В начале 1810-х гг. в Европе наступило обманчивое затишье. Окопавшаяся на своем острове Британия – «владычица морей» как всегда лишь интриговала, щедро раскрывая свой бездонный кошелек, набитый за счет постоянного грабежа многочисленных колоний, континентальным противникам Наполеона. Наследница былой славы Фридриха Великого Пруссия угодливо выжидала, исподволь перевооружая армию, куя и точа сабли, отливая пушки и ядра. «Старая шлюха Европы» Австрия – последний осколок некогда могущественной Священной Римской империи – ради поправок к мирному договору от 14 октября 1809 г. с «корсиканским чудовищем», трижды победившим ее за последние 10 лет, готовилась откупиться от него «белым телом» одной из своих принцесс-девственниц.

Единственным препятствием на пути к полному господству Наполеона в континентальной Европе оставалась могущественная Российская империя. Только уничтожив русскую армию, французский император мог рассчитывать на то, что ему удастся поставить на колени Англию, дерзко бросавшую вызов из-за Ла-Манша, и стать полновластным хозяином Европы. Наполеон высокомерно заявлял: «Через пять лет я буду господином мира! На моем пути только Россия! Я раздавлю ее!»

Ж. Л. Давид. Наполеон на перевале Сен-Готард. 1800 г.

Одним из главных камней преткновения между Францией и Россией стала Польша. Бонапарт образовал на отнятых у Пруссии польских землях герцогство Варшавское и продолжал «кормить» поляков надеждами на восстановление всей территории Речи Посполитой, что никак не входило в планы российского императора.

Не исключено, что, прорвавшись к головокружительным высотам власти, Наполеон не забыл промозглый зимний день в Ливорно в далеком 1789 г., когда ему якобы было отказано в зачислении на русскую военную службу. Не раз с горечью он перебирал в памяти мельчайшие детали той старой истории и убеждался, что помнит все, как будто это случилось вчера. Где-то в глубине души Бонапарт сознавал, что против России его толкают не только политические и государственные соображения, но и неутоленная, глубоко личная обида просителя, которого отвергли в тот момент, когда он особенно нуждался в поддержке.

Если, начав войну в фанатично католической Испании, Наполеон, по его собственному признанию, совершил глупость, то поход по необъятным просторам Российской империи обернулся для него катастрофой. Рок толкал французского императора в Россию, а его звезду – к закату. Война была неизбежна. Европа в напряженном молчании ожидала развязки событий.

В январе 1811 г. Наполеон отобрал небольшое германское княжество Ольденбург, владение герцога Гольштейн-Эйтенского, мужа сестры Александра I. Когда российский император выразил протест, французский император цинично заявил, что Россия может потерять «не только Польшу, но и Крым!» Спустя несколько месяцев на официальном приеме в Париже он открыто бросил в лицо русскому послу князю А. Б. Куракину: «Весь континент будет против вас!»

В личных взаимоотношениях двух владык крупнейших империй всплыли на поверхность давние личные обиды.

…В далеком 1804 г. Наполеон опрометчиво расстрелял ни в чем не повинного последнего представителя родственного Бурбонам дома Конде герцога Энгиенского, нагло похитив его с помощью драгун из-за границы. Александр выразил свое возмущение в официальном письме. В ответе Бонапарт намекал на причастность русского императора к заговору и убийству его отца Павла I. Это было оскорбление, хуже которого трудно что-нибудь придумать. Александр, «тонкий, фальшивый и ловкий», затаил глубокую обиду и стал ждать своего часа.

И вот час пробил. Вскоре после Тильзита Наполеон стал искать себе новую жену из старого владетельного дома Европы, которая могла бы подарить ему наследника и положить начало династии. Императрица Жозефина, ставшая к тому времени в силу возраста бесплодной, уже «вышла в тираж». Первой среди высокородных невест стояла великая княжна Екатерина Павловна, сестра императора Александра I. Через посла в России Армана де Коленкура Наполеон начал зондировать почву для этого брака. Катиш (так звали княжну в семье) – созданию крайне амбициозному – «грозила» участь французской императрицы! Казалось, родственные связи с Францией с всесильным повелителем Европы будут чрезвычайно полезны для России. Александр, как всегда, не отказывал, но и не давал согласия. Общаясь на эту тему с французским послом, «наш ангел», так его величали при дворе, все время ссылался на волю матери, которая для него, послушного сына, по его клятвенным заверениям, была священна. Вдовствующая императрица Мария Федоровна и ее очень своевольная дочь-любимица заняли глухую оборону: политические и династические выгоды были для них ничто. Катиш, у которой с царствующим братом были особо доверительные (ходили слухи, что брат своеобразно опекал любимую сестренку) отношения, наотрез отказалась обсуждать кандидатуру Бонапарта, резко заявив, что скорее «готова пойти за последнего русского истопника, чем за этого корсиканца». Получив завуалированный отказ от Катиш, Наполеон не отступился и в 1809 г. «перенес артподготовку на иную цель» – на другую великую княжну – пятнадцатилетнюю Анну Павловну. Отказать Наполеону во второй раз было делом совершенно неслыханным! Всесильная императрица-мать Мария Федоровна не знала, как поступить. Приносить в жертву свою юную невинную дочь кровожадному тирану она не хотела. Судьба дочери была для нее превыше всего. «Если у нее не будет в первый год ребенка, – писала она своему царствующему сыну, – ей придется много претерпеть. Либо он с ней разведется, либо захочет иметь детей ценою ее чести и добродетели». У вдовствующей императрицы состоялся очень трудный разговор с Александром, после которого Наполеону отказали, сославшись на несовершеннолетие невесты его сестры. Огромную роль в этом отказе сыграло категорическое нежелание Марии Федоровны родниться с «корсиканским выскочкой». «Друг по Тильзиту и Эрфурту» попал в точку, нанеся чувствительный удар по самолюбию безродного французского самодержца. Александр отыгрался за все унижения, доставленные ему французским узурпатором престола.

Над Россией нависла грозная опасность. Русские солдаты, офицеры и генералы не испытывали страха перед неприятелем и готовились дать ему достойный отпор. В русской армии того времени была целая плеяда талантливых полководцев: Барклай, Ермолов, Милорадович, Багратион, Раевский,

Остерман-Толстой, Дохтуров, Коновницын, Неверовский, Кутайсов, Голицын, атаман Донского казачьего войска Платов, братья Тучковы и другие, чьи имена не столь на слуху. Все они мало в чем уступали французским военачальникам Бонапарта, имея богатый опыт боевых действий против наполеоновской армии. Теперь, когда воевать предстояло уже не на далекой чужбине, где все могло кончиться дипломатическим торгом, а на территории России, армия, охваченная патриотическими чувствами, была готова на великие подвиги.

В 1810 г. военным министром России стал генерал Барклай-де-Толли. Он не раз встречался и с Наполеоном, и с его маршалами на полях сражений и понимал причины постоянных побед французов. Барклай считал, что русская армия сможет противостоять Наполеону только после существенных реформ, и постарался провести их в кратчайшие сроки. Была значительно увеличена численность армии. Численность гвардии, весьма поредевшей после «мясорубок» Аустерлица и Фридланда, где ее бросали в самое пекло, довели до 12 отборных пеших и конных полков: около 15 тыс. пехоты и около 5 тыс. кавалерии – всего примерно 20 тыс. человек. По примеру французской армии были созданы постоянные крупные соединения – мощные корпуса и более маневренные дивизии. В каждый корпус входили две пехотные и одна кавалерийская дивизия, а также две артиллерийские бригады вместе с батареей на конной тяге. Это позволяло корпусам самостоятельно действовать на поле боя.

Более сбалансированным стало соотношение в пехоте гренадер (крупных и мощных бойцов – главной ударной силы среди пехотинцев) и егерей (ловких и быстрых воинов, готовых на действия в рассыпном строю и на стремительные маневры в индивидуальном бою). Количество последних увеличилось. Батальонные колонны окончательно признали основным видом построения. С вооружения наконец сняли совершенно бесполезные алебарды. Большая часть пехоты получила разработанные тульскими оружейниками более современные мушкеты (за основу были взяты французские ружья образца 1777 г. и английские – 1794 г.) с наибольшей дальностью стрельбы в 300 шагов, максимальной эффективностью до 100 шагов и скорострельностью – два выстрела в минуту. По весу и кучности стрельбы они почти не уступали зарубежным аналогам. Принятый на вооружение нарезной карабин по своим тактико-техническим данным мало отличался от французского: дальность – 1000 шагов, максимальная эффективность на 500 шагах. Но до конца провести перевооружение пехоты не удалось: остались ружья 28 различных калибров! Использовался старый штык, более короткий, чем у французов, и разработанный еще под старые, более длинные ружья, что особенно скажется при отражении атак вражеской конницы. В целом пехоты было больше, чем конницы.

Русская кавалерия – кирасиры, драгуны, гусары и уланы – славилась в Европе своими лошадьми (лучше конный состав был только в английской армии), несколько уступая французам в выучке коней и индивидуальном мастерстве всадников. Большая заслуга в улучшении состояния конного парка принадлежит знаменитому командиру кавалергардов, генералу от кавалерии А. С. Кологривову и инспектору внутренней стражи генерал-лейтенанту графу Е. Ф. Комаровскому. По реформе часть кирасир переформировали в драгун, чьи функции были гораздо шире. Роль кирасир оставалась прежней: являясь в какой-то мере аналогом гренадер в пехоте, они должны были наносить таранный удар по сомкнутому пехотному строю. Наподобие рыцарской конницы защищенные кирасами (у русских она прикрывала только грудь, но не спину, как у их наполеоновских визави) и касками, кирасиры могли разбрасывать чужую пехоту, используя при этом вместо копья карабины, крепившиеся справа у бедра с помощью специального длинного кольца. При их максимальной дальности стрельбы в 200 шагов, а эффективности лишь в 75 шагов залп приходилось давать почти в упор, после чего кирасиры брали пехоту «в палаши». Вооруженные длинными пиками уланы оказались очень эффективны в сшибках с вражеской конницей. Огромную роль играла внушительная иррегулярная конница – казаки, чья численность колебалась, редко опускаясь ниже 12 тыс. бойцов. Многие кавалерийские полки имели собственные конные батареи.

