окружить город, понадобилось бы множество войск. Сотни ладей, челнов и лодок стояли в центре Новгорода. Для подкрепления или эвакуации жителей также можно было воспользоваться речным флотом. Для монголов флот новгородцев, идущий по широкому Волхову, был неуязвим. Монгольская конница не могла преследовать флотилию, так как по берегам реки была лесная чаща. Важное значение имело и направление реки. Военные передвижения речного флота могли осуществляться как против течения Волхова на веслах и парусах, с быстрым выходом на просторы озера Ильмень к приграничному городу-крепости Русса, так и вниз по течению. Там, в низовьях реки, стояли в глухих лесах деревеньки и город-крепость Ладога, где можно было найти убежище.

К тому же у Новгорода существовала налаженная связь с городами-крепостями Ладогой, Руссой, Псковом, Изборском. И это предоставляло новгородцам возможность неожиданных ударов по монголам с флангов и тыла. Следует учесть и еще одно обстоятельство: выступать на Великий Новгород — значит быть вскоре отрезанным весенним паводком. Это лишало монголов возможности подкрепления, а также и возможности отступления. Кроме того, для горожан весенняя пора — самое голодное время. Но голод также угрожал и монголам. Видимо, все эти обстоятельства в совокупности и обусловили решение Батыя повернуть свое войско назад.

Такова точка зрения подавляющего большинства отечественных историков. Не разделяют ее лишь уже упомянутые здесь сторонники «новой хронологии». В частности, А. Бушков, согласно своей версии о Руси-Орде как едином государстве, пишет: «Если "Батый" — это Александр Невский, нет ничего странного в том, что он не пошел на Новгород. Не было никакой необходимости. К чему брать приступом свой же собственный город? При всем своенравии новгородцев (не раз Александра допрежь выгонявших) в то время отношения князя и горожан были как раз нормальными. Как сообщает одна из летописей, еще Всеволод Большое Гнездо добился от Новгорода обещания избирать впредь князей только из числа его потомков». Но тогда как объяснить тот факт, что «татарскому удару» не подвергся и другой, не уступавший Новгороду по размаху торговли и богатству город, такой как Смоленск? Если следовать версии Бушкова, то Александру (читай Батыю) было бы выгодно подмять под себя соперника. Оказывается, вовсе нет. По мнению писателя, нападение на столь значимый центр международной торговли, каким являлся Смоленск, «имело бы для виновника нехорошие последствия». Ведь «против него немедленно ополчились бы не только купцы Русской земли, но и иностранные государства». «Могли бы такие соображения остановить степняка-Батыя? — вопрошает Бушков и сам же дает ответ: — Ни в коей степени — что ему "мировое общественное мнение"? Могли бы такие соображения остановить Батыя-Александра? Обязательно. В конце концов, его целью была не добыча, а усиление своей власти над Русью. А это требовало и умения вести сложные политические игры, учитывать многие факторы. Александр ни за что не стал бы ставить под удар внешнюю торговлю Руси. А потому "злые татаровья" так никогда и не появились под Смоленском…». Предположение интересное, но основывающееся исключительно на логике автора.

Поэтому от гипотез вернемся к официальной версии. Следуя ей, новгородское войско ждало неприятеля и было готово биться с ним даже на стенах города. Но не исключено также, что новгородские бояре, чтобы не допустить нападения на город, применили дипломатию и такое сильное оружие, как деньги. Их возможное предложение откупиться могло быть охотно принято забредшими в селигерские болота завоевателями. Так или иначе, но страшная гроза для Новгорода прошла стороной. Однако, несмотря на это, Александр сказал: «Русь для меня — не Новгород со Псковом и даже не земля Владимирско-Суздальская. Русь — это все, все наследство прадеда моего Владимира Мономаха…» Тем самым он заявил о своей готовности сражаться за свободу всех русских земель от Золотой Орды.

Но сражаться ему пришлось не с монголами, а с ближайшими европейскими соседями — шведами и немцами. Первое его знаменитое сражение, которое принесло ему славу на долгие века, состоялось 15 июля 1240 года на берегах Невы и закончилось полным разгромом шведов. Именно после него князь Александр Ярославич первым из русских князей получил прозвище за победу на поле брани и стал называться Невским. Другая знаменитая битва, известная как Ледовое побоище, произошла 5 апреля 1241 года на льду Чудского озера. Как отмечает историк Г. В. Вернадский: «Немцы и чудь построились свиньею (клином); им удалось прорвать линию русской рати, но в это время Александр с отборным войском зашел немцам в тыл и этим решил дело. Разгром неприятеля был полный». В «Житии» великого князя и прославленного полководца говорится: «И была злая сеча, раздавался такой треск от ломающихся копий и звон от мечей… и не было видно льда, ибо он покрылся кровью…»

Этими победами Александр Невский обезопасил западные границы Руси. Теперь надо было приложить все усилия для того, чтобы ослабить тяготы монголо-татарского ига. Ведь несмотря на то, что враг до Новгорода так и не дошел, город, так же как и другие русские города, был вынужден подчиниться монгольской власти. Первым, кто отправился в 1239 году на поклон к хану Золотой Орды, стал отец Александра, князь Ярослав. Почему именно он и как ему удалось договориться с золотоордынцами? У историков подобных вопросов, как правило, не возникало. А вот писатель Бушков, озадачившись ими, дает такой ответ: «До "вторжения татар" Ярослав Всеволодович пребывает, полное впечатление, в унижении и безвестности. Княжит в городке Переяславле-Залесском, который тогда был глухой дырой и входил в состав Владимиро-Суздальского княжества, которым правил брат Ярослава Юрий. Как я ни копался в трудах историков и сборниках летописей, не мог найти сведений о каких бы то ни было свершениях Ярослава до 1238 г., кроме участия в нескольких междоусобицах. Совершенно бесцветная жизнь третьесортного князька, осатаневшего от скуки в богом забытой провинции… И вдруг все меняется — рывком! По Владимиро-Суздальскому княжеству молниеносно проносится «ордынская» конница, один за другим падают города. С тем самым удивительным проворством, о котором мы уже говорили, степняки в считанные дни обучаются войне в лесных чащобах, где, на реке Сити, и уничтожают князя Юрия с его дружиной. В разоренный Владимир прибывает Ярослав. …отсюда и начинается возвышение Ярослава, прозябавшего дотоле в безвестности». По мнению Бушкова, никаких «пришельцев нет», просто «в результате хорошо спланированной военной операции князь Ярослав захватывает власть над значительной частью Руси». Так кто же, как не он, может после этого претендовать на старшинство над прочими князьями? Традиционная версия историков толкует события, связанные с княжением Ярослава, конечно же по-другому. 

Как пишут русские летописи, Батый встретил Ярослава с почестями и поставил его «первым над князьями», выдав на то специальный ярлык. Более того, по сообщению итальянца Плано Карпини, князь становится представителем Батыя в столице Монгольской империи Каракоруме, где проходят выборы верховного хана. Ободренный таким приемом и результатами поездки, великий князь даже не догадывался, чем обернется для него эта ханская «милость». Да и как он мог тогда подумать, что вскоре превратится в заложника политической борьбы за власть среди монгольских ханов.

А тем временем между Золотой Ордой и Монгольской империей стали складываться непростые отношения. Батый все больше и больше укреплялся в своем могуществе, что не могло нравиться вдове умершего хана Удегея — ханше Туракиной. Все сложнее и сложнее становилось управлять Батыевым царством из далекого Каракорума. Еще одним дерзким вызовом центральной власти стало самовольное строительство Батыем степной столицы.

Демонстрируя все большую и большую независимость от Каракорума, правитель Золотой Орды тем самым подписал смертный приговор своему даннику князю Ярославу. Согласно официальной версии, в его гибели, происшедшей в 1246 году, повинна властолюбивая, глупая и жадная ханша Туракиной. Зная, что он является старшим среди русских князей, вдова великого хана решила его уничтожить. И сделала она это с поистине азиатским коварством. Ханша удостоила князя особой милости, пригласив его к себе в гости и собственноручно угощая отборными яствами. Вернувшись после этого угощения, Ярослав сильно занемог и на седьмой день умер в страшных мучениях. «Все тело умершего покрылось многочисленными пятнами и при этом удивительно позеленело», — так писал в своих дневниках Плано Карпини.

В Лицевом своде [48] XVI века миниатюрист представил исполненное горести изображение «смерти при дороге»: кони, остановившиеся у дороги, пустые телеги, опечаленные люди и тело князя на смертном ложе. Известие о гибели князя на Руси истолковали однозначно: в волынской летописи прямо сказано, что князя «зельем уморили»; в суздальской осторожно замечено, что он умер «нужною», т. е. насильственной смертью. Тело Ярослава доставили во Владимир и похоронили в Успенском соборе. Летописец сообщает, что «слышав Олександр смерть отца своего, приеха из Новограда в Володимир и плакася по отце своемь». Для молодого новгородского князя эта потеря была невосполнимой, ведь ушел из жизни не просто отец, а самый главный его наставник и друг.

Однако в последнее время у историков появились и другие мнения относительно гибели Ярослава. Существует версия о том, что Батый якобы узнал, что Ярослава в Каракоруме ожидает смерть. Он даже послал гонца, чтобы предупредить великого князя, но тот опоздал — правитель стольного града Владимира был уже отравлен. Другое предположение о гибели Ярослава выдвигает в своей книге «Александр Невский» писатель-историк Б. Л. Васильев. По его представлению, все происходило следующим образом. В то время в Орде было неспокойно. Безрадостные вести поступали из Каракорума. Гуюк, сын ханши Туракиной, пытался задавить Золотую Орду копытами своего войска. Кроме захвата огромных богатств, он преследовал еще одну цель: полное уничтожение Батыя. Но для этого ему нужна была поддержка православных русских княжеств. Так как он готовился к походу на Европу, его путь пролегал через монгольские степи, а затем и через Русь…

Правитель Золотой Орды также видел свое спасение только в союзе с северными княжествами Руси. Но он понимал, как пишет Б. Л. Васильев, что «Гуюк был несоизмеримо сильнее, а обещание сильного всегда весомее обещаний загнанного в угол…». Кроме того, любимый внук Чингисхана знал, что князь Ярослав податлив на лесть, а в Каракоруме льстить умеют. Батый опасался того, что если князь владимирский вместе с ханом Гуюком решится отправиться в совместный поход на Европу, то Золотая Орда исчезнет, «как пыль на ветру», а русские княжества превратятся в «дойную корову ненасытного Гуюка». Далее Б. Л. Васильев пишет: «Невский не станет помогать нам (Золотой Орде), если его отец поддержит Гуюка. Что можно сделать, чтобы князь Ярослав отказался от совместного похода на католиков?» Выход был только один — отравить Ярослава и сделать это так, чтобы подозрение пало на Каракорум. Таким образом, по мнению писателя, трагическая гибель князя была организована не ханшей Туракиной или ее сыном, а самим Батыем.

Какая из этих версий отвечает исторической действительности, сказать трудно, поскольку прямых доказательств ни одна из них не имеет. Зато достоверно известно, что сразу же после смерти Ярослава между католической Европой и Золотой Ордой началась тайная война за привлечение в союзники его наследника, князя Александра Невского, который теперь стал правителем не только Новгорода, но и Переяславля. 

И католическая Европа, и Золотая Орда пытались перетянуть Александра, как одеяло, на свою сторону. Первая обещала князю за признание Римского престола помощь в борьбе с Ордой. Александр не доверял Западу, так как хорошо знал историю христианского мира. Он помнил о падении Царьграда (Константинополя), который был разорен и захвачен рыцарями-фанатиками, которые шли в Палестину с благословения Папы Римского.

В 1248 году к Александру прибыли два посла — кардиналы Галд и Гемонт с посланием от Папы Иннокентия IV. Их задача сводилась к тому, чтобы склонить князя к подчинению Риму. В послании, в частности, писалось: «Да будет тебе ведомо, что коль скоро пристанешь ты к людям, угодным нам, более того — Богу, тебя среди других католиков первым почитать, а возвеличении славы твоей неусыпно радеть будем…» Но в ответ Александр Невский написал Папе Римскому: «Сии все добре сведаем, а от вас учение не приемлем». Это означало, что князь отказался от союза с Западом.

С другой стороны, и Батый прислал своего гонца, которому, как пишет летописец, было велено сказать: «Иже в русских держателяхъ преусловущий княже Александре, вемъ яко разумно (известно) ти есть, иже мне Богъ покорил многие языки (народы), и вси повинуются державе моей. И паче ли всехъ единъ ты не радиши покоритися силе моей? Внимай убо себе; аще мыслиши соблюсти землю твою невредиму, то потщися немедленно приити до мене, и узриши честь и славу царствия моего, себе же и земле твоей полезная приобрещяши». С удивлением взирали новгородцы на дотоле невиданного монгольского посла, прибывшего к их князю. А вскоре разнесся слух, что Александра требуют в Каракорум, где ханша собирается «жаловать ему землю отца». Но князю был ясен ее коварный план: покончить с ним, как с его отцом, чтобы запугать Русь. В то время Александр потерял и мать. Она всегда остерегала сына, советуя опасаться и Рима, и Каракорума. Первый совет он исполнил, теперь пришла пора разобраться с правителями Монгольской империи.

Таким образом, на пороге своего тридцатилетия князь Александр Невский оказался перед выбором: с кем ему идти — с Сараем или с Каракорумом. Князь не поехал ко двору ханши, хотя гонцы ее снова и снова приходили к нему с новыми грамотами, сулили земли и милости. Александр Ярославич вынес твердое убеждение: надо как-то сотрудничать с Золотой Ордой и с ее помощью отбивать приступы католических держав. Поэтому вместе с братом Андреем он в 1249 году поехал в Орду. Путь был неблизкий. Описывая его, В. Т. Пашуто отмечает: «Расстояние от Владимира до Сарая равнялось 1250 километрам… Это по прямой, а по дорогам тех времен еще больше. Неудивительно, что уезжавших… друзья провожали как на тот свет. Когда Плано Карпини и его спутники после пятнадцатимесячного отсутствия воротились в Киев,… их встречали так: «…узнав о нашем прибытии, все радостно вышли нам навстречу, именно они поздравляли нас, как будто мы восстали из мертвых; так принимали нас по всей Руссии, Польше, Богемии». А ведь, в сущности, монахам ничего не угрожало — веротерпимость татар была общеизвестна. Другое дело — князь Александр».

И далее, описывая эту дальнюю и весьма трудную поездку, историк сообщает немало интересных подробностей: «Путь князей в Сарай лежал вдоль Волги. С собой надлежало взять, помимо зимней и летней одежды, мыла, флаконов с благовониями, посуды, запасы продовольствия, корчаги с медом и вином, соленья, варенья, окорока, ветчину, масло, мороженую рыбу, хлебы, ковриги, пряники, от цинги — лук, чеснок, укроп. А главное — достаточно денег, драгоценностей, мехов на раздачу ханам, их женам и ханским приспешникам и в ставках, и в пути. "Следует иметь великие дары для раздачи им, так как они требовали их с большой надоедливостью, и если их не давали", то "посол не мог соответственно исполнить своих обязанностей; мало того, он, так сказать, не ценился ни во что», — предупреждал Плано Карпини. То посол, а тут князья, которые рассчитывали на вассальный стол, притом не совсем обычный. Ведь новгородский престол Александр занимал не по воле хана — Новгород Орду не признавал. В сани были впряжены не русские кони, а купленные у монгол лошади, которые «умеют добывать копытами траву под снегом», когда в пути найти им «для еды что-нибудь другое нельзя, потому что у монгол нет ни соломы, ни сена, ни корму». С князьями, как и полагалось, ехали воеводы, бояре-советники, тиуны-управляющие и толмачи-переводчики с монгольского, арабского, греческого, латинского.

Ехали и духовники — отмечать в пути, если доведется, Пасху, Рождество и другие праздники; хлебом с солью и хлебом в святой воде, как положено, заменяя при этом пост чтением псалтыря. Будет с кем побеседовать о спасении души, будет кому грехи отпустить… Да что значат грехи и огни черного адского пламени! И без этого весь путь по Волге лежал меж двух огней: слева сильная орда Мауцы; справа орда хана Куремсы. Он, Куремса, как писал Плано Карпини, «господин всех, которые поставлены на заставе против народов Запада, чтобы те случайно не ринулись на монгол неожиданно и врасплох».

«До первой монгольской заставы приволжская равнина пуста и безжизненна. Уже к югу от Рязани открылась горестная картина, и таковой ей суждено оставаться еще многие десятилетия: кругом "печально и унынливо", и не видно "тамо ничтоже: ни града, ни села, точно пустыни велиа, и зверей множество…" В бывших половецких станах белели едва заметенные черепа и кости погибших. Время от времени попадались печальные памятники половецким прародичам — каменные истуканы не то в шляпах, не то в шлемах, сидящие и стоящие, сутулые, с отвисшими грудями, с руками, соединенными под толстым животом. Русские посольства неожиданно сталкивались с монгольскими разъездами, которые доставляли их к старейшинам застав. На Волге были устроены такие смешанные из русских и булгар поселения. Здесь, узнав, кто, куда и зачем едет, старейшины отправляли гонца к Батыю» (В. Т. Пашуто).

Наконец, князь Александр и Андрей прибыли в ставку правителя Золотой Орды, который утвердился в центре бывшей Половецкой степи. Посол Папы Римского Иннокентия IV Плано Карпини так описывал существующие в ней порядки: «Батый живет великолепно… У него привратники и всякие чиновники, как у императора, а сидит он на высоком месте, как будто на престоле, с одной из своих жен… У дверей шатра ставят стол, а него питье в золотых и серебряных чашах. Батый и татарские князья, а особенно в собрании, не пьют иначе, как при звуке песен или струнных инструментов… Сам Батый очень ласков к своим людям; но все же они чрезвычайно боятся его. В сражениях он весьма свиреп, а на войне хитер и лукав…» Пишет о том, что представляла собой Орда, и В. Т. Пашуто: «Ставка Батыя оказалась вытянутым в длину городом, но не обычным, а из жилищ, поставленных на колеса. Это были круглые кибитки из прутьев и тонких палок, с дырой в середине для дыма. Этот странный город был окружен удаленными от него стоянками-поселениями половцев, булгар, русских и других подвластных Батыю народов, а также и иноземцев. Купцы, ремесленники, рабы, духовенство — все смешалось здесь в одну пеструю толпу, которая заполняла огромный базар, сопровождающий орду хана.

Орда — это, в сущности, центр поселения, Батыев двор. Все иноземцы точно знали, в какой стороне от ханского двора должны они снимать свои шатры. Самое видное место в этом поселении занимали русские, среди которых расположилось и прибывшее из Руси посольство. С этого момента ему полагалось от двора довольствие кочевника — кумыс, вино, вареное мясо без соли и просо. Хочешь — ешь, не хочешь — голодай».

Многие историки придерживались мнения о том, что Александру после приезда в столицу Орды предстояло проделать целый ряд церемоний. Прибывших к хану проводили между двумя огнями, так как по верованиям монголов — огонь есть чистилище для всяких злых умыслов и отнимает силу даже у скрываемого яда. Князя также сразу не допустили к Батыю, а предварительно отправили к волхвам. Те потребовали, чтобы он прошел «сквозь огонь и поклонился кусту и огневи и идолам их». Но русский полководец наотрез отказался от этого позорного поклонения, сказав при этом: «Не подобает ми, христианину сущу, кланятися твари, кроме Бога; но поклонитеся Святой Троице, Отцу и Сыну и Святому Духу, иже сотвори небо и землю, и море, и вся, яже в них суть». Тогда ханские слуги закричали: «Смерть ему, смерть!» Они немедленно донесли Батыю о дерзком поведении князя. Волхвы были уверены, что хан придет в ярость и подвергнет ослушника смертной казни, но к их величайшему изумлению хан приказал не принуждать Александра исполнять установленные обряды и пригласил его к себе. Вот как описывает последующие события военный историк А. В. Шишов: «"Почему ты, князь, не боясь смерти, отказался выполнить наши обряды?" — " Великий хан, — отвечал русский князь-воитель, — я поклоняюсь тебе, потому что ты человек и царь, но твари кланяться не стану. И Священный Воитель (Чингисхан) в своих законах признавал веру иноплеменников, мы же получаем православие с рождения от предков наших и вопрошаем: не кто ты по крови, а как веруешь? Но знаем и другое, что у Всевышнего все веры равны…"»

Историки до сегодняшнего дня пытаются понять, почему же хан Батый помиловал Александра. Может, дело в ратных подвигах князя — личной храбрости, славе русского полководца. Ведь сказал как-то Батый о Невском сражении: «Я высоко ценю битвы, оплаченные малой кровью…» А может быть, он ценил князя за мудрость. «Невский очень умен, если бы он был монголом, к его имени непременно добавили бы прозвище "сэчен" (мудрый)». Так, по мнению Б. Л. Васильева, отзывался о русском князе полководец и советник Батыя — Субедей. Вопрос о том, почему Батый прощает Александру (как раньше и Ярославу) поступки, «за которые любой нормальный владыка снес бы голову своему подданному», задает и Бушков. Его ответ нам уже известен: потому что «Батый — вымышленная фигура, которой частью приписаны деяния Ярослава, частью — Александра».

Возвращаясь к изложению традиционной версии, следует сказать, что перед Александром стояла трудная задача — определить свое отношение к Золотой Орде. Во время пребывания в ней он осознал всю мощь монгольского войска, внимательно изучал нравы и обычаи монголов. Такие наблюдения позволяли ему правильно выстроить взаимоотношения с Ордой. По словам Вернадского, «Александр выделил в монголах дружественную в культурном отношении силу, которая впоследствии помогла ему сохранить и утвердить русскую культурную самобытность от латинского Запада». До этой поездки у него, как и у большинства русичей, было исключительно враждебное отношение к монголо-татарам как к захватчикам. Он и теперь видел в них врага, но вместе с тем, сравнив их с «друзьями» на Западе, взвесив все «за» и «против», князь пришел к выводу о возможности установления с золотоордынцами таких отношений, которые позволили бы ему сохранить Русь. В своих рассуждениях, по мнению Н. А. Клепинина, он руководствовался следующим: «Татары лавинами находили на Русь. Тяжело давили ее поборами и произволом ханских чиновников. Но татарское владычество не проникало в быт покоренной страны… Татарские завоевания были лишены религиозных побуждений. Отсюда их широкая веротерпимость. Татарское иго можно было переждать и пережить. Татары не покушались на внутреннюю силу покоренного народа. И временным повиновением можно было воспользоваться для укрепления этой силы при все растущем ослаблении татар. Совсем иным был наступавший с Запада мир средневековья. Внешний размах его завоеваний был бесконечно меньше, чем татарские нашествия. Но за ними стояла единая, целостная сила. И главным побуждением борьбы было религиозное завоевание, утверждение своего религиозного миросозерцания, из которого вырастал весь быт и уклад жизни». Эти размышления, вероятно, и привели его к тому, что в конечном итоге, «отвергнув союз с Западом», Александр «принял подчинение Востоку».

Выбрать, как поступить с русским князем, должен был и Батый. Хан понимал, что в его власти убить Александра Невского, но он хорошо осознавал, что если совершит это, то за князя против Орды поднимется вся Русь. «Ничто не вечно, хан, кроме разумной власти. Неразумная власть всегда ищет врагов, разумная — союзников… если степь оградить силой русичей, она станет неприступной. У русичей есть два вождя — это Александр Невский и Данило Галицкий», — так говорил Батыю его друг и советчик полководец Субедей. Но все же, судя по древним летописям, хану была ближе рассудительность Александра, чем суетность Данилы Галицкого. Когда Невский защищал родную землю, Галицкий, бросив войска, бежал в Европу. Что еще особенно понравилось хану, так это то, что князь выиграл Невское сражение заведомо меньшими силами, потеряв при этом всего двадцать воинов. Батый не одобрил только рыцарского поединка Невского с ярлом Биргером, сказав, что полководец должен думать не о личной храбрости, а о своем войске. Иного мнения об этом поединке был ханский сын Сартак. Б. Л. Васильев пишет, что юноша, узнав эту историю, пришел в восторг и умолял отца поскорее познакомить его с Александром Невским.

Это знакомство состоялось в следующий приезд князя в Орду. Вот что пишет о нем известный русский историк Лев Гумилев в своей книге «Черная легенда»: «В 1251 г. Александр приехал в Орду Батыя, подружился, а потом побратался с его сыном Сартаком, вследствие чего стал приемным сыном хана и в 1252 г. привел на Русь татарский корпус с опытным нойоном Неврюем». При первой встрече с Сартаком князь подарил ему в знак дружбы меч, тот самый, которым он поразил в битве Биргера. Монгольский царевич, в свою очередь, преподнес Александру свой боевой меч. Обмен оружием и стал началом обряда побратимства. Так был заложен фундамент зарождающихся дружеских отношений. В отличие от сдержанного Батыя, Сартак был очень общителен и искренен. К тому же князь Александр был ровесником царевича, и потому им легко удалось найти общий язык.

«Названное братство Александра с Сартаком и положение приемного сына Батыя положили начало военному союзу Руси с Золотой Ордой, который всячески поддерживали и крепили продолжатели дела Александра Невского. Рядом с русскими ратниками сражалась против крестоносцев и ордынская конница. А Запад монголов боялся как огня…» — так пишет в своей книге «Александр Невский. Спаситель русской земли» современный российский историк С. Баймухаметов. О пользе союза с Золотой Ордой и примерах ее помощи Руси в борьбе с врагами упоминает и Лев Гумилев: «Новгород отстояла от немецких рыцарей татарская подмога в 1269 г. А там, где татарской помощью пренебрегли, потеряли все… Владимирское княжество устояло, несомненно, только благодаря тому союзу, который Александр Невский заключил с золотоордынскими ханами». По его мнению, тесная дружба с монголами скорее является преимуществом Александра Невского, нежели его ошибкой. Еще один российский историк, Валерий Захаров, утверждает: «Не Русь, как щит, заслоняла Европу от монголов, а Монгольский улус спасал молодую Русь от поглощения Европой. Чем была Орда для Руси, прекрасно понял св. Александр Невский, обратившийся к Европе с мечом, а к хану — с миром и союзом…»

Но с такой оценкой политического выбора Александра Невского согласны далеко не все. «Ни одна русская летопись не отмечает каких-либо особых деталей относительно взаимоотношений Александра Ярославича и Сартака», — пишет в своей публикации В. Л. Егоров. Далее, продолжает он, «факт побратимства не имеет никаких подтверждений ни в одном источнике и может рассматриваться лишь как авторская гипотеза». Более того, считает историк, русский православный князь не мог участвовать в языческом обряде братания, во время которого кровь двух участников ритуала должна смешиваться в чаше с кумысом и затем ими выпиваться. Самое большее, что мог позволить себе Александр в ханской ставке, это вручить правителю Золотой Орды и его окружению богатые дары, которые всегда являлись необходимым условием для успеха миссии.

Результатом поездки князей Александра и Андрея в Золотую Орду стало наделение их владениями на Руси. Правитель Орды распределил между ними русские земли весьма необычно. В руках Александра оказалась власть над Новгородом и Киевом, не считая наследственно удержанных Переяславля и Димитрова. Следовательно, Андрей попал к нему в подчинение. В то же время Новгород фактически зависит от Владимира, а править там должен Андрей. Тогда получается, что Александр — вассал Андрея. После такого ханского распределения трудно было понять, кто же на Руси великий князь. Вероятнее всего, Батый не хотел отдавать братьев на расправу другим князьям. Ведь у него сложились дружественные отношения с сыновьями Ярослава, и это давало немало выгод, поскольку дань в результате этого поступала в Золотую Орду постоянно. Но на этом трудности Александра и Андрея не закончились. Вскоре умер Гуюк, и новая великая ханша Огул-Гамиш потребовала у Батыя приезда в ее ставку князей Александра и Андрея. Правитель Золотой Орды спокойно отпустил князей в Каракорум, так как догадывался, что в далекой Монголии назревала нешуточная борьба за верховную власть, которую вели различные кланы из рода Чингизидов. Батый хотя и был самым главным претендентом на престол великого хана, занять его не стремился. Его всецело устраивала неограниченная власть в Золотой Орде. Батый прекрасно понимал, что пока в Каракоруме плетутся многочисленные придворные интриги, особой опасности Александр и Андрей не подвергаются. 

Если первая поездка Александра в Золотую Орду была связана с необходимостью передачи власти от почившего Ярослава его сыновьям, то вторая — продиктована необходимостью спасения русского народа от гнева золотоордынского правителя. Причиной его стал младший брат Александра князь Андрей. Породнившись с Даниилом Галицким, он стал ярым сторонником военных действий против Золотой Орды. Владимирский князь решил больше не подчиняться Батыю и начал готовить против него восстание. Он настроил против себя монгольских ханов также тем, что перестал собирать для них дань и возить дорогие подарки. Напрасно Александр Невский просил одуматься Андрея и Даниила Галицкого. Уговоры не подействовали.

Узнав об этом, Батый в ярости приказал наказать данников Золотой Орды. На Русь выступило Батыево конное войско, предводителем которого стал татарский царевич Неврюй. Князь Андрей не испугался «Неврюевой рати» и вышел ей навстречу. Монголы в ожесточенной битве одолели русичей, о чем в древнерусской летописи было написано: «И бысть сеча велика, гневом же Божиим, за умножение грехов наших, погаными христиане побежени быша». Из-за недальновидных действий молодого князя Андрея Владимиро-Суздальские земли подверглись страшному разорению, хотя Андрею Ярославичу с семьей и боярами удалось спастись. Гнев Батыя обещал быть ужасным. Правитель Золотой Орды еще раз продемонстрировал военную мощь своего государства.

Тревожась за младшего брата, Александр послал богатые дары хану. И только благодаря этому и его дипломатическим переговорам с Батыем дальнейшие карательные экспедиции «Неврюевой рати» были приостановлены. Впоследствии Александру Невскому удалось добиться прощения и для князя Андрея. Теперь хан признал Александра великим князем и дал ему ярлык на Владимир. А Андрей Ярославич, согласно ханской воле, сел на княжение в город Суздаль.

Во время одного из завоевательных походов на Угорскую землю был зарублен хан Батый. Новым правителем Золотой Орды стал Сартак. С ним князю легче было выстраивать мирные взаимоотношения. В 1257 году он совершает очередную поездку в Орду к хану Улагчи. Причиной ее стала женитьба ростовского князя Глеба Васильковича на дочери Сартака, перешедшей в христианство. Примечательно, что дочь Батыева внука Менгу-Тимура вышла замуж за Федора Ростиславича Черного — князя ярославского и великого князя смоленского. Историк Б. Л. Васильев также отмечает, что «во имя прочного мира Александр не исключал мысли жениться на дочке Батыя». Такой прием был верным средством в урегулировании дипломатических отношений между государствами.

Дальнейшие события, имевшие место с 1257-го по 1259 год, опять принесли на Русь смуту и раздор. Монгольские ханы решили упорядочить сбор дани путем переписи населения. Александр, предвидя столкновения простого люда с баскаками, добился в Золотой Орде того, чтобы сбором дани заведовали русские князья. Вместе с тем хан заручился поддержкой владимирского князя в содействии монгольским «численникам». Они прибыли в сопровождении военных отрядов. Народ Суздаля, Рязани, Мурома и других земель был уже переписан монгольскими чиновниками. Перепись во Владимиро-Суздальских землях проходила без столкновений, но когда монгольские чиновники прибыли в Новгород, началась смута. Новгородцы, благодаря Александру Невскому, не знали монгольских погромов и не понимали, с кем имеют дело. Сын Александра, князь Василий, отказался принимать переписчиков и велел казнить всех ханских посланников. Это спровоцировало в городе массовые мятежи. Церковь пыталась образумить бунтовщиков, но тщетно. К простому люду присоединились купцы, бояре. Новгородский летописец сообщает: «Приде весть изъ Русь, яко хотять Татарове тамгы десятины на Новегород; и сметашася люди чересъ все лето… а на зиму убиша Михалка посадника новгородци». Монгольские «численники» пригрозили князю Александру, что донесут хану о бесчинствах, творящихся в Новгороде.

Здесь следует заметить, что одна из причин возмущения простого люда в Новгороде против ханских чиновников состояла в несправедливом обложении данью. Так, ремесленник обязан был выплачивать столько же, сколько и боярин с богатой усадьбы. Александр с ужасом понимал, что на боярскую республику Золотая Орда вышлет очередную «неврюеву рать». И тогда будут «уведены в полон» и «посечены» русичи, разорены и сожжены города. Допустить этого Александр Ярославич не мог. Вместе со своим братом Андреем и ростовским князем Борисом он отправился в Новгород. К тому времени, когда русская дружина и ханские «численники» вошли в вольный город, князь Василий Александрович бежал в Псков. К несчастью, несмотря на доводы князя владимирского, новгородцы от переписи отказались. Получив дары, монгольские послы уехали в Орду, тем самым давая князю возможность самому разобраться с мятежниками. Тот попытался убедить новгородцев в том, что бунт грозит им монгольским нашествием и разорением, которое будет почище дани, поэтому им лучше заплатить ханским баскакам гривнами, чем жизнями. По словам русского писателя и историка XIX века Сергея Глинки, автора многотомной «Русской истории», Александр Невский обратился к новгородцам с увещеванием, призывая их к смирению: «В чем упорствуете? Жизнь братий ваших гибнет, а вы жалеете золота и серебра… Смиримся на время, недолго будет торжествовать власть иноплеменная, если укрепимся Богом, верой и единодушием». Но жители Новгорода не вняли его просьбе. И тогда князю пришлось применить силу. По свидетельству летописца, он жестоко обошелся с бунтовщиками, не хотевшими платить дань: «овому носа урезамша, а иному очи выимаша», говоря при этом, что людям, которые не видят очевидного, глаза не нужны. Такими ужасными мерами порядок все же был восстановлен.

Многие историки осуждают князя за то, что он пошел на применение крайних мер и так жестко обошелся с новгородцами. Но нельзя не учитывать, что в те времена нравы были жестокими, и князья вели себя в соответствии с ними. А самое главное, по словам В. Т. Пашуто, состояло в том, что «Александр понимал: уж лучше сразу принять требование хана, чем допустить опустошение монгольскими полчищами процветающих новгородско-псковских земель, разорение городов, уничтожение крепостей». Это было трудное решение, и не каждый правитель обладал достаточным мужеством, чтобы принять его. У Александра Невского оно, бесспорно, было. Эти же доводы приводит и историк-эмигрант Н. А. Клепинин, который пишет: «…перед св. Александром лежала трудная задача сдерживания возмущенного и озлобленного народа. Все его долголетние труды созидали здание на песке. Одно возмущение могло разрушить плоды многих лет. Поэтому он подчас силой и принуждением заставлял народ смириться под татарским ярмом, постоянно сознавая, что народ может выйти из-под его власти и навлечь на себя ханский гнев. Эта внешняя трудность усугублялась трудностью внутренней. Русский князь становился как бы на сторону хана. Он делался подручным ханских баскаков против русского народа… Эта трагичность положения между татарами и Русью делает из св. Александра мученика. С мученическим венцом он и входит и в русскую Церковь, и в русскую историю, и в сознание народа».

Совсем по-иному объясняет действия Александра А. А. Бушков. Он отмечает уникальность отношений, сложившихся между «ордынцами» и русскими, ссылаясь на многочисленные свидетельства историков о том, «как русские князья и «монгольские ханы» становились побратимами, родичами, зятьями и тестями, как ходили в совместные военные походы, как (назовем вещи своими именами) дружили». Это «братание», по мнению писателя, доходило до «непонятного абсурда»: «…скажем, подданные Александра Невского в один прекрасный день побивают до смерти ордынских сборщиков дани, но «ордынский хан» реагирует на это как-то странно: при известии об этом печальном событии не только не принимает карательных мер, но дает Невскому дополнительные привилегии, разрешает ему самому собирать дань, а кроме того, освобождает от необходимости поставлять рекрутов для ордынского войска». Еще одним поводом для сомнения служат для Бушкова сами сборщики дани: непонятно откуда взялись «бессерменские» купцы, якобы бравшие дань на откуп, и «знает кто-нибудь, где такая страна — Бессермения», да и баскаки «выглядят как-то странно с точки зрения "канонической" версии». В качестве примера писатель называет русского монаха Изосима, служившего баскаком в Ярославле, и русского христианина по имени Иоанн, собиравшего дань в Устюге. На основании всего этого Бушков снова приходит к выводу о том, что «…Золотая Орда — это часть Руси, та, что находится под властью владимиро-суздальских князей, потомков Всеволода Большое Гнездо». Другими словами, «орда — всего-навсего войско владимиро-суздальских князей, силой вводивших на Руси единоначалие». Еще одним аргументом в пользу своей гипотезы он считает то, что «в результате "монголо-татарского" нашествия русские княжества не "приходили в упадок", а, наоборот… усиливались!». Так, например, «Рязанское княжество (о чем пишут сторонники официальной версии) даже… расширило свои территории за счет половецких земель и Чернигово-Северского княжества». Вот такие «любопытные последствия имело порой "татарское нашествие"…»

Между тем после восстановления порядка в городе новгородцы, как записано в летописи, заключили с Александром «мир на всей воли новгородской». Таким образом, князю удалось не только предотвратить новые нападения со стороны монголов, но и добиться того, что суверенитет русских князей в Новгороде сменился отныне государственным суверенитетом владимирского князя. Тот из князей, кто восходил на владимирский престол и утверждался на нем Ордой, становился и князем в Новгороде. Политика Александра вела к укреплению разрозненных земель во всей Руси.

Но недолго сохранялся мир и спокойствие на новгородской земле. С 1259 года участились на нее набеги конных литовских отрядов, в результате которых уводились в плен русичи и забиралась богатая добыча. Когда князь Александр узнал об этом, он вновь поехал в Орду. Там он объяснил хану, что литовцы совершили нападение не на новгородские земли, а прежде всего на территорию, находящуюся под защитой Монгольской империи, и попросил у хана помощи. И такая помощь была оказана. Поход монгольского войска на Литву закончился победой. Монголы, как отмечал древнерусский летописец, взяли «всю землю Литовскую и со многим полоном и богатством идоша восвояси». Так, благодаря восточной политике князя Александра Ярославича, Новгород вновь был спасен. Конечно, такая взаимопомощь была выгодна не только русскому князю, но и монгольскому хану. Характеризуя их союзнические отношения, Лев Гумилев пишет: «Помогая Александру, Батый был отнюдь не бескорыстен. В 1253 году в Монголии должен был состояться курултай — общевойсковое собрание — для выборов нового хана. Страсти накалились настолько, что проигравшая сторона не просто рисковала головой, а должна была ее потерять. Силы были почти равны, и каждый лишний друг мог склонить чашу весов на ту или иную сторону. Батыю нужен был надежный тыл. Даниил его обманул, Александру он поверил, и тот его не предал. Батый выиграл: его друг Мунке стал великим ханом…»

О следующем, 1260 годе древнерусский летописец написал так: «Мирно бысть». Но, наученный горьким опытом, Александр понимал, что затишье было зыбким. Князья, разжигая междоусобные войны, забыв о сплоченности, заботились прежде всего о своих личных выгодах. По-прежнему беспокоил Александра и свободолюбивый Новгород. Город, спасенный Невским, процветал, укреплял военную мощь, но ни бояре, ни купцы, ни простой люд не хотели усиления княжеской власти, тем самым доставляя ему немало хлопот. Но благодаря богатым дарам из Новгорода Золотая Орда уже не грозила ему своими набегами.

Следует отметить еще один важный шаг, сделанный Александром Невским в союзе с Золотой Ордой. Мы знаем, что монголы были терпимы к различным вероисповеданиям. Это дало князю возможность в 1261 году создать в столице Золотой Орды православную епархию и «постави в Сарай Митрофана епископом». В связи с этим значительно облегчилась участь русских людей, проживавших на монгольской территории. Кроме того, появилось много монголов, которые принимали христианскую веру. В их числе был и племянник хана Берке.

Как отмечают историки, в последний раз в Золотую Орду Невский выехал в 1262 году умилостивить Берке, разгневанного мятежами во многих русских городах против откупщиков-«бессерменов». Раньше, как известно, сбором дани там занимались баскаки. Но золотоордынский хан, узнав, что они оставляют себе большую часть «выхода» с русских земель, поручил эту функцию хивинским купцам-ростовщикам — «бессерменам». Хивинские откупщики стали собирать дань в еще больших размерах, чем баскаки. Не выдержав бесконтрольных поборов, народ сам решил наказать «бессерменов». Своей поездкой в Орду князь хотел «отмолить людей от беды». Вероятнее всего, Александр Ярославич пытался убедить золотоордынского хана, что не русичи повинны в происходящем, а хивинские купцы-ростовщики, которые нарушали законы Монгольской империи, обманывали правителя Золотой Орды, не доплачивая и утаивая от него значительную часть дани с русских земель.

Миссия князя оказалась очень трудной. Хан недоверчиво отнесся к непокорной Руси и ее правителю, которому чуть ли не пригрозил сделать самого в Сарае заложником. Это могло стать для Александра началом вечного плена — такое с князьями уже бывало. А ведь ему надо было решить с ханом и другую проблему. В том году Берке готовился к войне с иранским ханом Хулагу и решил, коль русичи столь непокорны ему, надо привлечь их к военному походу на Иран. Александр Невский приехал к хану с твердым намерением избавить Русь от участия в чужой войне.

После долгой беседы с Берке князю удалось-таки решить обе проблемы: хан удовольствовался его извинениями и новыми изъявлениями покорности. В. Т. Пашуто пишет об этом следующее: «Свой долг перед Русью Александр исполнил. В летописях нет сообщений об угоне русских полков в татарское войско. Сбор «выхода» перешел в руки русских князей. А позднее народные выступления принудили ханов отказаться и от баскачеств. Но князь Александр этого уже не увидел». Как отмечал российский историк Г. В. Вернадский, «спасение Русской земли от нового разорения было последним политическим актом Александра». Больше он ничего сделать не успел, ибо, как пишет В. Т. Пашуто, «случилось худшее: после приема "удержа его Берке, не пустя в Русь"». Князю пришлось зимовать в Орде, на ханских кочевьях за рекой Ахтубой почти год. Во время этой зимовки Александр тяжело занемог. Лишь после этого повелитель Золотой Орды наконец-то отпустил его на родину. 

«Вельми нездравя» добрался князь до русских земель, а вскоре, доехав до Нижнего Новгорода и побыв там немного, он отправился в Городец. Здесь Александр остановился в Федоровском монастыре. Сопровождавшие его люди и монахи видели, как его мучает болезнь и покидают последние силы. Почувствовав приближение смерти, он, по обычаю предков, призвал монастырского игумена и изъявил намерение постричься в монахи: «Отче, се болен есьм вельми… Не чаю себе живота прошу у тебя пострижения». Так по православной христианской традиции люди перед кончиной уходили из жизни в «черные монахи». В келье городецкого Федоровского монастыря великий князь Александр Ярославич принял постриг в схиму под именем инока Алексия. В ночь на 14 ноября 1263 года сорокатрехлетний князь скончался при свете лампады, горевшей перед иконой Божьей Матери. По словам В. Т. Пашуто, «он умер, как и жил — трудно, непреклонно "перемогаясь" с Ордой».

На другой день сподвижник и друг князя Александра митрополит Кирилл служил в соборном храме обедню в стольном граде Владимире. Как пишется в древнерусской летописи, внезапно ему явился образ Александра, окруженный сиянием, и словно на крыльях вознесся вверх. «Зашло солнце Земли Русской», — молвил сквозь слезы митрополит. Собравшийся в храме народ горестно восклицал: «Уже погибаем!»

Из Городца тело Александра привезли во Владимир. Здесь его встретили толпы людей, которые пришли посетовать о безвременной утрате человека, который «потрудися за Новгород и за всю Русьскую землю». Известный историк XIX века, автор «Русской истории» К. Н. Бестужев-Рюмин, писал: «Так нужен был им Александр, ясно понимавший, что сопротивляться не время, что лучшее спасение в благоразумной уступчивости, что более можно выиграть политикою, умевший ладить с татарами и тем спасший Русскую землю». 23 ноября 1263 года после торжественной поминальной службы Александр Невский, согласно его завещанию, был погребен во Владимирском монастыре Рождества Богородицы.

Причина его смерти до сих пор остается загадкой для многих исследователей. Так, Л. Н. Гумилев высказал предположение, что великий князь Александр Невский мог умереть оттого, что современные люди называют словом «стресс». Что ж, такое вполне возможно, особенно если учесть все сложности и перипетии его короткой жизни, до предела насыщенной драматическими событиями. Чего стоили хотя бы его постоянные столкновения с Вольным Новгородом. Как только городу угрожала опасность, новгородцы звали Александра, но после того, как только он все улаживал, горожане проявляли свой «вольнолюбивый» нрав.

Немало ударов пришлось испытать Александру и в личной жизни: неожиданная смерть в монгольской ставке отца, князя Ярослава, потом кончина жены и матери, а спустя некоторое время — ссора с братом Андреем, война и изгнание того из страны. Не могло не подорвать силы князя и предательство его старшего сына Василия, который поднял бунт против отца и перебил ханских посланников. В то время на карте стояла вся судьба Руси — ведь монголы никогда не прощали убийства своих послов. Зная об этом, Александр все же отважился на поездку в Золотую Орду и сумел убедить хана не чинить расправу над бунтовщиками.

Не раз печалили князя и потери среди союзников. Так, еще до установления официального союза с Ордой погиб Батый, а вскоре от яда умер его сын и преемник Сартак. Сложно даже вообразить, что чувствовал Александр Ярославич, когда рухнули эти две его главные опоры в Золотой Орде. Что же касается сменившего Сартака хана Берке, то историки относятся к нему неоднозначно. Большинство из них считает, что отравление Сартака не обошлось без него. Разобраться в происходившем в то далекое время крайне сложно. Ведь большинство историков писали только на основе сочинений других авторов, достоверность которых не всегда подтверждена историческими документами.

Некоторые современные исследователи высказывают предположение о том, что такой же насильственной была и смерть Александра Невского. Он тоже якобы был отравлен в Золотой Орде. Но Лев Гумилев категорически возражает против такой версии: «Умер он не от яда — это вымысел. Он умер в один год со своим союзником Миндовгом, который собирался сбросить немцев в Балтийское море. Миндовг умер, по-видимому, от руки убийцы или от яда убийцы в Литве, а Александр, как известно, умер в Городце, куда немецкие агенты проникнуть не могли, а татарам он был дорог как союзник и друг». Да и зачем монголам было бы нужно его убивать? Напротив, все исторические источники свидетельствуют о том, что князь Александр Ярославич был очень влиятельным человеком в Золотой Орде. В частности, историк С. Баймухаметов отмечает: «Не будем забывать, что Русь хоть и была подчинена Золотой Орде, но в то же время Орда и Батый нуждались в ней как в мощном союзнике, это помогало владыкам Золотой Орды держать себя независимо в отношениях с верховными каганами в Каракоруме… тем же, кто в течение веков этот союз называет «игом» и все время ссылается на «дань», можно напомнить: дань русские начали платить через двадцать лет после Батыева похода! И каковы же размеры той пугающей дани? При тогдашнем населении 5 миллионов в итоге получается — 0,1 копейки на человека… В общем, дань составляла полторы буханки хлеба на человека в год». А если учесть тот факт, что Запад выдвинулся в Крестовый поход против православных и монголов, то это была уже не дань, а военный налог. Из всего вышесказанного мы видим, что речь идет не об «иге», а о вассальном государстве. Так или иначе, а князь Александр Ярославич не мог подвергать отношения Золотой Орды и Руси ни малейшему риску.

Всю свою жизнь Александр Невский шел к намеченной цели: спасению и укреплению Русской земли. После него на великокняжеский престол вступил его младший брат Ярослав Ярославич. В истории государства открылась новая страница. И открылась она, по мнению Льва Гумилева, благодаря «поистине выдающимся достижениям князя-ратоборца, заложившего прочный фундамент в отношении Руси и Степи…». Князю не суждено было увидеть, что вскоре немцы опять двинулись на свободолюбивый Новгород, из-за которого ему пришлось столько пережить. И тогда новгородцы обратились к правящему хану Менгу-Тимуру в соответствии с договором, заключенным с Золотой Ордой Александром Невским. Тотчас же была прислана ханская конница, и немцы отступили, подписав мирное соглашение с новгородцами. «Замиришася по всей воле новгородской, зело бо бояхуся и имени татарского…» — так писал об этих событиях древний летописец.

Сейчас многие ученые понимают, что сохранить древнерусское государство во времена Александра Невского одними военными усилиями было невозможно. Только мудрое и тонкое объединение боевых и дипломатических усилий помогло спасти Русь от гибели. Так почему же многим современникам князя, в том числе и самым близким ему людям — брату Андрею и сыну Василию, — его политика мира с Ордой казалась ошибкой, и они переметнулись от него в ряды сторонников неотложной войны против монголо-татар? На каком основании вслед за ними историки разных поколений долгое время оскорбительно называли его ханским прихвостнем и предателем?

Во многом такое несправедливое отношение было обусловлено тем, что ученым трудно было отказаться от господствовавшей в исторической науке на протяжении многих столетий «теории монголо-татарского ига». Вот что говорил по этому поводу Л. Н. Гумилев в интервью газете «Известия»: «Боюсь сказать на страницах газеты с миллионным тиражом, что Александр Невский был приемным сыном хана Батыя, не знаю и опасаюсь, как воспримут это наши люди, воспитанные на теории "ига"». Ученый всецело разделял концепцию, сформулированную в 1925 году Г. В. Вернадским в статье «Два подвига св. Александра Невского». Она заключается в том, что «Александр Невский, дабы сохранить религиозную свободу, пожертвовал свободой политической, и два подвига Александра Невского — его борьба с Западом и его смирение перед Востоком — имели единственную цель — сбережение православия как источника нравственной и политической силы русского народа».

Разделяет эти взгляды и С. Баймухаметов. В своей книге «Александр Невский. Спаситель русской земли» он пишет: «Восстановить подлинную роль и значение Невского — значит пересмотреть всю историю средневековой Руси, то есть покуситься на основы основ. Ведь веками воспитывали народ на противостоянии Орде». А между тем, по мнению другого историка, Н. А. Клепинина, «единая монгольская власть была одним из главных факторов укрепления русского единодержавия и великодержавия». Поэтому он считает: «Можно говорить о двух линиях преемства и двух наследиях Руси: о «наследии Византии и Киева» и «наследии Чингисхана». При отвержении одного из этих наследий взгляд на русскую историю становится односторонним, не охватывает полноты государственного строя». Об этом же писал в своей книге «О туранском элементе в русской культуре» известный русский историк XIX века князь Н. С. Трубецкой: «Чудо превращения татарской государственности в русскую осуществилось благодаря напряженному горению религиозного чувства, охватившего Русь в ту эпоху. Это религиозное чувство помогло Древней Руси облагородить татарскую государственность, и придать ей новый религиозно-этический характер, и сделать ее своей».

Но что бы не писали историки об Александре Невском, какие бы ярлыки на него не навешивали, в народной памяти он всегда оставался патриотом и защитником русской земли. Хотя князь прославился не только как государственный деятель, но и как выдающийся полководец, он был не великим завоевателем, а именно защитником своего отечества — как на поле брани, так и в дипломатических переговорах. Его от-

ношения с Золотой Ордой можно считать таким же подвигом, как и победы в битве на Неве и в Ледовом побоище. Обо всем этом точно и емко говорится в книге об Александре Невском В. Т. Пашуто: «Своей осторожной осмотрительной политикой он уберег Русь от окончательного разорения ратями кочевников. Вооруженной борьбой, торговой политикой, избирательной дипломатией он избежал новых войн на Севере и Западе, возможного, но гибельного для Руси союза с папством и сближения курии и крестоносцев с Ордой. Он выиграл время, дав Руси окрепнуть и оправиться от страшного разорения. Он — родоначальник политики московских князей, политики возрождения России». По мнению этого и многих других представителей традиционной фундаментальной российской истории, все это — несомненные заслуги Александра Невского перед отечеством, ибо своей деятельностью он доказал, что лучше защитить и сохранить государство, нежели погубить его в неравной схватке.

Их оппоненты из числа современных российских историков, как мы уже неоднократно писали здесь, так не считают. Исследуя события, происходившие на Руси в XII–XIV веках, и в частности деятельность Александра Невского, они, говоря словами А. М. Буровского, пытаются рассеять тот «густой историографический туман», который «висит над огромным периодом русской истории». Однако, как пишет все тот же Буровский, провалов в историографии меньше пока не стало. «Глупо, конечно, судить исторические личности по меркам сегодняшней морали, — отмечает историк. — В сущности, так и поступали советские власти — скрывали от населения страны факты, которые позволили бы называть Александра Невского коллаборационистом или предателем национальных интересов. Разумеется, ни тем, ни другим Александр Невский не был и в помине, но он сделал некоторый выбор и, вряд ли сам осознавая это, стал в начале новой российской цивилизации, которую со времен еще интеллектуалов XVII века Ордын-Нащокина и Василия Голицына называют азиатской. Московия, начало которой положил Александр Невский, станет сильнее других русских государств и сумеет задавить «конкурентов» (почему — особый разговор). И понесет всей Руси традиции холопства, азиатчины. А очень многие стороны нашей же собственной истории от нас же начнут скрывать. И потому истории о том, как национальный герой Руси-России Александр Невский разорял Русь вместе с монголами, вы не найдете ни в одном учебнике по истории, ни в одном официальном справочнике советского времени».

Претерпели определенные изменения и взгляды на проблему отношений Александра Невского с Золотой Ордой Александра Бушкова. Спустя восемь лет после издания книги «Россия, которой не было» он пишет: «…я не намерен утверждать, что никаких татар-агрессоров в истории Руси не было вовсе. Пожалуй, ни один русский князь все же не годится в претенденты на роль Батыя… "Внешний враг" в лице татар на Русь все же вторгался. Но эти татары, я уверен, не имели ничего общего с мирными скотоводами-монголами. Настоящие татары пришли на Русь не из монгольского далека, а буквально, "с того берега", из-за Волги, где, очень похоже, обитали уже давно, задолго до пресловутого "исхода из монгольских степей". Ну, а то, что приснопамятное "иго" было не столь уж жутким, как его обычно малюют, давно подмечено до меня. Одним словом, я верю и в татарский набег, и в Батыя, тюрка, степного князя из Заволжья. Во многое верю, кроме тащившихся с другого конца света монголов». Такое признание, безусловно, потребует от писателя и пересмотра его отношения к деятельности Александра Невского.

Давний спор историков на тему «Александр Невский и Золотая Орда» продолжается. Как и когда он будет разрешен и какое место займет после этого имя великого русского полководца в истории страны, неизвестно. Бесспорно лишь одно: своими победами в Невской битве и на льду Чудского озера князь Александр Ярославич обрел право на вечную память потомков. 

Среди знаменитых полотен, представленных в Третьяковской галерее, есть одно совершенно уникальное не столько по своим художественным достоинствам, сколько по философской глубине и эмоциональной силе. Это «Апофеоз войны», созданный в 1872 году выдающимся русским художником-баталистом XIX века В. В. Верещагиным. Эта картина, завершившая туркестанский цикл его работ, имеет глубокое символическое значение. Сюжет ее прост, лаконичен и… ужасен. Среди выжженной пустыни возвышается пирамида из человеческих черепов. Над ней кружит воронье. На заднем плане — разрушенный город, засохшие деревья. Картину можно считать исторической: такие пирамиды сооружал в знак своего могущества среднеазиатский полководец Тамерлан. Однако художник, сам принимавший участие в военных столкновениях в Туркестане и не раз видевший смерть и страдания, вложил в нее, помимо отображения исторического факта, символическое значение, выразив на полотне мысль о бессмысленности взаимного уничтожения, которым является любая война. С этой же целью он сделал к названию картины необычное добавление: «Посвящается всем великим завоевателям, прошлым, настоящим и будущим». Именно о Тимуре-Тамерлане, кровавые деяния которого стали символом «Апофеоза войны», и пойдет речь в этой главе книги. 

Среднеазиатский полководец Тамерлан (Тимур, Тимурленг, Тамурбек) выступил в роли мирового завоевателя в возрасте 45 лет. Ему было на кого равняться. Его кумиром был верховный хан, великий и могучий, как океан, Чингисхан, который кровью и оружием утвердил свое право на этот высокий титул. От Китая до Днепра, от пустынь Афганистана до берегов Байкала простиралась его обширная империя, но целью своей жизни он считал завоевание всего мира. Однако Чингисхан не сумел достичь ее, хотя говорил перед смертью своим наследникам, что завоевал для них царство «такой пространной ширины, что из центра его в каждую сторону будет один год пути».

Тамерлан мечтал о том же: его власть будет простираться от одного конца мира до другого. Да и девиз Чингисхана — «Как на небе есть одно солнце, так и на земле один правитель» — стал и его девизом. Одержимый этой идеей, он видел в своей «миссии» проявление божественной воли и считал себя лишь ее орудием. Непоколебимая уверенность в своем высоком предназначении выразилась в бесконечных военных походах и завоеваниях, на которые ушло 30 лет жизни Тамерлана. В них проявился не только талант этого полководца, но и невиданная доселе жестокость, которая была сродни зверству.

Слишком дорого обошлась человечеству «миссия» великого завоевателя, его стремление к безграничному расширению пространственных пределов своей власти. Целые государства и крупнейшие города исчезали с лица земли. Предавались смерти целые народы. Независимо от возраста и пола десятками, а иногда и сотнями тысяч избивалось и уничтожалось население покоренных государств. Тысячи пленных неприятельских солдат живыми закапывались в землю, сооружались высокие башни из живых человеческих тел, положенных друг на друга и засыпанных щебнем и глиной. Такие же башни возводились и из черепов поверженных врагов. Такой страшной ценой была создана обширная, но, увы, недолговечная империя Тамерлана, которая простиралась от Сирии до Моголистана, от Иртыша до Индии.

Тамерлану приписывают такие слова: «Подвластным мне людям я старался не причинять горе; всякая неприятность, которую я случайно причинял другому, вызывала у меня душевное страдание; поэтому я всеми силами остерегался доставлять кому-либо горе». Конечно, с трудом можно поверить, что так мог говорить человек, который пролил море крови, истребил многие народы и оставил после себя развалины и пепел сожженных городов. Но, находясь на вершине власти, великий завоеватель мог себе позволить быть откровенным, ему не нужно было изворачиваться и лгать. Видимо, он искренне считал, что несет справедливость, благоденствие и безопасность покоренным народам. Дело в том, что великий завоеватель верил, что все войны происходят исключительно из-за амбиций враждующих между собой владык. Поэтому, по его мнению, необходимо объединить все страны под одной властью, отменить все границы и дать всем людям одинаковые законы. После этого должен наступить всеобщий мир и благоденствие. Да и могло ли быть иначе, если он — орудие Божьей воли? Недаром придворный историк Тамерлана писал о его «миссии»: «Несомненно, что притязание на миродержание, которое по вдохновению господина господ — да будет он прославлен и возвеличен! — возникло в его светозарном уме, было предрешено свыше».

С 1371-го по 1380 год Тамерлан совершил девять завоевательных походов. Он вел войны с многочисленными ханами, встававшими на его пути [49]. Но особенно долго ему пришлось воевать с Хорезмом (Хивинским ханством). Став эмиром, Тамерлан послал к правителю Хорезма — Хусейну Суфи — посольство. Однако тот отверг его требования о присоединении к его владениям Хивы, Ката и других хорезмских городов. Тогда великий завоеватель пошел войной на Хивинское царство, завоевал его и практически стер с лица земли. Время от времени народ Хорезма восставал против его власти, но он крайне жестоко подавлял такие выступления. Особенно пострадал от такой расправы Ургенч, который был в 1388 году полностью разрушен, за исключением мечетей и минаретов. Даже место, где находился этот город, было засеяно ячменем. Так Тамерлан давал понять оставшимся в живых, что здесь больше никогда никто жить не будет и непокорным жителям Хорезма неоткуда ждать пощады.

Вскоре под властью Тамерлана оказались все соседние области, заселенные узбеками, и бо́льшая часть территории современного Афганистана. Захватил он также и практически все земли Малой Азии, Индии и Ирана. Трижды войска Тамерлана отправлялись на завоевание последнего, и к середине 1380-х годов Восточный Иран был покорен. Затем великий завоеватель совершил три длительных похода в Западный Иран. В 1378 году его армия вторглась в Закавказье. Тбилиси был разрушен, а грузинский царь попал в плен.

Свое притязание на владычество над миром Тамерлан даже выразил в символике собственного боевого знамени: его украшали три черных кольца, которые якобы олицетворяли собою три части суши. Такое объяснение им дает испанский посол де Клавихо, который пишет, что «каждый круг означает часть света, а владелец символа является их властелином».

Но современные ученые считают, что этот древнейший из символов, называемый знаком тамги, обозначал три сферы — небесный свод, земную твердь и водную глубь. Известный русский философ и художник Н. К. Рерих считал, что этот знак Триединства, который он называл Знаменем Мира, полон глубокого смысла и выражает извечное желание людей сохранить единство и мир на земле. Какой именно смысл вкладывал в это изображение Тамерлан, можно только догадываться. Так или иначе, но в конце жизни великий завоеватель понял, что свою миссию «объединителя мира» он выполнить не успел, но надеялся, что с этой задачей справятся его наследники, к которым он обращался в своем завещании, как к «счастливым завоевателям королевств» и «высоким владыкам мира». Но потомки его не прислушались к этому напутствию и вскоре погубили великую империю Тимуридов.

Тамерлан всячески подчеркивал свою готовность действовать наиболее милосердными методами. Как правило, он не отдавал сразу приказов о штурме осажденных его армией городов, а высылал к их стенам отважных гулямов (удальцов). Через этих уполномоченных он начинал вести переговоры с городскими властями об условиях капитуляции, а на завершающей их стадии даже лично принимал в них участие. Обычно Тамерлан устанавливал очень высокую сумму выкупа. Она называлась «оплатой подков победоносной армии» и гарантировала жизнь и свободу городским жителям. Единственным условием, которое он ставил перед осажденными, было полное покорение новому «потрясателю Вселенной». Многие города предпочитали защищаться, но участь их была предопределена: воины Тамерлана брали их штурмом, затем начинались грабежи, насилие над женщинами и массовая резня мужского населения.

Захватив тот или иной населенный пункт, Тамерлан назначал там свою администрацию, а сам двигался дальше. Но восстания в завоеванных городах и странах нередко заставляли его менять свои дальнейшие планы, и он был вынужден прерывать свой очередной военный поход, чтобы «разобраться с непокорными» и «навести там порядок». Это очень его раздражало, поэтому, карая восставших, великий полководец был особенно беспощаден. Большинство историков придерживается мнения о том, что именно усмирение таких городов и породило столь жестокое явление, как сооружение башен или минаретов из человеческих черепов. При этом особенно поражает то, что эта варварская технология была продумана Тамерланом до мелочей. Осаждая взбунтовавшийся город, он при помощи своих шпионов узнавал точную численность населения и, исходя из нее, заранее планировал, сколько «башен» надо соорудить вокруг его стен. Для возведения большой башни требовалось около полутора тысяч голов, для малой — «всего» 750. Для заготовки такого «спецматериала» в армии Тамерлана имелись особые отряды, в которые входили гулямы, называвшиеся «резчиками голов». Эти опьяненные кровью «спецзаготовители» рьяно старались выполнить заранее установленную норму при этом надо учесть, что ее невыполнение жестоко каралось. Им запрещалось отрезать головы у живых людей: жертвы перед этим обязательно должны были быть убиты. Также нельзя было приносить женские и детские головы — «в дело шли» только головы взрослых мужчин. За исполнением «нормы» по добыче голов был установлен суровый контроль, который осуществляли особые люди, принимавшие и пересчитывавшие «спецматериал».

После взятия взбунтовавшегося города Тамерлан приказывал особым отрядам оцепить кварталы с оставшимся в живых населением. И здесь он всегда действовал по установленным им правилам: политических противников казнил, с купцов брал выкуп, ремесленникам и мастеровым предоставлял определенную свободу при условии использования их для квалифицированной работы. Наиболее талантливых мастеров брал в плен и отправлял в Самарканд. И обязательно великий завоеватель щадил представителей духовенства. Всех же остальных жителей города ждала страшная участь.

По завершении кровавой вакханалии «за дело» принимались особые бригады «каменщиков», которые за считанные часы складывали из голов башни-минареты, скрепляя их раствором. Иногда по такому же принципу из тел поверженных врагов сооружались настоящие стены вокруг города. Башни из черепов имели круглую форму диаметром в несколько метров. Какой же поистине больной фантазией и жестокостью должен был обладать человек, чтобы придумать и осуществить столь изуверский механизм уничтожения людей?! И все это якобы во благо мира!

Точных данных о том, как часто восставали покоренные Тамерланом города, нет. Известно лишь, что их счет шел на десятки. Однако сведения о подобных расправах сохранились лишь в отношении некоторых городов. Так, после взятия Исфизара по приказанию Тимура были сооружены башни из двух тысяч живых людей, положенных друг на друга и засыпанных глиной и кусками кирпича. В Сивасе четыре тысячи пленных были погребены заживо. В 1389 году в Иране была захвачена крепость Собзевар. Здесь зверства Тамерлана достигли вопиющего размаха: как говорит легенда, он приказал своим воинам заложить битым кирпичом и известью брошенных в канавы живых людей. Таким образом были возведены «стонущие стены». Еще две тысячи связанных пленников были сложены штабелями в виде башен.

В ноябре 1387 года гнев Тамерлана обрушился на иранский город Исфахан. Поначалу он капитулировал и покорился на милость победителя. Губернатор Музаффар-и-Каши сам вынес ему ключи от городских ворот, после чего завоеватель, как всегда, начал сбор дани. Затем Тамерлан оставил в Исфахане небольшой гарнизон и покинул город. Упоенные легкой победой солдаты разбрелись по улицам. Они приставали к местным женщинам и издевались над мужчинами. Это не понравилось жителям, и они спонтанно стали собираться на площади. Кто-то бросил клич, и разъяренные люди накинулись на захватчиков. Почти все они были перебиты поодиночке.

Когда догнавшие войско Тамерлана гонцы сообщили ему о случившемся, он, не задумываясь, тут же повернул коней назад. Город был обречен. Завоеватель помиловал только духовенство и те семьи, которые укрыли его воинов и спасли их от смерти. К рассвету вокруг Исфахана выросло 45 больших башен, сооруженных из 70 тысяч голов. Впрочем, немало исследователей утверждает, что масштаб злодеяния был значительно бо́льшим: согласно некоторым историческим данным, количество башен доходило до 100, а количество сложенных в них голов — до 200 тысяч. К 1391 году страшно опустошенная Персия оказалась в полной власти Тамерлана. Он оставил править ею своих сыновей — мирз (царевичей) Омара и Мирана.

А в 1393–1394 годах завоеватель подчинил себе Месопотамию. Ее богатейшая столица Багдад была разграблена и почти полностью уничтожена. Вокруг города было возведено 120 малых башен из 750 голов в каждой. Это значит, что в целом поплатились своей жизнью около 90 тысяч человек. Такая же участь постигла мужчин Герата, Шахристана, Алеппо, Туса, Радкана, Меерута и еще целого ряда городов. Согласно жуткой легенде, во время захвата армией Тамерлана города Аркаса в кровопролитной битве погибли все мужчины, защищавшие его. И тогда захватчики стали связывать по рукам и ногам женщин. Пленниц клали на землю, а на их обнаженную грудь сыпали горящие угли. Такую месть им придумал Тамерлан за то, что они, переодевшись в одежду погибших мужчин, храбро встали на защиту своих домов. Несмотря на столь жуткую расправу, на пятые сутки после падения Аркаса оставшиеся в живых женщины снова переоделись в мужскую одежду и, взяв в руки оружие, неожиданно ударили по завоевателям. Два дня понадобилось воинам Тамерлана на усмирение идущих на смерть женщин-воинов. Их самоотверженность глубоко поразила самих врагов. Ведь, как гласит предание, одна отчаянно смелая девушка даже смогла проникнуть через дымоход в дом, где остановился Тамерлан. Она успела убить троих из его телохранителей и чуть не расправилась с ним самим, если бы ей не помешали другие воины, вставшие на защиту своего эмира. Завоеватель пришел в такую ярость, что приказал загнать всю оставшуюся часть женского населения города, в том числе старух и детей, в один дом и сжечь заживо. Что и было сделано незамедлительно…

Шло время, но несмотря на большое число завоеванных территорий, Тамерлан не мог успокоиться. Ведь вне его власти все еще находилась Индия — одна из богатейших соседних стран. Поэтому, придумав простейший повод для войны — необходимость обращения язычников-индийцев в ислам, завоеватель выступил в 1398 году в новый поход. Армия Тамерлана, словно смерч пронеслась от берегов Инда до самого Ганга, оставляя за собой кровавые следы. Был взят штурмом считавшийся неприступным город-крепость Мератх. Все его жители были перебиты, а крепость разрушена. В конце 1398 года войско Тамерлана подступило к Дели — столице Индостана. Под его стенами монгольские воины вступили в сражение с войском делийских мусульман под командованием Махмуда Туглака, но защитить город оно не смогло. Более двух недель бесчинствовали солдаты Тамерлана в Дели. Мужское население в городе было полностью вырезано. Говорят, что по приказу эмира истребили даже 100 тысяч индийских воинов, сдавшихся в плен (по некоторым сведениям, это произошло потому, что захватчики просто не знали, что с ними делать). Армия ушла из Дели отягощенная огромной добычей. А все, что нельзя было вывезти в Самарканд, Тамерлан приказал уничтожить или разрушить до основания. Один из современников захватчика, испанский посол Гонсалес де Клавихо, писал, что в Самарканд направлялись целые караваны с награбленными несметными сокровищами. Так, например, 90 захваченных в Индии слонов везли камни из карьеров на строительство мечети в Самарканде.

Разрушая до основания чужие города, «властелин Азии», как называли Тамерлана его современники, стремился всячески возвеличить и украсить столицу своей державы. С этой целью в Самарканд стекались не только несметные богатства, награбленные в походах, но и доставлялись самые лучшие специалисты и мастера. Безвестный летописец писал в связи с этим следующее: «Тимур так хотел возвеличить этот город, что какие страны он ни завоевывал и ни покорял, отовсюду приводил людей, чтобы они населяли город и окрестную землю. Из Дамаска привел он всяких мастеров, каких только мог найти: таких, какие ткут разные шелковые ткани, таких, что делают луки для стрельбы и разное вооружение, таких, что обрабатывают стекло и глину, которые у него лучшие на всем свете. Из Турции привез он ремесленников, каких мог найти: каменщиков, золотых дел мастеров, сколько их нашлось. Кроме того, он привез инженеров и бомбардиров и тех, которые делают веревки для военных машин. Они посеяли коноплю и лен, которых до сих пор не было на этой земле. Сколько всякого народу со всех земель собрал он в этот город — как мужчин, так и женщин, — что всего, говорят, было больше полутораста тысяч человек».

Великий завоеватель решил прославить свое имя, украсив древний Самарканд. Воплощение своего замысла он начал с постройки самой большой в мире мечети — Биби-Ханум (ее центральная часть была рассчитана на десять тысяч молящихся), которую по праву можно назвать «симфонией в камне». Ее убранство было искусно продумано: те части величественного здания, на которые смотрели издали, были покрыты крупными геометрическими узорами — синими, бирюзовыми, белыми с вкраплением черных и зеленых кирпичей, а в местах, рассчитанных на рассмотрение вблизи, преобладала изразцовая мозаика с мелким цветным орнаментом. Такое разнообразие достигалось за счет того, что самаркандские мастера умели изготавливать кирпичи настолько мягкие, что их можно было легко резать ножом. По заранее составленному рисунку камнерезы вырезали сотни тысяч маленьких цветных кусочков и выкладывали ими узорное панно, которое, словно ковром, покрыло всю мечеть.

Всю центральную часть здания занимал огромный прямоугольный двор, в который вел гигантский стрельчатый портал, словно охраняемый по бокам двумя башнями-минаретами. Но главным сооружением мечети, ее гордостью стали арка второго портала и стоящий над ней купол высотой 41 метр, покрытый изразцовым нарядом. Он так велик, что даже вход в египетский храм рядом с ним может показаться миниатюрным.

Еще одним величественным зданием Самарканда, созданным при Тамерлане, является фамильный склеп Тимуридов — Гур-Эмир («гробница Эмира»). Этот мавзолей представляет собой грандиозное сооружение с большим ребристым куполом, возведенное на восьмиугольном основании. Возвышаясь над плоскими крышами домов, купол Гур-Эмира кажется огромной шапкой из бирюзы. Поражает своим великолепием и внутреннее убранство мавзолея. Стены его отделаны полупрозрачным, молочно-зеленоватого цвета ониксом, карнизы вырезаны из белого, расписанного золотом мрамора и увенчаны широкой мраморной лентой, покрытой изречениями из Корана. Однако более всего впечатляет резная дверь в помещение мавзолея с инкрустацией из слоновой кости, перламутра и серебра. В целом же в изразцовой орнаментации Гур-Эмира столько разнообразия в материалах и формах, что представленные в ней мотивы могут составить целую энциклопедию декоративного искусства Средней Азии.

Вернувшись из очередного похода на родину в 1399 году, Тамерлан на какое-то время сосредоточил все усилия на государственных делах и организации строительных работ в Самарканде. Земли Индии его больше не интересовали. Он был доволен своими военными подвигами и массовым истреблением идолопоклонников. А между тем богатейший некогда Индостан пришел в упадок, и потребовалось целое столетие, чтобы Дели смог оправиться от таких разрушений.