В артиллерии (12-, 6-фунтовые пушки и единороги), чье реформирование завершилось во многом благодаря усилиям всесильного А. А. Аракчеева, ситуация выглядела лучше всего. Подвижность (быстрые транспортировка и развертывание) и эффективность ее средних калибров достигли очень высокого уровня. Она стала большой силой русской армии. Дистанция убойного огня составляла: для снаряда – 860 м, а для картечи – 350. По удельной мощи (вес залпа на количество стволов) она вышла на первое место в мире. Мобильность и вес залпа артиллерийских батарей считались в русской армии более важными, чем дальнобойность и, как следствие, артобстрелу на дальних дистанциях уделяли меньше внимания. В большей мере, чем французская, русская артиллерия ориентировалась на максимальную эффективность в ближнем бою в решительную фазу сражения. Тем более что отчаянно смелый французский артиллерийский бригадир Сенармон показал русским под Фридландом, как эффективна может быть артиллерия, если ею стремительно маневрировать на поле боя. Тогда, постоянно меняя позиции вручную, его канониры нанесли левому флангу Багратиона громадный урон и сломали русскую позицию, дав гренадерам маршала Нея прорваться в тыл. Ради повышения скорострельности и удобства заряжания зазор между ядром и стенками канала ствола делался у русских орудий большим, чем у французских. К тому же ствол легких пушек был короче, и картуз (снаряд, пыж и порох) заряжался проще и быстрее. Но все эти новации имели оборотную сторону: кучность и дальность стрельбы снижалась. Всего полевая артиллерия к 1812 г. насчитывала около 1620 пушек с прислугой: 10 канониров для легкого орудия и 13 – для тяжелого. Если для Бонапарта артиллерия была родной стихией, истинным «богом войны», то в России пушкари испокон веков считались «белой костью» армии, и иностранные наблюдатели уже не первое столетие отмечали особую приверженность русских именно к этому роду войск.

Уровень подготовленности среднего офицерского состава все же оставлял желать лучшего, за исключением артиллерийских и гвардейских полков. Но в целом русское офицерство отличалось большой личной храбростью, нередко выручавшей на поле боя. А вот штабные, транспортные, интендантские и медицинские службы сильно уступали наполеоновским.

Несмотря на все тактические и организационные преобразования, русская армия строилась на основе рекрутской повинности: в мирное время забирали по одному рекруту с 500 человек в год. За период с 1805 по 1812 г. Россия трижды воевала с Францией, а также с Турцией и на Кавказе, понесла большие потери среди обученных солдат и нуждалась в систематическом пополнении молодыми неопытными призывниками, которых приходилось сразу включать в строевые части. В этой ситуации боевые качества полков сильно снижались. По мнению Наполеона, лучший рядовой состав противник имел в 1805 г. Армия начала XIX в. постоянно испытывала недобор, ей было трудно приспособиться к ведению маневренной войны наступательно, большими хорошо укомплектованными и обученными корпусами. В период Наполеоновских войн норма набора рекрутов постоянно увеличивалась: сначала до четырех, а затем и до восьми человек с полутысячи, причем дважды в год. Что не вызывало воодушевления помещиков, терявших рабочие руки.

Надо отдать должное российскому императору Александру I. Он не испугался грозных приготовлений сильного врага, а решительно объявил французским дипломатам в мае 1811 г., что «не обнажит шпаги первым, но зато последним вложит ее в ножны». Ровно год спустя «правитель слабый и лукавый» выразился еще более конкретно: «Конечно, если император Наполеон решил воевать, то вполне возможно, и даже вероятно, что мы будем разбиты. Но это не будет означать, что он сможет диктовать нам мирные условия. Испанцы вот тоже часто терпели поражения, однако они не разбиты, и они не сдались. К тому же они не так далеко от Парижа, как мы, и у них не тот климат и не те ресурсы, что у нас. Мы не будем рисковать. У нас необозримые пространства, и наша регулярная армия хорошо подготовлена. Ваши французы – народ храбрый, но долгие страдания и суровый климат сломят их сопротивление. Наш климат, наша зима будут сражаться на нашей стороне».

Г. фон Кюгельген. Портрет императора Александра I. Начало XIX в.

Александр I постарался сколотить военный союз против Наполеона: ему почти удалось уговорить прусского короля Фридриха Вильгельма III. Но тот, неоднократно битый «врагом рода человеческого», в самый последний момент поменял политику и даже вступил в соглашение с Бонапартом. Русский «брат» с издевкой написал ему: «Лучше все-таки славный конец, чем жизнь в рабстве!» Александр I помнил о своем полководческом фиаско под Аустерлицем, когда сражение чуть не закончилось для него пленом. Он втайне страдал оттого, что может назваться лишь вторым персонажем в Европе, тогда как мечтал быть первым.

До сих пор историки сомневаются, был ли у Бонапарта четко разработанный план боевых действий против России, если война затянется. (Собирался ли он сразу идти на Петербург и уж тем более на Москву – вот в чем вопрос.) Возможно, поначалу он не хотел вторгаться далеко в глубь российской территории, а надеялся с помощью молниеносного стратегического окружения (не более 20 дней) загнать врага в Гродненско-Слонимский котел и расправиться с ним в генеральном сражении, подобном Аустерлицу, после чего заключить мир, превратив Россию в «послушного вассала». При таком повороте событий Наполеон рассчитывал удушить блокадой своего главного врага – Великобританию и нанести удар по ее заморским владениям. Прежде всего, по Индии, которую он справедливо называл «самым драгоценным камнем в короне Британской империи». Имея в тылу покорную Россию с ее неисчерпаемыми людскими ресурсами, Бонапарт без особого риска мог бросить французскую армию на юг, в индийский поход, о котором давно мечтал – «индийские лавры» Александра Македонского не давали ему покоя.

Прекрасно понимая, что на небогатой съестными припасами русской территории снабжения войск «из-под копыт», как это бывало в предыдущих кампаниях, не получится, Наполеон провел огромную подготовительную работу по обеспечению Великой армии продовольствием. К тому же он не исключал, что, как и испанцы, русские попытаются применить тактику «выжженной земли», следовательно, ему придется сделать ставку на склады-магазины и систему обозного снабжения. Было создано 26 транспортных батальонов с телегами разной грузоподъемности (от 600 до 1500 кг). Но на русских дорогах (как позднее выразился канцлер Отто Бисмарк, «в России нет дорог, а есть направления») вся наполеоновская транспортная система забуксует и встанет! Для обеспечения войск мясом были собраны огромные стада быков и волов, которых собирались гнать вслед за армией. Но прокормить такое количество животных (порядка 200 тыс. голов) без подножного корма было весьма сложно, и приходилось намечать вторжение на теплое время года. И, наконец, каждому солдату полагалось иметь в ранце сухой паек на 24 дня (отсюда исследователи и выводят предполагаемую продолжительность наполеоновской кампании в России), прикасаться к которому можно было лишь после перехода русской границы. Но не успела Великая армия перейти Неман, как в ней начались дифтерит, дизентерия и прочие эпидемические заболевания, обусловленные плохим питанием и чрезмерным скоплением людей на ограниченных территориях.

Масштаб задуманного Наполеоном похода в Россию выходил за пределы даже его феноменальных способностей. Во всех планах русской кампании имелись очень серьезные просчеты: проблемы времени, расстояний и перепадов климата (жара днем и холод ночью) оказались неразрешимы. Рассчитать степень трудности оказалось нереально, даже учитывая злополучную кампанию Карла XII в 1709 г., которую Бонапарт тщательно изучил. Единственный вывод, к которому он пришел: в походе против России ни в коем случае нельзя останавливаться и сомневаться в правильности выбранного направления. В предыдущих кампаниях Наполеону удавалось руководить 200-тысячными армиями, но не на столь огромных территориях и не так сильно удаленными друг от друга. Теперь у него под началом была чуть ли не полумиллионная армия, причем весьма неоднородная по своему составу. Для координации ее деятельности не хватало энергии и воли даже у такого великого полководца. Он физически был не в состоянии следить за выполнением своих планов, а его подчиненные, привыкшие к службе за спиной у гениального патрона, оказались не способны к решительным и самостоятельным действиям. Не будет гармонии – не будет и успеха!

Большинство отечественных историков, опираясь на сохранившиеся секретные документы, полагают, что у России был заранее разработанный и утвержденный императором план военных действий. Позднее известный русский военачальник И. Ф. Паскевич-Эриванский писал: «Против Наполеона трудно устоять в сражении». Поэтому план был рассчитан именно на затяжную борьбу до победы. Очень вовремя вспомнили, как удачно действовал в ходе Северной войны Петр I: со своей армией он методично уходил от решающего столкновения с врагом. Истощив шведов арьергардными боями и всякого рода диверсиями, Петр принял сражение только тогда, когда это было выгодно его численно превосходящей армии под Полтавой, и выиграл его. Сто лет спустя план военного министра Барклая-де-Толли выглядел так: помня горькие уроки Аустерлица и Фридланда, как можно дольше уклоняться от генерального сражения. Это позволит заманить французскую армию в глубь России, а значит, приведет к распылению сил на огромной территории и удалению основной массы войск от продовольственных баз. Секретность этого «скифского» плана была столь высока, что Барклай, уже договорившись с императором, не мог обнародовать принятых решений. Обещая в начале войны своим военачальникам скорый переход в наступление либо генеральное сражение, он при этом вынужден был планомерно отступать в глубь страны, что порождало нервозность офицеров и солдат, а также разговоры о предательстве.

Остается лишь удивляться, что основная идея плана Барклая-де-Толли не была разгадана Наполеоном, и он дал заманить себя в ловушку – на необъятные просторы России. Все возраставшие мания величия и иллюзорные представления о мире явно застилали ему глаза. Не пройдет и года, как русские пространства и климат поглотят Великую армию, а звезда самого Бонапарта стремительно покатится вниз с небосклона.

Кроме того, российская разведка переиграла французскую по всем статьям. Еще в начале 1810 г. Барклай-де-Толли представил Александру I план секретной операции по сбору информации о состоянии армии врага. В крупнейшие европейские города наполеоновской империи были посланы шесть особо подготовленных и лично известных императору офицеров в качестве военных атташе при русских посольствах и консульствах. В Вене работал квартирмейстер полковник Ф. В. Тейль фон Сераскиркен, в Берлине – другой квартирмейстер полковник Р. Е. Ренни (затем поручик Г. В. Орлов), в Мюнхене – поручик П. X. Граббе, в Дрездене – майор В. А. Прендель, в Мадриде – поручик П. И. Брозин. Все они со временем станут генералами.

Дважды в месяц на стол французского императора клалось «священное досье» – секретный документ, подготовленный в единственном экземпляре, о состоянии дел в Великой армии. Шесть секретных агентов Барклая кропотливо собирали всю важнейшую информацию о любых изменениях в Великой армии. Ключевую роль в этой шпионской деятельности играл Александр Иванович Чернышев (будущий военный министр) – блестящий офицер, полковник, флигель-адъютант императора, специально посланный в Париж для поддержания личной переписки между Бонапартом и Александром I. «Русский Казанова», покоривший массу дамских сердец в столице Франции, по слухам, вплоть до сердца сестры Бонапарта Полины Боргезе, с блеском провел операцию по получению копий со «священного досье». Он завербовал сотрудника военного ведомства Бонапарта Морис Мишеля, который за 30 тыс. франков почти два года «сливал» секретную информацию о состоянии Великой армии. Министр полиции Наполеона Рене Савари не раз докладывал своему хозяину о разведывательной деятельности Чернышева. Но Наполеон лишь ухмылялся: «Вы плохо разбираетесь в людях, Савари! Чернышев слишком большой повеса, облагодетельствующий дам, чтобы быть… шпионом!» Только в феврале 1812 г. стало ясно, что Савари был прав, а его всемогущий император заблуждался. Но было поздно, «русский Казанова» покинул Париж. Именно доклад Чернышева о необходимости избегать в предстоящей войне генерального сражения в приграничье России и максимально завлекать врага в глубь страны склонил императора к мысли о неизбежности отступления.