До весны 1400 года Тамерлан пробыл в Грузии, дав отдых своим войскам, а затем, собрав 800-тысячную армию, отправился через ранее завоеванную им Месопотамию в Сирию. Близ города Алеппо ему пришлось сразиться с турецкими войсками, которыми командовали сирийские эмиры. Штурмом овладев городом, он, как обычно, разграбил его. Более печальная участь постигла богатейший Дамаск: Тамерлан сжег его дотла. В Сирии он вел себя так же, как и в других завоеванных странах, поэтому его армия вернулась в Грузию с огромной добычей.

В том же году Тамерлан начал войну с османским султаном Баязидом I Молниеносным. Он хорошо понимал, с каким сильным соперником ему предстоит столкнуться: ведь Баязид был таким же хищником, завоевателем, захватившим обширные территории на Балканах и в Малой Азии. К тому же многочисленные турецкие войска были закалены в победоносных войнах с европейцами, а на службе у султана находились целые корпуса европейских наемников с новым тогда огнестрельным оружием. В то время как Тамерлан вторгся в его империю, Баязид был занят осадой Константинополя. Взятие столицы Византии было его великой мечтой, и вот когда ее судьба и судьба всей Восточной Римской империи уже висела на волоске, в планы султана вмешался Тамерлан. Оба полководца стоили друг друга. Взять хотя бы их переписку, в которой они перемежали уточенную восточную вежливость и лесть с самыми отборными ругательствами и дикими угрозами. Примерами могут служить послания, которыми обменялись оба завоевателя во второй половине июня 1402 года, накануне знаменитой битвы при Анкаре. В письме Баязида говорилось: «Не наглость ли предполагать, что тебе принадлежат все части суши?» На что Тамерлан с гордостью и издевкой ответил: «Не бо́льшая, чем решить, как ты, что владеешь Луной!» Он имел в виду полумесяц, красующийся на турецком знамени.

В битве при Анкаре войска Баязида, который до этого считался непобедимым, были наголову разбиты, а сам он взят в плен, в котором и умер. По некоторым данным, Тамерлан заточил его в железную клетку и возил ее вместе с обозом. Это заточение длилось якобы до самой смерти султана. Но некоторые историки утверждают, что Тамерлан отнесся к достойному сопернику благосклонно и дал ему возможность умереть относительно свободным человеком. Если это правда, то это был один из тех редчайших случаев, когда великий завоеватель проявлял «милость к побежденным».

Одержав победу над Баязидом, армия Тамерлана осадила большой приморский город Смирну. Через две недели он был взят и разграблен, а эмир повернул назад и, опустошив по дороге в очередной раз Грузию, вернулся в Среднюю Азию.

После столь успешного похода могущество великого среднеазиатского завоевателя вынуждены были признать и те соседние страны, которые сумели избежать его вторжения. В 1404 году ему стали платить большую дань даже египетский султан и византийский император Иоанн. Весть о безоговорочной победе над Баязидом сделала имя Тамерлана популярным и в Европе. Вместе с тем европейские правители хорошо понимали, что могут столкнуться в этим воинственным чудовищем на своих территориях, и готовились к худшему развитию событий. Но великий завоеватель в очередной раз всех удивил, вернувшись, как уже говорилось, к себе на родину, в Самарканд. Тогда Франция, Англия, Испания и другие государства стали налаживать дипломатические связи с ним. Между главами государств завязалась переписка, в которой Тамерлан благодушно, с некоторым оттенком покровительства называл европейских монархов своими «сыновьями». На самом деле он явно подразумевал и подчеркивал их подчиненное положение. Английский король Генрих IV и король Франции Карл VI в самом доброжелательном тоне поздравили эмира с великой победой над Османским султанатом, а король Испании Генрих III Кастильский послал к нему своих послов во главе с доблестным рыцарем Гонсалесом де Клавихо. Он-то и оставил нам свои «Дневники» с описанием пребывания в Самарканде — столице могущественной империи Тамерлана. Они стали одним из немногих подлинных источников сведений о жизни и деятельности великого завоевателя.

«Бич своих врагов, идол своих солдат, отец своих народов», — так величали Тамерлана его историки и биографы. И в этом не было большого преувеличения. Но вместе с тем этот несомненно великий полководец оставил после себя массу чудовищных памятников. Ведь башни из черепов поверженных врагов поднимались не только вокруг крупных городов, восставших против него. Тамерлану нередко приходилось усмирять и непокорные кочевые племена, и тогда всё те же страшные башни поднимались в небо на возвышенности по среди голой степи. Он твердо знал — их будет видно издалека, и они будут внушать страх и трепет всем, кто посмеет противиться его воле и сомневаться в его силе и власти. Но, несмотря на реки пролитой крови, ему так и не удалось сплотить многочисленные народы в единое целое.

Тамерлан создал могущественную империю, которая простиралась от Туркестана до Эгейского моря. К концу его правления она включала в себя Пенджаб, Персию (Иран), Закавказье, Хорезм, Мавераннахр [50] и многие другие земли. Теперь его империя по размерам могла соперничать с Чингисхановой. Его дворцы в Самарканде были полны сокровищ. Можно было бы уже и остановиться, но… Чувствовал ли великий полководец, что еще не до конца выполнил свою «миссию», или что-то другое гнало его в чужие страны? На этот счет у историков есть разные предположения. 

Так что же все-таки гнало Тамерлана все дальше и дальше от родного дома и почему до самой смерти он так и не смог распрощаться с войной?

В средневековой истории имя Тамерлана стоит в одном ряду с именами Аттилы и Чингисхана. Однако своей жестокостью и властолюбием он безусловно превзошел не только их, но и всех известных завоевателей древности. А современные историки ставят его в один ряд с именами Адольфа Гитлера и Саддама Хусейна. Надо сказать, что по жестокости он конечно же явно превзошел иракского диктатора, но далеко уступает бесноватому фюреру. Вот что писал о нем его современник, арабский историк ибн-Араб-шах: «Тимур был нравом — пантера, темпераментом — лев; стоило голове возвыситься над ним — и он низвергал ее; стоило спине выйти у него из повиновения — и он унижал ее». Покоренные Тамерланом обширные территории обеспечивали его не только богатой добычей, но и воинами для дальнейшего разбоя. Его войско держало в страхе все соседние страны, и свои завоевания он осуществлял не только благодаря таланту полководца, но и мощи созданной им армии. Его прямое влияние на жизнь Центральной Азии продолжалось большую часть XIV столетия. Там повсеместно незримо витал «дух Тамерлана». Он способствовал подъему воинственности у народов: они должны были вооружаться, чтобы защитить себя от орд этого завоевателя.

Энергия и честолюбие Тамерлана не знали пределов. С его именем чеканились монеты всей Азии и Египта, а во всех мечетях мусульманского мира совершались молитвы за его здравие и успехи, несмотря на то, что по его воле воинами было пролито море крови. А может быть именно благодаря этому? Ведь Тамерлан был истинным сыном своего беспощадного к врагам и соперникам века, в котором царила повальная жестокость. Один из средневековых историков писал по этому поводу: «Милости к падшим тогда не знали, в особенности люди его племени; более того, милосердие, человеколюбие на войне считались признаками душевной слабости, недостойной правителя, позорящей его и осуществляемую им идею власти. Чем больше власть, чем шире пределы ее, — тем глубже в крови человеческой ступает ее представитель». И как правитель, и как полководец Тамерлан соответствовал этим неписаным законам Средневековья. Выше чести, нежели стать властителем всей известной ему земли, он не знал и домогался ее всеми способами, которые считал приемлемыми и наиболее действенными. Его историк Шерифед-дин писал: «Это было, по его мнению, единственным способом сделать людей счастливыми. И зрелище раздоров, которые терзали Азию, плачевное положение народов, притесняемых бесчисленными мелкими тиранами, укрепляли его в этой идее».

Сейчас уже трудно сказать, каково было истинное отношение Тамерлана к религии и насколько он сам был религиозен. Но некоторые исследователи видят причины дикой жестокости как самого завоевателя, так и его армии, в их отношении к иноверцам. Но тогда как же расценивать события, связанные с завоеванием Тамерланом Персии? Три года его полчища опустошали эту страну. При этом было перебито великое множество его единоверцев — мусульман-шиитов. В поисках объяснения этих фактов историки обращаются к знаковой для Тамерлана фигуре — его любимому другу и советнику, имаму Береке. Когда-то именно он напророчил полководцу великое будущее. Тот, в свою очередь, ценя дружбу с имамом (а возможно, еще больше его добрые предсказания), был неразлучен с ним во всех своих походах и даже завещал опустить свое тело в могилу Береке и положить к его ногам. Но не это главное, а созданная мусульманскими историками на основе их отношений любопытная версия. Она гласит, что именно Береке надоумил Тамерлана «загладить грех убийства единоверцев священной войной с неверными». «Заглаживание» тот начал с христианской Грузии. Особенно досталось Иверии, которая была предана огню и мечу. Под предлогом необходимости обращения неверных в мусульманскую веру Тамерлан в течение тринадцати лет еще семь раз приходил в Грузию. Его армия топтала страну вдоль и поперек. В результате грузинские летописцы с большой скорбью сообщали, что после нашествия этих орд в стране осталась в живых едва лишь пятая часть ее населения. Такую же многострадальную судьбу Тамерлан обеспечил и Армении.

И если судить по тому, что «священную войну с неверными» великий завоеватель вел всю свою жизнь, грехов у него было очень много. Даже на пороге своего 70-летия он задумал новый военный поход в далекий Китай. О цели его военачальникам, как всегда, было сказано: «Ради насаждения там правой веры». Тем, кто намекал ему на преклонный возраст, Тамерлан пояснял: «В конце жизни надлежит нам очиститься кровью неверных, ибо, по словам пророка, священная война искупает все грехи…»

Даже не дождавшись весны, 28 декабря 1404 года великий завоеватель со своей армией перешел Яскарт (Сырдарью) и достиг границ Поднебесной. Но реализовать свой последний «джихад» Тамерлан не успел: в январе 1405 года он внезапно заболел в пути и скончался в городе Отар. Но и того, что он успел совершить, оказалось достаточно, чтобы мусульмане увековечили его в истории как «великого борца за веру». По их мнению, именно благодаря его геройской деятельности ислам шиитского толка получил распространение в Закавказье, Закаспийском крае, Персии (Иране), Индии.

Но у некоторых историков существует и иная версия, которая объясняет причину крайней жестокости Тамерлана. Они считают, что виной тому стало увечье, полученное эмиром в Мавераннархе еще в начале его восхождения к власти. Там во время одного из местных конфликтов он будто бы получил ранение в правую ногу. С тех пор его стали называть Хромой Тимур или Железный Хромец. Но стоит все-таки сказать, что происхождение хромоты Тимура объясняется в исторических источниках по-разному. Согласно одним, он начал хромать еще в детстве, после падения с лошади, и тогда же получил обидное прозвище от своих сверстников-мальчишек. Другие рассказывают о том, что это произошло в юности, когда Тамерлан, по примеру многих знатных соотечественников, занялся разбоем и грабежами. По одной из легенд, однажды он попытался угнать стадо овец. Однако пастухи поймали юного воришку, избили и в наказание за злодеяние сломали ему ногу. Имеются также и другие объяснения хромоте завоевателя, например, одна из летописей сообщает, что в 1362 году в Сеистане в одном из сражений Тимур лишился двух пальцев на правой руке и был тяжело ранен в правую ногу, в результате чего стал хромым и криворуким. Правда, впоследствии, при вскрытии его погребения, ученые обнаружили, что великий завоеватель, по-видимому, страдал костным туберкулезом. Из-за этого кости его правой руки срослись в локте, а коленная чашечка — с бедром. Но, судя по всему, ранение все же было: известно, что много лет спустя Тамерлан встретил и узнал своего обидчика. Без колебаний он приказал расстрелять его из луков.

Тем не менее, на наш взгляд, оскорбительное прозвище вряд ли могло послужить основной причиной жестокости завоевателя. Скорее ею могла бы стать безвременная смерть его сына Тимура Джахангира, которого он послал на подавление очередного восстания в Хорезме. Гибель любимца от рук бунтовщиков повергла Тамерлана в бесконечную печаль. Именно с тех пор он стал особенно жестоко мстить населению, выступавшему против его правления. Но, по большому счету, не так уж важно, какая именно из указанных причин или их совокупность существенно повысила градус его жестокости. Разве мог не быть жестоким человек, который 30 лет провел на полях сражений? Однажды начав войну, будучи никем, он стал великим полководцем. Именно война сделала его могущественным и знаменитым, но она же ожесточила его характер и душу. Без нее он мог потерять все и, хорошо понимая это, уже не мог остановиться. Тем более что в то время именно успешное проведение военных кампаний считалось достойным и престижным делом. А если еще удавалось победить сильного противника, то слава полководца многократно множилась. В воинской биографии Тамерлана таких побед было немало. Одна из них была достигнута в поединке с ханом Золотой Орды Тохтамышем из династии Джучидов. 

Отношения между Тамерланом и ханом Тохтамышем были непростыми, замешанными на интригах и коварстве. Их «дружба» началась в 1376 году, когда молодой и авторитетный военачальник армии Урус-хана, правителя Золотой Орды, перешел на сторону самаркандского эмира. Тохтамыш попросил у него военной помощи для борьбы с бывшим сюзереном. За это он поклялся поддерживать Тамерлана в его завоевательных походах. Эмиру был выгоден такой союзник, и он передал под его командование часть своих войск. Два года Тохтамыш с переменным успехом воевал с кланом Урус-хана, пока ему, наконец, с помощью воинов Тамерлана удалось воцариться в восточной части Золотой Орды. Тимур полностью поддержал его притязания на ханство, надеясь, что потом сможет легко с ним расправиться. Тохтамыш же, в свою очередь, мечтал о золотоордынском престоле и установлении своей власти над всем улусом Джучи. Так что оба «союзника» стоили друг друга.

С помощью Тамерлана Тохтамыш завладел в 1378 году Астраханью и столицей Золотой Орды — Сараем. Эмир тогда даже не подозревал, что его вассал окажется неблагодарным и предаст его. Но вскоре ему пришлось убедиться в этом и вступить в нелегкий поединок с бывшим союзником, Тохтамышем, поединок, который растянулся на долгих 16 лет. В эти драматические, а порой и загадочные события оказалась втянутой и Русь.

Поначалу все свои усилия Тохтамыш сосредоточил на борьбе с еще одним золотоордынским конкурентом — ханом Мамаем, который еще не успел оправиться после сокрушительного поражения в Куликовской битве от объединенного ополчения русских князей во главе с Дмитрием Донским. Войска Тохтамыша одержали над ним победу на берегах реки Калки, после чего Мамаю ничего не оставалось, как бежать в крымский порт Кафу По одной версии, он был там убит генуэзцами, которые польстились на ханские сокровища, по другой — Тохтамыш сам устранил соперника. Теперь он стал фактическим правителем Золотой Орды. Первым делом новоиспеченный хан восстановил власть Орды над Русью, сжег Москву и заставил русских снова платить ему дань.

Почувствовав себя сильным и независимым ханом и забыв о том, кому он обязан своим восхождением, Тохтамыш решил, что пришло время реализовать свои имперские амбиции и побороться за верховенство с Тамерланом. Он открыто вышел из повиновения своему благодетелю и начал совершать набеги на принадлежавшие тому земли. Вначале владыка Самарканда смотрел на эти «шалости» вассала сквозь пальцы, ограничиваясь выговорами ему. Но тот не внимал предупреждениям. Его наглость и самомнение не знали пределов. К примеру, в Хорезме, который был вотчиной Тамерлана, Тохтамыш приказал чеканить монету со своим именем, а во время Персидского похода эмира напал на его коренные земли, осадив в 1387 году Бухару. Это заставило великого завоевателя срочно вернуться в Самарканд. В следующем году он прогнал золотоордынские войска из своих владений и жестоко наказал хорезмийцев и семиреченских монголов за то, что они выступили в союзе с Тохтамышем. В 1389-м, 1391-м и 1394–1395 годах Тамерлан совершил три больших похода на территорию Семиречья (юг современного Казахстана), чтобы покончить с неблагодарным «союзником» в его же собственных владениях. О силе развернувшегося между ними конфликта может свидетельствовать надпись, высеченная на камне у горы Улуг-таг, что находится на территории современного Казахстана. Она гласит о том, что в апреле 1391 года «султан Турана Тимур с двумястами тысячами пошел на кровь Тохтамыш-хана».

Тамерлан старался вовлечь врага в решительное сражение, а Тохтамыш рассчитывал на то, что сможет ослабить его армию в малых стычках и заставит страдать из-за отсутствия продовольствия. Но великий завоеватель предпочел действовать хитростью. Его небольшие отряды завлекали неприятеля мнимым отступлением в западню и уничтожали там с помощью воинов, сидевших в засаде. Историк Шерифед-дин рассказывал, что, гоняясь за врагом, войска Тамерлана доходили до северных пределов Великой Татарии, где «день летом длится беспрерывно полтора месяца…». В этом походе по засушливым степям протяженностью в 2500 километров великий завоеватель продемонстрировал незаурядный талант полководца и стратега. Он учел, что отнюдь не круглый год степи и приуральские полупустыни бывают по крыты травой, а только в течение всего нескольких весенних недель. Поэтому его армия выступила в поход в мае 1391 года, чтобы в буквальном смысле идти «вслед за весной» и коням хватало кормов. И уже в начале июня конная армада Тамерлана, насчитывавшая по разным оценкам от 50 до 80 тысяч одних только всадников, достигла берегов Волги. Такой стремительный марш противника стал для Тохтамыша полной неожиданностью. Тем не менее, он сумел собрать и выдвинуть против него армию численностью более 150 тысяч воинов. Но значительную ее часть составляли плохо обученные и слабо вооруженные отряды из людей разных национальностей, согнанных с завоеванных Тохтамышем территорий. Они конечно же в бой не рвались и отдавать свои жизни за своих поработителей явно не желали.

Армии Тамерлана удалось отрезать войска Тохтамыша от лесов и прижать их к Волге, на берегу которой (где-то на территории современной Самарской области России) и произошла грандиозная битва. Точное место ее проведения до сих пор не установлено, но многие историки и краеведы наиболее вероятным считают ровный, как стол, участок местности неподалеку от слияния рек Сок и Кондурча. Незадолго до начала сражения Тамерлан приказал своим солдатам не отлучаться от полков, держать наготове большие и малые щиты (большие — для сражения в пешем строю, малые — в конной атаке). У полководца было одно правило, которому он следовал неукоснительно: с приближением к неприятелю окапывать свой стан рвом. Кроме того, он велел высылать для охранения разъезды и не разжигать огонь. Перед восходом солнца в такие разъезды вокруг стана он высылал до 30 тысяч солдат. Общее же число воинов в его армии предположительно равнялось 200 тысячам (по другим сведениям, их было около 360 тысяч). Но историки считают, что обе цифры в источниках явно завышены.

Чтобы играть на суеверии воинов, у монголов, как и у римлян, за армией следовали прорицатели. Перед началом решительного сражения вперед выступил имам Береке. После молитвы он взял горсть земли и, бросив ее в направлении врагов, воскликнул: «Да помрачится лицо ваше стыдом поражения!» А потом он сделал предложение Тамерлану: «Ты будешь победителем, провидение покровительствует тебе».

Как свидетельствует «Книга побед Тамерлана», выпущенная на русском языке под редакцией профессора Владимира Тизенгаузена, кровопролитное сражение между войсками Тамерлана и Тохтамыша началось 18 июня 1391 года и длилось три дня. Противоборствующие силы были примерно равны, но, по словам самого эмира, армия противника имела численное превосходство, ибо «была так многочисленна, как муравьи и саранча». В самом начале битвы ордынцы попытались охватить войска Тимура с флангов, но все их удары были успешно отбиты, а вскоре его воины перешли в решительное контрнаступление. Для закрепления успеха Тамерлан, как обычно, использовал уловки. Всю жизнь ненавидя предателей, он, тем не менее, заблаговременно привлек на свою сторону главного знаменосца армии Тохтамыша. В самый разгар ожесточенного боя тот должен был уронить знамя. При содействии специального отряда воинов Тамерлана это и было исполнено. Еще одной хитрой комбинацией полководца стала установка шатров и приготовление пищи, которыми по его приказу занялись в разгар боя восемь тысяч всадников. Увидев свое упавшее знамя и то, чем занимались противники, воины Тохтамыша пришли в недоумение. Они подумали, что их хан убит, а сражение проиграно. А значит, единственным средством для спасения своей жизни у них было только бегство. И бегство началось. Мощной фланговой атакой самаркандская конница опрокинула противника. Затем остатки разбитого и панически бегущего ордынского войска воины Тамерлана преследовали на протяжении 100 верст. По слухам, трупами солдат Тохтамыша была устлана земля до самой Волги. Самому хану с группой приближенных удалось спастись бегством. Он ушел, переправившись на правый берег Волги.

Что же касается Тамерлана, то эта победа не принесла ему желанного удовлетворения. Во-первых, потому, что она досталась ему дорогой ценой: в том сражении он потерял почти половину своей армии, из-за чего не стал развивать наступления на Золотую Орду. Во-вторых, он так и не решил основную задачу — обеспечение надежной защиты Средней Азии от ударов со стороны казахской степи.

С этим походом великого завоевателя на Золотую Орду связано множество легенд и преданий. Согласно одному из них, после битвы на Кондурче он захватил ханский походный лагерь и многочисленные стада. Но где же золото Тохтамыша, которое тот якобы спрятал перед битвой, а убегая, не сумел забрать? Известно, что на Волгу он больше не возвращался. Так что вполне вероятно, что где-то в буераках или под крутыми обрывами волжских притоков Сока или Кондурчи и по сей день лежат ханские богатства.

Две легенды связаны с так называемым Царевым курганом. Одна из них приведена в книге голландского путешественника Корнелия де Бруина, который в 1703 году побывал на Волге. Вот что он писал: «…в 20 верстах от Самары… на левом берегу, среди равнины, мы увидели высокую гору, круглую, почти без деревьев, называемую Царев курган… Это была могила одного царя … который плыл по Волге с целью покорить Россию, но умер в этом месте, и его воины, которых он привел сюда в большом числе, в касках и на щитах сносили сюда землю, чтобы насыпать ему могилу, из которой и образовалась сказанная гора». Другая легенда повествует о том, что Тамерлан, возвращаясь из похода вместе с любимой женой Чолпан-Мульк, сыновьями и свитой, расположился лагерем у подножия круглого кургана. Он одиноко возвышался на равнине в устье реки Сок. Для того чтобы обустроить стоянку эмира с максимальным комфортом и роскошью, воины обтянули вершину кургана золотой парчой. Она ослепительно блестела в лучах солнца, рассыпая во все стороны свет, как будто демонстрируя всему миру могущество великого завоевателя. С тех пор курган и стали называть Царевым. В течение 28 дней Тамерлан праздновал здесь победу над Золотой Ордой и делил богатые трофеи. В наши дни на кургане воздвигнут большой крест. Рядом с ним находится часовня и источник со святой водой. Принято считать, что это место таинственным образом дарует людям силу. Именно с Царева кургана берет начало мистическая легенда о так называемом «духе войны», всю жизнь сопутствовавшем великому завоевателю (после смерти Тамерлана он якобы был запечатан в его могиле). В этом окутанном покровом таинственности кургане с незапамятных времен находили загадочные захоронения. Какой-то обряд совершил тут и Тамерлан: «И собирал он камни и разговаривал с ними… И вкладывал в камни души погибших воинов…» Скорее всего, в основе этой легенды лежит простое человеческое суеверие. Невероятная удачливость и мощь выдающегося полководца всегда приводили людей в недоумение и заставляли их задаваться вопросом: откуда все это? Не находя ответа, они задумывались о его мистических способностях. А поскольку в те времена было принято проводить всякие культовые обряды, возносить хвалу небу за дарованную великую победу или приносить жертвоприношения в честь духов-покровителей войны, то легко было уверовать в то, что непобедимому полководцу покровительствует сам Всевышний.

Но битвой на Кондурче поединок Тамерлана и Тохтамыша не закончился. Война между ними продолжалась еще пять лет. Последнее ожесточенное сражение противоборствующих сторон произошло 14 апреля 1395 года на Северном Кавказе, на реке Терек. Самаркандский владыка вновь наголову разбил армию Тохтамыша, и тому на сей раз пришлось бежать в Западную Сибирь. Там он укрылся в Тюменском ханстве, на самом краю монголо-татарского государства. Больше бывший «вассал» не рискнул тягаться с великим завоевателем. А у того появился новый объект для нападения — Русь. История его недолгого русского похода довольно загадочна и неоднозначна, но тем и интересна… 

Разделавшись, наконец, с Тохтамышем, который отнял у него так много времени и сил, Тамерлан повел свою армию двумя частями вверх по берегам Дона и оказался у границ русских земель. Одно соединение под командованием самого полководца осадило пограничный город-крепость Елец, входящий в состав Рязанского княжества. Его немногочисленные защитники, несмотря на отчаянное сопротивление, конечно же не могли выстоять против тимуровской армады, и вскоре город пал. Сквозь кольцо окружения сумел прорваться только Бек-Ярык-оглан, талантливый военачальник Тохтамыша, который, по легенде, храбрее всех сражался против Тамерлана в битве на Тереке и тогда уже обратил на себя его внимание. А после взятия Ельца, среди защитников которого был и татарский военачальник, великий завоеватель был настолько поражен его мужеством, что (небывалый случай!) даже распорядился не трогать членов его семьи, захваченных в плен, а отправить их вслед за главой семейства. Более того, он дал им в сопровождение конвой, дабы никто по дороге не обидел женщин и детей.

Падение пограничного Ельца открывало Тамерлану прямую дорогу на Москву. Хорошо понимая это, русские князья стали готовиться к решающей схватке. Армия Великого княжества Владимирского (в него входило и Нижегородское) была готова в июле. Великий князь Василий — сын Дмитрия Донского — сосредоточил главные силы в Коломне, а в Москве оставил своего двоюродного дядю, героя Куликовской битвы Владимира Серпуховского. Но воевать с грозным завоевателем… не пришлось. Простояв 15 дней в Ельце, Тамерлан собрал пленных и не только оставил город, но и… ушел прочь от русских границ. Почему он так поступил? Разгадать эту загадку ученые не могут до сих пор. Возможно, потому что вместо исторических фактов им приходится опираться лишь на туманные предания. А они свидетельствуют о том, что русский князь и его дружинники хорошо понимали, что русское войско, значительно уступавшее по численности армии Тамерлана, вряд ли сможет остановить его наступление и исход предстоящей битвы для них предрешен. Тогда, чтобы поднять дух воинов и жителей столицы, митрополит Киприан распорядился доставить из Владимирского кафедрального собора в Московский Сретенский монастырь чудотворную икону Божьей Матери. Крестный ход с нею начался в день Успения Богородицы, а закончился 26 августа на Кучковом поле, где митрополит со множеством православных помолился перед иконой о защите Москвы. И в тот же день Тамерлан объявил о своем решении не продолжать поход. Этот факт был расценен русскими как грандиозная бескровная победа в результате Божественного заступничества, а дата отхода вражеских орд стала с тех пор одним из самых значительных православных праздников.

Наряду с этим легенда гласит о том, что накануне 26 августа якобы «было Темир Асак-царю (Тамерлану) страшное видение». Пришедшая к нему во сне «огнеглазая Жена приказывала ему не двигаться дальше и дала приказ небесным воинам, которые в несметном количестве бросились на завоевателя с оружием в руках». Проснувшись в страхе, он призвал своих мудрецов и попросил их истолковать ему значение сна. Предсказатели пояснили ему, что Жена — Матерь русского Бога — Христа и ему лучше прислушаться к ее словам. Тамерлан верил своим оракулам и потому поступил так, как они советовали.

У историков на этот счет свои версии. По мнению одних, скорее всего опытный полководец реально оценил свои возможности и не рискнул подвергать опасности армию на таком удалении от сердца своей империи, да еще в краях с холодным и малознакомым климатом. Другие считают, что, возможно, разведка сообщила ему о силе и организованности русского воинства, и уставший после долгих сражений с Тохтамышем завоеватель решил не затевать сейчас новой кампании. Но чтобы результаты этого похода выглядели наиболее выгодно, он представил их потом своим соотечественникам как грандиозную победу над Москвой и завоевание чуть ли не всей Руси. Видимо, великий завоеватель был непрочь немного прихвастнуть…

На наш взгляд, предположение о том, что Тамерлан мог испугаться военных приготовлений великого князя Василия, вряд ли соответствует действительности. Боялся не он, а боялись его. Русские князья прекрасно понимали, что среднеазиатский эмир намного опаснее ордынских ханов и их наместников и если он пойдет войной на Русь и далее в Восточную Европу то принесет стране огромные бедствия.

Еще одна версия состоит в том, что Тамерлан решил вместо очередного похода навести порядок в уже завоеванных им странах. Именно эта версия нам и представляется более вероятной. Доказательством тому служат последующие передвижения полководца и расправа с непокорными в различных частях его империи. Особенно часто вспыхивали восстания против среднеазиатских завоевателей в Персии и Закавказье. Но по дороге домой полководец не удержался от возможности еще больше увеличить свои трофеи: были разграблены и сожжены Азак (современный Азов), Астрахань, Сарай-Береке и Кафа (современная Феодосия). Пройдя Перекоп, наместники Тамерлана собрали большую дань. А вот дальше начались карательные экспедиции. Одна из них была проведена против восставших черкесских племен, которые, чтобы защититься от поработителей, выжгли большой участок степи к северу от Кубани. Но армию Тамерлана это не остановило. Она молниеносным броском преодолела «мертвые» территории и нанесла по бунтовщикам сокрушительный удар. Затем полководец ликвидировал крепости восставших в Закавказье и Приэльбрусье и только потом вернулся домой.

Некоторые историки предполагают, что к моменту битвы на Тереке Тамерлана, уставшего от непрерывных войн, уже мало интересовали новые территориальные завоевания, и именно поэтому он не стал продолжать продвижение в глубь Руси. Такое предположение не согласуется с тем, что буквально через три года он осуществил большую индийскую кампанию, в 1405 году еще больше уставший от походов полководец на пороге своего 70-летия отправился на завоевание далекого Китая. Стать владыкой этого государства он мечтал всю свою жизнь, а вот покорение Руси, видимо, такой мечтой для него не было. Скорее всего, Тамерлан после разрушения Ельца не увидел для себя в близлежащих степях ничего соблазнительного.

Но какими бы причинами не объяснялся уход Тамерлана с русских земель, ясно одно: в кровопролитной битве его с Тохтамышем решалась и судьба Руси. Великий завоеватель буквально добил разваливавшуюся на части Золотую Орду. Как ни парадоксально, но именно этот страшный враг христиан и ярый поборник Магомета стал, если так можно сказать, главной причиной полного ослабления и падения Золотой Орды. Тем самым Тамерлан, сам того не желая, помог русским землям, находящимся под властью монголо-татар. Так получилось, что сама Золотая Орда с ее противоречиями и междоусобной борьбой за власть выступила своеобразным барьером, отделившим великого полководца от воплощения в жизнь его планов по завоеванию Руси и Восточной Европы. Да и были ли такие планы вообще? Тем не менее, порывы «Духа войны» Тамерлана европейцы на себе ощутили. В 1399 году два татарских хана, бывшие его вассалами, нагнали большого страха на Восточную Европу. На реке Ворскле они разгромили почти 100-тысячное союзное войско под командой великого литовского князя Витовта, в которое входили поляки, литовцы, галичане, волыняне и даже тевтонские рыцари.

Впрочем, и на Руси о великом завоевателе осталась недобрая память, связанная с разрушениями ряда городов и жестокостью его воинов. Вот какая оценка дана ему в исторической повести «Роман и Ольга», принадлежащей перу декабриста и писателя А. А. Бестужева (Марлинского): «…были взяты русские в плен в Ельце. Войско монголов уходило из России, гонимое невидимым мечом. Тимур — грозное величие бича вселенной. Добыча целого света, запечатленная кровию миллионов людей, лежала горами в престольном стане Тимуровом. Цари и владельцы всей Азии служили хану рабами. Ковры персидские, украшения дворцов Багдада, стали коконами верблюдам, драгоценные пояса дев русских обратились в смычки для собак; багряницы князей веяли черпаками на конях победителя. Гордые монголы, нежась на войлоках под шалевыми палатками Тибета, пили вино разграбленной Грузии из священных чаш Царьграда».

Пройдет более шестисот лет, и имя Тамерлана мистическим образом вновь всплывет в русской истории. Оно напомнит о себе в грозные годы Великой Отечественной войны. Но обо всем по порядку… 

В конце декабря 1404 года, когда великий завоеватель во главе 200-тысячной армии отправился в далекий поход на завоевание Китая, он находился в апогее славы и могущества. Несмотря на преклонный возраст и немощи, которые все чаще его одолевали, он до последних дней лично руководил своими войсками. Однако им удалось дойти только до города Отрара, лежавшего в нижнем течении реки Арыси. Стоял январь 1405 года. Наступившая зима оказалась одной из тех суровых и многоснежных зим, которые время от времени выпадали на долю Туркестана. Поэтому Тамерлан вынужден был остановиться в Отраре, чтобы выяснить, можно ли продвигаться дальше. Здесь он неожиданно заболел и 19 января (или 18 февраля) 1405 года скончался.

Внезапная смерть полководца в самом начале грандиозной военной кампании и неразрешенность сложного вопроса о престолонаследии вызвали справедливые опасения в его ближайшем окружении. Боясь политических осложнений на границах империи и возможной смуты, наследники великого эмира решают скрыть его смерть. Поэтому гроб с его набальзамированным и натертым благовониями, розовой водой, мускусом и камфарой телом темной ночью уложили на носилки, украшенные драгоценными камнями и жемчугом, чтобы отправить в Самарканд. Секретная миссия по его доставке на родину была поручена одному из приближенных Тамерлана Ходже Юсуфу. Сопровождающим эту процессию велено было говорить, что это возвращается в столицу одна из жен эмира. В действительности его жены и дети выехали вслед за ним через день.

По прибытии на родину останки Тамерлана тотчас предали погребению в склепе при медресе Мухаммад Султана. Это учебное заведение было построено любимым внуком эмира для обучения Корану сыновей беков и мусульманских воинов. Сам Мухаммад Султан скончался от болезни в 29 лет весной 1403 года и был погребен в этом медресе. Теперь здесь рядом с внуком упокоился и дед.

Похороны Тамерлана описаны в разных источниках по-разному. Согласно «Зафар-намэ» Шерифад-дина над забальзамированным телом эмира был совершен религиозный похоронный обряд, а затем с подобающими почестями и согласно мусульманскому ритуалу гроб опустили в склеп. А по свидетельству историка Ибн-Арабшаха, тело Тамерлана первоначально покоилось в гробу из черного дерева. Затем его переложили в стальной гроб, сделанный искусным мастером из Шираза. Жены эмира обнажили головы в знак траура, расцарапали и измазали сажей свои лица, рвали на себе волосы, бросались на землю, накрывали шею войлоком. (Таково обычное поведение при проведении траурных обрядов.)

Несмотря на меры предосторожности, весть о смерти Тамерлана мгновенно разнеслась по стране. К моменту прибытия в Самарканд его родственников печальное известие уже не было тайной. Так как вопрос о престолонаследии решен не был, некоторых военачальников и царевичей в столицу не пустили. Туда вошли только допущенные к телу приближенные. Когда стало известно, что эмир назначил своим наследником внука Пир Мухаммада Султана, это понравилось далеко не всем, и последнего никто не хотел признавать. Уже в эти трагические дни начались распри между родственниками великого завоевателя.

Известно, что сам Тамерлан предполагал быть похороненным в своем родном городе Кеше (Шахрисабз). Здесь были погребены его родственники, в частности два старших сына, и сподвижники. Там же над могилой своего отца эмир построил большой мавзолей. По свидетельству де Клавихо, в 1404 году для самого Тамерлана здесь отделывалась очень большая часовня. Но ведь в 1403 году он начал строить в Самарканде грандиозную гробницу. Этот известный во всем мире мавзолей-усыпальница называется Гур-Эмир («могила эмира»). Первоначально он предназначался для тела любимого внука Тимура Мухаммада Султана, но впоследствии стал усыпальницей как для самого Тамерлана, так и других его потомков — Тимуридов. Строительство этого мавзолея было завершено его знаменитым внуком Улугбеком — выдающимся правителем, астрономом и математиком, построившем обсерваторию в Самарканде, — который довел его до совершенства. По образу и подобию этого величественного сооружения впоследствии была устроена усыпальница французского императора Наполеона в парижском Доме инвалидов. Он послужил также прообразом для известных памятников архитектуры эпохи Великих моголов: мавзолея императора Хамэйуна (Хумаюна) в Дели и мавзолея Тадж-Махал в Агре, построенных потомками Тамерлана.