Окончательно Александра I и Барклая убедили уникальные по своей стратегической составляющей докладные записки главного аналитика в Особом комитете Военного министерства подполковника Петра Андреевича Чуйкевича, будущего участника Бородинского сражения. Это был выдающийся руководитель, поставивший на профессиональные рельсы службу внешней разведки Российской империи. Он неоднократно лично посещал Пруссию для сбора разведывательной информации. Его тонкий ум очень импонировал Барклаю, ценившему таких людей и всегда прислушивавшемуся к их мнению. Весной 1812 г. либо еще раньше, в 1811 г., Петр Андреевич очень аргументированно обосновал суровую необходимость стратегического отступления как можно дальше назад от границы, что максимально истощало Великую армию и, в конце концов, позволяло рассчитывать на благоприятный исход войны. «Совершенное разбитие 1-й и 2-й армий может навлечь пагубные последствия для всего Отечества. Потеря нескольких областей не должна нас устрашать, ибо целостность государства состоит в целостности его армий… Надобно вести против Наполеона такую войну, к которой он еще не привык, и успехи свои основывать на свойственной ему нетерпеливости от продолжающейся войны, которая вовлечет его в ошибки, коими должно без упущения времени воспользоваться, и тогда оборонительную войну переменить в наступательную», – писал Чуйкевич. Дальнейшие события показали, что русская сторона правильно рассчитала свои возможности, а генерал-математик Бонапарт роковым образом ошибся.

Невиданная по мощи Великая армия (первый раз это горделивое название прозвучало в 1805 г. незадолго до Аустерлица) насчитывала порядка 642—678 тыс. человек и примерно 1378—1422 орудия. Она состояла из гвардии, чья численность возросла до 50 тыс. бойцов, 12 пехотных и 4 кавалерийских корпусов. Но в войне с Россией участвовало только 448 тыс. человек при 1350 пушках. Остальные остались на границах для прикрытия флангов наступающей армии и в резерве в Восточной Пруссии.

Всю свою армию Наполеон разделил на три крупные группировки. Наиболее сильной (северной) командовал сам французский император. В ее состав входили три пехотных и два кавалерийских корпуса, а так же святая святых – Старая гвардия. Всего около 218 тыс. человек (преимущественно французов) при 527 пушках.

В центре наступала группа войск под началом пасынка Наполеона принца Евгения Богарнэ. Здесь были сосредоточены два пехотных и один кавалерийский корпус вместе с Молодой гвардией, т. е. около 82 тыс. человек (в основном баварцы и итальянцы) с 208—218 орудиями.

И, наконец, на юге действовала группировка из трех пехотных и одного кавалерийского корпуса (около 78 тыс. человек – саксонцы, вестфальцы, гессенцы, поляки и другие представители покоренной Европы вместе с 159 пушками). Ее возглавлял младший брат императора Жером Бонапарт, тщеславный и амбициозный, страшно завидовавший славе Наполеона, никудышный полководец. Этот охотник до амурных удовольствий быстро наделал кучу ошибок, и разъяренный брат отправил его из армии с глаз долой. Жерома заменил генерал Жюно – безусловный храбрец, один из друзей Бонапарта со времен Тулона. Ко времени русской кампании это был уже измученный и усталый человек, переживший тяжелое ранение в голову. Его воинский талант существенно померк, и он так же, как Бонапарт-младший, оказался далеко не свободен от ошибок.

Оставшийся под Данцигом и вдоль Вислы резерв, чье качество было весьма невысоко, насчитывал около 165 тыс. солдат под общим началом маршалов Виктора и Ожеро. Придет время, и именно эти солдаты заменят тех, что погибнут в России.

Для русских это было первое за двести лет, со времен Смуты и польско-шведско-литовской интервенции, нашествие неприятеля. Большая часть военных сил (около 975 тыс. человек при 1620 орудиях) находилась на границах обширной Российской империи: Кавказе, где шла война против Ирана; в Крыму и Новороссии, где можно было ждать турецкого десанта; и в Финляндии, откуда могла грозить России опасная соседка Швеция. Поэтому против Наполеона Александр I мог выставить только от 210 до 252 тыс. человек и 828—980 орудий, да и то с большим трудом.

Г. Битри-Бёли. Французский кирасир. 1809 г.

Эти с большим трудом собранные силы были разъединены. На западной границе стояла армия Барклая-де-Толли (около 127 тыс. человек, включая 19 тыс. кавалеристов, при 550—584 орудиях). Эти войска сосредоточивались в районе Вильно и прикрывали Санкт-Петербург. Другая армия подчинялась Багратиону (39—48 тыс. человек, из них 7 тыс. конницы, с 200—270 пушками) и располагалась под Волковыском, защищая московское направление. Третья армия генерала от кавалерии, участника суворовского штурма Варшавы Александра Петровича Тормасова (43– 45 тыс. человек и 168 орудий) все еще находилась в стадии формирования под Луцком. Она прикрывала Россию от Турции, а заодно и Киев от французов, и располагалась далеко как от Наполеона, так и от войск Багратиона, отделенная от них заболоченными лесами Полесья.

И, наконец, далеко на юге стояла еще одна русская армия – Дунайская (до 50 тыс.) – под началом адмирала П. В. Чичагова. Казачий корпус атамана Матвея Ивановича Платова вклинивался между армиями Барклая и Багратиона в районе Гродно. Ему следовало вовремя ударить во фланг и тыл наполеоновским войскам, чтобы затруднить их наступление, а Багратиону предстояло поддержать усилия казаков. При этом за Барклаем оставалось право давать или не давать врагу большое сражение сразу на границах России: либо у Свенцян, либо в Дрисском лагере.

Наполеон хотел разбить русские армии поодиночке, тем более что сначала общий перевес его войск был очень серьезным. Между армиями Барклая и Багратиона имелся разрыв почти в 100 км, в который и нацеливался враг. (При этом Тормасова отделяло от соседей 200 км болота!) Таким образом, на ударном направлении Наполеон имел почти троекратное численное превосходство.

Бонапарт сознавал, что к началу кампании в России его армия качественно хуже, чем в 1805—1806 гг., когда в ней состояли лучшие солдаты в Западной Европе. Теперь в нее влились крупные иностранные соединения, набранные среди покоренных народов. В них служили знаменитые прусские черные гусары, голландские и польские уланы, австрийские драгуны, португальские егеря, а также итальянцы, венгры, бельгийцы, баварцы, вестфальцы, саксонцы, хорваты, литовцы, швейцарцы и др. В чисто французских полках было много новобранцев. Одновременно Наполеон вел войну с Испанией, где приходилось держать 300-тысячную армию во главе с маршалами Массена, Сюше, Сультом и Мармоном. Надежны были лишь французские и отчасти польские войска князя Юзефа Понятовского. Многие из поляков сражались за Францию еще начиная с первых революционных походов 1792 г., и их уланы слыли в Европе одними из лучших. Неплохо могли драться итальянцы из корпуса Евгения Богарнэ, а вот на немцев полагаться не приходилось. Австрийцы и пруссаки не собирались слишком усердствовать в войне против вчерашнего союзника. А взятые насильно испанцы и португальцы дезертировали при любом удобном случае. Поэтому огромная разноязыкая армия Наполеона не годилась для затяжной войны. Она нуждалась в быстром и решительном успехе: разгроме основных сил противника в генеральном сражении.

В вооружении противники были примерно равны: французы обладали несколько лучшим стрелковым и холодным оружием, модернизированная же русская артиллерия в чем-то превосходила французскую, а в чем-то все же уступала ей. Так боевой ресурс русской пушки (число выстрелов) был в два раза выше французской. Но слава Наполеона, его огромная армия и блестящие победы в Западной Европе убедили европейцев, что русские будут разгромлены в течение нескольких недель.

Наполеон всячески стремился скрыть свои агрессивные замыслы, для того чтобы достичь максимальной внезапности. Все приготовления проводились в строжайшей тайне, с минимумом бумаг и предписаний. Подходить к Неману – границе между Великим герцогством Варшавским и Россией – позволялось лишь разъездам польских улан. Все остальные войска должны были до поры до времени скрываться.

Лишь за неделю до вторжения, 4 июня 1812 г. в Данциге министр иностранных дел Франции герцог де Бассано огласил ноту о разрыве дип-отношений с Россией. Российский посланник князь А. Б. Куракин был выслан из Франции. Тут же французского посла генерала Ж. А. Б. Лористона отозвали из Санкт-Петербурга. 10 июня Наполеон объявил своим войскам о начале похода в Россию.

За день до вторжения Наполеон прибыл в расположение войск на берег Немана в районе города Ковно (ныне Каунас). В плаще и фуражке польского гусара, чтобы не привлекать внимания, он вместе с генералом-инженером Аксо появлялся то здесь, то там, внимательно наблюдая за размещением подходивших частей и подготовкой понтонных мостов. На другом берегу лишь изредка мелькал казачий патруль, и больше никого. Все оставалось безмятежно спокойным. Казалось, что дверь в загадочную Россию любезно приоткрыта.

В середине дня император верхом на лошади объезжал прибрежную полосу реки по краю пшеничного поля. Небольшая свита, ехавшая на почтительном расстоянии от него, вдруг обомлела: император, уверенно, казалось бы, сидевший в седле, упал с лошади и оказался распростертым на траве. Артиллерист Бонапарт не отличался особым искусством верховой езды. Из-под копыт лошади выскочил заяц, она испугалась, взметнулась, и от неожиданности всадник вылетел из седла. Вся свита бросилась к нему, но Наполеон без чьей-либо помощи уже поднимался с земли. Он даже не ушибся, но кое-кто из его высших командиров воспринял происшедшее как дурной знак: «Плохое предвестие! Римляне не перешли бы через реку! » Склонившийся к патрону Бертье тихо шепнул: «Лучше бы нам не переправляться через Неман!» Суеверный Бонапарт пришел в плохое расположение духа. Все последующие часы он молчал, был мрачен, почти не отвечал на вопросы. Это недоразумение вывело его из душевного равновесия. Наполеон понимал, что хотя он успел встать мгновенно, но свитские видели его падение, и в армейской среде уже пошли пересуды о судьбе предстоящей кампании.

Он вдруг отчетливо вспомнил свой последний разговор с бывшим послом Франции в Петербурге Арманом де Коленкуром и его вопль отчаяния: «Ваше Величество, я заклинаю вас – не переходите Неман, не будите сон России… Мы все погибнем, если эта страна непуганых медведей проснется!» Что-то мистическое было во всем этом! Но время шло. Военная машина была запущена: Рубикон следовало перейти. Наполеон мрачно бросил своей притихшей свите: «Шампанское налито – надо пить!»

Уповая на численное превосходство и внезапность, французский император дал приказ на максимально быструю переправу. В 10 часов вечера 23 июня 1812 г. генерал Моран умело переправил через Неман три роты легких пехотинцев на лодках, и под их прикрытием военные инженеры генерала Эбле принялись энергично сооружать мосты. Уже к рассвету были собраны три понтонных моста, и армия Наполеона вступила на территорию России. Дивизии нескончаемым потоком следовали одна за другой с развернутыми боевыми знаменами сомкнутыми рядами. Командиры в касках, украшенных султанами, ехали на гладких, мытых конях впереди, затем шли солдаты мерным шагом, не нарушая строя. В воздухе стоял ровный, дробный гул тысяч солдатских ног и конских копыт. Переправа продолжалась более двух суток. Затем еще в течение недели пришедшие издалека полки догоняли Великую армию. Она двинулась в глубь России, не встречая сопротивления. Первым на ее пути было Ковно.