Через месяц после погребения великого завоевателя преемником его власти был провозглашен его внук Халиль Султан. Он прибыл в Самарканд и с большой торжественностью справил поминки на могиле деда. Помещение (склеп), где покоилось тело Тамерлана, было украшено внутри с языческой пышностью: пол застлан бархатными и шелковыми коврами, на стенах развешаны усыпанные драгоценными камнями предметы вооружения и домашней утвари, с потолка спускались тяжеловесные золотые и серебряные люстры. На саму могилу великого эмира были возложены его одежды. Такая обстановка сохранялась в усыпальнице в течение четырех лет. Все изменилось в мае 1409 года…

Дело в том, что все это время младший сын Тамерлана Шахрух вел постоянную борьбу с Халиль Султаном, в результате которой тот вынужден был покориться более сильному. Халиль Султана отправили в персидский город Рей — он стал удельным князем. А Шахрух вновь совершил траурные обряды на могиле своего отца. При этом по его приказу все предметы одежды, утвари и вооружения, как не соответствующие правилам ислама, были переданы в государственную казну. Видимо, по его же распоряжению в Самарканд из Андхоя было доставлено тело скончавшегося еще зимой 1403-го или 1404 года имама Береке. Оно, якобы в соответствии с желанием самого Тамерлана, было в стальном гробу перенесено из временной усыпальницы в мавзолей Гур-Эмир. Туда же вместе с великим завоевателем пометили и тело его любимого внука Мухаммада Султана.

Шахрух же уехал в Герат, который отныне стал столицей государства, а в Самарканде в качестве правителя он оставил своего 15-летнего сына Улугбека. Но правда заключается в том, что вся действительная власть была сосредоточена в руках его опекуна, эмира Шах Мелика. Только через два года, избавившись от опеки, Улугбек становится полновластным правителем обширных областей, а после смерти своего отца Шахруха — и всей империи. Но всю жизнь ему пришлось вести борьбу с другими претендентами на высшую власть. В 1448 году ему удалось на короткое время занять Герат. Оставляя город, он вывез оттуда тело отца и с почестями похоронил его тоже в Гур-Эмире рядом с Тамерланом. Здесь же, по преданию, покоятся и правнуки великого завоевателя.

Улугбек постоянно заботился о мавзолее Гур-Эмир. При нем был расширен фамильный склеп усыпальницы и изменена его первоначальная конструкция. К основному восьмигранному зданию было пристроено несколько боковых помещений, а внутри главного была установлена чудная резная мраморная решетка, окружающая надгробия всех великих Тимуридов.

А теперь стоит остановиться на легенде о нефритовом надгробии. Она гласит, что во время военного похода 1426 года в Китай Улугбек нашел два больших куска прекрасного темно-зеленого нефрита. У китайцев считалось, что этот камень обладает особой божественной силой. Поэтому изделия из него украшали даже императорский дворец. Улугбек приказал взять найденные куски. С помощью специальных телег они были доставлены в Самарканд. Мастера обработали их и подогнали друг к другу. Им придали форму надмогильного камня и положили в качестве второго — наружного — надгробия Тамерлана в мавзолее Гур-Эмир. Сверху была высечена надпись, свидетельствующая о том, что это гробница «великого султана, милостивого хана, эмира Тимура Гурагана, сына эмира Тарагая». Родословную указали аж до девятого колена, в котором она имела общего предка с родом Чингисхана. Видимо, эта вымышленная генеалогия, устанавливавшая родство Тимуридов с Чингизидами, была сочинена уже после смерти Тамерлана. Как известно, сам великий завоеватель всю жизнь довольствовался более скромной легендой, согласно которой его предки на основании договора были полновластными эмирами при потомках Чингисхана. На малой боковой стороне нефритового надгробия было указано, что этот камень был привезен и поставлен Улугбеком после его военного похода в Китай. Это уже было символично: поскольку великий завоеватель умер именно во время аналогичной военной операции, благодарный внук таким образом отдавал дань уважения ратным подвигам деда.

Прошло несколько столетий. В 1740 году иранский завоеватель Надир-Шах одержал победу над ханами Бухары и Хивы. Самарканд тогда входил в состав Бухарского ханства. Для усмирения мятежных узбеков шах приказал ввести в город 20-тысячный отряд. Помимо основной задачи его воинам было поручено специальное задание: снять с могилы Тамерлана нефритовое надгробие и семисплавные ворота соборной мечети, известной под названием Биби-ханум. Эти священные реликвии Тимуридов должны были быть доставлены в Мешхед. Придворный историк иранского завоевателя пишет, что из надгробного камня предполагалось сделать пол и облицовку стен одного из святых зданий столицы Персии. Легенда гласит, что это ужасное святотатство было совершено в 1747 году. Но при снятии казавшихся монолитом нефритовых плит они раскололись на четыре части. Все же их вместе со створками ворот погрузили на пушечные лафеты и ценный груз доставили в Мешхед. Когда все это было доставлено в Иран, Надир-Шах испытал противоречивые чувства. Будучи мусульманином, он прекрасно понимал, что осквернение могилы — огромный грех. Но он также хорошо знал, сколько горя принес его народу эмир Самарканда, предавая огню и разрушению иранские города и уничтожая их жителей. Возможно, своим поступком Надир-Шах тешил свое самолюбие: он наконец-то отомстил великому завоевателю, хотя и не самым удачным способом. Сохранились воспоминания современника тех далеких событий, визиря из города Мевр Мухаммада Казима. Он писал, что при осмотре трофеев Надир-Шах на некоторое время задумался. Затем он прочитал фатиху для успокоения души эмира и сказал: «Ныне мир, подобно шару, вертится в моей руке. Он (Тимур) сделал камень своей гробницы из нефрита; мы выделываем одну кольчугу из стали, другую из красного золота, осыпанного драгоценными камнями, и сделаем из нефрита пол и облицовку нижней части стены куполообразного здания [51]».

Однако задуманное иранский владыка так и не исполнил. По словам одного из его придворных историков, во сне к Надир-Шаху якобы явился духовный учитель и наставник Тамерлана Береке, который сказал ему, что камень необходимо вернуть на место. Наутро устрашенный правитель распорядился отвезти надгробие в Самарканд и поместить «на своем месте, как было раньше». Вот тогда-то по дороге нефритовая плита будто бы упала и раскололась на два куска. Самаркандские мастера соединили их и закрепили надгробие в усыпальнице эмира. Но, возможно, не только вещий сон, приснившийся Надир-Шаху, позволил священной реликвии вернуться на прежнее место. Есть сведения о том, что в 1747 году Иран был разрушен землетрясением, а сам шах сильно заболел и в том же году скончался. Но перед смертью он успел отдать приказ о возвращении камня в усыпальницу Тамерлана.

По другой легенде, надгробие Тамерлана было разбито неизвестными грабителями, искавшими в усыпальнице эмира несметные сокровища. Как показало впоследствии исследование надгробия учеными, оно действительно состояло из двух больших частей. Они сохранились до наших дней и находятся на своем месте. Отсутствуют лишь добавочные вставки от малой боковой грани. Скорее всего, поскольку нефрит был известен своими целебными свойствами, шейхи, которые постоянно находились подле усыпальницы Тамерлана, могли сами отбивать мелкие кусочки от камня, чтобы потом толочь их в порошок и продавать желающим исцелиться от болезней.

В 1868 году, почти сразу же после занятия Самарканда русскими войсками, генерал-губернатором К. П. фон Кауфманом было отпущено более трех тысяч рублей на приведение в порядок мавзолея Гур-Эмир. Но охрана памятника осуществлялась недостаточно хорошо. В 1905 году с него была украдена плита с мозаичной надписью, которая располагалась снаружи, над боковым входом в мавзолей. Пропажу обнаружили не сразу, а лишь когда турки перепродали плиту Берлинскому музею. По поручению русского царя стали требовать возвращения реликвии. Немцы начали торговаться и «отдали» плиту за шесть тысяч марок. Ее удалось вернуть в Россию лишь в 1910 году, но попала она не в Самарканд, а в Эрмитаж.

Интересна и загадочна судьба еще одной реликвии мавзолея Гур-Эмир. По легенде, во время погребения Тамерлана рядом с его телом в усыпальнице был оставлен Коран халифа Османа, собственноручно переписанный им. В 1904 году по требованию царя Николая II он был изъят оттуда и перемещен в царскую публичную библиотеку. Вскоре началась Русско-японская война, в которой Россия потерпела поражение. Было ли это простым совпадением или мистическим проявлением мести потревоженного «духа войны», сказать никто не сможет… После революции 1917 года Всероссийский мусульманский совет неоднократно обращался к представителям советской власти с просьбой вернуть эту реликвию в Самарканд, но получал отказ. Дело начало принимать серьезный оборот после того, как мусульманский гвардейский полк по приказу польского татарина А. Ахматовича занял здание библиотеки. Руководил этой акцией другой польский татарин — Тальковский. Только тогда было получено разрешение на вывоз Корана. Но его путь в Самарканд оказался очень долгим. До 1923 года он находился в Уфе, затем, вплоть до 1941 года — в самарской мечети. А незадолго до начала Великой Отечественной войны по указанию И. В. Сталина книга была передана в исторический музей Узбекской ССР.

Существует и другое свидетельство о судьбе этого Корана. Оно относится к началу XIX века. Согласно ему, вывез книгу из Самарканда курдский владетель Кучана, принимавший участие в походе Надир-Шаха на Бухару. Но был ли это Коран Османа из усыпальницы Тамерлана? Некоторые исследователи считают, что этот экземпляр был написан рукой внука великого эмира Байсункаром, сыном Шахруха. Впоследствии рукопись была разорвана курдами на отдельные листы. Когда Кучана умер, его сын собрал часть листков и положил их в могилу имама. Видевший их английский ученый Фрезер утверждал, что они представляют собой великолепный образчик каллиграфического искусства.

В советские годы встала необходимость приведения в порядок уникальной усыпальницы Тимуридов. Охраной памятников старины Самарканда ведала специальная комиссия Средазкомстариса, которая сделала заключение о необходимости немедленного технического вмешательства с целью сохранения и поддержания в должном состоянии мавзолея Гур-Эмир. И такие работы начались в 1924 году. В усыпальнице были сдвинуты надгробия, снят половой настил, вскрыты фундаменты. В течение двух лет уникальный памятник архитектуры всесторонне исследовался. В 1926 году был укреплен и облегчен свод склепа. Между ним и полом установили железобетонную платформу, которая теперь равномерно распределяла давление. Были также проведены магнитные наблюдения над могилой Тамерлана. Они подтвердили наличие в ней парамагнитного объекта, вероятно остатков гроба. А возможно, в усыпальнице великого завоевателя находились и другие интересные предметы, но саму усыпальницу тогда не вскрывали. На то было много причин, главной из которых считалось «проклятие Тамерлана», грозившее страшными бедами… 

Согласно легенде, уже лежа на смертном одре, Тамерлан сказал своим приближенным: «Не нарушайте покой моей могилы, ибо того, кто меня побеспокоит, ожидает судьба, которая страшнее, чем я». Наследники свято соблюдали завет великого полководца. Некоторые документально не подтвержденные источники сообщают, что после смерти эмира на его надгробном камне была выбита надпись следующего содержания: «Всякий, кто нарушит мой покой в этой жизни или в следующей, будет подвергнут страданиям и погибнет». Несколько менее достоверных источников сообщают, что надпись гласила: «Когда я восстану (из мертвых), мир содрогнется».

Возможно, на основе всего этого появилась еще одна легенда. А повествует она вот о чем: существует предсказание, гласящее о том, что если прах Тамерлана будет потревожен, начнется великая и страшная война, равной которой история еще не знала. Именно об этом говорит надпись на нефритовой плите надгробия: «Нарушивший завет Тимура будет наказан, а по всему миру разразятся жестокие войны!» Существуют и другие ее переводы, но суть во всех их та же.

В самой надписи, в принципе, нет ничего удивительного. Подобными проклятиями испокон веков пугали расхитителей гробниц. Кроме того, известно, что мусульманская традиция запрещает вскрывать могилы и священные места — мазары. По правде говоря, такой прием защиты покоя мертвых вандалов не останавливал, и мало кто обращал внимание на подобные «пустяки». Но с потревоженным прахом Тамерлана случилась поистине мистическая история. Его проклятие сбылось!

С момента смерти великого завоевателя прошло более пятисот лет. Все было спокойно до тех пор, пока в 1926 году советскому академику Массону не пришла в голову идея вскрыть его гробницу. Его заинтересовали звуки, доносившиеся из могилы Тамерлана. Но тогда у советского правительства не нашлось денег на проведение таких работ. А в 1941 году, когда они наконец отыскались, академик сам отказался участвовать в этой экспедиции. Он посчитал, что исследование с научной точки зрения обставлено слишком непрофессионально. А, возможно, Массон знал больше, чем ему полагалось, и потому уклонился от участия в «авантюрном проекте». Не исключено также, что для властей главным была совсем не научная составляющая этого мероприятия. Ведь полной уверенности в том, что Тамерлан был погребен в мавзолее Гур-Эмир, у советских ученых тогда не было.

В 1941 году в СССР торжественно отмечалось 500-летие со дня рождения великого узбекского поэта, философа и государственного деятеля Алишера Навои. Жил он в эпоху Тимуридов, сыновей и внуков великого полководца древности Тамерлана. И тогда по решению правительства Узбекской ССР были проведены раскопки усыпальницы Тимуридов в Самарканде. Такова официальная причина раскопок в мавзолее Гур-Эмир. На самом деле директиву о начале работ в усыпальнице сообщили члены советского правительства. Одной из основных задач научной экспедиции должно было стать установление точного места захоронения Тамерлана и документации, которая подтверждала бы это.

Документы на разрешение раскопок были подписаны самим Сталиным. Существует версия о том, что еще в «расстрельном» 1937 году он сам составил список людей, которые, на его взгляд, оставили яркий след в истории человечества. Внесено было в него и имя Тамерлана, которого «вождь всех времен и народов» назвал «избавителем от татаро-монгольского ига» многострадальной Руси. Это определение даже вошло в учебники истории того времени. Личность Тамерлана, несомненно, очень привлекала Сталина. Уж очень они были похожи. Даже прозвища-псевдонимы у них были схожи: один был «железным», другой — «стальным». Даже в проблемах с внешностью у них было много общего: у Тамерлана отсутствовало несколько пальцев на руке, Сталин же был сухоруким, первый был хромым, второй имел сросшиеся пальцы на ноге. Они жили в разное время, деяния их разделяли века, но было нечто, что объединяло обоих, — присущая им обоим жестокость.

Научную экспедицию, созданную в марте 1941 года, возглавил видный узбекский историк и математик, впоследствии академик и президент Академии наук Узбекистана, Ташмухамед Кары-Ниязов. В ее состав вошли: историк и знаток древних языков Востока Александр Семенов, известный археолог, антрополог и скульптор Михаил Герасимов, создавший уникальный метод восстановления внешнего облика людей на основе скелетных останков, таджикский писатель, ученый и общественный деятель Айни, эксперты ленинградского Эрмитажа, а также четыре кинооператора, которые должны были запечатлеть на пленке основные этапы и результаты работ. Курировала деятельность экспедиции большая команда Московского НКВД.

Особая задача стояла перед профессором М. М. Герасимовым. Как известно, подлинные изображения Тамерлана и Улугбека до нас не дошли, поскольку Коран запрещал рисовать человеческие лица. Но если в усыпальнице будут найдены останки великого завоевателя и его знаменитого внука, то ученый сможет в полном смысле этого слова сотворить «чудо» — воссоздать по ним внешний облик великого завоевателя.

Накануне экспедиции ученые вели долгие споры о том, где именно нужно искать прах Тамерлана. По мнению большинства, местом его упокоения стал Гур-Эмир. Некоторые историки считали, что он был погребен в родном Кеше. Именно здесь эмир повелел построить великолепный мавзолей для своих родителей. В подземной его части был установлен специальный саркофаг, закрытый мраморной плитой весом в три с половиной тонны. Что в нем находилось, в 1941 году еще никто не знал. А Александр Семенов полагал, что могилу великого завоевателя следует искать там, где он скончался, т. е. в Отраре. Остатки этого города, просуществовавшего до середины XVI века, находились в Казахстане, в районе железнодорожной станции, которая так и называлась — Тимур. Одним из аргументов в пользу своей гипотезы Семенов считал тот факт, что приближенные эмира некоторое время скрывали его смерть в надежде на удачный поход и большую военную добычу. Еще одну точку зрения высказывал Кары-Ниязов. Он был уверен, что могила Тамерлана находится в древнем афганском городе Герате, основанном еще Александром Македонским. Туда, по мнению ученого, тайно отвез скончавшегося эмира его сын Шахрух. После продолжительной дискуссии было все же решено начать поиски в столице империи Тимуридов Самарканде, поскольку именно там, в мавзолее Гур-Эмир, согласно историческим документам, находились останки ближайших родственников Тамерлана.

В мае 1941 года научная экспедиция выехала на место раскопок, но уже через несколько дней в ее планы вмешались непредвиденные обстоятельства. Местные жители предупреждали ученых, что нельзя вскрывать усыпальницу Тимуридов, поскольку в мир будет выпущен воинственный дух Тамерлана и начнется опустошительная война. Хранитель мемориала, 80-летний Масуд Алаев показал ученым предостерегающую надпись на гробнице великого завоевателя, выбитую в год его смерти, и объяснил, что могилу охраняют незримые силы. Но ученые не прислушались к этим предупреждениям. К тому времени они еще не успели расшифровать надпись на надгробной плите, а ссылки на легенды и предания людьми науки серьезно не воспринимались. Но на всякий случай, чтобы перестраховаться, члены экспедиции или приглядывавшие за ними сотрудники НКВД доложили об этом в Москву. В ответ пришел приказ: «Алаева арестовать за распространение ложных и панических слухов. Гробницу вскрыть незамедлительно!»

Раскопки в мавзолее начались 2 июня в 8 часов утра. Перед этим специалисты и мастера-каменщики скопировали все вырезанные на каменных плитах изображения и надписи, которые могли быть случайно повреждены во время поисковых работ. Надо было подготовить и специальную технику с учетом того, что вес нефритовых надгробных плит доходил до нескольких тонн. Для того, чтобы сдвинуть их с места, рабочим пришлось изготовить специальные лебедки. Но с самого начала дело не заладилось. Как будто кто-то невидимый стал препятствовать ученым. 16 июня произошла авария на строительстве гостиницы «Интурист», находящейся недалеко от мавзолея. Вода стала заливать усыпальницу Тимуридов. Нужно было срочно что-то предпринимать, чтобы подтопление не повредило останки. Ценой больших усилий в авральном порядке ЧП удалось нейтрализовать в кратчайшие сроки. Кстати, бытует мнение, что именно эта авария послужила причиной срочного вскрытия захоронения.

Первыми были вскрыты детские гробницы, принадлежавшие сыновьям Улугбека, затем гробницы сыновей Тамерлана — Мироншаха и Шахруха. После того как распечатали первый гроб, в воздухе стали витать прекрасные запахи ароматических веществ, вырвавшихся из закрытого саркофага. Они произвели неизгладимое впечатление на участников экспедиции. На какое-то время все они замерли и не могли произнести ни слова. Тогда же вновь вспомнилась легенда о духе Тимуридов, а точнее — о воинственном духе самого Тамерлана. И вслед за этим по Самарканду поползли зловещие слухи о том, что все это не к добру…

Первые из найденных останков принадлежали Шахруху По всей вероятности, из-за подтопления они сохранились плохо. Лучше дело обстояло с прахом Улугбека. Его тело идентифицировали по отрубленной голове [52]. Во время вскрытия этих первых саркофагов Александр Семенов и обнаружил выгравированную на одной из нефритовых плит загадочную надпись на древнеарабском языке. На следующий день он уже расшифровал ее. Надпись содержала 16 имен Тамерлана и цитаты из Корана и заканчивалась предостережением следующего содержания: «Все мы смертны и в свое время уйдем из жизни. Много великих людей было до нас и будет после нас. Кто позволит себе возвыситься над другими и обесчестит прах предков, того постигнет ужасная кара».

Предостережение произвело на ученых сильное впечатление. И это несмотря на то, что они воспитывались в традициях научного коммунизма и атеизма. Однако никто не посмел прервать работы, зная о том, что сам Сталин с нетерпением ждал результатов исследований. А гнев вождя народов мог быть гораздо более реальным, чем начертанная на камне угроза 500-летней давности. Ученые провели короткое совещание. Герасимов, Семенов и Кары-Ниязов решили продолжить работы, а текст обнаруженной надписи огласке не предавать. Тем более что уже были вскрыты саркофаги Шахруха и Улугбека, и вслед за этим ничего необычного не произошло. Но, как вскоре оказалось, с такими выводами ученые явно поторопились…

Целый ряд если не загадочных, то весьма странных обстоятельств и совпадений начался именно во время вскрытия гробницы самого Тамерлана. 19 июня во время проведения подготовительных работ к распечатыванию усыпальницы с помощью специальных измерительных приборов в его могиле было зафиксировано чрезвычайно сильное магнитное поле. Местные жители неоднократно говорили о том, что часто наблюдали странное свечение гробницы в темное время суток. В ночь перед вскрытием к рабочей группе подошли какие-то старики, которые опять стали умолять исследователей не вскрывать захоронение и не тревожить прах великого завоевателя, ибо в противном случае произойдет нечто ужасное. Но их не только не послушали, но и выставили вокруг гробницы охрану. 20 июня рабочие обнаружили огромную могильную плиту, которая весила несколько тонн. Лебедка, с помощью которой ее попытались приподнять и сдвинуть с места, неожиданно сломалась. Работы пришлось приостановить.

События тех дней стали известны благодаря воспоминаниям их участников и фильму «Проклятие Тамерлана», снятого Маликом Каюмовым, одним из кинооператоров, входившим в состав исследовательской группы профессора М. Герасимова. Впоследствии он стал известным режиссером-документалистом, народным артистом СССР, лауреатом Государственной премии СССР и премии «Ника-91» в номинации «Честь и достоинство», героем Социалистического Труда. Он скончался в апреле 2010 года в возрасте 98 лет и помимо фильма оставил не менее интересные воспоминания о вскрытии усыпальницы Тамерлана. В частности, в них Каюмов описал весьма загадочный случай, который произошел с ним во время той самой незапланированной остановки в работе: «Вошел в ближайшую чайхану, смотрю — там три древних старика сидят. Я еще отметил про себя: похожи друг на друга, как родные братья. Ну, я присел неподалеку, мне чайник и пиалу принесли. Вдруг один из этих стариков и обращается ко мне: «Сынок, ты ведь из тех, кто вскрывать могилу Тамерлана вздумали?» А я возьми да и скажи: «Да я в этой экспедиции самый главный, без меня все эти ученые — никуда!» Шуткой решил свой страх отогнать. Только смотрю, старики в ответ на мою улыбку еще больше нахмурились. А тот, что заговорил со мной, к себе манит. Подхожу ближе, смотрю, в руках у него книга — старинная, рукописная, страницы арабской вязью заполнены. А старик по строчкам пальцем водит: «Вот смотри, сынок, что в этой книге написано. «Кто вскроет могилу Тамерлана — выпустит на волю духа войны. И будет бойня такая кровавая и страшная, какой мир не видел во веки вечные…» [53]

Удивленный и озадаченный кинооператор побежал к руководителям экспедиции и передал им свой разговор со стариками. Они выслушали его и попросили проводить их к этим старцам. Семенов, Айни и Кары-Ниязов пришли в чайхану и побеседовали с ними. Но разговор не удался: ученые высказали недоверие к такому предсказанию, завязался спор, перешедший почти в ссору. С. Айни объяснил старикам, что эта книга, написанная на фарси, имеет название «Джангнома». Она составлена в XIX веке и описывает битвы и поединки уже прошедших времен. Что же касается предупреждения о гробнице Тамерлана, то оно дописано на полях книги другой рукой. Не исключено, что приписка сделана совсем недавно — ведь о раскопках знал весь город. Обидевшиеся старики встали, забрали книгу и вышли из чайханы. М. Каюмов хотел остановить их и побежал следом. Старики свернули в переулок и, к удивлению кинооператора, …исчезли или, как он пишет, «…словно растаяли в воздухе!». Впоследствии Каюмов не раз расспрашивал жителей Самарканда об арабской книге и о записанном в ней предсказании. Многие об этом фолианте слышали, но в руках его никто раньше не держал. Старцев тоже никто больше не видел. Да и видеть не могли, ведь, согласно легенде, это были посланники неба. Они приходят только для того, чтобы предупредить людей о страшной опасности. Прочесть же их книгу сможет лишь человек, способный остановить беду…

Несмотря на цепочку необъяснимых явлений, участники экспедиции в пророчество так и не поверили, хотя и в их души закрался необъяснимый страх. Но вернемся к лебедке, с помощью которой хотели поднять на поверхность огромную могильную плиту и которая сломалась. Рабочим пришлось всем вместе сдвигать плиту вручную. Но в это время неожиданно погас свет. Случилась небольшая паника. При любых других обстоятельствах на все эти мелкие и ничего не значащие моменты не обратили бы внимания, но тогда все это самым негативным образом сказалось на состоянии членов рабочей группы. Нервы у всех были напряжены до предела. К тому же приятные ароматы, наполнившие усыпальницу после вскрытия захоронений Шахруха и Улугбека, сменил зловонный едкий смрад. От него не спасали даже респираторы и резало глаза. Поэтому неудивительно, что в этих условиях с новой силой поползли слухи о проклятии Тамерлана. Было решено сделать небольшой перерыв в работе.

Она возобновилась после того, как были устранены неполадки со светом. Но подняв наконец-то огромную надмогильную плиту, археологи обнаружили под ней еще две. Одна из них, из того самого зеленого нефрита, весила около трех тонн. Когда ее вытащили на поверхность, под ней увидели яму, до краев засыпанную землей. В связи с этим некоторые члены экспедиции решили, что могила пуста и останки Тамерлана следует искать в другом месте. И вдруг всех находящихся в усыпальнице одновременно охватило чувство какой-то непонятной тревоги, ощущение нарастающей угрозы. Люди молча переглядывались между собой, старались успокоить нервы, подавить беспричинное волнение и… продолжали дальше раскапывать могилу, словно не могли остановиться. Землю из саркофага археологи выгребали руками. Вскоре их взору предстала еще одна мраморная плита. Поднять ее и оттащить в сторону удалось не сразу. Затем из-под плиты показалась деревянная крышка гроба. И в тот самый момент… вновь погас прожектор. Люди стали ощущать нехватку воздуха. Было принято решение выйти наружу, чтобы отдышаться и успокоиться.

Необходимо отметить, что когда была поднята нефритовая плита, закрывающая могилу Тамерлана, сообщение об этом событии 21 июня, непосредственно накануне Великой Отечественной войны, напечатали многие газеты. Но не подозревающим о грядущей катастрофе членам экспедиции оставалось сделать последний шаг. Его осуществил М. Герасимов. Именно он первым спустился внутрь саркофага и принялся вынимать доски крышки гроба, который, несмотря на 500 лет, проведенные под землей, хорошо сохранился. О том, что было после того, как они были подняты, пишет в своих воспоминаниях М. Каюмов: «И все присутствующие сразу же ощутили распространяющийся по всей усыпальнице незнакомый, но очень приятный запах. (По некоторым свидетельствам, очень сильный приятный аромат был похож на запах роз.) Когда доски были подняты на поверхность, все увидели останки очень высокого мужчины с большой головой. Ученые стали осторожно извлекать из гроба одну за другой сохранившиеся кости. Особое внимание они обратили на бедренную кость левой ноги, которая, хоть и не была сломана, сохранила следы серьезного повреждения. Увидев такое, все убедились, что обнаружили скелет эмира Тимура, по прозвищу Тимур-Ленг — Железный Хромец, которое европейцы произносили как Тамерлан».

Все внимание ученых было сосредоточено на костях великого завоевателя. С обнаруженными останками обращались очень бережно. В усыпальнице царило восторженное оживление. М. Герасимов буквально схватил череп Тимура. И по мавзолею разнеслось громогласное «ура!». Таким образом, вскрытие могилы великого завоевателя произошло менее чем за сутки до нападения нацистской Германии на Советский Союз. Странное совпадение…

Убедившись, что останки принадлежат именно Тамерлану, ученые были преисполнены радостью и гордостью за то, что экспедиция успешно выполнила «задание Советского правительства и лично тов. И. В. Сталина». Но эта радость была недолгой. На следующее утро, когда все ее участники узнали о начале Великой Отечественной войны, у них был шок. Сразу же все вспомнили и о предупреждении несчастного Масуда Алаева, и о надписи на могильной плите Тамерлана, и о загадочных старцах с их книгой. В такой ситуации раскопки были остановлены, лагерь экспедиции свернули. Ученых вызвал к себе первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана. Состоялся непростой разговор, в ходе которого партийный лидер на повышенных тонах упрекнул археологов за то, что они не проинформировали его обо всех этих происшествиях. Те пытались оправдаться тем, что им, как представителям марксистско-ленинской науки, дескать, негоже придавать серьезное значение домыслам и суеверию. В результате было принято поистине «мудрое» решение — срочно вывезти останки Тамерлана в Москву. М. Герасимов упаковал останки великого завоевателя и другие экспонаты, и через Ташкент они в тот же день были доставлены в столицу. Эта срочность была вызвана серьезными обстоятельствами: у мавзолея Гур-Эмир стали собираться сотни разъяренных местных жителей, которые требовали вернуть останки Тимуридов в их могилы. Кто бы после всего этого не поверил в проклятие Тамерлана?

Вскоре на центральной площади Самарканда уже стояли войска и целовали знамя перед отправкой на фронт. Там формировалась Узбекская дивизия, которая впоследствии героически сражалась до конца войны. В ее составе ушел на фронт и погиб там старший брат М. Каюмова, а сам он отправился на фронт добровольцем, а затем стал военным корреспондентом-кинохроникером. Мысль о гробнице, предостережении загадочных старцев и самом проклятии Тамерлана не давала ему покоя нигде. М. Каюмов решил попытаться сообщить об этих таинственных событиях начальству, а еще лучше — кому-нибудь из высшего командного состава. Он надеялся, что в результате такой информации будут приняты меры по спасению страны. Ведь, как известно, с самого начала военные действия для Советского Союза складывалась неудачно, обрастая поистине катастрофическими последствиями. Все это угнетало Каюмова. Он чувствовал себя ответственным за постигшее страну горе. Однажды он узнал, что недалеко от места дислокации его батальона расположилась ставка будущего маршала Советского Союза Г. К. Жукова. Фронтовой кинооператор вспоминал: «Вначале я оказался под Ржевом, на Калининском фронте. Когда узнал, что неподалеку располагается штаб-квартира командования фронтом, решил воспользоваться этой удачей. Мне без особых проблем удалось получить разрешение на встречу с генералом Георгием Константиновичем Жуковым, который принял меня в своем блиндаже и даже напоил чаем. Я рассказал ему во всех подробностях о работе экспедиции и о таинственных предостережениях».

Военачальник отнесся к рассказу Каюмова весьма серьезно. А тот, набравшись смелости, попросил его сообщить об этом Верховному главнокомандующему. Жуков пообещал это сделать, но, видимо, что-то не сложилось. Тогда у полководца были дела поважнее: положение на фронтах было крайне серьезным. Однако в октябре 1942 года судьба вновь привела Каюмова в расположение ставки командования фронтом. Он снова напомнил Жукову легенду о проклятии Тамерлана. На этот раз тот выполнил его просьбу: лично позвонил И. В. Сталину и все подробно рассказал.

Дело сдвинулось с мертвой точки. В телефонном разговоре с первым секретарем Компартии Узбекистана Усманом Юсуповым Сталин предложил ему срочно организовать возвращение останков Тамерлана в мавзолей Гур-Эмир. Но выполнить эту задачу оказалось непросто. В лаборатории профессора М. Герасимова полным ходом шли работы по восстановлению внешнего облика великого завоевателя. К 28 октября 1942 года уже удалось воссоздать внешний вид головы Тамерлана, его сына Шахруха и внука Улугбека. На этом работа была прервана, так как останки у исследователей изъяли и отправили их 15 ноября в Узбекистан. Но в Самарканд они попали не сразу, а лишь месяц спустя. Их местонахождение все это время — еще одна загадка истории, до сих пор не имеющая объяснения. 

В течение месяца о судьбе останков великого завоевателя было ничего не известно. Они таинственным образом исчезли. А когда, наконец, были возвращены в Самарканд, то никто так и не узнал, где они находились все это время. И сегодня вместо фактов историки вынуждены оперировать лишь слухами, догадками и предположениями. А слухи о местонахождении этой реликвии были поистине фантастические. Говорили, что Сталин, узнав историю о «проклятии Тамерлана», будто бы приказал погрузить останки полководца в самолет и летать с ними вдоль линии фронта. Особенно часто такие полеты совершались над местами самых кровопролитных боев. Одним из них был Сталинград, где в конце 1942 года решалась судьба страны. Надо сказать, что вероятность таких полетов довольно высока, ибо подобный случай был не единственным. Известно, что советские лидеры, пытаясь повлиять на ход войны, уже прибегали к столь неординарным методам. Так, в ходе решающей битвы за Москву зимой 1941–1942 года в небе над самыми тяжелыми участками фронта появлялись советские самолеты с необычным грузом — чудотворными иконами и другими святынями русской православной церкви. Удивительно, но после этого успех был на стороне Красной армии.

Если верить этому предположению, то в 1942 году в небе над Сталинградом была проведена одна из самых удивительных военных операций того времени. Ее цель состояла в том, чтобы укрепить моральный дух советских бойцов. По версии Вадима Черноброва, руководителя международной организации «Космопоиск», занимающейся исследованием аномальных и непознанных явлений, останки Тамерлана на протяжении какого-то времени пребывали на борту специального военного самолета. Он совершал облеты наиболее опасных участков фронта под Москвой, а затем и Сталинграда. Вполне естественно предположить, что все это происходило не без ведома Сталина, а скорее всего, именно по его распоряжению. Вадим Чернобров утверждает: «Все солдаты хорошо знали, что над их головами пролетает самолет с прахом великого полководца XIV века. Некогда православные чудотворные иконы должны были уберечь Москву от вторжения врага. В течение всей Великой Отечественной войны на всех линиях фронта нередко появлялись святые иконы, реликвии православия, других направлений христианства, а также ислама».

Только после выполнения столь необычной небесной миссии останки Тимуридов вернулись в свои родные места. Это произошло примерно 19–20 декабря 1942 года. Тамерлана и его родственников перезахоронили со всеми подобающими мусульманскими обычаями и почестями. По случаю этого знаменательного события был составлен специальный протокол, написанный на четырех языках: персидском, узбекском, русском и английском. Одну из копий этого документа поместили в герметичную капсулу и положили в гроб с останками Тамерлана.

Советские войска будто бы только этого и ждали. Через считанные дни произошел коренной перелом в Сталинградской битве. В Самарканд пришло известие о начале разгрома под Сталинградом 22 немецко-фашистских дивизий, численность которых составляла 330 тысяч человек. Отразив попытку противника освободить окруженную группировку, бойцы Красной армии в январе 1943 года ликвидировали ее. А уже в первых числах февраля остатки шестой немецкой армии под командованием фельдмаршала фон Паулюса — более 90 тысяч человек — сдались в плен. Стало ли это одним из результатов «небесной миссии» Тамерлана или опять имело место совпадение? Возможно, что никакого мистического начала вся эта история и не содержала. Но, как ни странно, совпадения на этом не закончилась. С эпопеей возвращения останков великого завоевателя в родную землю оказалось связанным еще одно примечательное событие. Летом 1943 года во время знаменитого танкового сражения на Курской дуге И. В. Сталин подписал специальное распоряжение, согласно которому на восстановление и реконструкцию самаркандского мавзолея Гур-Эмир была выделена огромная сумма в 1 млн рублей. И это при том что шла война! В те времена на эти деньги можно было построить 16 танков или содержать в течение месяца целую армейскую дивизию. Как известно, Курская битва закончилась разгромом 30 немецких дивизий, а за ней последовало освобождение Орла, Белгорода и Харькова. Было ли и это простым совпадением событий?