Так началось самое рискованное военное предприятие Бонапарта. Для его армии эта война станет самой кровопролитной и неудачной. Домой вернется лишь каждый десятый солдат, да и то больным или увечным. Каждая парижская семья оденется в траур. В этот поход французы шли как завоеватели, а вернулись уже зная, что империя Наполеона обречена.

С Наполеоном были его знаменитые маршалы – Ней, Мюрат, Даву, Бертье, Бессьер и Лефевр (во втором эшелоне остались Макдональд, Удино, Мортье и Виктор) – и лучшие генералы, в том числе Жюно, поляк Понятовский, Богарнэ, Сен-Сир, получивший в этом трагическом походе маршальский жезл. Правда, уже один из самых способных маршалов Ланн, генералы-пехотинец Сент-Иллер, кирасир д’Эспань и гусар Лассаль, погибли на войне с Австрией в 1809 г. Надолго застрял в Испании невероятно изворотливый Массена с многоопытными Мармоном, Сюше и Сультом.

Из трех возможных направлений главного удара – петербургское, киевское, московское – Наполеон выбрал последнее. «Если займу Киев, – говорил он, – то я возьму Россию за ноги, если овладею Петербургом, то возьму ее за голову, заняв Москву, я поражу ее в сердце!»

Еще до наведения мостов переправившиеся на лодках через Неман егеря из авангардной дивизии Морана завязали короткую перестрелку с разъездом лейб-казачьего полка. «Отметившись», казаки стремительно исчезли в густом кустарнике в неизвестном направлении. Их командир граф В. В. Орлов-Денисов немедленно доложил о переправе в штаб армии в Вильно. Об этом же сообщил и ковенский городничий, чей город вскоре был занят французскими войсками.

Как только Александр I получил сообщение о вторжении войск Наполеона, он попытался начать переговоры, чтобы выиграть время, столь необходимое для соединения русских армий. Той же ночью в ставку французского императора был направлен генерал-адъютант А. Д. Балашов с предложением начать переговоры при условии обратной переброски наполеоновских войск на левый берег. Переговоры быстро зашли в тупик: Бонапарту передали слова Александра I: «Я скорее отступлю до Камчатки, отпущу бороду и буду жить там до конца своих дней, питаясь картошкой, чем пойду на мир!» Александр I знал, что говорил: его главный козырь на начальном этапе войны – бескрайние просторы России, ее суровый климат и народ, готовый сжигать дома и урожай, оставляя неприятелю голую землю. «Ваша империя, – льстили царю услужливые царедворцы, – столь велика, что вы будете грозны в Москве, ужасны в Казани и непобедимы в Тобольске!» В конце разговора в ответ на заносчивые слова Наполеона: «Скажите, как добраться до Москвы, какою дорогой лучше идти?» Балашов ответил: «Шведский король Карл XII шел через Полтаву».

Те из участников похода на Москву, которым посчастливилось вернуться домой, потом с ужасом вспоминали не только трагическое бегство из России, но и… победоносное наступление. Испытания, которые пришлось им выдержать на этом пути, были неожиданными для большинства солдат Великой армии.

Проливные дожди расквасили дороги в липкую жижу, в ней застревали орудия. Потом установилась жара, которую в глубине континента не смягчали привычные для европейцев ветры с моря. В неподвижном воздухе стояло марево, от зноя растрескалась земля. Ветераны утешали молодежь лишь тем, что во время Египетского похода тоже было несладко.

Бескрайние, почти безлюдные просторы, по которым шла армия, подавляюще действовали на людей, привыкших торжественно маршировать среди гражданского населения, принимавшего их либо за освободителей, либо за завоевателей. Здесь их никто не встречал, а монотонный пейзаж нарушали лишь почтовые станции, попадавшиеся на дороге убогие лачуги или непроходимые чащи хвойных лесов. И каждый следующий шаг по этим равнинам уводил солдат Наполеона все дальше и дальше от собственных домов.

Десятки тысяч сапог поднимали облака мелкой раскаленной пыли, которая лезла в глаза, забивала нос. Одни солдаты пытались спастись от этой напасти, обмотав головы платками. Другие, связав несколько веток, использовали их как защитный козырек. С первых же дней наступления возникли огромные проблемы с питьевой водой. Русская армия, отступая, отравляла пруды и колодцы. Даже казакам, идущим в арьергарде и прикрывавшим отступление, было трудно напоить лошадей и напиться самим. Преследовавшим их французским кавалеристам приходилось иметь дело уже с месивом из жидкой грязи. Если люди еще как-то это выдерживали, то кони – нет. Помимо нехватки воды их убивала жара, выжигавшая траву и овес, столь необходимые для кормежки лошадей. К тому же жаркие, знойные дни сменялись прохладными ночами. Это было непривычно для кавалеристов, для артиллерийской прислуги, для всех, кто во французской армии имел дело с лошадьми. Бесконечное, беспрерывное движение так утомляло солдат-кавалеристов, что получив возможность для недолгого отдыха, они засыпали мертвым сном. А между тем лошади, изнуренные жарким днем, требовали дополнительного ухода холодной ночью. Началось самое непредвиденное и страшное: массовый падеж скота. Пало 9 тыс. лошадей! Замечательная французская кавалерия начала «откидывать копыта» в прямом смысле слова.

Из-за конского падежа артиллерия и обозы Великой армии стали отставать. Нехватка орудий начала трагически сказываться во время боев, а из-за опоздания обоза рацион питания сделался очень скуден. Запас сухого провианта всего на три недели заставлял искать продовольствие и фураж на занятых территориях. Но французы просчитались. Если авангард еще кормился, то остальная часть армии вскоре начала недоедать.

Так, не вступая в серьезные столкновения с противником, французская армия слабела и таяла: из 448 тыс. солдат, перешедших Неман, до Витебска дошли лишь 255 тыс. Только 115 тыс. Наполеону пришлось оставить для защиты тылов и дорог. Наибольшие опасения вызывали насильно загнанные в наполеоновскую армию иностранцы, из их частей началось массовое дезертирство. Пример подали баварцы: более 6 тыс. человек ушли в леса. Они организовались в целые полки мародеров, грабившие крестьян и мешавшие пропитанию собственной армии. Даже гвардия, не принимавшая участия в боях, уменьшилась на треть. Известен случай, когда рядовой Молодой гвардии три дня умирал от жары и голода на обочине дороги, и никто ничем не мог ему помочь. Французская армия таяла на глазах. Ее огромное численное превосходство исчезало.

Позднее перешедшие Неман 199 тыс. солдат оказались каплей в море: их необходимо было рассредоточить на большом пространстве против других русских армий. Силы распылялись, а враг ускользал, как вода в решете. Стало ясно, что «Вторая Польская кампания» не закончится за 20—24 дня, как планировал Наполеон.

Н. С. Самокиш. Сцена из войны 1812 г. 1904—1905 гг.

Если раньше Наполеон всегда был на коне, лично управляя своими дивизиями и корпусами вплоть до решительного сражения, то теперь он все чаще находился сзади двигающихся колонн, лишь отдавая распоряжения и без особого результата пытаясь оттуда влиять на ход событий. Среди его маршалов и генералитета не было уверенности в победе. Командиры устали от войны не меньше солдат. Они хотели спокойно наслаждаться нажитым богатством, а Наполеон гнал их на поле боя, на смерть. Мюрат постоянно брюзжал; обычно энергичный принц Евгений Богарнэ впал в мрачное уныние. Многие армейские генералы открыто проклинали своего императора. Среди них ходила мрачная шутка: «Наш император остановится, только завоевав Китай, но кто из нас доживет до этого дня?»

Только молоденькие офицеры жаждали приключений и были полны оптимизма. Они надеялись на богатую добычу, на повышение в чинах, на успех у русских красавиц. Никто из них пока не задумывался о том, что лишь немногие вернутся в Париж.

Наполеон понимал, что преследование русской армии смертельно опасно. В Витебске, где ему не удалось навязать Барклаю генеральное сражение, он сгоряча воскликнул: «Мы не повторим безумия Карла XII!» В раздумье он две недели простоял в занятом городе. Здесь Бонапарт получил два очень неприятных известия: в Стамбуле был ратифицирован русско-турецкий договор, а император Александр I призвал всех своих подданных подняться на войну с агрессором. Турция окончательно вышла из игры, а партизанская война грозила попросту растащить его армию, вынужденную отвечать на локальные нападения. Маршалы убеждали Наполеона не двигаться дальше. Тем не менее военный опыт подсказывал Бонапарту, что бездействие – это верная гибель. Необходимо навязать русским сражение. Написав домой императрице Марии-Луи-зе: «Все идет хорошо!», Бонапарт все же вышел из Витебска и двинулся дальше на восток.

Чего он ждал от генерального сражения? Русские солдаты дрались не хуже, чем при Аустерлице, Прейсиш-Эйлау и Фридланде, где часа весов с трудом склонилась в пользу Наполеона. А их генералы обладали опытом и были щедро наделены военными дарованиями, которым предстояло еще раскрыться. Бонапарта ждал враг упорный, мужественный, привыкший за сто лет империи к победам и очень разозленный поражениями начала XIX в. Удивительным людям 1812 года, «генералам своих судеб» удалось одержать верх над лучшим полководцем Европы и его Великой армией.

По идеологическим причинам в советское время их портреты подвергались постоянной лакировке. Требовалось показать основные черты военных деятелей далекой эпохи – героизм, талант и любовь к Родине. Все, что выходило за рамки схемы, безжалостно выхолащивалось из научных и популярных работ. А ведь каждый из героев был интересен и уникален по-своему. Теперь появилась возможность рассказать о Барклае, Кутузове, Багратионе, Милорадовиче, Ермолове и других, не скрывая достоинств и недостатков. Именно им посвящена эта книга.

Выдающийся российский полководец Михаил Богданович Барклай-де-Толли при жизни незаслуженно подвергался нападкам и оскорблениям со стороны братьев по оружию – в армейской касте его не любили, но в выигрыше Отечественной войны 1812 г. его заслуга очень велика. Недаром один из главных недоброжелателей Барклая – князь Петр Иванович Багратион, уже раненный на Бородинском поле, просил передать де-Толли всего два слова: «спасибо» и «виноват». «Спасибо» —за стойкость соседней 1-й армии в сражении. «Виноват» – за все неласковое и несправедливое, что раньше говорил о военном министре.

Михаил Богданович (Михаэль Андреас) родился 13 либо 16 декабря 1757 или 1761 г. на мызе Памушис в Лифляндии в обедневшей остзейской семье де Толли, являющейся ответвлением шотландского рода Беркли оф Толли, известного с XI в. Предки нашего героя были сторонниками свергнутого английского короля Карла I и после подавления Кромвелем восстания в Шотландии покинули родину. Питер Барклай де Толли переселился в мекленбургский Росток, а его сын – Иоганн Стефан в 1664 г. оказался уже в Риге.

Его сыновья стали офицерами шведской армии. Старший, Вильгельм – дед Михаила Богдановича, занимал один из высоких постов в городском магистрате Риги. Когда Рига после завоеваний Петра I в Прибалтике была присоединена к России, Барклаи перешли на русскую военную службу. Это стало их призванием.

Отец будущего полководца, Вейнгольд Готард Барклай де Толли (от его второго имени Готард – «Богом данный» – произошло славянское отчество героя), оставался всю жизнь беден, вышел в отставку поручиком российской армии, получив дворянское достоинство. Мать – Маргарита Елизавета фон Смиттен была дочерью местного священника, по другим источникам, происходила из семьи лифляндских помещиков.

В 1760 г. семья Барклая переехала на маленькую глухую мызу Памушис (ныне поселок Памушис в Шяуляйском уезде Литвы). Мыза располагалась в краю Земгала в герцогстве Курляндском, немецкое дворянство которого издавна служило в России, но формально числилось подданными Речи Посполитой. Только в 1795 г. Курляндия окончательно вошла в состав империи. Именно это поместье принято считать местом рождения будущего фельдмаршала.

Дж. Доу. Портрет М. Б. Барклая-де-Толли. 1829 г.

С трех лет Михаил воспитывался в Петербурге в доме дяди по матери бригадира Е. В. фон Вермелена, участника Семилетней войны, служившего у знаменитых генерал-фельдмаршалов П. С. Салтыкова и П. А. Румянцева. Тот относился к Барклаю как к приемному сыну, не жалел денег, нанял не по годам серьезному и усидчивому племяннику хороших учителей, сам много занимался с ним языками (русским, французским, немецким) и математикой. Именно от Вермелена Михаил перенял выдающееся трудолюбие, невероятную дисциплинированность и, конечно же, феноменальную стойкость в жизненных неурядицах.

Еще ребенком, в 1767 г., Барклай, подобно многим дворянам той поры, был зачислен на военную службу капралом в Новотроицкий кирасирский полк, которым командовал его дядя. Действительную службу Михаил начал через два года вахмистром Псковского карабинерного полка, который с 1776 г. квартировал в Прибалтике.

Через пару лет Барклая произвели в корнеты, потом в подпоручики, но первый офицерский чин – поручика – он получил только в 1786 г. Незнатное происхождение Барклая сказалось на его продвижении по службе, ему понадобилось более 20 лет, чтобы достигнуть чина полковника. Медленный рост в чинах Михаил Богданович старался компенсировать постоянным самообразованием. В 1786 г. он был переведен в Финляндский егерский корпус. Егеря в ту пору считались элитой, и отбор в них был крайне жесток – требовались только проворные и сметливые.

В 1788 г. Барклай был назначен адъютантом к генерал-поручику принцу Виктору Амадею Ангальт-Бернбургскому в чине капитана. Участвовал во Второй Русско-турецкой войне 1787—1791 гг., боевое крещение получил при штурме Очакова, показав «примерное мужество и хладнокровие». Тогда Михаил одним из первых ворвался в Стамбульские ворота крепости, за что был удостоен ордена Св. Владимира 4-й степени и очень престижного золотого Очаковского креста на георгиевской ленте. В 1789 г. секунд-майор Барклай-де-Толли состоял в отряде уже знаменитого казачьего полковника М. И. Платова, отличился в бою под Каушанами, при взятии Аккермана и Бендер.

На войне со шведами в 1788—1790-х гг. в условиях труднопроходимых финляндских топей Барклай проявил себя как способный самостоятельный командир. Судьба распорядилась так, что во время атаки на укрепленную деревню Керникоски, расположенную под Выборгом, был смертельно ранен (пушечным ядром ему оторвало обе ноги) благодетель Барклая принц Ангальт-Бернбургский. Умирая, он поручил Михаилу Богдановичу руководство войсками и подарил свою роскошную шпагу, с которой Барклай никогда не расставался. С нею он въехал в покоренный Париж; с нею же был похоронен. Войну со шведами Барклай закончил уже премьер-майором в Тобольском пехотном полку.

В 1791 г. Барклая перевели в Санкт-Петербургский гренадерский полк. На войне с польскими повстанцами Т. Костюшко в 1794 г. молодой командир показывает себя мастером маневра, отличился при взятии Вильны (ныне Вильнюс), при разгроме поляков у Гродно и при суворовском штурме предместья Варшавы – Праги. За что был награжден Георгием 4-й степени и произведен в подполковники.

Вскоре Барклай женился на своей кузине лютеранке Агнете Хелене Элеоноре (Елене Ивановне) фон Смиттен. В приданое она принесла ему небольшое поместье Бекгоф в Лифляндии. Они проживут душа в душу 26 лет, большинство из которых Михаил Богданович проведет в походах и сражениях. Своих детей у них не было, и супруги воспитывали приемную дочь Каролину.

Примечательно, что уже в эти годы сложился полководческий характер Барклая-де-Толли, четко оформились его нравственные и профессиональные приоритеты. Выходец из бедной семьи, он всего и всегда добивается своими способностями, упорным трудом и добросовестной службой. Все свободное время Михаил Богданович отдавал чтению книг по военной истории и занятиям наукой.

После войны с Польшей Барклай стал командиром 1-го батальона Эстляндского егерского корпуса. При воцарении Павла I батальон был развернут в полноценный полк, а Барклай оказался полковником. Его подчиненные блестяще зарекомендовали себя в войне со Швецией в 1808– 1809 гг. Но еще раньше, в 1799 г., Барклай был назначен шефом полка с чином генерал-майора. Видевший Барклая в деле генерал-фельдмаршал Н. В. Репнин, человек скупой на похвалу, дал ему блестящую характеристику: «Меня уже не будет на свете, но пусть вспомнят мои слова: этот офицер много обещает и очень далеко пойдет». Соперник А. В. Суворова Репнин оказался прав.

В войне 1805 года с Наполеоном Барклаю участвовать не довелось: войска Л. Л. Беннигсена, в которых он находился, шедшие на соединение с М. И. Кутузовым, уже на марше настигло известие о разгроме союзников под Аустерлицем. Пришлось возвращаться на зимние квартиры. Зато в Польской кампании 1806—1807 гг. Барклай командовал дивизией в армии все того же Беннигсена. Михаил Богданович отличился в сражении под Пултуском в декабре 1806 г., где руководил передовым отрядом из пяти полков (три егерских, Тенгинский мушкетерский и Польский конный). Затем при Янкове (Ионкендорфе), Ландсберге и Гоффе, он, будучи в арьергарде, проявил бесстрашие и хладнокровие. Под Ландсбергом Барклай потерял половину солдат: отступавший с барабанным боем последним Костромской пехотный полк почти полностью полег, вырубленный свежей кирасирской дивизией французов. И все же Барклай выдержал напор почти всей французской армии, ведомой самим Бонапартом, дав возможность Беннигсену собрать силы на позиции под Прейсиш-Эйлау (ныне город Багратионовск Калининградской области). Пока Беннигсен устраивался на выбранной позиции, расставлял батареи, обескровленные полки Барклая стояли до последнего на окраине Прейсиш-Эйлау, отбивая атаки корпуса французского маршала Сульта. Сам Барклай постоянно находился в огне, получил тяжелое ранение в правую руку, но продолжал командовать, пока не потерял сознание и его не вынесли с поля боя под огнем противника.

Но геройство под Прейсиш-Эйлау далось Барклаю дорого. Более года он лечился: врачи вынули около 40 обломков раздробленной кости. В Мемеле (ныне

Клайпеда) тяжелобольного Барклая посетил Александр I, который поручил лечение генерала своему придворному врачу англичанину Я. В. Виллие. Пользуясь случаем, Михаил Богданович дельно изложил государю свое видение будущей войны с Наполеоном. Барклай советовал придать ей изматывающий характер и вынуждать противника, продвигаясь в глубь России, оставлять в качестве гарнизонов значительные силы, что неизбежно уменьшит армию захватчика. Идеи Барклая показались императору обоснованными, и он решил взять их за основу будущего плана военных действий. Если верить мемуарам главного интенданта французской армии графа Матье Дюма, Наполеону докладывали о намерении русского командования дать ему «вторую Полтаву» на… берегах Волги, а то и много далее. Да и сам Бонапарт, уже будучи на острове Святой Елены признавал, что его предупреждали о коварстве «московитов».

Но вот Барклай снова в строю и принимает участие в Русско-шведской войне 1808—1809 гг. в качестве командира 6-й пехотной дивизии. Во главе корпуса ему было поручено совершить переход по льду Ботнического залива, через пролив Кваркен. Войска Барклая за двое суток преодолели около 100 верст пути по ледяным торосам и глубокому снегу, опрокинули неприятеля при первой встрече и 10 марта 1809 г. заняли город Умео. Это заставило шведов вступить в переговоры и отдать Финляндию. «Ледяная экспедиция к берегам Швеции, – писал Барклай в Петербург, – по трудности только русскому человеку под силу». Этот поход войск Барклая-де-Толли и двух других русских корпусов через морские льды, решивший исход войны, ставят в один ряд с переходом Суворова через Альпы.

А. В. Висковатов. Унтер-офицер и обер-офицер конной артиллерии. 1812—1813 гг. Литография.

Михаил Богданович был произведен в полные генералы от инфантерии и в мае назначен главнокомандующим Финляндской армией, а также генерал-губернатором получившей конституцию Финляндии. Близость губернии к Петербургу способствовала тому, что кропотливая работа Барклая оказалась на виду. Императору Александру нравился дельный, немногословный генерал, ив 1810 г. Барклай сменил на посту военного министра графа А. А. Аракчеева, стал сенатором, его супруга получила орден Св. Екатерины, что позволило ей бывать при дворе. Это значило, что Барклай вошел в ближний круг императора.

Видя свою главную задачу в подготовке к войне с Наполеоном, новый министр провел большую работу по усилению армии: была проведена реорганизация министерства; образованы штабы корпусов и дивизий; разработано ив 1812 г. введено «Учреждение для управления Большой действующей армией», в котором определялись права и обязанности высших начальников и штат полевого штаба; введен новый устав о пехотной службе, корпусная организация войск; усовершенствована боевая подготовка и довольствие войск, построены новые крепости; созданы инженерные войска; реформирована артиллерия; организована военная разведка, в том числе «военные агентства» за границей; заготовлены полугодовые продовольственные запасы (крупы, мука и овес) на 250-тысячную армию; пополнены арсеналы; учреждены парки со снарядами и, наконец, проведено увеличение численности армии. Каждый корпус теперь состоял из трех родов войск: пехоты, кавалерии и артиллерии. Это давало возможность решать любую боевую задачу. Все эти меры существенно повысили боеспособность русских войск перед Отечественной войной 1812 года. Однако отнюдь не все новое, что Барклай пытался внедрить в армии, претворялось в жизнь: реальная действительность вносила серьезные коррективы.