Кинооператор М. Каюмов, воссоздавший в своем фильме «Проклятие Тамерлана» все подробности работы по вскрытию усыпальницы великого завоевателя, был убежден, что эта цепь событий не случайна и все они взаимосвязаны. Историки же считают, что автор фильма невольно подгоняет историю под свой собственный рассказ, придавая ему ореол таинственности. Поэтому, по их мнению, не стоит слепо доверять фильму и искать мистические совпадения там, где их может не быть. С историей, как с наукой, так поступать нельзя. Если следовать логике тех, кто верит в существование мистического «проклятия Тамерлана», то можно договориться до того, что именно вскрытие гробницы будет считаться причиной начала войны. Но ведь общеизвестно, что гитлеровский план войны с СССР «Барбаросса» был разработан еще в 1940 году, а дата вторжения на советскую территорию была приблизительно известна весной 1941 года и окончательно определена 10 июня, т. е. до вскрытия усыпальницы Тамерлана. А если говорить в целом о Второй мировой войне, явившейся катастрофой не только для Советского Союза, но и для десятка других стран, то она началась задолго до того, как советские лидеры приняли решение о работе археологической экспедиции в мавзолее Гур-Эмир. Что же касается совпадения во времени повторного захоронения останков Тимуридов и победы советских войск под Сталинградом, то не стоит забывать, что перед этим была не менее судьбоносная победа в битве за Москву.

К тому же следует отметить, что вскрытие захоронений великих людей осуществлялось учеными в СССР неоднократно. Так в январе 1939 года в Софийском соборе в Киеве была вскрыта мраморная гробница Ярослава Мудрого, а в августе 1944-го — погребение знаменитого российского адмирала Ф. Ф. Ушакова. Но никому и в голову не приходит связывать эти чисто научные исследования с какими-либо трагическими событиями тех лет. Значит, можно предположить, что никакого «проклятия Тамерлана» не существует и все трагические совпадения случайны, а то, что их связывают с личностью этого великого завоевателя, обусловлено легендой и верой в неотвратимость наказания за осквернение могил предков. И как тут не согласиться с М. Каюмовым, который считает: «Никогда не следует тревожить останки людей — ни великих, ни простых».

Тем не менее, события, происшедшие от момента вскрытия гробницы до возвращения праха Тимуридов в их могилы, по-прежнему интересуют исследователей, вызывая у них много вопросов. Причем теперь их усилия все чаще направляются не на загадку «проклятия Тамерлана», а на другие его тайны, скрытые от нас до поры до времени толщей веков. 

Сегодня некоторыми историками и публицистами высказывается спорная версия о том, что самаркандская экспедиция 1941 года преследовала далеко не научные цели. С ее помощью Сталин и советское правительство якобы хотели отыскать огромные сокровища Тамерлана. Эти ценности могли помочь стране в подготовке к назревавшей войне с гитлеровской Германией. По легендам, кстати подтвержденным архивными документами, великий завоеватель в своих военных походах награбил сказочные сокровища, большую часть которых велел положить с собой в гробницу. В числе доказательств этой версии ее сторонники как раз указывают на совпадение даты раскопок в мавзолее Гур-Эмир с началом Великой Отечественной войны. О том, что участники раскопок искали материальные ценности, по их мнению, свидетельствует и наличие в экспедиции сотрудников НКВД. Один из сторонников этой версии, автор книги «Золото партии» И. Л. Бунич, пишет по этому поводу следующее: «Поставленная Сталиным задача концентрации всего золота, платины и драгоценных камней в руках государства продолжала энергично выполняться. Если в самой России и на Украине к середине 30-х годов были уже перепаханы все кладбища и вскрыты практически все могилы в надежде найти золотые часы или вставную челюсть, то на территориях среднеазиатских республик подобные мероприятия до поры до времени не проводились». То, что такая «экспроприация ценностей» и с живых и с мертвых большевиками производилась, несомненно. Но вот масштабы ее автором этих строк явно преувеличены. Ведь если верить его словам, то советские люди вплоть до самой войны только и занимались перепахиванием кладбищ и разграблением захоронений. К тому же надо учесть, что осквернение могил предков всегда являлось одним из самых страшных преступлений не только у мусульман, но и у православных, и уже хотя бы поэтому не могло носить массовый характер.

С другой стороны, было бы наивным считать, что члены самаркандской экспедиции не надеялись найти сокровища Тамерлана и его родных. Вполне естественно желание каждого ученого сделать научное открытие или найти уникальные артефакты. Нет ничего удивительного и в том, что работу ученых курировали сотрудники НКВД. Во-первых, потому что при Сталине они курировали все, а во-вторых, обеспечивали техническое оснащение раскопок специальным оборудованием и приборами, регистрирующими металлы. Ну и, наконец, было третье обстоятельство, обуславливающее необходимость их присутствия: советское руководство хорошо понимало, что вскрытие усыпальницы Тамерлана могло вызвать неоднозначную реакцию местного населения. Что, собственно, и произошло.

О том, были ли найдены в 1941 году сокровища великого завоевателя, неизвестно. И все же «кое-что» об обнаруженных в усыпальнице ценностях найти удалось. Так, после вскрытия гробницы Гур-Эмир власти Узбекистана решили подарить маршалу Буденному, который в те годы был олицетворением красы и мощи красной кавалерии, саблю великого завоевателя. Археологи возразить не посмели. В срочном порядке самаркандские мастера изготовили новые ножны, и вскоре уникальный подарок был отправлен в Москву.

Следует отметить, что Семену Михайловичу в то время было не до подарков. В Кремле царила нервозная обстановка в связи с неудачами и отступлением Красной армии. Десятки советских генералов были обвинены в предательстве, арестованы, а некоторые из них расстреляны. Сам Буденный был временно отстранен от командования и в тревожном ожидании томился на подмосковной даче. В один их этих дней военачальнику и доставили дорогую посылку. Подарок Буденному, конечно, понравился. Сабля великого Тамерлана пришлась ему по руке. Несмотря на то, что ей было свыше пяти столетий, выглядела она лучше новой. Из воспоминаний маршала следует, что он даже почувствовал, как к нему возвратились оптимизм, бодрость и энергия. Отныне сабля Тамерлана стала не только его личным оружием, но и талисманом. И, как вскоре выяснилось, весьма счастливым.

Как стало впоследствии известно, гитлеровское командование и разведка планировали ряд террористических актов против военного руководства Советского Союза. К примеру, с помощью портативной бронебойной установки «панциркнакке» они намеревались взорвать Сталина в его личном автомобиле. Как оказалось, такой же попыткой теракта стала загадочная история, которая произошла в декабре 1942 года на даче Буденного. Однажды ночью он проснулся от чувства неясной тревоги. Подчиненных в доме в тот вечер не было. Вскоре маршал услышал два негромких хлопка и понял, что стреляют из пистолетов с глушителями. Свои бы так не стреляли, подумал он, значит, на дачу проникли враги. Вслед за выстрелами погасло электричество, перестали работать телефоны, в том числе и спецсвязь. У Семена Михайловича был автомат ППШ, но в данной ситуации он предпочел холодное оружие и вооружился саблей Тамерлана. Позже он вспоминал, что, взяв ее в руку, сразу почувствовал прилив сил. У него обострилось зрение и слух, мысли не текли, а летели. В минуту смертельной опасности его мышцы налились невероятной силой. Когда распахнулась дверь в спальню Буденного, он сумел молниеносным ударом сразить первого диверсанта. Второй, находясь в трех метрах от него, начал стрелять. Прозвучало два выстрела, но обе пули… попали в сабельный клинок Тамерлана. При этом он нисколько не пострадал. Нападавший замешкался, и маршал ликвидировал и его. Вспоминая о той трагической ночи, он не переставал поражаться своим действиям: «Я сейчас и сам едва верю, но даже пули из стволов летели медленно, или, напротив, это я был чертовски быстр. В тот день я уложил пятерых диверсантов, всех, кто проник на дачу. Троих в доме и двоих в саду».

История конечно же загадочная. Как знать, быть может, именно сабля древнего полководца разбудила в красном маршале неведомые силы и спасла ему жизнь? В 1973 году, уже после смерти Буденного, знаменитый клинок якобы был передан в Центральный музей революции СССР. С тех пор саблю Тамерлана никто не видел, и все попытки найти ее результатов пока не принесли.

Вопрос о несметных сокровищах великого завоевателя остается открытым. Нашли ли их археологи самаркандской экспедиции, или «черные копатели» сумели прибрать их к рукам задолго до июня 1941 года? И каким образом попал в Лондон и хранится там поныне так называемый рубин Тимура, украшавший его корону?

Еще одна загадка связана с внешностью Тамерлана. До наших дней дошли его портреты, созданные персидскими мастерами. Хотя датируемые XV веком персидские миниатюры выполнялись под пристальным вниманием людей, лично знавших эмира, они почему-то не соответствуют словесному описанию его внешности, сделанному одним из его современников. Эти портреты дают лишь приблизительное представление о внешнем облике полководца. Более точное воссоздание его стало возможным благодаря работе, проделанной М. Герасимовым. Он не только сделал скульптурный портрет Тамерлана по костям его черепа, но и на основе скелета восстановил все особенности фигуры. Оказалось, что, несмотря на свою худощавость, полководец был широкоплечим, хорошего сложения, имел длинные ноги и сильные руки, отличался огромной физической силой. Он обладал монгольскими чертами лица, но при этом его борода была рыжеватого цвета. Взятый в плен воинами Тамерлана араб Ибн Арабшах оставил такое, несколько высокопарное, описание полководца: «…его глаза были подобны свечам, его взгляд трудно было вынести; он обладал высоким и сильным голосом и не боялся смерти, даже когда был близок к ней. Носил длинную бороду, хромал на правую ногу, рано поседел». И вдруг в рассказе араба появляется неожиданная деталь: «…кожа его была белой и тонкой»!

Самое интересное, что многие другие источники также противоречат представлению о принадлежности Тамерлана к монгольскому племени барласов. И профессор Герасимов очень осторожно делает выводы, из которых можно допустить, что внешне среднеазиатский правитель уж очень напоминал… европейца! Ученый отлично понимал, что Тамерлан просто обязан был быть монголоидом. Но что делать с многочисленными средневековыми источниками, которые утверждают, что выглядел он как индоевропеец? Некоторые исследователи усматривали в таких утверждениях ошибки, допущенные авторами при переписывании текстов или при переводах. Но Герасимова еще при вскрытии гроба Тамерлана поразил цвет его волос: они были не черного, как у монголов, а каштанового цвета. Да и рост полководца — 1 метр 80 сантиметров — был великоват для выходца из Средней Азии. Кроме того, Тамерлан не брил голову, как это принято в исламе, а носил довольно длинные, жесткие и прямые каштановые волосы с рыжим оттенком. Может быть, они были окрашены? Но, исследовав их под бинокуляром, Герасимов сделал однозначный вывод: рыжий цвет натуральный. При изучении черепа Тамерлана ученый обнаружил еще одну странность: несоответствие его строения классическому монголоидному типу лица. И все-таки он приходит к выводу, что великий завоеватель — монголоид, но немного странный: с белой кожей, длинными рыжими волосами и усами. В связи с этим интересно заметить, что еще задолго до Тамерлана в состав Великой Монгольской империи входила даже Древняя Русь. Не в этом ли загадка необычной внешности среднеазиатского правителя?

За десятилетия, прошедшие со времени вскрытия гробницы Тамерлана, необычная внешность великого завоевателя перестала быть загадкой: историки пришли к единому мнению о том, что он был европеоидом. Вот что пишет по этому поводу в своей книге «Россия, которой не было. Русская Атлантида» современный российский историк А. Буровский: «На самом деле европеоидность Тамерлана никого не способна повергнуть в удивление, кроме самого последнего невежды. Всем известно, что в числе племен Центральной Азии было много европеоидных; а если даже Чингисхан и был ярко выраженным монголоидом, то после многих поколений женитьбы потомков на тюркских (европеоидных или почти европеоидных) принцессах прапраправнук Чингисхана Тамерлан, естественно, и должен быть европеоидом. Кстати, одна из кличек Чингисхана звучит как «рыжебородый». Очень возможно, и он имел европеоидный облик, почему бы и нет?»

Загадок, порождающих у историков невероятные версии и предположения, в жизни великого завоевателя было еще немало. В определенной степени они обусловлены небольшим числом исторических источников его эпохи, сохранившихся до наших дней. Наиболее полным и достоверным из них является первая история жизни Тамерлана, написанная Али-бен-Джемал-ал-исламом. Ее единственный экземпляр хранится в Национальной библиотеке Узбекистана им. А. Навои. Вторым достоверным источником можно считать уже упоминавшийся здесь «Дневник путешествия в Самарканд ко двору Тимура (1403–1406)», написанный испанским послом Руком Гонсалесом де Клавихо. Но он описывает лишь последние годы среднеазиатского правителя. В XVI веке были открыты автобиографические записки самого Тамерлана, однако их подлинность вызывает у специалистов большое сомнение.

Но и того, что известно о яркой и динамичной деятельности среднеазиатского полководца, чьи завоевания оказали прямое влияние на жизнь Центральной Азии во второй половине XIV века, достаточно, чтобы причислить его к великим. Не забыт он и своими сегодняшними потомками. В нынешнем Узбекистане и в других странах Средней Азии около 400 миллионов людей, исповедующих ислам, почитают Тамерлана как одного из величайших национальных героев-завоевателей и правителей минувших веков. Среди них очень распространено имя Тимур. Его популярность связана прежде всего с исторической реабилитацией выдающегося полководца и государственного деятеля. Это имя также носят многочисленные улицы, парки и скверы городов. В центре Ташкента Тамерлану поставили величественный бронзовый памятник, в 1996 году к 660-летию со дня его рождения был открыт Музей Тимуридов. Портрет великого полководца печатается на денежных купюрах, а его имя венчает высшие государственные награды, в частности, введенный с 1996 года орден Эмира Тимура.

Парадоксально, но тот, чьим именем несколько веков пугали детей, кто был олицетворением жестокости, алчности, тирании и деспотизма, сейчас превратился в носителя национальной идеи, ревнителя ислама, а его жизнь и деяния входят в школьный курс истории. Вопрос исторической памяти очень деликатный, и каждый народ сам вправе выбирать и чтить своих героев. Только в случае с великим завоевателем очень уж тонкая грань отделяет добро от зла…

С одним можно согласиться: жизнь Тамерлана, по-видимому, была настолько значимой, что от его поступков, идей и творений эхом отражались мировые события даже после его смерти. В этом и его величие, и его проклятие. Известно, что когда Тамерлан предпринимал новый завоевательный поход, он говорил о своих врагах: «Я повею на них ветром разрушения». Идея войны, древняя как мир, живет на Земле и сейчас. А раз так, то, возможно, воинственный дух великого завоевателя не успокоился и незримо присутствует радом с нами. Откуда, когда и куда может подуть ветер разрушения, неведомо… 

В нескончаемом потоке туристов, прибывающих в многомиллионный, задыхающийся от перенаселения Мехико, без труда можно встретить испанцев. Подобно другим любопытствующим иностранцам, приезжая в Мексику, они обязательно стремятся посетить центр гигантского мегаполиса. Осматривая достопримечательности мексиканской столицы, вполне возможно, многие из них останавливаются возле величественного памятника с надписью: «Памяти Куаутемока и тех воинов, которые героически боролись за свободу своей страны». Прочитать эти строчки для любого испанца — не проблема, ведь надпись сделана на их родном языке. Но многие ли понимают, кому именно и за какую борьбу воздвигнут этот монумент? А между тем подсказка находится, можно сказать, в руках у самого туриста. Чтобы ее найти, испанцу достаточно лишь раскрыть… свой кошелек. Ведь там, среди мексиканских песо, конечно же приготовлены на обратную дорогу и родные песеты. А среди них, скорее всего, отыщется и самая мелкая банкнота — 1000 песет, на лицевой стороне которой можно увидеть портрет человека. Этот человек — Эрнандо Кортес, который в 1521 году завоевал Мексику и уничтожил могущественную империю ацтеков. Куаутемок, памятник которому украшает центр Мехико, возглавил вооруженную борьбу своего народа против испанского завоевателя. Национальный герой Мексики проявил военный талант и личный героизм во время обороны столицы ацтекской империи Теночтитлана, расположенного на озере Тескоко, там, где сейчас находится город Мехико. Таковы уж парадоксы истории — завоеватель и побежденный в равной степени увековечены; один — в монументе, другой — в государственной символике!

Но кем же были эти люди? Какие события их связывают? И каким образом небольшой горстке испанских авантюристов удалось ничтожными силами завоевать огромное ацтекское государство, имевшее в своем распоряжении многочисленную армию? Для того чтобы ответить на эти вопросы, необходимо вернуться в те времена, когда еще не было ни страны Мексики, ни современного города Мехико, ни мирных гостей из далекой Испании… Впрочем, испанцы тут уже были, но, конечно, это были не туристы…

Шел 1519 год. Уже давно не было в живых Христофора Колумба, но остался проложенный им путь. Используя его, Америку заполоняли все новые и новые отряды испанских авантюристов, стремившихся сюда с единственной целью — обогатиться. Но для того, чтобы завладеть сокровищами чужой страны, необходимо было завоевать заселенные индейскими племенами земли. Поэтому пришельцев называли конкистадорами (от испанского conquistador — завоеватель). Среди прочих, жаждущих богатства, находился и выходец из бедного дворянского рода, энергичный конкистадор, отличившийся при завоевании Кубы, — Эрнандо Кортес. 34-летний испанец был, очевидно, вполне опытным конкистадором. В Новом Свете он находился с 19 лет, а в 26 принял участие в захвате и колонизации Кубы. Однако главные события в его жизни, как оказалось, были еще впереди. Став предводителем в величайшей авантюре, о какой он не мечтал и в самых смелых своих фантазиях, конкистадор Эрнандо Кортес изменит не только свою судьбу, но и судьбу целого народа.

Солдат Берналь Диас дель Кастильо, принимавший участие в испанском походе 1521 года, писал о своем главнокомандующем: «Он был превосходным наездником, искусным в обращении с любым оружием, в сражении как в пешем, так и в конном строю, и, что самое главное, он обладал мужеством, которое не останавливалось ни перед чем. Если Кортесом овладевала идея, то его уже невозможно было заставить отказаться от нее, в особенности в делах военных…». 

Народ, населявший обширное горное плато под названием Долина Мехико, куда в 1521 году вторглись испанские завоеватели под предводительством Эрнандо Кортеса, назывался ацтеками. История этого народа уходит в глубокое прошлое. Как явствует из древних сказаний, около 1068 года племя мешика (так называли себя ацтеки) покинуло свою первоначальную родину — остров Ацтлан («Место Журавлей»), который и дал название племени — ацтеки. На языке науатль, родном языке ацтеков, слово «ацтек» означает буквально «некто из Ацтлана», мифического места, расположенного где-то на севере. Покинув свою легендарную прародину, в течение почти 300 лет ацтеки кочевали по Американскому материку в поисках лучшей доли, пока не обосновались в южной части Мексиканского нагорья. В то время вся территория горного плато была поделена между местными племенами и, естественно, никто из них не хотел делиться землей с пришельцами. Посовещавшись, местные вожди решили отдать пришедшим необитаемый остров на озере Тескоко. На острове водилось много змей, поэтому местные жители ожидали, что пришельцам на острове придется несладко. Однако прибывшие на остров ацтеки только обрадовались, увидев на новом месте змей, ведь они употребляли их в пищу. Легенда же гласит о том, что ацтеки остались на озере Тескоко потому, что бог солнца и войны Уицилопочтли сказал им однажды, чтобы они обосновались там, где увидят такую картину: орел на кактусе будет держать в своих когтях змею. И однажды взорам кочующих в южных землях Северной Америки индейцев открылась чудесная долина, в центре которой изумрудной гладью сверкало озеро, а посередине его возвышался остров. Здесь ацтеки увидели то, о чем говорил им бог солнца, — сидевший на кактусе орел держал в когтях змею. Жрецы объявили, что в этой местности добро всегда будет торжествовать над злом, и повелели заложить здесь город. Орел, убивающий змею, стал символом страны, а впоследствии из легенды перекочевал на государственный флаг Мексики.

В 1325 году индейцы основали на двух островах озера город, который назвали Теночтитлан, что в переводе означает «место колючих кактусов». По другой версии, город, ставший столицей ацтеков, был назван в честь индейского вождя Теноча.

Теночтитлан делился на четыре квартала: Теопан, Мойотлан, Куэпопан и Астакалько. В центре города находился ритуальный центр, окруженный защитной стеной Коатепантли («змеиная стена»). Острова, соединенные друг с другом и с берегом дамбами, быстро застраивались храмами-пирамидами, монументальными дворцами, жилищами воинов и торговцев. В разные стороны от озера пробивались каналы, по которым в столицу доставлялись строительные материалы, продовольствие и другие товары — дань, которую окрестные племена платили ацтекам. До сих пор сохранились остатки этой поистине венецианской системы каналов в Сочи-милко — пригороде Мехико. Не случайно столицу ацтеков называли «индейской Венецией».

В центре города располагалась широкая площадь, где возвышалась 46-метровая пирамида — Великий храм Теночтитлана, построенный в честь бога Уицилопочтли. Кроме того, здесь находилось большое количество святилищ и резиденций жрецов. К 1428 году Теночтитлан стал одним из самых могущественных городов Мексиканской долины.

Строительство такого города, как и содержание верховного правителя, армии и жреческого сословия, требовало огромных расходов, поэтому ацтеки не прекращали войн с соседними племенами. Борьба ацтеков с соседями продолжалась очень долгое время, чему в немалой степени способствовали раздоры и среди самих ацтекских племен. Но в 1376 году ацтеки, наконец, избрали верховного вождя Акамапичтли (1376–1395), который укрепил как внешнее, так и внутреннее положение страны. Последующие после его смерти смуты привели к образованию союза, состоящего из ацтеков, тепанеков и жителей Тескоко. Правители этих трех народов решили создать «Тройственную лигу» — военно-политический союз, который сумел завоевать и обложить данью почти всю Центральную Америку. В XVI веке 38 государств вынуждены были платить «Тройственной лиге» большую дань. В рамках этого союза правитель ацтеков решал вопросы внешней политики, тепанеков — торговли, правитель Тескоко — законодательства. Главная же задача, стоявшая перед правителями, — постоянное ведение войны, участие в которой считалось высшим счастьем. Причем, ведение войны преследовало цель не обогащения, а служения богам. В этом кроется коренное отличие войн ацтеков от войн, которые вели европейцы, целью которых было расширение территории, захват рабов и богатств, которыми располагала страна. Воюя, ацтеки старались не убивать, а захватить как можно больше врагов в плен, чтобы принести их в жертву. Ведь служение и почитание бога заключалось, в первую очередь, в принесении ему человеческих жертв из числа пленников. Захват пленного для жертвоприношения считался главной доблестью; воин, взявший в плен четырех воинов противника, повышался в чине. Храмы ацтеков имели форму пирамиды, на вершине которой располагалось два мини-храма, посвященных главным богам: перед статуей одного из них — Уицилопочтли — был алтарь, на него бросали несчаст ных, которым жрец ударом ножа рассекал грудь и вырывал сердце. По верованиям ацтеков, человеческая кровь являлась пищей богов, и поэтому чем больше людей (не животных) было пренесено на жертвенный алтарь, тем благосклоннее к ацтекам должны были быть боги. Ацтеки были очень жестокими по отношению к побежденным. Тысячи человеческих жертвоприношений совершалось только у алтаря Великого храма. Жрецы по-разному приносили людей в жертву: некоторых привязывали к ритуальным столбам и стреляли в них из луков, у живых вырезали ритуальными ножами еще бьющиеся сердца.

Армия ацтеков по своему потенциалу намного превосходила армии соседних племен, она считалась самой сильной в регионе. И хотя численность ее менялась (на постоянной службе находились воины, которые обеспечивали порядок в городе, а сама армия набиралась во время военных действий), количество воинов-ацтеков исчислялось сотнями тысяч. Военачальники носили форменную одежду, щедро украшенную яркими перьями и золотом. Чем богаче и роскошнее были украшения ацтека, тем выше был его чин и тем больше были его заслуги. Особым отрядом в ацтекской армии считались куачике — бойцы незнатного происхождения, задачей которых было ведение боя в тылу врага. Внешне эти воины заметно отличались от остальных солдат ацтекской армии: их головы были почти полностью обриты, над левым ухом оставалась одна небольшая прядь, а лицо раскрашивалось в яркие цвета, которые должны были внушать врагам ужас. Знали ли воины-ацтеки, что придет время и ужас будут испытывать не их враги, а они сами — храбрые воины огромной армии. Этот ужас заставит их бежать с поля боя от одного только вида испанских всадников, которых они примут за посланников богов, а их лошадей — за невиданных «фантастических существ», с которыми невозможно бороться и которых нельзя победить. 

Эрнандо Кортес, которому суждено было прославиться как покорителю огромной империи ацтеков, родился в 1485 году в испанской провинции Эстремадуре, в городке Медильин. Кортес был сыном Мартина Кортеса де Монро и донны Каталины Писарро Аль-Тамарино. Кортес, Монро, Писарро, Альтамарино — это древние знатные испанские фамилии, отец и мать Кортеса принадлежали к сословию идальго. В соответствии с испанским обычаем полное имя будущего завоевателя было Эрнандо Кортес-и-Писарро. Кстати, Кортес состоял в родственной связи с другим знаменитым испанским конкистадором — Франсиско Писарро, который родился в Трухильо. И Кортеса, и Писарро отличала незаурядная смелость, оба были прирожденными лидерами, искателями приключений. Отец Эрнандо Кортеса прочил единственному сыну карьеру юриста. Когда юноше исполнилось четырнадцать лет, его отправили в университет города Саламанки. Однако через два года Эрнандо вернулся домой. Хронист Берналь Диас писал о Кортесе: «Он был хорошим латинистом и, беседуя сучеными людьми, говорил с ними на этом языке. По-видимому, он даже доктор права. Он также немного был поэтом и сочинял прелестные стихи, и то, что он писал, было весьма достойным». Бросив учебу в университете, резкий и своевольный Кортес уже тогда подумывал о карьере военного. Однако он еще на два года задержался в Севилье. В 1504 году, вырвавшись из-под опеки родителей, девятнадцатилетний Кортес отправился на Эспаньолу — так называли тогда остров Гаити, открытый Колумбом. Здесь Кортес обратился в Санто-Доминго с ходатайством о предоставлении ему права гражданства и о выделении земли. Он не имел намерения надолго задерживаться на острове, однако из-за сложившихся обстоятельств был вынужден остаться и попытать счастья в качестве муниципального чиновника и землевладельца. Кортесу выделили землю и индейцев для работ. Кроме того, ему, как юристу, дали должность секретаря в совете города Асуа. От участка и бесплатной рабочей силы Кортес не отказался, но не преминул при этом высокомерно заявить: «Я приехал сюда добывать золото, а не рыться в земле, как простолюдин!» Судя по рассказам людей, близко знавших Кортеса, он был личностью незаурядной. О его многочисленных авантюрных похождениях говорили с нескрываемым восхищением. В нем, видимо, было то, что подкупало искателей приключений, жаждавших золота, веселой и беззаботной жизни в покоренных заморских странах: безудержная удаль и трезвый расчет, презрение к опасности и железная сила воли. Жизнь плантатора, столь заманчивая для многих обедневших испанских идальго, Кортесу казалась слишком скучной. Изредка, правда, ее разнообразили дуэли — Кортес был вспыльчив, обидчив и драчлив. Но испанец искал более сильных ощущений — и вскоре ему представилась возможность их получить. На острове нередко вспыхивали восстания индейцев, у которых пришельцы — испанские завоеватели — отнимали землю, все их имущество и заставляли на себя работать, превращая в рабов. Кортес охотно участвовал в карательных экспедициях, расправлявшихся с «бунтовщиками». С повстанцами расправлялись с неслыханной жестокостью — их десятками расстреливали, вешали и сжигали живьем. Такие карательные экспедиции под руководством прославившегося своей жестокостью конкистадора Диего Веласкеса Консуэло де Куэльяра были первой боевой школой Кортеса, в которой он сразу отличился. И когда в 1511 году Веласкес приступил к завоеванию соседнего острова Куба, Кортес был в числе главных его помощников. Без долгих раздумий он продал свой земельный надел, поскольку был уверен, что после завоевания острова получит в свое распоряжение еще лучший участок и еще больше индейцев. Борьба за остров была недолгой, но кровопролитной. Стремясь выведать у индейцев местонахождение золотых россыпей, испанцы пытали их — жгли на медленном огне, отрубали руки. После сравнительно быстрого покорения Кубы Веласкес был назначен губернатором этого острова. И он, приходившийся Кортесу свояком, не оставил родственника без внимания. Кортес удостоился чести стать его личным секретарем. Он поселился в первом испанском городе на Кубе, в Сантьяго-де-Барракоа, где дважды избирался алькальдом (городским судьей). Кортес достиг успехов и как землевладелец, занявшись разведением овец, лошадей, крупного рогатого скота. В последующие годы он полностью посвятил себя обустройству своих поместий и с помощью выделенных ему индейцев добыл в горах и реках много золота. Изменения произошли и в его личной жизни: в Сантьяго Кортес отпраздновал свою свадьбу с Каталиной Суарес, происходившей из мелкопомест ного дворянства Гранады.

Но вскоре между Веласкесом и Кортесом начались разногласия. Кортес открыто примкнул к партии недовольных, враждебно настроенных к губернатору. В то время население Кубы быстро росло за счет переселенцев. Привлеченные щедрыми посулами земли, рабов и золотых рудников, испанцы сотнями прибывали сюда и, подобно саранче, набрасывались на богатства страны. Но алчных авантюристов было так много и жадность их была столь велика, что удовлетворить всех стало невозможно. Это порождало недовольство и обиды. Многие считали, что их обошли при дележе поместий и другого награбленного имущества, что земли и должности раздавались несправедливо. К таким недовольным и примкнул Кортес. И когда решено было передать жалобу на Веласкеса высшим властям, находившимся на Эспаньоле, выбор пал на Кортеса. Ему предстояло нелегкое путешествие — тайком на лодке надо было пересечь широкий морской рукав, разделявший Эспаньолуи Кубу. Но Кортесу так и не пришлось совершить эту поездку. О заговоре донесли губернатору, и Кортес был схвачен и посажен в тюрьму. Его положение было плачевным. Известно, что в то время губернаторы вновь завоеванных земель обладали поистине неограниченной властью. Они бесконтрольно распоряжались жизнями своих подданных. Под страхом смерти и самых суровых наказаний держали они в повиновении банды авантюристов и охотников за легкой наживой, составлявших основную силу всех морских экспедиций и захватнических походов того времени. Ни личные боевые заслуги, ни громкое имя не принимались во внимание, когда человек попадал в немилость. Его судьба всецело зависела от воли того, в чьих руках была власть. Так, по совершенно необоснованному подозрению в измене был обезглавлен в 1517 году известный путешественник Васко Бальбоа, открывший Южное море (Тихий океан). Просто, казнив его, губернатор испанской колонии Санта-Мария, бездарный Педрариас, избавился от соперника. Знаменитый Христофор Колумб из своего третьего путешествия за океан вернулся в Испанию закованным в цепи — тоже по совершенно нелепому подозрению. Эрнандо Кортесу также не удалось бы миновать смертной казни, если бы не заступничество его друзей. В тюрьме Кортес пробыл недолго. Ему удалось освободиться от цепей и бежать. Злые языки поговаривали, что дерзкий побег был совершен не без содействия часовых. Этому можно поверить, ибо Кортес уже тогда пользовался популярностью и умел расположить к себе людей. Но через несколько дней беглец был схвачен, снова посажен в тюрьму, закован в цепи, а затем переправлен на каравеллу, державшую путь к Эспаньоле. Он собирался ехать туда в роли жалобщика, а пришлось отправляться в качестве подсудимого. Но, видимо, у Кортеса и на корабле нашлись помощники, если ему и здесь удалось освободиться от оков, незамеченным спуститься в шлюпку, привязанную к судну, и снова совершить побег. На этот раз Кортесу повезло, и он очутился на свободе. Вскоре, ко всеобщему удивлению, состоялось примирение губернатора со строптивым идальго. Вполне возможно, что Веласкес искренне простил Кортеса, поняв, что тот может ему еще пригодиться. У Кортеса же не было особых причин быть злопамятным; тем более что вскоре он получил неподалеку от Сантьяго отличное «репартимьенто» (от исп. repartimiento — распределение между колонистами земли, рабов, товаров и другого) — прибыльные рудники и очень выгодную должность. За несколько лет он, умевший превращать труд индейцев в золото, нажил целое состояние. Один из биографов Кортеса многозначительно пишет: «Только Бог знает, сколько жизней индейцев стоило это богатство».

За годы, проведенные на Кубе, Кортес многому научился. Он понял, что испанское чиновничество играет главную роль в карьере колониста. О дипломатической ловкости будущего завоевателя говорит то обстоятельство, что, несмотря на случавшиеся время от времени конфликты, приводившие к стычкам с Веласкесом, он все равно продолжал пользоваться благосклонностью этого своенравного наместника.

Вскоре Веласкес назначил Эрнандо Кортеса главнокомандующим экспедиции в Центральную Америку. 

Неоднократные попытки испанцев закрепиться на Мексиканском побережье предпринимались еще в 1517 году. Сотня обделенных испанских переселенцев Кубы, которых Веласкес не сумел обеспечить земельными наделами и индейцами, решила не ждать милости и раздобыть себе рабов на соседних островах. Возглавил эту шайку охотников за людьми богач Франсиско Эрнандес де Кордова. У него-то как раз были и земли и индейцы, но землевладелец всегда стремился приумножить свои богатства.

Но кончилась эта экспедиция весьма плачевно для ее участников. Они не только не раздобыли рабов и золота, но едва спаслись от индейцев, самоотверженно защищавших свою свободу. Десятки испанцев были перебиты, другие же (в том числе и Франсиско де Кордова) скончались от ран вскоре после возвращения. Берналь Диас, который участвовал в этой экспедиции, позднее писал: «Нищие вернулись мы на Кубу, нищие и покрытые ранами. Да и то счастье. Могло быть и хуже. Ведь потеряли же мы одними убитыми более семидесяти человек. Вот и вся корысть от нашего открытия». Какую же страну открыли испанцы? Вдоль какого побережья плавали они? Это был огромный полуостров Юкатан. Именно вдоль его берегов и продвигалась экспедиция де Кордовы. Жили же здесь индейцы племени майя — одной из самых культурных народностей Нового Света. Испанцы рассчитывали на то, что найдут на Юкатане несметное количество золота. Они не знали, что у индейцев майя этот металл не имел особой ценности, поэтому на полуострове его было немного.

Жадность была характерной чертой всех испанских завоевателей. Что же касается губернатора Кубы Веласкеса, то природа наделила его этим качеством сверх всякой меры. Узнав, что и в таинственной стране Юкатан имеется золото, он решил снарядить туда экспедицию. 5 апреля 1518 года четыре корабля, имевшие на борту 240 человек, снялись с якоря и отправились по маршруту, разведанному де Кордовой под руководством родного племянника губернатора Кубы Хуана де Грихальвы. Гибель товарищей в предыдущей экспедиции, опасности, подстерегавшие на каждом шагу, страдания от ран и жажды — все это сразу забылось участниками похода, ведь впереди маячили золотые россыпи и мерещились сказочные богатства.

Встреча с индейцами произошла спустя две недели у реки Табаско. «Больше золота у нас нет, но к закату лежит страна, где его великое множество», — заявили индейцы. Это известие окрылило завоевателей. Погрузив продовольствие и захватив золотые безделушки, обмененные у индейцев на стеклянные бусы, они поспешили уехать. Много прибрежных селений и бухт, лиманов и горных вершин занесли испанцы на карту, пока достигли реки, на берегу которой стояли толпы индейцев с длинными копьями, украшенными белыми флажками — символом мира и дружбы. Риас де ла Бандерас («Рекой флажков») назвали ее испанцы, недоумевая, чем заслужили столь радушный прием. Не знали они тогда — это выяснилось значительно позже, — что достигли границ большой и сильной страны — Мексики, территория которой превосходила Испанию. И по приказу Монтесумы — властелина этой страны — была устроена им столь дружеская встреча. Монтесума, находившийся за сотни километров от этих мест, в своей столице Теночтитлане, незримо следил за каждым шагом бледнолицых «людей с Востока», как их называли. Гонцы передавали ему листки, на которых в виде целой серии рисунков был запечатлен весь путь испанских завоевателей, их внешний облик, их корабли и вооружение. Из этих сообщений знал Монтесума и об особом пристрастии чужеземцев к золоту. Но он лишь смутно догадывался об их конечных целях. С помощью золота, на которое так падки были испанцы, он и решил выведать их дальнейшие намерения. Местным властям было поэтому поручено приветливо встретить пришельцев, обменять их товары на золото и выяснить, что эти «люди с Востока» намерены делать дальше.

Испанцы же, объявив, что эта страна отныне принадлежит королю Карлу V, продолжили свой путь на север. Еще несколько раз встречали они индейцев и неизменно требовали золота. Поняв, что наличных сил все же недостаточно для основания здесь испанских колоний, Грихальва потребовал подкрепления. Один из кораблей, на который погрузили добытое золото, под командой капитана Альварадо был отправлен в обратный путь, к острову Куба. Веласкес, увидев груды золотых украшений, которые испанцы обменяли на стекляшки, был поистине счастлив. И тогда-то у него окончательно созрел план завоевания новой страны. Некоторое время спустя, так и не дождавшись подкрепления, на Кубу вернулись и остальные участники экспедиции во главе с Грихальвой. Причин для возвращения было много. Среди испанцев начались раздоры. Некоторые хотели обосноваться в тех местах, где индейцы встретили их радушно; другие предлагали двигаться дальше на север; третьи настаивали на быстрейшем возвращении. К тому же углубляться в неизвестную страну с уставшими от многомесячного похода людьми Грихальва не решился.

Вот теперь-то и выступил на сцену Эрнандо Кортес. Именно его поставил Веласкес во главе новой, несравненно более мощной военной экспедиции, которая должна была завершить дело, начатое де Кордовой и Грихальвой. Назначение состоялось 23 октября 1518 года. Согласно соглашению, подписанному Веласкесом и Кортесом, целями экспедиции провозглашались исследования и открытия, а также обращение аборигенов в христианскую веру и признание ими главенства испанской короны. Почему на должность руководителя экспедиции назначили именно Кортеса, в то время как три человека из семейства Веласкеса претендовали на это место, не известно. Берналь Диас считал, что Кортес заключил тайное соглашение о разделе доходов с секретарем губернатора Андресом де Дуэро и королевским бухгалтером Амадором де Ларесом и именно они повлияли на Веласкеса при принятии решения о выборе главы новой экспедиции. В любом случае, для того, чтобы возглавить экспедицию, нужен был человек смелый, решительный, за которым солдаты пошли бы в огонь и в воду. С другой стороны, он не должен был слишком зазнаваться, чтобы не затмить собой губернатора Кубы, вдохновителя и организатора похода. К тому же это должен был быть человек состоятельный, чтобы он мог взять на себя значительную часть расходов. Получив ответственный пост вместе со званием капитан-генерала, Кортес приступил к подготовке экспедиции. Он оказался отличным организатором, сумев за короткий срок взбудоражить весь Сантьяго. Кортес заложил собственные имения, занял денег у нескольких богатых граждан города, а когда его кредит был исчерпан, использовал кредиты, предоставленные его друзьям. На полученные деньги Кортес приобрел бригантину, две каравеллы и еще два небольших корабля, Веласкес купил еще одну бригантину и припасов на 1000 золотых песо. Набрать команду для экспедиции труда не составило. Репутация Кортеса, а также весть о богатстве вновь открытых стран заставили многих искателей приключений встать под знамена конкистадора. Щедрые обещания вознаградить золотом, землей и рабами заставляли людей забывать о суровых буднях военных походов. Это было время, когда испанцы Эспаньолы мечтали только об одном — несметных сокровищах, которые таила в себе земля индейцев по ту сторону Карибского моря. Но чтобы добраться до вожделенного золота, нужно было сначала завоевать эти чужие земли.

Веласкес разработал для Кортеса подробную инструкцию, которой тот должен был руководствоваться во всех своих действиях. Кортесу предлагалось прежде всего внушить индейцам мысль о безграничном могуществе испанского короля. Ему они обязаны были покориться и «выразить свои верноподданнические чувства приличными приношениями золота, жемчуга и драгоценных камней, которые бы доказали их собственное усердие и доставили им милости его величества». Далее Кортес должен был разведать все природные богатства новых стран, а все приобретенное золото и драгоценности обязан был в целости доставить губернатору Кубы.

Вскоре авторитет Кортеса так вырос, что Веласкес стал подумывать, не сделал ли он серьезной ошибки, поручив ему руководство экспедицией. Нашлись среди родственников и приближенных губернатора завистники, которые решили воспользоваться его подозрительностью и болезненным самолюбием. Они не упускали случая напомнить Веласкесу о старых грехах Кортеса. Подготовка к отъезду была в самом разгаре, когда Кортесу сообщили, что губернатор отстраняет его от руководства экспедицией. Кортес негодовал. Ведь он вложил в это дело все свои деньги и возлагал на него столько надежд! Решив, что ни за что на свете не уступит место главы экспедиции другому, Кортес обошел всех участников похода и предложил им, не поднимая шума, перебраться на каравеллы и выйти ночью в море. В полночь небольшая эскадра снялась с якоря. Кортес смертельно рисковал, прекрасно понимая, что лишь успех экспедиции мог спасти его.

Ускользнув из-под власти Веласкеса, Кортес приказал свернуть в один из небольших кубинских портов. Здесь, понимая, что его экспедиция не совсем подготовлена для столь долгого и ответственного похода, он основательно пополнил запасы продовольствия. Затем его эскадра пристала к Тринидаду — крупному порту на южном берегу острова, где Кортес начал вербовку добровольцев, не скупясь на обещания. К Кортесу примкнуло много людей, среди которых было немало участников экспедиции Грихальвы, имевших опыт войны с индейцами. Призывая в ряды своей небольшой армии, Кортес не скупился на эффектные жесты. Так, например, мечтой некоего Алонсо Пуэртокарреро была собственная лошадь. На Кубу лошадей доставляли через океан, поэтому стоили они баснословно дорого. У Пуэртокарреро не было средств для такой покупки. И Кортес, публично срезав золотые галуны со своего парадного камзола, получил за них отличного скакуна, которого и подарил Пуэртокарреро. После этого весь город стал говорить о благородном сердце Кортеса, а осчастливленный идальго стал его верным слугой.

В Тринидаде Кортес закупил еще провианта и кое-что из военного снаряжения. Он приказал поднять свой штандарт черного бархата, на котором были изображены красный крест, окруженный белыми и синими языками пламени, и надпись на латинском «С этим знаком побеждаю». Конкистадор собирался уже покинуть город, когда местные власти получили приказ Веласкеса схватить Кортеса и задержать экспедицию. Градоначальник Тринидада приходился губернатору шурином, и он, вероятно, выполнил бы это приказание, если бы Кортес был менее популярен. Опасаясь возмущения солдат, которые в отместку могли сжечь город, глава города все же не решился задержать руководителя экспедиции.

Следующая остановка была сделана в Гаване, где продолжалась вербовка людей. Воспользовавшись имевшимся здесь складом хлопка, Кортес приказал солдатам изготовить ватные панцири, надежно защищавшие тело от стрел. Веласкес, уже не надеясь на силу своих распоряжений, направил Кортесу письмо, в котором убеждал его отложить поход. «Письмо Веласкеса походило на желание остановить полет стрелы, уже пущенной из лука», — иронически замечает один из биографов Кортеса.

У мыса Сан-Антонио Кортес произвел смотр своим войскам. Под его командованием на одиннадцати каравеллах находилось 110 матросов, 553 солдата, включая 32 аркебузираи 14 артиллеристов, и 200 местных индейцев для черных работ. Среди офицеров отряда Кортеса выделялись будущие покорители Центральной Америки: А. Пуэртокарреро, А. Давила, Ф. де Монтехо, Ф. де Сальседо, X. Веласкес де Леон (родственник кубинского губернатора), Г. де Сандоваль и П. де Альварадо. Многие из них были опытными солдатами, воевавшими в Италии и на Антильских островах. Главным кормчим был Антон де Аламинос, участник третьей экспедиции Колумба и экспедиции Понсе де Леона, Франсиско де Кордовы и Хуана де Грихальвы. Основное вооружение отряда Кортеса состояло из десяти больших и четырех малых фальконетов (малокалиберных орудий), 32 арбалетов, 13–14 аркебуз, луков, пик и рапир. Кавалерия была малочисленной — всего шестнадцать всадников. С таким отрядом Кортес отправился в самый рискованный и трудный военный поход того столетия. Перед отплытием он обратился с речью к своим воинам: «Я поведу вас в страны, которые гораздо богаче и обширнее всех, известных европейцам. Великолепная награда ждет каждого, кто проявит бесстрашие в бою. Будьте мне только верны, и я сделаю вас обладателями сокровищ, какие и во сне не грезились испанцам!» Пользуясь попутным ветром, 18 февраля 1519 года конкистадоры взяли курс на Юкатан и на всех парусах направились к берегам полуострова. 

Флотилия Кортеса, вышедшая в море при благоприятной погоде, вскоре попала в один из тех мощных ураганов, которые нередки в Карибском море в это время года. Суда разбросало в разные стороны, некоторые были серьезно повреждены. Постепенно они все же прибыли к месту сбора — острову Косумель вблизи Юкатана. Последним к берегу пришел Кортес на своем флагманском судне «Капитанья». Обследуя остров, Кортес поразился большим каменным зданиям и особенно — многоэтажным, искусно сложенным храмовым башням. Строители этих сооружений не были дикарями! Это был народ своеобразной культуры, более высокой, чем у их собратьев на Кубе. Через переводчика Кортес заверил жителей острова в своем миролюбии, и те поверили ему. И вначале конкистадор сдержал свое слово, довольствуясь «законным» обиранием местных индейцев путем товарообмена. Когда все золото, которое имелось у островитян, было обменено на стеклянные побрякушки, испанцы вспомнили о своей священной миссии распространять католичество и искоренять идолопоклонство. Местным жрецам было предложено заменить идолов святым крестом, потому что испанцы приметили, что новообращенные, без должного уважения относясь к иконам, значительно охотнее поклоняются кресту. Причина этого сейчас хорошо известна: крест с незапамятных времен, задолго до появления европейцев в Америке, был для местных индейцев священным, олицетворяя бога ветра, грома и туч. Так что, поклоняясь кресту, индейцы, по сути, продолжали чтить одного из своих старых богов. Правда, испанцы этого не знали.

Не собираясь надолго задерживаться на острове, в начале марта Кортес дал приказ к отплытию. Во время пребывания на острове к испанцам присоединился их соотечественник Херонимо де Агильяр, попавший восемь лет назад к индейцам после кораблекрушения. Агильяр за эти годы научился хорошо говорить на языке индейцев майя и до тонкости знал все их обычаи. Примкнув к экспедиции Кортеса, он оказал ему впоследствии неоценимую службу.

Двигаясь вдоль побережья, испанцы шли по уже знакомым местам: мыс Коточе, устье реки Табаско. Помня о том, как выгодно когда-то поменял в этих местах свой товар Грихальва, Кортес решил задержаться здесь. Но на сей раз на попытки испанцев причалить к берегу последовали угрожающие взмахи копий тысяч индейцев. Однако силы воинов были неравными — стальным мечам завоевателей местные жители могли противопоставить лишь деревянные пики. Солдаты Кортеса после короткой, но ожесточенной схватки высадились на берег. Сражение продолжилось в селении. В разгар боя подоспел отряд, посланный в обход неприятеля, и ударил с тыла. Это и решило исход битвы — индейцы отступили. Захватив покинутый жителями город, Кортес поспешил присоединить новую территорию к владениям испанского короля. Вот как это описал Берналь Диас: «Кортес действовал по всей форме. Мечом своим он трижды ударил в могучее дерево, росшее во дворе большого храма, причем громогласно заявил, что мечом и щитом и всей своей мощью он готов защищать новое владение против всякого, кто будет его оспаривать». Протокол, скрепленный подписью королевского нотариуса, удостоверял, что отныне индейцы и их земли принадлежат испанскому королю Карлу V.

Между тем события в лагере Кортеса развивались не очень благоприятно. Индеец, который служил у испанцев переводчиком, сбежал. Кортес понимал, что переводчик обязательно сообщит своим соплеменникам о малочисленности экспедиции, а также о том, что испанцы вовсе не обладают той сверхъестественной силой, какую им приписывают, и потому легко могут быть разбиты. Так и случилось. Посланные на разведку три отряда были стремительно атакованы и с трудом пробились обратно в лагерь, понеся большие потери. Ободренные перебежчиком, индейцы решили уничтожить испанцев. Узнав от пленных, что совет вождей принял решение атаковать испанцев, Кортес решил захватить инициативу в свои руки. «Мы будем наступать, а не обороняться», — заявил он войскам. С кораблей доставили на берег пушки и лошадей. Во главе пехоты и артиллерии были поставлены опытные командиры, сам Кортес возглавил группу всадников. С трудом передвигаясь по болотистым полям, испанские отряды двинулись навстречу индейцам. Внимание индейцев было привлечено наступающими отрядами, и никто не заметил небольшой группы всадников, совершавшей обходной маневр. Наступавших индейцы встретили тысячами стрел и камней. В первую же минуту боя было ранено семьдесят испанцев. Но и сами индейцы представляли отличную мишень для вражеской артиллерии, и каждый огневой залп вырывал из их рядов сотни жертв. Но индейцы будто бы не замечали этого, выказывая к смерти презрение. На место павших становились новые бойцы. Индейцев было так много, что казалось, их полчища вот-вот поглотят испанцев без остатка. Но в этот момент с фланга в ряды наступающих врезалась конница Кортеса. Всадники рубили клинками, кололи пиками, топтали копытами коней. Ряды индейцев дрогнули. Никто и никогда здесь не видел лошадей. Всадник вместе с разгоряченным скакуном представлялся индейцам единым фантастическим существом, против которого люди были бессильны. Панический страх сковал индейцев, вызвал смятение и заставил бежать. Так кончилась эта битва, исход которой, по сути дела, решили шестнадцать лошадей. Они оказались сильнее пушек, которые истребили сотни людей, лошади же парализовали силы целой армии.

Одержав верх над индейцами, Кортес поспешил воспользоваться плодами этой победы. Он отпустил на волю нескольких пленников, приказав им передать местным вождям, чтобы те немедленно ему покорились. В противном случае Кортес грозился уничтожить всех жителей страны. Угроза возымела действие. Вскоре к Кортесу явилась целая делегация с дарами и изъявлением покорности. Индейцы наивно полагали, что пушки и лошади — эти невиданные фантастические существа — сами ведут с ними войну. Кортесу было выгодно усилить страх туземцев, и он еще более укрепил в них это заблуждение, уверив, что громоподобные пушки и неистовые скакуны сами рвутся в бой, чтобы наказать непокорных индейцев, а он, Кортес, с трудом удерживает их от полного истребления местных жителей. Испуганные вожди принесли конкистадору еще больше подарков, в числе которых было немало красивых золотых изделий. «Откуда вы получаете золото?» — допытывался у них Кортес. В ответ на это индейцы показывали на запад и повторяли: «Мешико». Среди многочисленных приношений, которыми индейцы хотели задобрить победителей, были и двадцать невольниц. Кортес раздал их своим командирам, предварительно обратив в католичество. Напугав индейцев пушками и скакунами, испанцы могли теперь навязать побежденным все, что им было угодно. Местное селение было переименовано в Санта-Мария де ла Витториа (Святая Мария Победительница), а языческий храм превращен в христианский. Вскоре священники Кортеса крестили и всех других индейцев, объявив их подданными испанского короля. Больше Кортесу здесь делать было нечего, и он решил плыть без остановок до тех пор, пока не достигнет вожделенной страны Мешико, где испанцы могли бы до отказа забить свои корабли золотом.

Флотилия Кортеса шла вдоль берегов, на виду у индейцев. Вскоре к флагманскому кораблю, на котором развевался большой адмиральский флаг, причалили две пироги. Соблюдая весь церемониал вежливости, индейцы поднялись на борт и подошли к Кортесу. Но когда они заговорили, переводчик ничего не понял. Тогда одна из невольниц, подаренных Кортесу, произнесла несколько слов. Индейцы понимающе закивали головами и ответили ей. Девушка, которую звали Малипаль, правда, при крещении она получила новое имя — Марина, была родом из Мексики. Она достаточно долго находилась в неволе на чужбине и свободно объяснялась на двух языках — своем родном, ацтекском, и языке индейцев майя, среди которых жила. Она могла быть очень полезной не только как переводчица, но и как человек, хорошо знающий жизнь и обычаи мексиканцев. Понимая это, Кортес приблизил невольницу к себе, оказывая ей всевозможные знаки внимания. Со временем Марина искренне привязалась к Кортесу, в котором видела великого и всесильного вождя, избавившего ее от страшной участи рабыни. Став его женой, она не раз выручала испанцев из беды, а однажды даже спасла их от полного уничтожения. Марина родила Кортесу сына, получившего в честь деда имя дон Мартин Кортес и впоследствии ставшего командором рыцарского ордена.

С помощью Марины Кортес выяснил, что прибывшие являются подданными всесильного правителя — Монтесумы, живущего далеко от моря, в долине. Их повелитель хотел бы знать, кто они, бледнолицые пришельцы, и что намерены делать в его стране. Кортес ответил, что он — посол испанского короля и прибыл сюда, чтобы завязать дружеские отношения с великим Монтесумой и вручить ему лично королевскую грамоту и подарки. Поняв, что он уже вступил на территорию золотоносной страны Мешико, Кортес распорядился высадиться на берег.

На следующий день Кортеса посетила новая делегация, ее возглавлял правитель этой местности. За знатными индейцами шли невольники с подарками для Кортеса. Среди тюков с тонкой материей и разнообразной снеди испанцы увидели золотые украшения изящнейшей работы. Кортес не остался в долгу — он одарил своих гостей раскрашенными стекляшками… Для Монтесумы же было приготовлено парадное резное кресло, красная суконная шапка с блестящим медальоном и стеклянное ожерелье.

Во время переговоров художники, сопровождавшие делегацию, зарисовали Кортеса и его приближенных, их корабли, пушки и ядра. Понимая, что все рисунки будут доставлены Монтесуме, Кортес для устрашения устроил пальбу из пушек и продемонстрировал кавалерийскую атаку. Эффект был огромный. Испуганные художники, оправившись от ужаса, тут же зарисовали все, что увидели. Привлекла к себе внимание индейцев и обыкновенная металлическая солдатская каска. Она очень походила на шлем, который носил их мудрый и справедливый бог Кецалькоатль. Кортес согласился передать шлем Монтесуме при условии, что он вернет его наполненным золотым песком. Через несколько дней пришел ответ от Монтесумы с богатыми подарками: ожерелья и браслеты из чистого золота, драгоценные камни в огромном, ошеломляющем количестве, золотые и серебряные статуэтки изумительной работы, искусно вышитые одеяния, но самое главное — две золотые плиты, круглые и большие, как мельничные жернова, покрытые богатыми рельефными изображениями растений и животных. Была выполнена и просьба Кортеса: солдатская каска вернулась до краев наполненной золотым песком. Дары превзошли самые смелые ожидания конкистадоров и, вместо того чтобы вселить в них робость, как надеялся Монтесума, разожгли в них необузданную алчность. Они окончательно убедили испанцев в том, что мексиканцы обладают богатыми золотыми рудниками.

Всемогущий Монтесума II, правитель обширного государства ацтеков, перед которым трепетали покоренные им народы и племена, располагавший сильной и дисциплинированной армией, прославивший себя столькими победами, вместо того чтобы дать сокрушительный отпор горсточке испанцев, одарил их золотом и драгоценностями. Почему же он был столь щедрым с вероломными пришельцами? А все потому, что находился под властью страха и неуверенности. Виной тому был бог ацтеков Кецалькоатль, о котором в старинном предании говорилось, что в незапамятные времена он покинул страну. Ацтеки верили, что он создал их цивилизацию, научил выращивать маис и считать дни по солнцу, но вынужден был удалиться на Восток.

О его исчезновении у индейцев существовало несколько легенд. Одна из них повествовала, что Кецалькоатль пал на колени перед шумящим Атлантическим океаном, горько заплакал и бросился в пылающий костер. Его пепел поднялся в воздух и превратился в стаю птиц, а сердце повисло в небе, как утренняя звезда. Согласно другому преданию, бог ночи, стремясь хитростью изгнать белого бога из Мексики, преподнес ему чашу, якобы полненную эликсиром бессмертия. В действительности же напиток пробудил в боге такую непреодолимую тоску по родине, что он поплыл на крылатом корабле в сторону восходящего солнца.

Индейцы верили, что Кецалькоатль рано или поздно должен был вернуться в Мексику, водворить здесь справедливость и вступить во владение страной. Внезапное появление белых укрепило у Монтесумы уверенность, что наступило время возвращения бога из-за океана. Что самое интересное, ацтеки традиционно изображали Кецалькоатля как белокожего человека с волнистой бородой — таким и был Эрнандо Кортес. К тому же чужестранцы, которых он привел в Мексику, владели громом с молнией (пушками), и их сопровождали страшные четвероногие чудовища (лошади)! Да и табасков, несмотря на их громадный численный перевес, иноземцы разгромили, как будто с помощью удивительных чар. Белые пришельцы казались ацтекам существами из иного мира. Доставленная Монтесуме каска испанского солдата окончательно убедила его в том, что они не кто иные, как посланцы Кецалькоатля. И он решил, что сопротивление бессмысленно. По его разумению, можно бороться с людьми, но нельзя и думать о том, чтобы разгромить воинов грозного, но справедливого бога. Сохранились письменные источники, из которых неопровержимо следует, что вера в приход белого бога являлась одной из причин завоевания ацтеков и перуанских инков. Эта вера лишала их воли к борьбе и повергла в уныние военный совет, возглавляемый Монтесумой. Вместо того чтобы объединить все свои силы и одним ударом покончить с горсткой наглых завоевателей, властелин ацтеков решил вести переговоры. Напрасно многие приближенные Монтесумы, в том числе такие влиятельные, как его брат Куитлауак и племянники Куаутемок и Какамацин, уговаривали правителя Мексики снарядить большой сильный отряд и направить его против испанцев, с тем чтобы истребить всех поголовно или заставить вернуться к себе за океан. Однако не веря в успех этого дела, Монтесума боялся навлечь на себя еще больший гнев бледнолицых. Считая дело проигранным, суеверный Монтесума решил задобрить пришельцев богатыми дарами. В послании, переданном вместе с подарками, говорилось, что Монтесума очень рад прибытию заморских гостей, но сожалеет, что не сможет их принять. Поскольку путь в столицу долог и опасен, он советует пришельцам вернуться домой и доставить эти подарки своему королю в знак его, Монтесумы, дружеских чувств.

Но Кортес, поблагодарив за подарки, просил послов передать великому правителю Мексики, что он не может вернуться домой, не выполнив приказа короля. Трудности предстоящего пути его не пугают, ведь позади путь, многократно превышающий то расстояние, которое их сейчас отделяет от резиденции Монтесумы — города Теночтитлана. Долг вежливости заставил Кортеса сделать ответные подарки Монтесуме. И он передал послам три рубашки и позолоченный флорентийский кубок. Вскоре послы Монтесумы снова вернулись к Кортесу, вновь привезя с собой богатые подарки и вежливый, но решительный ответ, категорически запрещавший испанцам посещение столицы.

Между тем в лагере Кортеса зрело недовольство. Местность, где расположился лагерь, была болотистой и кишела насекомыми. Более тридцати человек за короткое время пребывания на мексиканском берегу заболели малярией и умерли. В довершение всех бед индейцы прекратили доставку продуктов. Недовольство солдат, которые нередко голодали, грозило перерасти в открытый протест. Многие испанцы требовали возвращения домой. Но Кортес, понимавший, что на Кубе его ждет виселица, вынашивал совсем другие планы. В одной из бухт он хотел основать крепость, которая могла бы послужить отправным пунктом для похода на столицу государства — Теночтитлан — и последующего покорения всей страны. Весь ход переговоров с послами Монтесумы убедил Кортеса в том, что правитель Мексики боится испанцев. И щедрые дары, и настойчивые просьбы вернуться — все это свидетельствовало о растерянности всемогущего Монтесумы.

Кортес не понимал причин такого необъяснимого страха — ведь ацтеки без труда могли буквально стереть с лица земли всю экспедицию. Он решил до конца воспользоваться ситуацией. А одно малозначительное, на первый взгляд, событие определило его тактику: воевать с индейцами руками индейцев. Однажды в лагерь испанцев пришли несколько индейцев. Внешне они очень отличались от ацтеков — их губы и уши были украшены круглыми каменными дисками и золотыми пластинками. Поскольку говорили пришельцы на незнакомом языке, переводчики Кортеса не понимали их речи. Но оказалось, что двое из пришедших знают язык ацтеков — господствующей народности Мексики. Они сказали, что являются послами правителя тотонаков, столица которого — Семпоала — находится на севере Мексиканского залива. Посланцы тотонаков жаловались на поборы и притеснения со стороны ацтеков и их главы Монтесумы. Некогда сильный и могущественный народ сейчас был покорен ацтеками. Весть о белолицых чужеземцах распространилась по всей стране, и вожди тотонаков были рады приветствовать их в своей столице. От индейцев Кортес узнал, что не только тотонаки стонут под ярмом ацтекских правителей. В таком же положении находятся и другие племена. Лишь воинственным тлашкаланцам удается пока сохранять независимость. Щедро одарив посланцев, Кортес отправил их на родину, наказав передать своему правителю, что обязательно приедет в Семпоалу.

Тем временем дела в стане испанцев все ухудшались. Солдаты продолжали голодать и болеть, теряяя боевой дух. К тому же они не видели обещанного золота. Сторонники губернатора Веласкеса требовали возвращения на Кубу. Сторонники же Кортеса уговаривали испанцев предоставить в его руки всю полноту власти. Ночью было решено настоять на том, чтобы Кортес был провозглашен войсками главнокомандующим, независимым от Веласкеса, и основать здесь колонию.

Вскоре был заложен новый город-крепость — первый в Новой Испании. Поселение это было названо Вилья-Рика-де-ла-Вера-Крус (Богатый Город Истинного Креста, совр. Веракрус) по причине богатства здешних земель а так же того, что испанцы высадились на этом отрезке побережья в Страстную пятницу. Кортес отлично понимал значение такого опорного пункта и сам руководил строительными работами. Начали с возведения крепостных стен и форта. Потом выстроили казармы, склады и церковь. За несколько недель основные сооружения первого испанского города в Мексике были готовы. Едва ли не первые сооружения, которые понадобились колонистам при закладке города, — позорный столб и виселица. Эти два орудия освоения конкистадорами новых стран красноречиво характеризовали нравы испанских завоевателей. «Избрали мы управителей города, алькальдов и резидентов (должностные лица общины), на рынке водрузили позорный столб, аза городом построили виселицу. Так положено было начало первому новому городу», — пишет об этом Б. Диас.

Несложным маневром постройки нового города Кортес многократно усилил собственную позицию. Теперь он, как избранный капитан и главный судья Вера-Круса, получал свои полномочия непосредственно от города, а не в результате своего назначения руководителем экспедиции. Таким образом он обретал право напрямую, в обход Веласкеса, общаться с испанскими властями. Кортес понимал, что у его отряда было огромное преимущество перед мексиканцами: огнестрельное оружие, железные доспехи и боевые кони. Но людей было так мало, что поход в глубь многолюдной страны казался полным безумием! С трудом восстановив мир в рядах своих солдат, Кортес разделил войско на две части. Бо́льшая часть была погружена на каравеллы и отправилась к гавани, где намечалась постройка города и крепости. Сам же Кортес во главе меньшего отряда направился туда же сушей, чтобы по пути посетить столицу тотонаков — Семпоалу. Вступление испанцев в столицу было триумфальным. На подходах к городу испанцев встретили представители властей и торжественно ввели их в город. Простодушные тотонаки смотрели на Кортеса как на своего спасителя.

В те времена Семпоала, в которой проживало около 30 тысяч человек, была большим процветающим городом — с улицами, полными народа, и цветущими садами. Это было самое крупное индейское поселение из виденных испанцами за все время путешествия. Испанцев в Семпоале особенно поразила блестящая облицовка наружных стен каменных зданий. Поскольку им всюду мерещились драгоценные металлы, они решили, что стены городских домов облицованы серебром. На самом же деле это сверкала в лучах жаркого солнца тщательно отполированная гипсовая штукатурка.

Правитель тотонаков преподнес испанцам традиционные дары: ценные перья редких птиц, нефрит, немного золота и восемь красивых юных девушек, которых он, по его словам, хотел отдать в жены испанцам, чтобы те здесь осели и завели потомство. Среди девушек была даже его родная племянница, которую вождь предназначал лично Кортесу. С благосклонностью приняв подарки, Кортес заявил, что прибыл сюда по приказу испанского короля, чтобы искоренять зло, наказывать несправедливых и защищать угнетенных. Кортес сообщил правителю Семпоалы, что намерен устроить свой лагерь в Куиагуицтлане на земле тотонаков. Правитель тотонаков пожаловался Кортесу на ацтеков, которые угнетают их непомерной данью, уводят людей в рабство и даже приносят в жертву своим богам. В разговоре Кортес также узнал, что тотонаки живут в тридцати городах и располагают большой силой — многотысячной армией воинов. Кортес призвал вождя тотонаков свергнуть ненавистное иго Монтесумы, пообещав военную поддержку. Правитель тотонаков снабдил отряд Кортеса продовольствием и предоставил в их распоряжение четыреста носильщиков.

На следующий день испанцы достигли Чиауистлана — крупного города тотонаков, который располагался на высокой горе. В разгар беседы Кортеса со старейшинами в город прибыли сборщики налогов, присланные Монтесумой. Служители верховного правителя ацтеков прошли мимо испанцев, даже не удостоив их вниманием, и в гневе обрушились на вождей тотонаков за то, что они без ведома Монтесумы впустили испанцев в свои города. Вердикт сборщиков налогов был таков: тотонаки понесут строгое наказание, а для начала в качестве искупительной жертвы отдадут ацтекам двадцать юношей и девушек. Узнав об этом, Кортес стал подстрекать тотонаков к неповиновению, обещая свою защиту. Ободренные таким заступничеством, тотонаки осмелились на немыслимое — они схватили послов Монтесумы и заключили их под стражу. Тотонаки сами испугались собственной дерзости, но Кортес успокоил их и призвал свергнуть тиранию ацтеков. Чтобы продемонстрировать солидарность с тотонаками, он предложил выставить у здания, где содержались пленники, несколько караулов из испанских солдат. Ночью Кортес приказал тайно привести к нему двоих из пяти захваченных в плен. Их попросту развязали и тайно доставили к Кортесу. С помощью своих переводчиков Марины и Агилара, он представил себя их освободителем, заявив, что завтра будут освобождены и остальные пленники. Затем «беглецы» были незаметно переправлены в безопасное место. Оттуда они могли спокойно вернуться в свою столицу и передать Монтесуме, что Кортес питает чувство искренней любви и дружбы к повелителю Мексики… Это был в высшей степени искусный трюк, хладнокровно исполненный хитрым испанским конкистадором.

Утром Кортес в присутствии тотонаков наказал для вида «нерадивых» часовых, «по вине» которых был совершен «побег», и приказал надеть кандалы на остальных пленников. Пленников заковали и «для лучшей охраны»… перевели в лагерь испанцев. Тут, разумеется, им сразу была предоставлена свобода, и они вскоре тоже очутились в Теночтитлане.

Между тем Кортес распорядился, чтобы во все селения тотонаков были посланы гонцы с известием, что отныне тотонаки не подчиняются Монтесуме и не платят ему дани. Это вызвало всеобщее ликование. Народ вновь обрел надежду получить давно потерянную свободу. Конкистадор торжественно обещал тотонакам защищать их «до последней капли крови», но для этого потребовал стать под защиту испанского государства. Вожди племени согласились, ведь другого выбора не было: со дня на день можно было ждать карательные отряды Монтесумы. Кортес призвал своего нотариуса Диего де Годоя и распорядился составить пакт между испанцами и тотонаками.

Когда Монтесума узнал, что его послы схвачены и брошены в темницу, в нем проснулся отважный военачальник, каким знали его раньше. Он стал собирать войска, чтобы отомстить тотонакам за неслыханную дерзость. Но вскоре явились освобожденные Кортесом пленники и сообщили, кто их избавитель (о том, по чьему указу их схватили, они и не подозревали). Монтесуму вновь охватил суеверный страх перед бледнолицыми. Вождь ацтеков отменил карательную экспедицию и направил к испанцам новую делегацию с богатыми подарками. Воочию увидев, что гордые ацтеки не только не мстят Кортесу, но и заискивают перед ним, тотонаки окончательно уверовали в его сверхъестественную силу. Слава о благородстве бледнолицых быстро разнеслась среди тотонаков. Испанцев стали называть не иначе как «теотлес» — богами. Кортес являл в глазах тотонаков воплощение справедливости. Отныне все самые запутанные споры представлялись на суд Кортеса.

Тем временем испанцы совершенно неожиданно получили небольшое подкрепление. В гавань строящегося города Вера-Крус вошел корабль, прибывший с Кубы, с десятью солдатами, двумя офицерами и, что более всего порадовало Кортеса, двумя лошадьми. Ведь и без того малочисленная кавалерия испанцев потерпела урон: три лошади пали. А коннице, как справедливо предвидел Кортес, предстояло сыграть немалую роль в завоевании Мексики. От новоприбывших конкистадор узнал, что губернатор Кубы Веласкес отнюдь не примирился с фактом самовольного отплытия экспедиции. Губернатор готовил жалобу на Кортеса испанскому королю. И тогда вместо золота и почестей Кортеса ожидало суровое наказание и бесчестие, а может быть, и смертная казнь. Кортес понимал, что все его действия, начиная с самовольного ухода экспедиции, будут расценены при королевском дворе как череда тяжких преступлений. В то время как губернатор Кубы Веласкес был облечен всеми полномочиями, он, Кортес, по сути являлся самозванцем. Осознавая это, Кортес решил опередить Веласкеса, направив корабль с донесением о новых богатых землях, приобщенных к короне, самому Карлу V, а заодно просить его о разрешении действовать дальше. Рассудив, что самым лучшим для него адвокатом будет золото, Кортес убедил солдат и офицеров, чтобы каждый из них отказался от своей доли добычи в пользу испанского короля. И хотя далеко не каждый был согласен «добровольно» отказаться от золота, подчинились все без исключения. «Всем, конечно, было ясно, что первый подарок Его Величеству должен был быть значительным, а посему всем и пришлось согласиться на отказ, что они и закрепили своей подписью. Никто не увильнул», — пишет об этом Берналь Диас дель Кастильо в «Правдивой истории завоевания Новой Испании».

К щедрому подарку прилагалось несколько посланий. Первое из них написал сам Кортес, в котором красноречиво описал трудности, пережитые экспедицией, бои и сражения, которые пришлось выдержать. Второе письмо королю было от солдат и офицеров, в котором они на все лады восхваляли заслуги Кортеса и его преданность короне, умоляя монарха не лишать отряд доблестного военачальника. Солдатское письмо содержало и жалобы на Веласкеса, а также выражало просьбу утвердить Кортеса на посту капитан-генерала Новой Испании. Третье послание аналогичного содержания послал магистрат нового города. «Земля эта, — говорилось в нем, — столь же обильна золотом, сколь и та страна, из которой царь Соломон добывал этот металл для своего храма». Своим послом Кортес назначил Франсиско де Монтехо, всецело ему преданного и имевшего при дворе некоторые связи. В распоряжение этого конкистадора был дан самый быстроходный из кораблей с пятнадцатью матросами. Судно должно было идти в Испанию, минуя Кубу, чтобы не попасться на глаза Веласкесу.

Корабль Монтехо отплыл 26 июля 1519 года, а уже 30 июля обнаружилось, сколь зыбко то единодушие, которого как будто добился Кортес в своих рядах. Совершенно случайно, из-за трусости одного из участников, был открыт заговор. Заговорщики намеревались захватить каравеллу, отправиться следом за ушедшим судном Монтехо, перехватить его и доставить на Кубу Веласкесу. В ночь, назначенную для отплытия, заговорщики были схвачены и преданы военному суду. Двоих повесили, лоцману отрубили ногу, а остальных высекли. Заговор ясно показал Кортесу, как ненадежна его опора — солдаты и матросы. Неоднократно принимая под его диктовку «добровольные» решения, в душе они копили недовольство. Чтобы предотвратить возможность новых заговоров и отрезать все пути к отступлению, Кортес решил уничтожить все свои корабли… Такое решение казалось безумным, ведь каравеллы были для испанцев единственным средством связи с далекой родиной и, кроме того, представляли огромную ценность. Сам Кортес вложил в них все свое состояние, и не только свое. Но в создавшейся обстановке он считал уничтожение флота единственно верным шагом. Только осознание того, что возврата нет, может удесятерить наступательный порыв испанцев. Они должны знать, что без окончательной победы у них не будет шансов спастись. Спасение — только в движении вперед! Лишь такими необратимыми действиями можно исключить угрозу постепенного «рассеяния» войска или, хуже того, мятежа. С кораблей были сняты паруса, выгружены все припасы и оборудование, а сами суда были посажены на мель, где их вскоре окончательно разрушило прибоем.