В отношениях с Барклаем сказалось стремление Александра I полагаться только на людей, обязанных всем лично ему, а потому безусловно преданных. Выделив нового министра среди остального генералитета, император донельзя осложнил его отношения с братьями по оружию. Придворная среда тоже считала Михаила Богдановича чужаком, человеком без связей и покровителей, выдвиженцем государя. Сравнительно быстрая карьера вызывала раздражение и зависть.

Барклай ясно предвидел, что очередная война с Наполеоном будет «ужаснейшая по намерениям, единственная по роду своему и важнейшая по последствиям», но ради осторожности не считал возможным «предварить публику о критическом положении отечества» и предпочел переносить оскорбления и нападки, «спокойно ожидая оправданий от самых последствий». Силы Наполеона были так велики, что не представлялось возможным вести даже простую оборонительную войну. Следовало придумать нечто совершенно экстраординарное. Основные идеи своего плана Барклай изложил царю в специальной записке, где в качестве основной тыловой базы указывал Москву – «главное хранилище, из которого истекают действительные к войне способы и силы». Де-Толли предлагал отступать и «завлекши неприятеля в недра самого отечества, заставить его ценою крови приобретать каждый шаг, каждое средство к подкреплению и даже к существованию своему, а наконец истощив силы его с меньшим, сколько возможно, пролитием своей крови, нанести ему удар решительнейший».

Ф. А. Рубо. Бородинская битва. Фрагмент. 1912 г.

С марта 1812 г. Барклай командовал размещенной на границе Российской империи в Литве 1-й Западной армией. Под его началом были боевые генералы: П. X. Витгенштейн, К. Ф. Багговут, Н. А. и А. А. Тучковы, Д. С. Дохтуров, Ф. П. Уваров, донской атаман М. И. Платов – будущие герои Отечественной войны. Именно под рукой у Барклая оказалась гвардия во главе с цесаревичем Константином Павловичем – ярым сторонником наступательной войны. Министерство временно передали в руки генерал-лейтенанта князя Алекс. И. Горчакова 1-го.

После перехода французских войск через Неман Барклай и командовавший 2-й Западной армией Багратион поодиночке начали отступление на восток, тем самым сразу нарушив планы противника, надеявшегося быстро окружить русскую армию и разбить ее в одном сражении. Правда, между командующими далеко не все было гладко. Багратион, имевший старшинство в чине (он раньше Барклая-де-Толли стал генералом) считал, что не обязан безоговорочно выполнять распоряжения соседа. К тому же последний так и не был официально возведен в должность главнокомандующего.

Александр I сам желал играть первую роль в армии. Однако фиаско под Аустерлицем, когда ему пришлось со слезами на глазах наблюдать, как русскую армию, состоявшую из непобедимых суворовских солдат, разбили наголову, научило императора осторожности. Тогда он сказал о Наполеоне: «Мы все словно младенцы в руках этого гиганта!» Теперь этот враг пришел в Россию, и было бы крайне недальновидно принимать всю ответственность за отступление на себя. Поэтому государь не решился взять на себя бремя главнокомандующего. Александр I предпочел не внять совету военного министра об острой необходимости назначить главнокомандующего. Конфиденциально и в устной форме он сказал недоумевающему Барклаю, что именно ему предстоит отдавать все распоряжения. Отсутствие официального «первого лица» привело ко многим сложностям для Барклая. Но как военный министр от имени императора он имел право давать распоряжения 2-й Западной армии Багратиона.

По настоятельному совету доверенных лиц – А. А. Аракчеева, А. Д. Балашова и А. С. Шишкова – император собрался уехать из армии, уже стоявшей в Дриссе. Как он потом писал любимой сестре Екатерине Павловне, «я пожертвовал для пользы моим самолюбием, оставив армию, где полагали, что я приношу вред, снимая с генералов всякую ответственность, что я не внушаю войскам никакого доверия». По словам Александра, он хотел бы вернуться в армию, если бы не Кутузов: «Я отказался от этого намерения лишь после этого назначения, отчасти по воспоминанию, что произошло при Аустерлице из-за лживого характера Кутузова».

Путь государя лежал в Смоленск, а далее в Москву и оттуда в Петербург. Как бы мимоходом, он бросил военному министру ставшие позднее знаменитыми слова: «Поручаю вам свою армию. Не забудьте, что второй у меня нет». На самом деле существовали еще три: багратионовская, тормасовская и чичаговская. Однако они были гораздо меньше барклаевской. Секретарь Государственного совета А. С. Шишков писал: «Государь говорит о Барклае как бы о главном распорядителе войск, а Барклай отзывается, что он только исполнитель его повелений». Последнее было правдой, Александр I продолжал вмешиваться в распоряжения Барклая, отдавал множество приказов через его голову, и эти приказы часто противоречили намерениям самого Михаила Богдановича.

Ситуация обострялась интригами многочисленных недоброжелателей Барклая, требовавших немедленных наступательных действий. Их целью было скорейшее окружение французских войск в Пруссии и герцогстве Варшавском, а затем наступление через Германию на Францию. Но поскольку Наполеон уже вторгся в Россию, то о подобных действиях уже не могло быть речи. И все же порывистый Багратион предлагал выйти в тыл французской армии, чтобы сделать отвлекающий маневр и тем самым либо остановить продвижение французов, либо заставить их воевать на два фронта. Так или иначе, но Барклай проявил столь присущую ему твердость характера и не позволил горячим головам взять верх в армии.

Кстати, покидая армию, император попросил Аракчеева «вновь вступить в управление военными делами». При действующем и не смещенном военном министре такой шаг породил новый виток трений между Барклаем и ревнивым Аракчеевым. Аракчеев почувствовал свою силу. «С оного числа, – писал он позднее, – вся французская война шла через мои руки: все тайные повеления, донесения и собственноручные повеления государя императора».

Трезво оценивая ситуацию, Барклай продолжал отход, уничтожая все, что не могло быть вывезено. На пути к Витебску он обошелся без отставших, больных, потерь пушек, телег и повозок с припасами. В какой-то момент ему показалось, что позиция под Витебском весьма удобна для сражения, и он даже написал императору: «Я здесь взял позицию и решился дать Наполеону генеральное сражение». Но затем обстоятельства сложились так, что Барклай прозрел и передумал. Витебск располагался севернее главного направления на Смоленск: враг мог обойти Барклая и по Смоленскому тракту устремиться к Москве. С неприятелем (войсками Мюрата и принца Евгения Богарне) сражался под Островной лишь корпус генерала Остермана-Толстого. Тем временем главные силы Барклая продолжили отход на восток. Отступление сопровождалось заградительными боями, которые сильно изматывали противника. Командующий поставил своей целью объединить разбросанные вдоль границы армии, чтобы не дать Наполеону разбить их поодиночке.

Неизвестный художник французской школы. Портрет императора Александра I. Начало XIX в.

Более того, Барклаю удалось уклониться от самоубийственного плана прусского военного советника при императоре – Карла Людвига Августа фон Фуля – заставить русскую армию обороняться в Дрисском лагере. Этот немецкий полковник, оказавшийся в России после разгрома Пруссии в 1806 г. и тут же назначенный генералом, был копией печально известного Франца фон Вейротера, заигравшегося в оловянные солдатки с Наполеоном под Аустерлицем. После провала прусского блицкрига кабинетный гений насмешливо заявил, снимая шляпу: «Прощай, прусская монархия», – и устремился на восток, к единственному правителю, который еще мог противостоять Бонапарту. И вот теперь, когда время пришло, он предложил для прикрытия петербургского направления занять оборону в укрепленном громадном лагере под Дриссой. Предполагалось, что в нем армия Барклая может успешно отсидеться, ожидая момента, когда войска Багратиона ударят наступающим французам во фланг и тыл. Фуль давно погряз в умозрительных, оторванных от жизни размышлениях. За образец он взял укрепленный лагерь Фридриха II Великого под Бунцлау времен Семилетней войны. Но под Дриссой не было такой же мощной крепости. А ведь лишь в сочетании с крепостными сооружениями, цитаделью, мощной артиллерией и продовольственными складами лагерь такого рода позволял полевой армии пересидеть нападения любого противника и даже совершать против него эффективные выпады. Но поскольку Багратион с его силами находился слишком далеко от лагеря, а Наполеон уже предпринял раздельное преследование обеих русских армий, то подобный план становился бесполезным. К тому же непригодность лагеря для обороны была очевидна любому здравомыслящему военному: противник мог обойти его, окружить и принудить русских к капитуляции. Спешно созванный военный совет из 17 генералов выступил категорически против обороны в Дрисском лагере и… Фуля. Ввиду массового наступления врага на широком фронте и серьезного численного превосходства было решено продолжить отступление.

Обе армии стремились соединиться как можно скорее. Неприятель всячески пытался этого не допустить. Но ввиду недостатка продуктов питания наполеоновские солдаты принялись грабить местное население. Когда мука и мясо все же оказывались под рукой, полковые пекарни и кухни не успевали готовить еду для такого огромного количества солдат. Из-за голода началось мародерство и дезертирство. Никакие суровые приказы (вплоть до расстрелов на месте), последовавшие уже на восьмой день после перехода Немана, не могли прекратить этот процесс. Вюртембергскую бригаду пришлось даже расформировать! Вынужденная задержка в

Витебске на две недели дорого стоила Наполеону. Военные аналитики (в частности, барон Жомини, состоявший тогда при штабе маршала Нея) не без оснований полагали, что если бы не этот простой, то Бонапарт успел бы первым оказаться у Минска, отрезать Багратиона от Барклая, уничтожить его и ход всей кампании развивался бы иначе. Впрочем, история, как известно, не имеет сослагательного наклонения, и далее случилось то, что случилось! А ведь в Витебске Наполеон даже объявил Русскую кампанию законченной. «Здесь я остановлюсь, – обрадовал он своих маршалов, – осмотрюсь, соберу армию, дам ей отдохнуть и устрою Польшу. Две большие реки очертят нашу позицию; построим блокгаузы, скрестим линии наших огней, составим каре с артиллерией, построим бараки и провиантские магазины, в 13-м будем в Москве, в 14-м – в Петербурге. Война с Россией – трехлетняя война!» Но все это осталось лишь на словах…

Арьергардные бои русской армии велись удивительным для французов способом. Ночью войска отводились на заранее выбранную позицию. Центр ее обычно удерживала пехота, а фланги, если они не были достаточно прикрыты каким-либо естественным препятствием, защищала регулярная кавалерия с казаками. Утром французы бросались в атаку на тот рубеж, который не могли взять вчера, и не находили там никого. Тогда шедшая в авангарде Великой армии и прокладывавшая ей дорогу 28-тысячная конница Мюрата стремительно пускалась в погоню, пока не попадала под картечный залп, выпущенный прямой наводкой замаскированной на дороге русской конной артиллерией. Завязывалась жаркая схватка. Французские кавалеристы отступали, поджидая пехоту. Тем временем половина русской конной артиллерии отходила на новую позицию, где быстро окапывалась и маскировалась. Причем батареи ставили с таким расчетом, чтобы они могли действовать перекрестным огнем. Когда после залпа оставшейся артиллерии неприятель снова откатывался назад, она спешно снималась и быстро отходила. Дождавшись подкрепления, французы вновь атаковали. Начинался ожесточенный бой, во время которого некоторые части русских постепенно выходили из столкновения и отступали, преследуемые оторвавшейся от своих французской кавалерией. И так повторялось за день несколько раз, пока вечером арьергард не останавливался накрепко, давая понять врагу, что на сегодня все закончено – отступления больше не будет. Под покровом темноты русские спокойно уходили на восток.