Когда солдаты узнали о случившемся, вспыхнул открытый бунт. Но сейчас хозяином положения был Кортес. «Идти вперед, все время оглядываясь назад, — значит обречь себя на поражение, — говорил он. — Только беззаветная вера в успех дела принесет нам победу. Впрочем, трусы и малодушные могут и сейчас вернуться домой. Ведь одно судно уцелело. Пусть они отправляются на Кубу и там расскажут, как покинули своего командира и своих товарищей, и терпеливо ждут нашего возвращения. А мы вернемся, нагруженные мексиканским золотом!» Понятно, что никто не воспользовался предложением командующего: желающих расписаться в собственной трусости не нашлось. Кортес мог считать, что отныне все участники экспедиции — в его руках и он может больше не опасаться попыток вернуться и тем самым сорвать его честолюбивые планы. После уничтожения судов Вера-Крус приобрел для испанцев еще большее военное значение в качестве базы, куда в случае надобности можно было отступить, а также в качестве порта, через который они рано или поздно могли получить подкрепление из Испании. Кортес понимал, что для обеспечения безопасности базы здесь следует оставить отряд, который при необходимости защитит город. Для защиты Вера-Круса Кортес оставил около полутора сотен людей, включая больных, раненых и пожилых солдат. Лучшую часть своей армии — примерно четыреста человек — он конечно же повел с собой — к столице Мексики Теночтитлану. 

16 августа 1519 года армия Кортеса покинула Семпоалу и направилась к Теночтитлану. Тем маршрутом, которым следовало войско, до столицы нужно было пройти почти двести пятьдесят миль. Испанская армия основательно подготовилась к походу: солдаты были одеты в подбитые хлопком доспехи и башмаки из пеньковой веревки и несли щиты. У некоторых были аркебузы, мушкеты или арбалеты, но в основном вооружение состояло из копий и мечей. Капитаны и всадники были облачены в стальные доспехи. И хотя у отряда было всего лишь пятнадцать лошадей и шесть пушек, именно на них возлагались самые большие надежды. Испанцев сопровождали от сорока до ста военных вождей тотонаков. Считалось, что это советники Кортеса, призванные помогать ему в общении с чужими народами. Фактически же они были заложниками. Кортес опасался — и не без основания, — что, когда его тактика будет раскрыта, союзники превратятся во врагов. Поэтому он счел необходимым иметь при себе в качестве заложников правителей городов, вождей племен и других знатных особ. Правители Семпоалы предоставили в распоряжение Кортеса тысячу триста воинов и две сотни тамеме — носильщиков, тащивших на себе артиллерию и припасы. Но недолго испанцы, освобожденные от тяжкой солдатской ноши, наслаждались богатой тропической растительностью, которая в изобилии встречалась на их пути.

По мере того как солдаты продвигались в глубь страны, менялся климат и ландшафт. На пути встали три огромные горные гряды, крутые перевалы которых необходимо было преодолеть. Холодные горные ветры, дождь и град сделали и без того тяжелый переход едва преодолимым. Кортес в своем втором письме императору Карлу, датированном 30 октября 1520 года и, следовательно, написанном не позже чем через год после описываемых событий, рассказывает, что они встали лагерем на ночь в проходе, «таком скалистом и на такой высоте, что в Испании нет столь трудных для преодоления». Но невзирая на сложности марша, Кортес давал воинам лишь самые короткие остановки для сна и все торопил вперед. Перевалив через высшую точку горной цепи, испанцы достигли обширной плодородной долины с более мягким климатом. Появились тщательно обработанные поля, окруженные живыми изгородями из кактусов. Вскоре отряд Кортеса достиг большого города, где каменные, беленные известью дома так сверкали на солнце, что напомнили Южную Испанию. Город Шокотлан испанцы назвали по-своему — Кастильбланко (Белая крепость).

Правители города встретили чужестранцев настороженно. Когда Кортес заговорил об испанском императоре, которому служит, верховный касик (вождь) выразил изумление: «Неужели есть еще кто-то, кто не является рабом или вассалом Моктесумы?». Жители Шокотлана платили ацтекам дань и не ждали для себя ничего хорошего ни от испанцев, ни от Монтесумы. Между тем от правителя Кортес много узнал о Теночтитлане: столица ацтеков построена на огромном озере, дома там устроены таким образом, чтобы их можно было превратить в крепости, все дороги в город охраняются дамбами и подъемными мостами, и Монтесума, владыка мира, приносит в жертву по двадцать тысяч мужчин в год; у него тридцать тысяч вассальных вождей, каждый из которых способен выставить сто тысяч воинов. Даже учитывая вероятные преувеличения, перспектива для отряда Кортеса выглядела ужасающе. Единственной вдохновляющей новостью оказалось наличие в столице огромных запасов золота и серебра. В чем Кортес теперь особенно нуждался, так это в союзниках. Семпоальцы утверждали, что племя тлашкаланцев, чья территория лежит впереди, — их друзья и враги Монтесумы.

После пятидневного отдыха отряд Кортеса двинулся в дальнейший путь и через несколько дней достиг границ Тлашкалы — небольшого независимого государства. Немногочисленный индейский народ Тлашкалы давно снискал себе громкую славу во всей Мексике. Это был один из немногих народов, который не покорился ацтекам и сохранил свою независимость. Жители гор, мирные землепашцы («Тлашкала» означает «Земля хлеба»), все, как один, брались за оружие, когда им угрожала опасность. Множество раз ацтеки безуспешно пытались поработить тлашкаланцев! В одном из последних сражений с тлашкаланцами сложил голову любимый сын Монтесумы. Это было незадолго до появления испанцев в Мексике, и Монтесума снаряжал новую, еще более сильную армию, которая должна была стереть с лица земли непокорную Тлашкалу.

К правителям Тлашкалы предварительно были посланы четыре знатных тотонака с письмом Кортеса, в котором тот просил пропустить испанцев через их земли. О том, что достигнута граница нового государства, испанцы узнали очень просто: их отряд наткнулся на огромную каменную стену, снабженную специальными оборонительными сооружениями. Ее высота составляла около трех метров, а толщина — более шести. Тянулась эта стена на многие сотни метров и упиралась по краям в крутые неприступные скалы. В стене имелся лишь один проход, однако он со всех сторон отлично просматривался. После недолгого раздумья Кортес повел свое войско через проход в стене, напоминавший испанцам узкую дверцу мышеловки. Некоторое время испанцы двигались вперед, не встречая сопротивления.

Но вскоре всадники, ехавшие впереди, увидели небольшой отряд индейцев. Испанцы знали, что один вид лошади парализует силы противника, и поэтому спокойно продолжали свой путь. Но тлашкаланцы, несмотря на свою малочисленность, не только не бросились бежать, а, напротив, атаковали всадников. Индейцы, считавшие, что в случае пленения их не может ожидать ничего, кроме принесения в жертву, сражались так отчаянно, что две лошади были убиты — некоторые описания утверждают, что их шеи были полностью перерублены вместе со сбруей двуручными мечами с обсидиановыми лезвиями! В это время подоспела пехота испанцев. С другой стороны на выручку индейцам подошло несколько отрядов тлашкаланцев. Они всё прибывали, и вскоре здесь собралось более трех тысяч человек. Первый артиллерийский залп заставил индейцев отступить. Но видно было, что они это делают не из трусости, а подчиняясь приказам своих вождей. Выйдя из горных теснин, испанцы спустились в долину и расположились станом на берегу ручья. «Мы обмыли раны, — пишет Берналь Диас, — и смазали их, за неимением масла, жиром, вытопленным из убитого индейца». Человеческим жиром лечили испанцы и раненых лошадей. С наступлением утра сражение возобновилось. Разгоряченные боем, испанцы дали завлечь себя в тесное ущелье, где конница не могла развернуться и было очень затруднено действие артиллерии. За одним из поворотов, куда скрылся преследуемый испанцами индейский отряд, Кортес вдруг увидел тридцатитысячную армию, готовую по первому сигналу ринуться в бой. Командовал ею известный своей смелостью и воинской доблестью Хикотенкатль-младший — сын одного из главных правителей Тлашкалы. В лучах солнца ярко блестели разноцветные перья, украшавшие индейцев, их оружие, копья и стрелы, развевались боевые знамена с изображением золотого орла или белой цапли. Лица воинов были расписаны белыми и желтыми полосами. Вождей можно было легко узнать по фантастическим головным уборам, отделанным золотом и драгоценными камнями, и перьевым плащам самых удивительных расцветок. Некоторые надели на голову шлемы в виде масок диких зверей с оскаленными зубами.

С пронзительным криком, тесня друг друга, тлашкаланцы набросились на испанцев и их союзников, осыпая их градом стрел, дротиков и камней. Позиции индейских войск были более выгодными. Они стреляли сверху вниз, обрушивая одновременно на противника груды песка, чтобы ослепить его и лишить ориентировки. Сразу оценив обстановку, Кортес приказал во что бы то ни стало пробиваться вперед, чтобы выбраться из коварного ущелья на равнину. С огромным напряжением всех сил это удалось сделать. И тут многочисленность тлашкаланцев и чрезвычайная скученность их рядов обернулись против мужественных защитников родной земли. Трудно было придумать лучшую мишень для артиллерии, чем эти тысячные толпы людей. Каждый пущенный почти без прицела снаряд вырывал из строя десятки жертв. У индейцев был обычай уносить с поля боя не только раненых, но и убитых. Это многократно увеличивало число жертв.

Битва продолжалась до захода солнца. Несмотря на страшные потери, тлашкаланцы отошли только после приказа своих вождей. Утверждение Кортеса, что индейцев насчитывалось сто тысяч, вероятно, следует считать преувеличением, тем не менее нет сомнений в том, что они имели колоссальное численное превосходство над испанцами и их союзниками — по некоторым сведениям под командой Хикотенкатля было пятеро военачальников, и каждый из них командовал десятью тысячами воинов.

Кортес, уверенный, что теперь у тлашкаланцев отпадет всякая охота воевать, ждал послов с выражением покорности. Но проходили дни, а послы не являлись. На вторичное предложение Кортеса о мире и его требование пропустить испанцев через Тлашкалу последовал полный презрения ответ Хикотенкатля-младшего: «Испанцы могут идти, когда вздумают. Но мир с ними мы заключим лишь после того, когда их мясо будет отделено от костей!» Труп одной из павших лошадей тлашкаланцам удалось захватить на поле боя. Они с торжеством возили лошадиную голову по своим селениям и показывали народу, чтобы убедить всех, что этот «бог» может быть умерщвлен, как и всякое живое существо.

Еще одно кровопролитное сражение пришлось выдержать испанцам 5 сентября 1519 года. Против них выступало пятьдесят тысяч человек. Но огромное численное превосходство не могло играть решающей роли, когда пушкам противостояли лук и стрелы. К тому же среди тлашкаланских вождей начались разногласия. Одни, считая испанцев сверхсуществами, утверждали, что сопротивление бессмысленно, другие же во главе с Хикотенкатлем-младшим настаивали на борьбе до победы. Жрецы по этому поводу ответили уклончиво: пришельцы не боги, но и не обыкновенные люди. Они — дети солнца. Поэтому, если напасть на них ночью, когда солнце отдыхает, их можно будет одолеть.

Но ночное нападение не принесло индейцам успеха. Солдаты Кортеса спали с оружием в руках; их лошади стояли оседланные. По первому сигналу тревоги испанцы встретили неприятеля дружными залпами. Окутанные сумрачными тенями, всадники и лошади казались тлашкаланцам ночью еще более страшными, и они обратились в беспорядочное бегство. Воспользовавшись паникой, горстка всадников за считанные минуты покалечила и убила сотни индейцев. Потери тлашкаланцев были страшными, но и положение победителей стало отчаянным. Пятьдесят человек пало от ран и болезней, остальные едва стояли на ногах. Сам Кортес заболел лихорадкой. Отчаявшись добиться победы, испанцы стали требовать от Кортеса возвращения в Вера-Крус, чтобы послать единственное уцелевшее судно за подкреплением на Кубу. Но Кортес, считавший, что повернуть назад — это расписаться в своем бессилии и обречь себя на гибель, убедил солдат продержаться еще несколько дней, и тогда сами тлашкаланцы запросят мира.

Переговоры с неприятелем вела Малинче (Марина). Как выяснилось впоследствии, военный совет Тлашкалы давно решил пропустить испанцев и заключить с ними мир. Но Хикотенкатль-младший, имевший в своем распоряжении двадцать тысяч воинов, наотрез отказался этому подчиниться. Несколько дней спустя он сделал вид, что тоже согласен на мир, и послал в лагерь Кортеса делегацию с подарками. Их встретили радушно. Но поведение некоторых тлашкаланцев показалось Марине подозрительным. Схваченные и допрошенные, индейцы сознались в том, что им действительно поручено выведать численность неприятеля. По приказанию Кортеса всем индейцам отрубили руки и отослали назад. «Испанцы читают в наших сердцах!» — воскликнул в отчаянии Хикотенкатль-младший, когда увидел своих искалеченных воинов. И он, самый стойкий из вождей Тлашкалы, оставил мысль о дальнейшем сопротивлении. Тлашкаланцы предложили Кортесу мир в тот момент, когда испанцы считали свое дело окончательно проигранным. С предложением мира и дружбы к Кортесу явился сам Хикотенкатль-младший, объявив, что война была начата лишь потому, что они приняли Кортеса за друга Монтесумы. Если же верно, что он, Кортес, помогает племенам, порабощенным ацтеками, то в лице тлашкаланцев он найдет верных помощников. Кортес ликовал — он сумел добиться покорности и к тому же приобретал новых сильных союзников. Вера в могущество Кортеса выросла еще больше, когда к нему явились пять послов Монтесумы, вновь преподнеся богатые дары. Более того, Монтесума выражал готовность подчиниться испанскому королю и ежегодно выплачивать ему дань золотом, серебром и драгоценными камнями. Он просил Кортеса лишь об одном: отменить поход на Теночтитлан. Взвесив все обстоятельства, Кортес решил извлечь из создавшейся ситуации наибольшие выгоды, используя давнюю вражду между тлашкаланцами и ацтеками. Он хотел, чтобы обе враждующие стороны как можно дольше считали его своим союзником и тогда он мог бы диктовать условия и тлашкаланцам и ацтекам, чтобы в итоге поработить оба народа.

Между тем Хикотенкатль-младший пригласил Кортеса посетить их столицу — город Тлашкалу Послы Монтесумы убеждали Кортеса не делать этого, чтобы не попасть в засаду. Узнав об этом, Монтесума, обеспокоенный возможностью союза испанского конкистадора с тлашкаланцами, на сей раз… приглашал его в свою столицу! Он просил Кортеса лишь об одном: не входить с «вероломными тлашкаланцами» ни в какие сношения. Подарки, которые были вручены испанцу вместе с посланием, превосходили по своему великолепию все предыдущие. Такая непоследовательность поведения Монтесумы, ранее прилагавшего все усилия, чтобы не впустить испанцев в Теночтитлан, а сейчас радушно приглашавшего их в свою столицу, свидетельствовала о полной растерянности в стане противника. Понимая, что чем больше независимости он проявит, тем еще сильнее напугает Монтесуму, Кортес решил идти в Тлашкалу.

23 сентября 1519 года экспедиция Кортеса вошла в столицу тлашкаланцев. Это был густо населенный город, застроенный каменными и кирпичными домами. В своем донесении Карлу V Кортес сравнивал Тлашкалу с Гренадой, считая, однако, что индейский город более многолюдный и лучше укреплен. Высокие каменные стены делили город на четыре обособленных района. Воины Кортеса расположились в обширном здании одного из храмов. Они вдоволь ели, пили и отдыхали, но ни на минуту не ослабляли караулы. Двадцать дней прожил Кортес в Тлашкале. Здесь он, наконец, избавился от лихорадки и снова был полон энергии.

Весть о победе испанцев облетела всю Мексику. Из дальних городов, покоренных Монтесумой или враждовавших с ним, к Кортесу являлись послы с просьбой о помощи и с обещаниями поддержки. Стараясь вникнуть в сложные взаимоотношения различных индейских народов и племен, Кортес изучал расстановку сил. Его советчиком стал старший Хикотенкатль — слепой отец отважного военачальника. В знак искренней дружбы он предложил Кортесу в жены свою дочь. Но Кортес отдал донну Луизу — так назвали девушку после крещения, — в жены Альварадо, которого индейцы за светлый цвет волос прозвали солнцем, по-тлашкалански — Тонатиу. По предложению Хикотенкатля-старшего и другие знатные тлашкаланцы породнились с испанцами, дав им в жены своих дочерей. С таким трудом установленный мир едва не нарушился, когда Кортес вздумал было навязать всем жителям Тлашкалы католичество. От этого неверного шага его отговорил отец Ольмедо, считавший, что надо сначала покорить всю Мексику, а уж потом думать о спасении душ язычников.

Путь в Теночтитлан лежал через Чолулу — важный опорный пункт ацтеков во всех их войнах против Тлашкалы. Туда и решил направиться Кортес; тем более что новое посольство, прибывшее от Монтесумы, просило его не задерживаться в этой «бедной и грубой Тлашкале». Тлашкаланцы советовали ему идти на Теночтитлан другим путем — более длинным, но не столь опасным (в Чолуле стоит сильный ацтекский гарнизон). Но Кортес не послушался совета. В походе на Чолулу его сопровождали шесть тысяч тлашкаланцев. Зная о вековой вражде между Тлашкалой и Чолулой, Кортес вполне полагался на своих новых союзников — недавних непримиримых врагов. В Чолуле Кортесу и его спутникам оказали должные знаки внимания. Испанцы и тотонаки расположились в отведенном им обширном храме, тлашкаланцы же, по просьбе правителей Чолулы, разбили свой стан за пределами города. Город Чолула славился как один из крупнейших религиозных центров Мексики. Здесь были сотни храмов, к которым ежегодно стекались многотысячные толпы паломников. Самым знаменитым был храм бога воздуха, воздвигнутый на огромной пирамидальной насыпи. По своим размерам этот искусственный холм напоминал грандиозные пирамиды Египта. Высота его была около 60 метров, длина квадратного основания — 442 метра, а площадь основания насчитывала около 200 тысяч квадратных метров! Город, несомненно более благоустроенный и богатый, чем Тлашкала, содержался в образцовой чистоте. Через несколько дней после прибытия Кортеса в Чолулу от Монтесумы прибыло еще одно посольство, но уже без всяких даров. «Монтесума не желает прихода испанцев в столицу так как в Теночтитлане сейчас мало съестных припасов», — заявили послы. События принимали нежелательный оборот и в самой Чолуле. Уменьшилась доставка продовольствия испанцам — под тем предлогом, что иссякли его запасы. Городские правители стали гораздо менее предупредительны и любезны. Вскоре тотонаки донесли Кортесу, что на многих улицах Чолулы устроены завалы и замаскированные землей рвы-ловушки с воткнутыми внутри кольями; женщины и дети спешно покидают город, а мужчинам раздается оружие. Стало ясно, что готовится нападение на экспедицию.

Замысел противника искусно выведала преданная Кортесу Малинче-Марина. Она подружилась с женой одного из правителей Чолулы и настолько вошла к ней в доверие, что та однажды рассказала ей о предстоящих событиях. Оказывается, недалеко от Чолулы стоит в полной боевой готовности двадцатитысячная армия, присланная Монтесумой. Нападение должно произойти в тот момент, когда отряд Кортеса начнет уходить из города. На улицах города устроены засады. Рвы-ловушки должны будут вывести из строя лошадей. Как только завяжется сражение, в Чолулу войдет армия ацтеков. Вполне вероятно, этот план, подсказанный Монтесуме жрецами, полностью удался, если бы правители Чолулы не посвящали жен в военные тайны.

Узнав о заговоре, Кортес разработал план кровавой мести, которая должна была ужаснуть всю Мексику и навсегда отбить у кого бы то ни было охоту восставать против испанцев. Он заявил местным вождям, что покидает город, но нуждается в двух тысячах носильщиков. Правители Чолулы, решив, что эта просьба облегчит выполнение их планов (под видом носильщиков можно заслать в лагерь испанцев воинов, которые сразу же примкнут к нападающим), пообещали их предоставить.

Утром следующего дня храмовый двор заполнили воины-носильщики, пришли жрецы и правители Чолулы. Кортес обратился к ним с короткой речью, в которой изложил все подробности заговора, объявив заговорщикам смертный приговор. В следующее мгновение пушки в упор расстреляли трехтысячную толпу собравшуюся во дворе, окруженном высокими стенами. Те, кого пощадили снаряды, погибли от стальных мечей испанских солдат. Вскоре подошли заранее предупрежденные отряды тлашкаланцев. Чтобы ненароком не перебить союзников, у них, по приказу Кортеса, головы были повязаны осокой. Тлашкаланцы ударили с тыла, откуда никто не ждал нападения. Испанцы и их союзники никого не щадили. Более шести тысяч человек погибло в Чолуле в день кровопролитной бойни. Армия, присланная Монтесумой и находившаяся лишь на расстоянии трех-четырехчасового перехода от места событий, бездействовала… Ее вожди не только не двинули своих воинов на выручку чолульцам, но трусливо повернули назад, к Теночтитлану В Чолуле, где еще вчера бурлила жизнь, высились груды развалин и стояла мертвая тишина.

Кортес предложил всем жителям вернуться в город. Люди с опаской возвращались на пепелище, хоронили убитых, приводили в порядок уцелевшие дома. Тем временем Кортес пополнил свою армию еще тысячей тлашкаланских солдат и двинулся дальше. Путь экспедиции пролегал сначала через роскошные саванны, потом через горы. Две из них, самые высокие, назывались Попокатепетль (Курящий Холм) и Иштаксиуатль (Белая Женщина). Первая все время дымилась, так как там находился действующий вулкан, вторая была покрыта вечным снегом, издали казавшимся белым одеянием. Во время перехода к Кортесу вновь прибыли послы Монтесумы с очередной внушительной ношей подарков и очередным посланием. Монтесума просил испанцев… вернуться, обещая в благодарность за это щедро наградить их золотом. Ответ Кортеса гласил: «Мудрый Монтесума должен понять, как рассердится испанский король, если мы вернемся, не выполнив его поручения. Гораздо легче будет обо всем договориться лично, чем через бесконечных послов». На следующий день прибыло новое посольство — самое важное из всех прибывавших когда-либо ранее. Его возглавлял двадцатилетний племянник Монтесумы Какамацин, призванный сопровождать испанцев весь остальной путь. Какамацин преподнес Кортесу три огромные жемчужины. Увидев их, испанские солдаты забыли обо всех опасениях и хотели только одного: скорее достигнуть Теночтитлана и его сказочных богатств.

Присматриваясь к испанцам, Какамацин все больше убеждался в том, что они — не боги и даже не посланцы богов, а простые смертные, правда вооруженные значительно лучше ацтеков. Прояви Монтесума решимость и волю — никогда бы испанцы не проникли в глубь страны и не помышляли бы о том, чтобы войти в Теночтитлан. Их можно было уничтожить еще у морского побережья, едва они ступили на землю майя и других покоренных племен. Но сейчас Какамацину не оставалось ничего другого, как, выполняя волю Монтесумы, сопровождать их на пути к Теночтитлану.

Вскоре экспедиция достигла города Иштапалапана, которым управлял брат Монтесумы. Здесь Кортесу были оказаны царственные почести. Его армию разместили в добротных каменных зданиях, которые испанцам показались дворцами. Потолки их были сделаны из кедрового дерева, а стены обиты разрисованными тканями. Искусственные водоемы с берегами, выложенными изразцовыми плитами, являлись свидетельством того, сколько труда было вложено, чтобы создать этот райский уголок. Переночевав в Иштапалапане, Кортес на следующий день, 8 ноября 1519 года, вступил в столицу Мексики Теночтитлан. 

Ацтеки не без основания считали свою столицу Теночтитлан неприступной. Огромный город располагался на нескольких островках посреди широкого соленого озера Тескоко. С сушей он соединялся тремя длинными дамбами, тянувшимися с севера на юг и с запада на восток на многие километры. В случае опасности связь с сушей могла быть сразу прекращена: дамбы в ряде мест прерывались подъемными мостами. Убрать мосты означало полностью изолировать столицу. Подобные же мосты соединяли между собой некоторые улицы и кварталы города. Каждый из них представлял собой крепость в крепости, окруженную со всех сторон водой. Теночтитлан, который позже назвали Венецией ацтеков, произвел грандиозное впечатление на испанцев, но к их изумлению добавилось все возрастающее беспокойство, ибо, по выражению Берналя Диаса, «перед нами был большой город Мехико, а нас было менее 400 солдат».

Солдаты Кортеса и сопровождавшие их тлашкаланцы вошли в столицу с юга. Впереди двигалась кавалерия, за ней — испанская пехота, насчитывавшая всего триста пятьдесят человек. Потом носильщики несли пушки и боеприпасы. Замыкали шествие тлашкаланские воины, которых вместе с носильщиками было около шести тысяч пятисот человек.

На дальних подступах к Теночтитлану Кортеса встретила многочисленная делегация. Каждый член ее, следуя этикету, приветствовал испанцев низким поклоном. Эта церемония более чем на час задержала продвижение испанцев к столице.

В сопровождении ацтекских вельмож армия Кортеса достигла городских ворот, где испанцев встречал сам Монтесума. Знатные придворные несли своего владыку в паланкине, отделанном полированным золотом. Державному повелителю ацтеков не пристало ступать по земле, как обычным смертным. Когда он покидал паланкин, перед ним на земле расстилали роскошные ткани. Никто, кроме ближайших родственников Монтесумы, не смел смотреть на него — свита шла, опустив глаза к земле. Весь смысл этикета в том и состоял, чтоб внушить окружающим мысль о божественном происхождении и неземном величии их владыки. Легендарный Монтесума, властелин огромной страны, обладатель сказочных богатств, покоритель народов, явившийся сюда, чтобы собственной персоной приветствовать горстку авантюристов! Сказав несколько приветливых слов и поручив своему брату сопровождать испанцев, Монтесума скрылся в паланкине.

Для испанцев и сопровождавших их тлашкаланцев в Теночтитлане был отведен громадный дворец покойного отца Монтесумы Ашаякатля. Он был столь обширным, что в нем легко разместились семь тысяч человек. К радости Кортеса, здание дворца было обнесено широкой стеной с массивными башнями. Установив фальконеты так, чтобы они держали под обстрелом все входы, и расставив часовых, он объявил, что за самовольные отлучки будет карать смертной казнью.

Дальнейшее знакомство с Монтесумой убедило Кортеса в том, что их, испанцев, считают не простыми смертными, а «людьми с Востока» — посланниками бога Кецалькоатля. Кортес отнюдь не был заинтересован в том, чтобы переубеждать Монтесуму Напротив! Он охотно подтвердил, что они действительно прибыли с Востока и что их повелитель Карл V — величайший монарх на земле, а они — его приближенные. Испанцы, добавил он, исповедуют истинную веру, о которой он, Кортес, впоследствии подробнее будет говорить с Монтесумой. «Действительно ли все вы братья между собой?» — спросил Монтесума. «Да, все мы братья», — подтвердил Кортес, и глазом не моргнув. Первый день своего пребывания в столице Мексики испанцы завершили мощным артиллерийским салютом. Сделано это было для того, чтобы обитатели Теночтитлана, никогда не слышавшие пушечных выстрелов, прониклись суеверным страхом к этим бледнолицым, исторгающим по своему желанию гром и молнию.

На следующий день Кортес явился к Монтесуме с ответным визитом. Кортес был посажен на возвышении по правую руку Монтесумы. Разрешили присесть и сопровождавшим его испанцам, что было неслыханной честью, так как в присутствии Монтесумы полагалось только стоять. Кортес искусно повел речь о преимуществах католической религии перед идолопоклонством. Он понимал, что склонить могучего повелителя Мексики признать власть римско-католической церкви — значит выиграть сражение без единого выстрела.

Идея смирения, проповедуемая церковью, была на руку испанским авантюристам, ведь она помогала парализовать волю народа к сопротивлению. Современник Кортеса, епископ Лас Касас, единственный из деятелей католической церкви, поднявший голос протеста против массового истребления индейцев, писал: «Они шли с крестом в руке и ненасытной жаждой золота в сердце». Монтесума внимательно выслушал Кортеса, а затем ответил, что ацтеков привел сюда великий Кецалькоатль. Он дал им законы, а потом удалился в страны, где восходит солнце. Но, уходя, он объявил, что вернется сам или пришлет своих потомков, которые и будут владеть Мексикой. Удивительные подвиги испанцев, их белая кожа и многое другое говорит о том, что они и есть «люди с Востока», о которых говорил Кецалькоатль. И если Монтесума когда-то противился их приходу в столицу, то лишь потому, что народ боялся их и рассказывал всякие небылицы. Монтесума признал власть испанского короля, а Кортеса и его людей — его послами, каждое желание которых должно исполняться как его собственное.

Кортес окончательно убедился, что Монтесума находится во власти фантастических суеверий. Можно было, следовательно, продолжать разыгрывать роль исполнителя воли мифического Кецалькоатля, то бишь Карла V. Ведь Монтесума никогда не узнает, что Кортес не только не посол испанского короля, но даже лишен полномочий губернатора Кубы Веласкеса. Побывав во дворце Монтесумы, испанцы ближе узнали многие стороны жизни повелителя ацтеков. Число слуг и придворных, призванных выполнять его малейшие желания, превышало тысячу человек. Монтесума со слугами почти не разговаривал — он лишь выслушивал донесения и давал приказы. Смотреть на Монтесуму было строжайше запрещено, так же как и поворачиваться к нему спиной. Уходя, посетитель пятился к двери, отвешивая поклоны. Даже самые знатные лица перед входом к Монтесуме снимали с себя головные уборы и все другие украшения и драгоценности. Обедал Монтесума в полном одиночестве. В заключение обеда подавался напиток, о котором в Европе тогда еще ничего не знали, — шоколад, приправленный ванилью. Его взбивали, как сливки, и подносили в золотых кубках. Более 2000 кубков шоколада потреблялось ежедневно во дворце. Посуда, из которой ел Монтесума, не могла подаваться ему повторно. Ее получали в знак высокой милости слуги.

Отобедав, Монтесума всегда курил — занятие, в то время неизвестное европейцам. Правитель имел несколько жен, которые занимались рукоделием. Во дворце было множество ванных комнат — ацтеки любили чистоту. Монтесума ежедневно купался и не менее четырех раз в сутки менял одежду, никогда не надевая одного и того же платья. На Монтесуму его жен и придворных работало множество ремесленников, начиная от каменщиков и заканчивая садовниками и ювелирами. Специальные люди вели счет всем доходам и расходам двора. Если бы сохранились счетоводные книги, которых насчитывалась не одна сотня, ученые смогли бы довольно точно подсчитать, во что обходилось народу содержание двора Монтесумы.

Обдумывая план дальнейших действий, Кортес решил, что надо прежде всего хорошо познакомиться с городом. Разглядывая каменные здания Теночтитлана, он обратил внимание на то, что их каменные крыши защищены толстыми щитами, что делало дома похожими на крепости. Если к этому прибавить многочисленные каналы, пересекавшие город во всех направлениях, и подъемные мосты, то становилось очевидным, что при уличных боях все преимущества будут на стороне обороняющихся. Кортес понимал, что в случае разрушения мостов город превратится для его отряда в ловушку. Поэтому одной из первых его задач стало строительство четырех бригантин, которые сделали бы его независимым от дорог, идущих по дамбам. Под руководством испанских моряков руками индейцев в течение нескольких недель были построены бригантины. Они были оснащены фальконетами и представляли грозную силу. Каждая из бригантин по своим размерам во много раз превосходила самые большие индейские пироги и обладала большей скоростью и лучшей маневренностью.

Но текущие дела ни на минуту не заслоняли перед Кортесом его главной задачи — покорения Мексики. Конкистадор осознавал, насколько шатко и неопределенно его положение в этой чужой стране. Его жизнь, как и жизнь всех остальных участников экспедиции, зависела, в сущности, от настроения Монтесумы. А если, послушавшись жрецов, он изменит свое отношение к испанцам? Или в конце концов поймет, что они, их кони и пушки вовсе не боги? Участь испанцев тогда предрешена — все как один будут принесены в жертву кровожадному Уицилопочтли. Стоит индейцам прекратить доставку продовольствия и питьевой воды — и положение европейцев сразу станет безвыходным. Кортес понимал — надо было немедленно действовать, чтобы закрепить и упрочить свое положение. Но что можно предпринять, находясь в самом логове врага? Единственный выход из положения Кортес увидел в том, чтобы взять в плен самого Монтесуму, сделав его заложником. Ацтеки не посмеют напасть на испанцев, опасаясь за жизнь своего владыки, и тогда он и его люди будут в безопасности. Осуществить этот план было поручено пяти самым смелым офицерам, которые во главе с Кортесом должны были под угрозой смерти уговорить Монтесуму «добровольно» переехать во дворец к испанцам.

Предлог для этого нашелся. Еще до вступления в Теночтитлан, в Чолуле, Кортес узнал о вооруженной стычке в Вера-Крусе, в ходе которой индейцы убили нескольких испанцев, в том числе командира Эскаланте. В свое время Кортес скрыл это печальное событие от своих соратников, чтобы они не пали духом. Теперь же он решил использовать его в своих целях. 14 ноября 1519 года Кортес приказал арестовать своего гостеприимного хозяина Монтесуму прямо в его дворце, обвинив властителя в организации нападения на Вера-Крус. Действительно ли был Монтесума причастен к стычке или местные ацтеки действовали самостоятельно — для Кортеса не имело значения. Ему нужен был лишь предлог, чтобы, вероломно захватив Монтесуму в плен, обвинить его самого в вероломстве.

В сопровождении вооруженного эскорта Монтесума был доставлен во дворец своего покойного отца. Так «властелин мира» стал пленником испанцев. В своем докладе Карлу V Кортес представил свои насильственные действия как меру, необходимую для обеспечения безопасности испанцев и для соблюдения интересов короля. Плененный владыка служил гарантом безопасности его солдат, ведь в этом авторитарном государстве никто не решился бы предпринять что-либо против европейцев без санкции Монтесумы.

Монтесума был подавлен и растерян. Он, на которого не осмеливались даже взглянуть его подданные, каждое слово которого — закон, должен добровольно стать заложником испанцев! «Властелин мира», сгорая от стыда за все, что произошло, решил придать своему позорному плену внешне пристойный вид. Он обратился к народу с просьбой не придавать значения «глупым слухам», заявив, что «по собственному желанию» предпочел разместиться поближе к своим бледнолицым друзьям. Кортес же рассудил, что испанцам выгодно сохранить их пленнику видимость независимости. Тогда именем Монтесумы можно будет управлять всей страной, и если не сразу, то постепенно взять бразды правления в свои руки. Прикрываясь именем правителя, можно будет не только выкачивать из Мексики ее золото и другие богатства, но и превращать ацтеков и покоренные ими народы в подданных испанского короля.

Преследуя эти цели, Кортес отвел Монтесуме самые лучшие комнаты во дворце, которые украсили с царской роскошью. К владыке переехали все его жены и слуги. Как и раньше, император ацтеков несколько раз в день менял одежду, принимал ванну, курил трубку и пил шоколад. Он совещался со своими военачальниками, принимал решения и отдавал приказания. Ему докладывали обо всех государственных делах. От солдат, охранявших Монтесуму, Кортес требовал строжайшей бдительности и в то же время самого почтительного отношения к их именитому узнику. Конкистадор надеялся хорошим обращением сделать Монтесуму более сговорчивым и покладистым.

Вожди ацтекских племен во главе с племянником Монтесумы Какамацином пытались вырвать своего владыку из позорного плена. Но дело кончилось тем, что организованный ими заговор был раскрыт. Первое, что сделал Монтесума, узнав о заговоре и его участниках, это… поспешил обо всем доложить своим тюремщикам. Он пообещал Кортесу, что без единого выстрела захватит всех заговорщиков и передаст их в руки испанцев. Верные Монтесуме люди хитростью заманили Какамацина и нескольких его приближенных в небольшой дом у озера Тескоко, а там напали па них, связали и доставили в Теночтитлан. Но захваченный в плен Какамацин не сдался. С презрением отбросил он предложение о покорности и заявил, что алчные чужеземцы, вероятно, околдовали Монтесуму и лишили его храбрости и чувства собственного достоинства.

Вскоре все участники заговора были заточены в темницу. Может показаться странным, что Монтесума так ревностно помогал своим заклятым врагам и обрек на гибель людей, которые искренне хотели ему помочь. Но в своих поступках Монтесума был по-своему вполне последователен. Однажды уверовав в силу рока, в то, что все совершается по велению богов, он покорился обстоятельствам. Убежденный в том, что настала пора, когда сбываются древние пророчества о «людях с Востока», Монтесума считал бессмысленным всякое сопротивление. Воля его была парализована. Нет никакого сомнения в том, что если бы Монтесума не раскрыл заговор и не выдал Кортесу его участников, то испанцы были бы побеждены. Ведь племянник Монтесумы Какамацин правил городом Тескоко — вторым по величине после Теночтитлана. Под его командованием находилась большая армия. Да и остальные заговорщики располагали значительными силами.