Порой арьергардные бои по численности участников и пушек равнялись генеральным битвам XVIII в. Наполеон и его маршалы принимали подобные стычки, прикрывавшие отход основных сил, за начало генерального сражения. Таким образом, с первых дней замыслы французов оказались нарушенными и им пришлось действовать по плану, навязанному русским командованием.

1-я армия вела оборонительные бои (Ошмяны, Козяны, Кочергишки, Островно, Какувячине, Лучесе) с превосходящими силами врага и упорно шла на соединение со 2-й армией. Пока Наполеон терял время в Витебске, Барклай сумел оторваться от преследования. Избежав больших потерь, его войска в конце июля – начале августа соединились в Смоленске с армией Багратиона, сорвав планы Наполеона разбить русские силы порознь.

Вопреки ожиданиям Багратиона Михаил Богданович принял решение отступать дальше, к Москве. Хотя к Смоленску подошла половина Великой армии, около 180 тыс. человек, но у русских было порядка 120 тыс. (77 тыс. у Барклая и 43 тыс. у Багратиона). Взвесив все «за» и «против», Барклай на военном совете в присутствии цесаревича Константина Павловича отдал приказ продолжать отступление: «Император, вверив мне в Полоцке армию, сказал, что у него нет другой… Я должен действовать с величайшей осторожностью и всеми способами стараться избежать ее поражения». Лишь часть войск Барклая осталась под Смоленском прикрывать отход остальной армии. Дохтуров, Коновницын и принц Евгений Вюртембергский сделали все возможное, чтобы армия успешно отошла. И это при том, что Барклай слишком долго топтался под Рудней, выбирая, что ему предпринять и по какой дороге двигаться дальше. Он переходил с одного тракта на другой, и, если бы не самоотверженность командиров среднего звена, еще неизвестно, как события развивались бы дальше. Павел Алексеевич Тучков (Тучков 3-й), например, получил предельно суровый приказ Барклая: «Если вы вернетесь живым, я прикажу вас расстрелять!»

Ожесточенные боевые действия разворачивались в разных местах близ нескольких селений: при Лубине, при Валутиной Горе, при Гедеоновке и при Заболотье. Наполеоновский генерал Жюно замешкался с вводом в бой своего корпуса, и Тучков выполнил свой солдатский долг: основные силы русских успели выйти на столбовую дорогу, ведущую к Москве, оторвавшись от неприятеля на один-два дневных перехода.

От Смоленска, первого русского города, сожженного почти полностью, армия, потерявшая в сражении почти 12 тыс. человек, все отступала и отступала на восток, сжигая села и города. Французам не оставляли даже жилья.

Французы продолжали наседать, постоянно вися у русской армии на хвосте и вынуждая ее принять генеральное сражение. Барклай понимал, что рано или поздно ему придется пойти на это, поскольку роптали и генералитет, и армия. Даже император молча ожидал неизбежного. Не считаться с подобными настроениями было нельзя! Профессионал высочайшего уровня и к тому же ответственейший человек, Барклай стал искать максимально удобную позицию.

Следовало подобрать место, имевшее ряд изначальных выгод и преимуществ – прежде всего, надежно защищенные фланги. Встав на позицию, надо было так ее укрепить, чтобы затруднить противнику наступление. Кроме того, надлежало оставить возможность к отступлению. Все время отступления от западных границ русская армия искала такую позицию. Но равнинный ландшафт страны и стремительность отхода не позволяли найти удобного места. Так войскам пришлось ретироваться до самой Москвы.

Барклай поручил найти подходящую позицию главному квартирмейстеру, полковнику Главного штаба Карлу Федоровичу Толю. Начиная от Смоленска, тот с ног сбился, вымотал своих подчиненных, но с огромным трудом «наскреб» лишь несколько более или менее стоящих мест в открытом поле.

Позиция под Андреевкой (Усвятьем) не устроила Багратиона. Предложенная уже им самим позиция под Дорогобужем «не глянулась» Барклаю. Она была растянута по фронту, и перед ней оказывались незанятыми высоты, на которых противник мог поставить батареи. В тылу были поля с рытвинами, что затрудняло действия кавалерии. К тому же основные силы Багратиона стояли в восьми верстах от поля сражения. Барклай решил отступать далее. Его армия прошла присмотренные позиции не только при деревне Андреевке и под Дорогобужем, но и при деревне Умолье, под Вязьмой и возле села Федоровка. Барклай надеялся на более выгодную – у Царева Займища, но вышло не так, как он хотел.

После сдачи Смоленска положение Барклая-де-Толли, который так и не дал Наполеону уничтожить русскую армию, но свой авторитет в армейской среде утратил окончательно, стало критическим. Его замысел заманить грозного врага за можай остался непонятым большинством современников. Психологически ни русское общество, ни тем более армия не были готовы к отступлению, воспринимавшемуся тем болезненнее, что ни Аустерлиц, ни Фридланд не были забыты. Эмоции захлестывали разум. Казачий атаман Платов после сдачи Смоленска явился к Барклаю в простом плаще, заявив, что никогда больше не наденет русского мундира, «так как это стало позорным». А несдержанный Багратион написал императору, что Барклай «ведет гостя прямо в Москву»! И действительно, до Москвы оставалось только 200 верст, на которых не было ни одного крупного опорного пункта. Стратегия военного министра оказалась понятной единицам, да те предпочитали помалкивать, уступая общим настроениям. Настроения армии того времени позднее ярко отобразил великий русский поэт Лермонтов, передав их словами ветерана:

Недовольство в русской армии росло не по дням, а по часам. Все чаще говорили об умышленном отступлении и об измене Барклая: простые солдаты по-своему относились к командующему, они называли его «болтай, да и только». Как-то подъехав к солдатскому бивуаку, на дежурный вопрос: «Хороша ли каша?» Барклай получил дерзкий ответ: «Хороша, да не за что нас кормят». Дальше – больше: проезжая мимо одного из полков, он услышал себе вдогонку солдатское: «Смотрите! Смотрите! Вот едет изменщик!», затем последовала нецензурная брань. Среди генералитета все громче звучали голоса, требовавшие немедленной смены командующего. Ходили слухи, что якобы начальник артиллерии генерал А. И. Кутайсов от имени ряда энергично настроенных военачальников решился просить Барклая прекратить отступать. Барклай хладнокровно парировал дерзость низшего по чину и должности: «Пусть всякий делает свое дело, а я сделаю свое!» Великий князь Константин Павлович на пару с Беннигсеном интриговал против Барклая, открыто обвиняя его в измене. «Не русская кровь течет в том, кто нами командует. А мы, и больно, должны слушать его», – восклицал он якобы перед толпой жителей Смоленска, когда армия покидала город. В сопровождении Беннигсена, Римского-Корсакова, Армфельда, принца Александра Вюртембергского, Тучкова 1-го и Ермолова цесаревич как командир гвардейского корпуса 1-й армии неожиданно пришел к Барклаю и грубо заорал, что у «немца, изменника и подлеца, продающего Россию, больше под командой он состоять не будет и со всеми своими гвардейцами переходит под начало Багратиона». Последовала нецензурная брань, и присутствовавшие пожалели, что оказались ее свидетелями. Сам Барклай все молча выслушал и через два часа после происшествия предписал великому князю, своему подчиненному, немедленно сдать корпус и отправиться со срочным пакетом в Петербург к императору. Константину Павловичу, который совсем недавно похвалялся перед своей свитой, как он «ловко “немца” отделал», пришлось отбыть на рандеву к Александру I.

В памяти у офицерства еще живы были трагические примеры «немцев» Буксгевдена под Аустерлицем и Беннигсена под Фридландом. И хотя Барклай в отличие от этих «немцев» не был наемником, а родился в России и начал службу в ее армии с нижних чинов, но в его ближайшем окружении оказалось большое количество иностранцев, что само по себе наводило на мысль об измене.

Ф. А. Рубо. Бородинская битва. Фрагмент. 1912 г.

В обществе тоже говорили об «измене» Барклая. Одна петербургская дама, лично с командующим не знакомая, писала о нем: «О разуме его, о свойствах, о благородных чувствах, о возвышении духа никто не слыхивал, а ему вверен жребий России». Другой современник в частном письме заявлял еще резче: «Барклай, ожидая отставки, поспешил сдать французам все что мог, и если бы имел время, то привел бы Наполеона прямо в Москву. Да простит ему Бог, а мы долго не забудем его измены».

В армии сначала шептались, а затем заговорили вслух о захваченном в экипаже французского кавалерийского генерала Себастьяни неком документе, в котором поденно указывались все передвижения русских корпусов. Якобы пришлось удалить из армии заподозренных в шпионаже в пользу французов флигель-адъютантов, польских графов Браницкого, Потоцкого и Влодека, а также адъютанта самого Барклая майора барона Левенштерна – делопроизводителя секретной корреспонденции. В 1802 г. Левенштерн выходил в отставку и уезжал в Европу, а в 1809 г. служил во французской армии и был хорошо знаком с тем же Себастьяни. Левенштерн еще вернется в русскую армию и успеет отличиться в Бородинском сражении и Заграничном походе 1813—1814 гг. Похожая история случилась и с прусским бароном Вольцогеном, флигель-адъютантом императора, отважно сражавшимся под Витебском, Смоленском, Бородином, Тарутином, а затем в Заграничном походе русской армии. Под подозрение попадали все «немцы», а их в армии было более чем достаточно.

В то же время темпераментному князю Багратиону, яростно настаивавшему на немедленном сражении и даже грозившему подать в отставку, никто его грузинское происхождение в вину не ставил. Если под Смоленском Багратион скрипя зубами подчинился Барклаю, но скоро стал открыто обвинять его в неспособности руководить. Как позднее Барклай написал в журнале действий 1-й армии про свои отношения с Багратионом, «я должен был льстить его самолюбию и уступать ему в разных случаях против собственного своего удостоверения, дабы произвести с большим успехом важнейшие предприятия». Не остался в стороне от этого и пользовавшийся непререкаемым авторитетом Алексей Петрович Ермолов, совсем недавно наконец-то ставший генералом. Будучи близким другом Багратиона, он имел весьма холодные отношения со своим начальником Барклаем. Получив тайное поручение от Александра I уведомлять его обо всех разногласиях между командующими двух армий, он приложил немало усилий для назначения единого главнокомандующего вместо Барклая-де-Толли.

Император медлил, делая двух выдающихся полководцев заклятыми врагами и роковыми жертвами своих излюбленных полумер. Барклай не мог открыто указать оппонентам, что действует по плану, утвержденному самим царем. Лукавый же Александр, в свою очередь, тоже молчал, видя, что отступление вызывает осуждение в обществе. Ответственность, а для большинства и вина полностью ложилась на Барклая.