Между тем Монтесуму начал тяготить затворнический образ жизни. Как-то он выразил желание посетить главный храм бога войны. Кортес не препятствовал этому, но предупредил, что если будет сделана попытка к бегству, то это может кончиться печально… Но вождь ацтеков и не помышлял о побеге. Он хотел парадным выходом в храм показать народу, что не является пленником испанцев, а живет у них по собственной воле, в гостях… Кортес позаботился о том, чтобы церемония выхода Монтесумы в храм была проведена с надлежащей торжественностью. Ему важно было как можно дольше поддерживать заблуждение, что страной правит Монтесума. И если бы не сто пятьдесят вооруженных испанских солдат, примкнувших к торжественной процессии, можно было бы подумать, что в Теночтитлане ничего не изменилось. Ацтеки продолжали считать Монтесуму своим верховным вождем, хотя, по сути, он уже стал игрушкой в руках Кортеса, который постепенно стал полновластным правителем всей страны. Целых шесть месяцев испанец правил Мексикой за спиной Монтесумы, прикрываясь его именем.

Настал день, когда вождь ацтеков, поддавшись влиянию Кортеса, во всеуслышание объявил о том, что отныне вся Мексика находится под покровительством испанской короны. Монтесума обратился к прибывшим в Теночтитлан вождям племен с большой речью. Суть ее сводилась к тому, что сбылось древнее пророчество о «людях с Востока», которые должны были прибыть из-за моря и взять в свои руки власть над страной ацтеков. Кортес и его спутники — это посланцы Кецалькоатля, которым нужно беспрекословно подчиняться и выплачивать им дань. Кортес, зная, что слова Монтесумы по-прежнему были для всех законом, предложил немедленно разослать во все города сборщиков налогов в пользу короля. Вскоре кладовые Кортеса наполнились золотом и серебром, посудой, роскошными тканями и другими богатствами.

Следующим шагом Кортеса явилось официальное отречение Монтесумы от престола. В декабре 1519 года в присутствии высших персон империи был проведен формальный акт принесения присяги на верность испанскому монарху, ввиду отсутствия представленному персоной Эрнандо Кортеса. Подчинение верховной власти Карла V было торжественно заверено нотариусом.

После перехода власти к Кортесу Монтесуме ничего не оставалось, как подарить сокровища своего отца чужеземцам. Три дня извлекали и сортировали испанцы драгоценности, хранившиеся в тайнике дворца. Индейцы ценили золото лишь в виде искусных украшений, испанцы же переплавляли драгоценные произведения искусства в слитки и ставили на них королевское клеймо. Ослепленные жадностью, завоеватели не пощадили даже великолепных произведений искусства, чья ценность превосходила стоимость золота, из которого они были сделаны. Несметные богатства распалили жадность испанских солдат, и они потребовали немедленно приступить к их дележу, с чем Кортес вынужден был согласиться. Одна пятая часть всех сокровищ предназначалась королю Испании, еще одна — Кортесу. Затем Кортес потребовал вычета тех расходов, которые он понес на Кубе при снаряжении экспедиции, а также возмещения убытков Веласкесу за уничтоженные суда, и, наконец, оплаты издержек, затраченных на посольство, отправленное в Испанию. Далее сбросили пай для семидесяти человек гарнизона Вера-Крус, а также стоимость двух коней, павших в боях. Потом наделили офицеров и арбалетчиков. Когда же очередь дошла до непосредственных участников экспедиции — солдат, оказалось, что каждому из них причитается совсем немного. Офицеры превратили свое золото с помощью мексиканских ювелиров в массивные цепи.

Их примеру последовали солдаты, которые оказались запасливее других и раздобыли себе золото, не дожидаясь раздела. Но таких было немного. Основная масса солдат после дележа, получив мизерную часть сокровищ, открыто выражала свое недовольство. Перед каждым вставал вопрос: во имя чего он претерпел столько невзгод, десятки раз рискуя жизнью? Ответ напрашивался сам собою: для обогащения Кортеса и кучки его приближенных.

Чуя грозную опасность, идущую изнутри, от своих же солдат, Кортес принял срочные меры. Самые строптивые получили щедрые взятки. Остальных же обманутых Кортес задобрил обещанием всяческих благ в недалеком будущем. Постепенно дисциплина в испанском отряде восстановилась. Тем более что появилась новые виды на золото. Кортес выведал у Монтесумы, где находятся три крупнейших золотых месторождения Мексики. Испанец понимал, что, применив усовершенствованные методы добычи, которых индейцы не знали, можно за короткий срок изрядно приумножить золотые запасы испанцев. Преуспевая во всех своих замыслах и чувствуя себя фактическим властелином Мексики, Кортес решил, что сейчас ему все дозволено. И в один прекрасный день он потребовал от Монтесумы, чтобы тот передал испанцам главное сооружение Теночтитлана — храм бога войны Уицилопочтли. Храм Уицилопочтли представлял собой гигантскую усеченную пирамиду — точнее, пять усеченных пирамид, поставленных друг на друга. Сто четырнадцать ступеней вели на вершину храма, но они шли не сплошной линией, а образовывали пять лестниц соответственно пяти «этажам» храма. Каждая из лестниц приводила посетителя на очередной уступ, и, лишь обойдя его кругом, он попадал на следующую. Таким образом, чтобы достичь вершины храма, надо было не только преодолеть все сто четырнадцать ступеней, но и четыре раза обойти все здание, каждую из его пирамид. В святилище находилась исполинская статуя ацтекского божества, в честь которого был сооружен этот огромный храм. В правой руке Уицилопочтли держал лук, в левой находились золотые стрелы. Тело исполина было опоясано змеей из жемчуга и драгоценных камней, а на шее висели золотые человеческие маски и цепь из золотых и серебряных сердец. Уицилопочтли, как одному из наиболее почитаемых божеств, жрецы приносили кровавые человеческие жертвы. На специальном камне, установленном около идола, военнопленным или рабам вспарывали грудную клетку и извлекали сердце. Следует сказать, что этот ужасающий обряд был умело использован католическими священниками в качестве одного из главных доводов во время агитации за новую религию. Были в этом храме статуи и других ацтекских богов, и всем им приносились человеческие жертвы. Жрецы внушали народу, что только такими жертвами можно предотвратить уход солнца — источник жизни на земле.

Тщетно доказывал Монтесума Кортесу, что передача главного храма испанцам восстановит против них весь народ — ацтеки не простят осквернения своих святынь. Но Кортес настаивал на своем, и в конце концов Монтесума принял компромиссное решение — разрешил на вершине храма соорудить часовню с иконой и крестом. Отметив торжественным богослужением эту победу, Кортес уже обдумывал следующие шаги по обращению ацтеков и самого Монтесумы в католическую веру, как неожиданно все изменилось. Сам того не замечая, Кортес рубил тот сук, на котором сидел. Ведь именно слепая вера ацтеков в своих богов помогла испанцам завладеть Мексикой. Эта слепая вера превратила грозного Монтесуму в безвольное орудие Кортеса. А теперь он покушался на то, что питало эту веру и помогало ненавистным пришельцам безнаказанно хозяйничать в огромной стране за тысячи километров от своей родины. Он покушался на религиозные верования ацтеков, то есть в конечном счете на самого светлолицего бога Кецалькоатля, посланцем которого считал его Монтесума.

Атмосфера в Теночтитлане накалялась. Торжественный молебен чужим богам, совершенный в храме Уицилопочтли, был воспринят жителями столицы как страшное кощунство. Воспользовавшись всеобщим негодованием, ацтекские жрецы объявили Монтесуме, что боги намерены покинуть Теночтитлан, если испанцы не будут наказаны. Разгневанные боги требуют изгнания всех чужестранцев за пределы Мексики. Монтесума сразу же призвал Кортеса и сообщил ему «волю богов». Эрнандо Кортес был ошеломлен. Только сейчас он в полной мере оценил страшную опасность, о которой он, упоенный своими успехами, постепенно стал забывать. Как призрачна его власть в этой чужой огромной стране… А захваченное с таким трудом золото! Сокровища, которые делали его одним из богатейших людей Европы, могут в любую минуту исчезнуть. Стараясь ничем не выдать своих чувств, Кортес заявил, что готов отправиться в обратный путь, но для того, чтобы вернуться на родину, ему надо соорудить три больших судна. Монтесума выделил Кортесу необходимое количество работников для постройки новых бригантин и пообещал удержать народ в повиновении. Для испанцев опять начались тяжелые дни. Каждую минуту, не зная покоя ни днем ни ночью, солдаты ждали нападения. Устав от постоянного напряжения, они хотели лишь одного — поскорее распрощаться с Теночтитланом и перейти на суда, где они будут чувствовать себя в безопасности. 

Весной 1520 года, помимо постоянной угрозы ацтекского восстания в Теночтитлане, где Кортес по сути дела правил от лица Монтесумы, возникла новая угроза. Еще в 1519 году Кортес отправил в обход губернатора Кубы Веласкеса посольство к королю Карлу V с подарками и отчетом о первых открытиях и завоеваниях. Несмотря на строжайшее приказание Кортеса — сохранять секретность поездки и не останавливаться на Кубе, — судно пришвартовалось в одной из бухт острова. Об этом, разумеется, узнал Диего Веласкес. Не сумев перехватить посланцев Кортеса и задержать каравеллу с ее богатствами, губернатор, снедаемый жаждой золота, снарядил в Мексику новую экспедицию. Во главе ее был поставлен его близкий друг — генерал Панфило Нарваэс. Силы, которыми он располагал, намного превосходили силы Кортеса. Девятьсот испанцев, в том числе — восемьдесят всадников и девяносто арбалетчиков, и тысяча индейцев, жителей Кубы, отправились в Мексику на девятнадцати больших каравеллах. Все свое состояние вложил Веласкес в оснащение этой экспедиции, главной целью которой было захватить людей Кортеса и все добытое ими золото. Убежденный, что гарнизон крепости Вера-Крус сдастся без единого выстрела, генерал Нарваэс направил туда нескольких послов, которые должны были объявить о переходе испанского отряда под власть Диего Веласкеса. Но во главе гарнизона города Вера-Крус стоял преданный Кортесу офицер. Посланцев Нарваэса схватили и переправили в Теночтитлан, к Кортесу.

Хитрый конкистадор приказал немедленно освободить пленников, встретив их с вежливостью и извинениями. Неожиданно приветливый прием со стороны того, кто мог без промедления вздернуть их на виселицу, обескуражил прибывших. В итоге из врагов Кортеса они стали если не его друзьями, то по крайней мере его сторонниками. От них он получил полный отчет о силах и вооружении отряда Нарваэса и о его намерениях. Кортес узнал, что Нарваэс, будучи жадным и ограниченным, настроил против себя многих из своих подчиненных. В сущности, солдатам было безразлично, за кем идти — за Нарваэсом или за Кортесом. Они готовы были идти за тем, кто больше заплатит. Уяснив это, Кортес отправил в отряд генерала хитроумного патера Ольмедо с несколькими послами, которые якобы должны были доставить письмо с предложением союза и дружбы. На самом же деле, стремясь переманить на свою сторону как можно больше людей из стана Нарваэса, Кортес приказал своим посланцам, чтобы те тайно одарили офицеров экспедиции золотом, а заодно рассказали о его щедрости и справедливом отношении к солдатам, которое царит в отряде. Посеяв смуту среди подчиненных генерала, Кортес добился того, что многие из них, и без того недовольные действиями своего командующего, были совсем не против перейти на его сторону. Между тем Нарваэс расположился со своей армией в городе Семпоале, где начал вовсю хозяйничать, не стараясь придать своим поступкам даже видимость законности.

Кортес знал обо всем, что происходит в стане врага. Решив, что настал благоприятный момент, он выступил навстречу Нарваэсу с отрядом всего в семьдесят солдат, оставив всю артиллерию в Теночтитлане. В пути отряд пополнился боеспособными людьми, пришедшими из крепости Вера-Крус, но и эти силы по сравнению с силами Нарваэса были ничтожны. Лишь треть солдат Кортеса имела огнестрельное оружие. Восьмидесяти всадникам Нарваэса Кортес мог противопоставить лишь пять кавалеристов. Неравенство сил Кортес решил восполнить хитростью и внезапностью действий. Для этого к Нарваэсу снова был послан Ольмедо с тем, чтобы прикинуться его сторонником и заставить поверить, что Кортес окружен недовольными, которые только и ждут случая, чтобы перейти на сторону генерала. Этим маневром Кортес хотел ослабить бдительность противника, а также выведать план его действий и расположение сил. Одновременно святой отец должен был продолжать подкуп офицеров, артиллеристов и всадников. Ольмедо отлично справился с задачей, благодаря чему число сторонников Кортеса в лагере Нарваэса еще больше возросло. А тем временем оружейники племени чинантеков — это племя славилось своими длинными пиками с двумя заостренными зубьями — изготовляли по заказу Кортеса триста таких пик для испанцев. Сражение между отрядом Кортеса и армией Нарваэса разыгралось глубокой ночью, когда генерал меньше всего ожидал нападения. Люди Кортеса действовали четко и слаженно, по заранее разработанному плану. Часть отряда захватила пушки после первых же выстрелов и повернула их против отряда Нарваэса. Другие в это время взбирались по лестнице, ведущей в храм, где засели главные силы. Первому, кто пробьется к Нарваэсу, Кортес обещал щедрую награду. Когда дело дошло до рукопашной, выявились все преимущества длинных пик наступающих по сравнению с короткими шпагами обороняющихся. В первой же схватке был тяжело ранен сам Нарваэс — зубцом пики ему выкололи глаз. Вскоре главные силы Нарваэса капитулировали, а сам он был закован в цепи. Теперь осталось лишь захватить каравеллы. И это удалось сделать быстро и без боя. По приказу Кортеса все паруса и снасти были перенесены на сушу, чтобы никто не смог вернуться на Кубу и сообщить Веласкесу о разгроме его экспедиции. В сражении с Нарваэсом Кортес потерял всего шесть человек (потери его противников тоже были невелики — двенадцать убитых и два десятка раненых), но зато он получил такое подкрепление людьми, артиллерией, конницей и флотом, о котором не мог и мечтать. Теперь в распоряжении Кортеса находились 1300 солдат, среди которых было около сотни всадников, более восьмидесяти арбалетчиков и почти столько же самопальщиков. Кортес разбил их на отряды таким образом, чтобы на каждую сотню новоприбывших приходилось не менее десяти-пятнадцати ветеранов, знакомых с военной тактикой индейцев.

Воодушевленный быстрой победой, в результате которой его силы многократно возросли, Кортес мечтал о новых завоевательных походах и покорении новых территорий. В мыслях он уже видел себя полновластным хозяином Нового Света, равным по могуществу самому испанскому королю. Но в это время случилось событие, из-за которого пришлось отменить все задуманные экспедиции и походы, — в Теночтитлане в разгар религиозного праздника в честь бога войны Уицилопочтли вспыхнуло всенародное восстание. Небольшому испанскому гарнизону, оставленному в столице, грозило полное истребление. Поняв, что промедление может стоить очень дорого, Кортес двинулся к Теночтитлану. В распоряжении конкистадора, после присоединения к нему отряда Нарваэса, было 1300 солдат, около 100 всадников и 150 стрелков. Индейцы из враждующих с ацтеками племен дали ему в помощь отряд из 2000 отборных воинов. С таким войском Кортес беспрепятственно вступил в столицу и освободил осажденный гарнизон. Однако через несколько дней восстание разгорелось с новой силой. Тысячные толпы вооруженных людей, полных решимости умереть или победить, атаковали испанцев в их укреплениях.

Среди ацтекских вождей, руководивших штурмом, главную роль играл Куаутемок, племянник Монтесумы. Пламенными призывами к мести и к полному истреблению испанцев он поднял на освободительную войну всех жителей Теночтитлана. Руководя обороной, Кортес очень скоро убедился, что имеет дело не с беспорядочной толпой, а с подлинно народным ополчением, умело руководимым и хорошо знающим, во имя чего оно борется. Большинство наступавших имело или пики, или лук и стрелы, или трехзубые копья. В уличных боях и кавалерия не казалась ацтекам такой страшной. Воины, находившиеся на крышах, для всадников были недосягаемы. Зато огромные камни, сбрасываемые сверху, нередко поражали и всадников, и лошадей. Кортес понял, что недооценил силы противника и переоценил свои собственные. Он заблуждался, считая индейцев покоренными, примирившимися с владычеством испанцев. Народ ацтеков оказался несравненно более свободолюбивым, чем его властелин Монтесума. Правда, потери ацтеков в десятки раз превосходили потери испанцев. Но зато их людские резервы были неисчислимы, в то время как ряды испанцев редели на глазах.

Между тем индейцы ежедневно устраивали атаки на врагов. Среди испанцев начался голод, уныние и раздоры. В таких условиях Кортес потребовал от Монтесумы, чтобы тот обратился к своим «подданным» и приказал им приостановить штурм, так как испанцы согласились добровольно уйти из города. Индейцы ответили на это градом камней и стрел. Один из булыжников попал в голову верховному вождю ацтеков, и вскоре он, смертельно раненный, скончался, до конца выполнив добровольно взятую на себя роль верного защитника испанцев, ненавистных врагов своего народа. Повелителю ацтеков Монтесуме было тогда немногим более сорока лет.

Каждый последущий день противостояния увеличивал силы индейцев и уменьшал силы их врагов. Запасы пороха, продовольствия и питьевой воды почти закончились. Перемирие, предлагаемое испанцами, с презрением отвергалось. Тогда на общем собрании испанцы решили уйти из столицы под покровом ночи, зная о том, что ацтеки не воюют в ночное время суток. Кортес понимал, что, покидая столицу Мексики, он теряет власть над всей страной, теряет все, что было им добыто, завоевано и захвачено, но иного выхода он не видел. Выделив из всей груды добра, награбленного у индейцев, королевскую долю, он велел погрузить ношу на индейцев и раненых лошадей. После этого конкистадор разрешил каждому из своих солдат брать сколько угодно сокровищ. Новички из отряда Нарваэса «бросились на богатства и набрали столько, что едва могли брести». Умудренные опытом солдаты из отряда Кортеса брали в основном только легкую ношу — драгоценные камни. Стараясь оставаться незамеченными, испанцы вышли из укрепленных помещений в глухую полночь. Центром колонны командовал сам Кортес. Его отряд охранял лошадей и носильщиков, нагруженных золотом, а также женщин и заложников из числа пленных и придворных Монтесумы. Замыкали шествие конница, артиллерия и значительная часть солдат Нарваэса. Испанцы мысленно уже видели себя вырвавшимися из столицы, не подозревая о том, что ацтеки из своих укрытий внимательно следили за каждым шагом поспешно отступавших войск.

Выпустив испанцев из города, индейцы сразу же ударили по ним, как только те начали переход через канал. В этом и заключался план Куаутемока — выманить армию Кортеса из ее укреплений и навязать ей сражение в наименее выгодных для нее условиях — на узкой плотине. И план этот блестяще удался. Переносной мост, заблаговременно приготовленный отступающими для переброски через канал, перевернулся. Началась паника. Каждый думал лишь о своем спасении. «Всякий, кто не умел плавать, неминуемо погибал… Немало было переловлено из лодок, немедленно связано и отнесено для жертвоприношений… Сам Кортес и офицеры нисколько не отличались от других: в карьер они неслись по уцелевшим мостам, стараясь выбраться как можно скорее на сушу… И все же мы продвигались! Трудно сказать, что сталось бы с нами, если бы все произошло не ночью, в темноте, а при дневном свете!» — вспоминал один из участников экспедиции. Наконец, испанцы выбрались на сушу, то есть на берег озера, окружавшего Теночтитлан. Они отступали к области, населенной союзными индейцами, с трудом отражая натиск наседающих врагов. За пять дней этого отступления погибли, утонули, были убиты или взяты в плен, а затем принесены в жертвуй съедены ацтеками около 900 испанцев и 1300 их союзников-индейцев. Особенно много людей погибло в самом начале отступления в «ночь печали», главным образом из числа тех, кто захватил слишком много золота, — во время переправы через озеро. Армия Кортеса перестала существовать. Две трети ее полегло в боях, утонуло или было захвачено в плен. Погибли лучшие боевые офицеры и солдаты, и, главное, была уничтожена почти вся кавалерия и артиллерия, которые всегда решали исход сражения. Те, кто остался в живых, были крайне истощены и измучены… Но самое страшное — закончился миф о непобедимости испанцев, об их неустрашимости и сверхъестественной силе. Одна ужасная ночь лишила всего и свела на нет все выигранные ранее сражения! Не зря эта ночь вошла в историю испанских завоеваний под названием «ночь печали».

Сейчас на одной из окраин мексиканской столицы любой ее житель покажет «дерево печальной ночи» — многовековую смоковницу, под которой якобы горько рыдал Эрнандо Кортес, сожалея о том, что его поход закончился так бесславно. Однако пройдет совсем немного времени, и распри индейцев между собой позволят испанцам создать новую коалицию против ацтеков и организовать осаду Теночтитлана. 

После разгрома в «ночь печали» летом 1520 года остатки экспедиции Кортеса двинулись западным берегом озера Тескоко на север Мексики, намереваясь добраться до Тлашкалы.

7 июля 1520 года у Отомпана, или, как его называют испанцы, Отумбы, Кортес встретился с огромной армией индейцев. Казалось, не было конца сверкавшим на солнце копьям, развевавшимся знаменам и перьевым украшениям вождей, выделявшихся на белоснежном фоне хлопчатобумажных панцирей рядовых воинов. Это были отряды вождя Сиуаки, известного своей храбростью во всей Мексике. Они должны были, по замыслу Куитлауака, истребить остатки армии Кортеса, не дав ей добраться до Тлашкалы. Многотысячная армия ацтеков преградила путь горстке уцелевших и измотанных боями конкистадоров, которым ничего не оставалось, как принять неравный бой. После многочасового сражения испанский отряд находился на грани уничтожения, но неожиданно в ходе битвы произошел перелом и сражение закончилось… бегством ацтекской армии. Свою победу в бою при Отумбе сами испанцы воспринимали как чудо — чудом она и была.

Судьбу битвы решил сам Кортес, который во главе небольшого отряда кавалеристов атаковал ядро неприятельского войска, где находились военные вожди ацтеков. Ацтеки от одного только вида скачущих на них лошадей пришли в смятение и обратились в беспорядочное бегство. Сражаясь, Кортесу удалось смертельно ранить копьем индейского вождя Сиуаку Убив вождя, Кортес завладел его флагом. Он высоко поднял его над головой — и все увидели, что боевым знаменем ацтеков овладели испанцы. Потеря знамени для индейцев была равносильна поражению. Такова воля богов… Суеверный ужас охватил индейцев. Они еще быстрее бросились бежать, оставляя поле битвы. Испанцы не верили своим глазам. Сильная, боеспособная армия с позором бежала от них — горстки обессиленных людей. Испанские историки считают, что в этом бою было убито более десяти тысяч индейцев. Beроятно, эта цифра сильно преувеличена, но бесспорно, что потери ацтеков были огромными. Подавляющая часть погибла при паническом отступлении после захвата знамени.

Разгромив индейские войска, Кортес не торопился миновать долину, чтобы скорее достигнуть границ Тлашкалы, о чем мечтал совсем недавно. Закончив преследование неприятеля, он вернулся на место побоища для сбора «трофеев». Они были значительными: кольца, серьги, браслеты, дорогие головные уборы и пышные одеяния из перьев. Несколько часов испанцы были заняты тем, что обирали мертвых, частично возместив то, что было утрачено в злосчастную «Ночь печали». Когда же испанцы-победители достигли Тлашкалы, они были с почестями приняты ее жителями. Самые знатные персоны города явились к Кортесу, чтобы подтвердить свою верность союзу и готовность продолжить борьбу с ацтеками.

22 дня люди Кортеса отдыхали и набирались сил в Тлашкале. Местные вожди не только дали завоевателям возможность оправиться от разгрома, но и выделили им в помощь несколько тысяч воинов. Опираясь на них, Кортес совершил несколько карательных экспедиций против соседних племен, нападавших на испанцев во время отступления из Теночтитлана. В то же время Кортес перехватывал у берегов Мексики одиночные корабли с солдатами, оружием, припасами и лошадьми, которые губернаторы Кубы и Ямайки посылали в помощь экспедиции Нарваэса. Пополнив свой отряд людьми и снаряжением, Кортес, располагая десятитысячной армией союзных индейцев, начал новую подготовку к наступлению на Теночтитлан. Город, стоящий на воде, надо было взять во взаимодействии с флотом. Для этого Кортес приказал построить 13 больших бригантин, рассчитывая с их помощью завладеть озером, окружить со всех сторон и взять измором столицу ацтеков. Тысячи людей валили деревья, обтесывали стволы, пилили их на доски и, под руководством испанских моряков, строили суда, приспособленные для плавания по озеру. Тысячи других доставляли на своих спинах из крепости Вера-Крус в Тлашкалу железные якоря, канаты, паруса, оружие и снаряжение. Небольшая экспедиция, снаряженная на дымящуюся гору Попокатепетль, раздобыла там серу, из которой испанцы изготовили порох. Когда постройка судов была закончена, разобранные корабли были доставлены к озеру Тескоко, где их вновь собрали. Тысячи индейцев были заняты рытьем канала, ведущего к озеру. Почти семь месяцев длились эти приготовления. Столица Мексики была обложена со всех сторон. Кортес запретил окрестным племенам посылать туда часть урожая в виде дани. Он разрешил своим союзникам грабить ацтекские селения и предоставлял им часть добычи, чтобы слава о его «справедливости» разнеслась по всей стране.

Овладеть городом предполагалось после полного его окружения, прорвавшись по трем дамбам. Поскольку мосты на дамбах были разобраны, наступающим предстояло под градом стрел и копий восстановить дамбы и по ним прорваться в город. Между тем новый правитель ацтеков Куитлауак развернул деятельную подготовку к защите Теночтитлана.

В столице пополняли запасы вооружения и боеприпасов. Для борьбы с конницей Куитлауак изобрел страшное оружие. К длинным шестам привязывались стальные клинки шпаг, отнятые у испанцев. С помощью такой своебразной «косы» можно было подсекать ноги скачущей лошади с меньшим риском быть раздавленным ею или проколотым копьем всадника. Нелегко было ацтекам отвыкать от вековых навыков и привычек и усваивать европейскую военную тактику. Куитлауак, находясь в плену у испанцев, пригляделся к их военному искусству и в полной мере оценил его преимущества. Он понял, что нет ничего зазорного в том, чтобы учиться у врага, которого потом можно попытаться уничтожить его же оружием. Когда Куитлауак скончался от оспы, свирепствовавшей в столице, его преемником стал Куаутемок. Он был правой рукой Куитлауака во время уличных боев в столице и одним из организаторов «ночи печали». Своей храбростью и, главное, непримиримостью к испанским захватчикам 24-летний Куитлауак завоевал огромный авторитет в народе. Принимая на себя всю полноту власти, Куаутемок поклялся не щадить ни сил, ни жизни в боях с испанцами. С еще большей энергией и решительностью продолжал он подготовку к обороне Теночтитлана.

Между тем Кортес, захватив зимой и весной 1521 года все значительные города ацтеков вокруг Тескоко, 13 мая этого же года начал осаду Теночтитлана. Три штурмовые колонны возглавляли Педро де Альварадо, Кристобаль де Олида, Гонсало де Сандоваль. Эрнандо Кортес осуществлял общее руководство, находясь на одной из бригантин. Первые же попытки испанцев овладеть дамбами наткнулись на такой яростный отпор, что они вынуждены были поспешно отступить. Тысячные отряды воинов защищали подходы к столице и с суши, и с озера.

Первый серьезный бой на воде подтвердил исключительное значение флотилии для овладения Теночтитланом. Теперь войска, боровшиеся за дамбы, имели надежную защиту. Кроме того, флотилия позволяла полностью блокировать густонаселенный город, нуждавшийся в регулярном подвозе продовольствия и питьевой воды. Перехват жизненно важных для населения грузов стал второй задачей, которую Кортес возложил на своих моряков. Далее неожиданно для ацтеков Кортес напал на Холок — важный узел на пересечении двух магистралей, расположенный у самых стен столицы. Испанцы засели в крепости, установили пушки. Хотя защитники города предприняли несколько отчаянных атак, им не удалось изгнать конкистадоров из захваченных укреплений. Затянувшаяся борьба истощала силы испанцев, завоеватели были вымотаны, так как помимо боевых действий страдали и от непривычного климата — продолжался сезон дождей.

Осажденный город отчаянно защищался больше трех месяцев. Неоднократно ацтеки делали удачные вылазки, но каждый раз железное кольцо все сильнее стягивалось вокруг города. Испанцы уничтожили водопровод, питавший водой Мехико, так что осажденные начали страдать не только от голода, но и от жажды. Кульминацией трехмесячных боев был трагический для испанцев эпизод. Один из отрядов, которым к тому времени командовал Кортес, сошедший с бригантины на сушу, ацтеки заманили в ловушку. В бою погибло около 15 воинов и более 50 попало в плен. На протяжении следующих десяти дней под громкие стуки барабанов проводились обряды жертвоприношения этих пленных в главном храме бога войны Уицилопочтли. Их сердца скармливали идолу, а головы метали в осаждающих. Союзники-индейцы в суеверном страхе покинули окрестности столицы. Испанцы же продолжали удерживать дамбы, отражая многотысячные атаки ацтеков.

В августе 1521 года испанцам наконец удалось ворваться в город. Они разрушили все колодцы Теночтитлана, из которых жители брали воду после уничтожения водопровода. Но еще несколько дней умирающие от жажды ацтеки защищали улицы города. Когда последний квартал был взят, испанцы увидели, что весь он «был переполнен мертвецами, которые лежали повсюду — в домах и каналах, и у самого озера; порой их было так много, что они лежали друг на дружке, точно поленицы дров». Кортес немедленно вывел свои войска из зараженного смрадного города. Мексика была покорена. По разным данным, за время осады Теночтитлана погибло и умерло от голода или болезней от 24 до 70 тысяч индейцев. Точное число потерь испанцев тоже не установлено: по меньшей мере, 100 человек попали в плен и были принесены в жертву языческим богам, примерно столько же погибло. Потери их союзников приближались к 10 тысячам. Осада продлилась 75 дней, и, согласно сообщениям Кортеса, не было дня без боя с индейцами. Вождь ацтеков Куаутемок во время бегства попал в руки испанцев и был закован в цепи. Добившись от него сведений о местонахождении спрятанных сокровищ ацтеков в обмен на то, что истощенным ацтекам будет разрешено покинуть разрушенный город, испанцы захватили золото, оцененное в сумму около 130 тысяч испанских золотых дукатов. Однако основная часть сокровищ, ради которых, собственно, и затевалась эта грандиозная операция, бесследно исчезла. Вероятно, индейцы затопили богатства в озере или надежно спрятали. Даже под пытками Куаутемок не сказал, где спрятаны сокровища Монтесумы. Богатства эти так никогда и не были найдены. Уцелевшие здания поверженного Теночтитлана были разрушены, похоронив под собой тела павших защитников. На руинах индейской столицы был основан город Мехико. 

До 1524 года испанские конкистадоры основали в Мексике несколько городов. Кортес бо́льшую часть времени проводил в Койоакане, откуда лично руководил строительством города на развалинах Теночтитлана. В 1522–1524 годах это строительство продвигалось быстрыми темпами: на руинах разрушенной столицы ацтеков строился новый город Мехико, ставший главным центром испанских владений в Новом Свете. 15 октября 1522 года Кортес указом короля был официально назначен губернатором и капитан-генералом Новой Испании. Кортес на протяжении всей жизни пользовался доверием туземцев, для которых он часто выступал в качестве адвоката и которые, по свидетельству очевидцев, очень уважали и почитали его. Однако недоверие испанского двора к конкистадору и подозрения со стороны королевских чиновников в самой Мексике не позволили Эрнандо Кортесу осуществить свою мечту — распространить власть Испании до Южного моря и берегов Азии.

Тем временем его, принесшего монарху в качестве трофея могущественную державу, завистники обвинили в стремлении к отделению от испанской короны. Из-за постоянной военной опасности и заговоров, возникающих в среде его ближайшего окружения, Кортес проявлял все большую жестокость. В 1525 году он приказал подвергнуть пыткам и казнить Куаутемока, последнего правителя ацтеков, а также намеревался совершить поход на Кубу и расправиться с Веласкесом (тот скончался в 1524 году). Такие непродуманные решения побудили короля Карла V снять Кортеса с должности. И всего через месяц после возвращения из похода в Гондурас, в конце июня 1526 года, в Мехико прибыл Хуан Понсе де Леон II (сын первооткрывателя Флориды), ранее обличавший преступления Кортеса, который в свое время выхлопотал ему назначение на должность губернатора Новой Испании. Впрочем, через очень короткое время новый губернатор умер (в дальнейшем Кортеса обвиняли в его отравлении), следующие правители, Маркос де Агиляр и Алонсо де Эстрада, также относились к Кортесу неприязненно, и Кортес был вынужден оставить Мексику, чтобы отправиться в Испанию и отчитаться перед королем.

Весной 1528 года конкистадор со своей свитой высадился в испанском порту Палое. При дворе императора его приняли со всеми почестями. Кортес поклялся в своей верности монарху. 6 июля 1529 года император пожаловал ему титул маркиза дель Валле-де-Оахака, наградил большим крестом ордена Святого Иакова и подарил обширные земельные угодья в Мексике. Однако должности губернатора Новой Испании на этот раз Эрнандо не получил. Назначенный генерал-капитаном Новой Испании и островов Южного моря, Кортес не обманывался относительно того, что новые большие экспедиции смогут закончиться успешно лишь в том случае, если первооткрыватель будет располагать губернаторскими полномочиями.

Слава Кортеса-завоевателя гремела по всей Европе и в Новом Свете, так что конкистадор, по свидетельству современников, соперничал в славе полководца с Александром Македонским, а в богатстве с Крезом. Женившись на Хуане Суньига, дочери графа де Агилара и племяннице герцога де Бехара, Эрнандо Кортес получил доступ в наиболее влиятельные дома высшей испанской аристократии. Один из его подарков молодой невесте — два сказочно красивых изумруда, вырезанных в форме роз, — вызвал восхищение всего двора. Весной 1530 года он вместе с женой и своей матерью вернулся в Мексику, где проявил себя как талантливый колонизатор. Он завез с Кубы сахарный тростник, разводил мериносовых овец и разрабатывал золотые и серебряные рудники. И именно Кортес стал ввозить африканских негров для работы на плантациях. Но все эти занятия не могли удовлетворить его деятельную натуру.

В 1535 году Кортес отправился в экспедицию, прошел вдоль побережья Калифорнийского залива до 30-го градуса северной широты. На юге Калифорнийского полуострова он основал город Санта-Крус, нынешний Ла-Пас. В 1539 году три корабля не вернулись назад. Финансовый ущерб, нанесенный Кортесу, составил в итоге почти 200 000 золотых дукатов. Тем не менее, географические открытия были весьма значительными. Было установлено, что Калифорния не остров, а часть материка. Наконец Кортес исследовал большие участки западного побережья Американского континента и Калифорнийский залив. В 1541 году Кортес вместе с сыном принял участие в памятном алжирском походе Карла V. Во время шторма, который уничтожил часть флота, галера маркиза также стала жертвой стихии. Кортесам едва удалось спастись.

К сожалению, все инициативы Кортеса в Испании не находили отклика у дворян. По возвращении на родину король также не поддержал его планов расширить границы испанской империи за счет всей территории вновь открытого континента. После трех лет, проведенных в ожидании, Эрнандо Кортес решил вернуться в Мексику. Однако ему удалось добраться лишь до Севильи, где он заболел дизентерией. Кортес успел завершить свои земные дела и 11 октября подписал завещание, в котором просил придать законный статус его детям-метисам от индейских наложниц, включая первенца — Мартина Кортеса, рожденного от Малинче.

Умер Эрнандо Кортес 2 декабря 1547 года в возрасте 62 лет, незадолго до смерти переселившись из города в более спокойное место — селение Кастильеха-де-ла-Куэста. Вначале завоеватель Мексики был погребен в фамильном склепе герцогов Медина-Сидониа. Через 15 лет его бренные останки были перевезены в Мексику и захоронены во францисканском монастыре в Тескоко рядом с могилой его матери. В 1629 году останки еще раз перезахоронили во францисканской церкви в Мехико. В 1794-м саркофаг еще раз был перенесен — теперь в «Больницу Иисуса из Назарета», когда-то им же учрежденную. Для того чтобы спасти останки от уничтожения, в 1823 году их пришлось тайно извлечь. В Неаполе, в склепе герцогов Террануова-Монтелеоне, потомков правнучки завоевателя, они обрели, наконец, покой. Всего останки Кортеса перезахоронялись не менее 8 раз. Однако высказанное в завещании последнее желание Кортеса — найти вечное пристанище в Койоуакане — осталось невыполненным. Великий первооткрыватель и завоеватель Мексики похоронен вдали от тех мест, где познал успех и триумф, вдали от страны, с которой навеки связано его имя.