В качестве единого главнокомандующего Багратион казался генералитету предпочтительнее, чем «ледовитый», по удачному выражению Ермолова, Барклай. К тому же у него при всех несомненных достоинствах был важный недостаток. По складу характера он никогда не был своим среди солдат, подобно Багратиону или Кутузову. Он не был ни «военным вождем», ни «отцом-командиром», каких всегда ценили в армии и за которыми по одному лишь взмаху руки готовы были идти в огонь и в воду, не думая о смерти. Барклая могли уважать, но его не любили и тем более не обожали. Ему не хватало искренности и сердечности в общении с подчиненными. Он не умел да и не хотел нравиться, быть, несмотря на высокое положение, «своим в доску». Мало спросить, глядя на солдат сверху вниз из седла: «Хороша ли каша?» Надо сойти с лошади и, присев к костерку, самому ее попробовать, присовокупив, что ничего лучше в жизни не едал, да еще ввернуть соленый армейский анекдот или, потрепав кого-то из «стариков», напомнить ему, как вместе били «басурманов» и т. п. В этом аспекте полководческого искусства Барклай, несомненно, уступал многим своим современникам, тем более Багратиону, которого боготворили не только солдаты, но и генералы. Князь Петр умел быть дружелюбным и приветливым несмотря ни на что. В условиях постоянного отступления холодный, молчаливый и сухой Барклай, не имевший доверия в войсках, был обречен. Все его приказы о маневрах и переходах казались бессмысленными.

На плечах Барклая (как потом и сменившего его Кутузова) лежала колоссальная ответственность. Оба сомневались и мучались, прекрасно понимая, что они противостоят военному гению, не потерпевшему еще ни одного серьезного поражения, что тот способен к самым невероятным тактическим решениям. Барклай прекрасно помнил, что, пока он «топтался» под Рудней и Поречьем, прикидывая, что же ему предпринять, Бонапарт молниеносным фланговым марш-броском возник перед Смоленском. Пришлось снова отступать, опять оставляя на заклание арьергард. Никто не оценил того простого факта, что Барклаю удалось в полном порядке отойти от Немана на сотни километров и не дать численно превосходящему врагу себя разбить. Наоборот, ему удалось потрепать французов в тяжелых арьергардных боях. Соотношение сил начало меняться в пользу России. Слова Ф. В. Ростопчина: «Император России будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске» начинали сбываться.

Но безмолвное отступление не могло продолжаться: полководческая репутация Барклая не просто покачнулась, ей был нанесен роковой удар.

5 августа (а ведь еще не был сдан врагу Смоленск) Александр I по настоянию Аракчеева, Ермолова и председателя Государственного совета князя Н. И. Салтыкова согласился рассмотреть новую кандидатуру на пост главнокомандующего – Кутузова.

Только под нажимом влиятельных представителей дворянства, от лица которых выступил замещающий военного министра князь Алекс. И. Горчаков 1-й, и очень тяжелой ситуации император после тяжкого трехдневного раздумья все же назначил Кутузова главнокомандующим. Барклай, получивший сообщение об этом из Санкт-Петербурга на марше, с присущей ему стойкостью вынес новое испытание. Под его началом по-прежнему осталась 1-я армия в составе трех самых мощных корпусов генералов Багговута, Остермана-Толстого и Дохтурова.

Российский самодержец так объяснил свое решение в письме к сестре Екатерине Павловне: «Зная этого человека, я вначале противился этому назначению, но когда Ростопчин письмом от 5 августа сообщил мне, что вся Москва желает, чтобы Кутузов командовал армией, находя, что Барклай и Багратион оба неспособны на это, к тому же Барклай делал одну глупость за другой под Смоленском, мне оставалось только уступить единодушному желанию, и я назначил Кутузова. В тех обстоятельствах, в которых мы находимся, я не мог поступить иначе. Я должен был остановить свой выбор на том, на кого указывал общий голос». Самому Барклаю Александр I писал следующее: «Потеря Смоленска произвела огромное впечатление во всей империи. К общему неодобрению нашего плана кампании присоединились еще и упреки, говорили: “Опыт покажет, насколько гибелен этот план, империя находится в неминуемой опасности”, и так как Ваши ошибки, о которых я выше упомянул, были у всех на устах, то меня обвинили в том, что благо Отечества я принес в жертву своему самолюбию, желая поддержать сделанный в Вашем лице выбор. Москва и Петербург единодушно указывали на князя Кутузова как на единственного человека, могущего, по их словам, спасти Отечество. В подтверждение этих доводов говорили, что по старшинству Вы были сравнительно моложе Тормасова, Багратиона и Чичагова; что это обстоятельство вредило успеху военных действий и что это неудобство высокой важности будет вполне устранено с назначением князя Кутузова. Обстоятельства были слишком критические. Впервые столица государства находилась в опасном положении, и мне не оставалось ничего другого, как уступить всеобщему мнению, заставив все-таки предварительно обсудить вопрос за и против в совете, составленном из важнейших сановников империи. Уступив их мнению, я должен был заглушить мое личное чувство».

Багратиону, Тормасову и Чичагову было предписано немедленно встать под начало главнокомандующего Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова. Русское происхождение Кутузова сделало его более подходящим на роль главнокомандующего в час народных испытаний, когда все иностранцы казались подозрительными. Выражая общие чувства,

А. С. Пушкин позднее написал:

Уступая место главнокомандующего, Барклаю пришлось написать длинное письмо царю Александру I, в котором он попытался изложить свое видение войны и причины отступления русских армий: «Избегая решительного сражения, я увлекал неприятеля за собой и удалял его от его источников, приближаясь к своим, я ослабил его в частных делах, в которых я всегда имел перевес. Когда я почти довел до конца этот план и был готов дать решительное сражение, князь Кутузов принял командование армией».

В письме своей жене Барклай писал, что подчиняется судьбе и что время покажет, правильный ли выбор сделал император, хотя назначение Кутузова необходимо, «так как сам император лично не командует всеми армиями… Что касается меня, то патриотизм исключает всякое чувство оскорбления».

Прибывший к армии 17 августа новый главнокомандующий был вынужден следовать плану своего предшественника и отступать, дав генеральное сражение на подступах к Москве, у Бородина.

Надо отдать должное Барклаю: несмотря на то что отношения с Кутузовым у него сразу же не сложились (рассказывали даже, что Михаил Илларионович не считал нужным сообщать командующему 1-й армией о своих распоряжениях), он не самоустранился, а активно работал для подготовки решительного сражения. Позднее Кутузова долго обвиняли в ошибочности сосредоточения под Бородином большей части сил на лучше защищенном природой правом фланге. Там находилась и 1-я армия Барклая. Михаил Богданович предлагал главнокомандующему иную расстановку сил: «Князю Кутузову было предложено под вечер при наступлении темноты переместить армию так, чтобы правый фланг 1-й армии сместился влево до высоты Горки, а левый примыкал к деревне Семеновское. Тогда как вся 2-я армия сдвинулась бы на Старую Смоленскую дорогу. Сие движение не переменило бы боевого порядка, каждый генерал имел бы при себе собранные свои войска; резервы наши, не начиная дела, могли быть сбережены до последнего времени, не будучи рассеяны, и может быть, решили бы сражение. Князь Багратион, не будучи атакован, сам бы с успехом ударил на правый фланг неприятеля. Для прикрытия же нашего правого фланга, защищаемого уже местоположением, достаточно было бы построенных укреплений, 8 или 10 батальонов пехоты, 1 кавалерийского корпуса и казачьих полков 1-й армии. Князь од обривал, по-видимому, сию мысль, но она не была приведена в действие». Так описал свою задумку о «предупреждении неприятеля» сам Барклай.

В канун Бородина он почти не спал. Всю ночь писал и задремал только перед рассветом, запечатав написанное в конверт и спрятав его в карман сюртука… На следующий день он командовал правым крылом и центром русских войск, закрывавших кратчайший путь на Москву по Новой Смоленской дороге. Здесь размещались 204 пушки. Принято считать, что Кутузов стремился заставить Наполеона атаковать в лоб на узком, трехкилометровом пространстве своего более слабого левого фланга, где местность затрудняла быстрый фланговый маневр. Большинство историков полагают, что в случае серьезной угрозы для этого крыла русской армии он надеялся использовать войска Барклая как резерв и перебрасывать их в нужном направлении. С этой целью Кутузов приказал построить мосты, переходы через ручьи и овраги. Однако в ходе сражения задумка реализовалась далеко не полностью. К тому же, занимая удобную оборонительную позицию, укрепленную двумя мощными батареями (в 24 и 48 орудий), правофланговые 30-тысячные войска Милорадовича, Багговута и Остермана-Толстого наступать сами не могли, так как перед ними находилась сильно пересеченная местность. Они были плотно построены и оказались под прицельным огнем французской артиллерии.

Одетый в вышитый золотом генеральский мундир, при всех орденах и звездах, Барклай проявил большое мужество и искусство в управлении войсками. Он очень вовремя вывел из-под удара столь любимый им лейб-гвардии Егерский полк, отчаянно оборонявший Бородино от превосходящих сил врага и уже очень сильно потрепанный.

В критический момент сражения Барклай-де-Толли собрал для защиты Курганной высоты элиту своих войск: Преображенский, Семеновский, Конногвардейский и Кавалергардский полки. Лично водя в атаку кавалерийские корпуса, Барклай появлялся в самых опасных местах в центре русской позиции. Казалось, он искал смерти. Под ним было убито пять лошадей. Семь из восьми сопровождавших его адъютантов были убиты или серьезно ранены. Сам Барклай дважды едва не был захвачен в плен польскими уланами. Ценой своей жизни его спасали молодые свитские офицеры. К концу того ужасного дня его почерневший от пороховой гари парадный мундир был забрызган кровью с головы до ног. Барклай писал императору: «26 августа не сбылось мое пламенное желание: Провидение пощадило жизнь, которая меня тяготит».

До Бородина войска отказывались приветствовать Барклая, считая его главным виновником отступления, равносильного для них поражению. Теперь, видя его спокойствие, энергию и бесстрашие, они восторженно приветствовали его, как бы инстинктивно поняв свою прежнюю неправоту. Барклай стал настоящим героем генерального сражения, он единственный среди генералов получил от императора орден Св. Георгия 2-й степени.

После Бородина Барклай продолжал упрямо отстаивать необходимость стратегического отступления. Именно ему Кутузов приказал оценить все плюсы и минусы выбранной Беннигсеном позиции на берегу Москвы-реки между Филями и Воробьевыми горами для последнего, решающего сражения под стенами старой столицы. Методичный Михаил Богданович сделал подробный анализ, показал главнокомандующему рисунок позиции, который произвел на «старую лисицу севера» сильное впечатление. «Он ужаснулся, выслушав меня», – писал позднее Барклай. Все штабные офицеры, с которыми консультировался Кутузов, были того же мнения. На военном совете в Филях Барклай высказался категорично и по делу. Он раскритиковал выбранную Беннигсеном позицию: уж очень она походила на позицию под Фридландом. Он подал голос за оставление Первопрестольной в целях спасения армии и предложил отступить на Владимирскую дорогу, чтобы сохранить сообщение с Петербургом.

Неизвестный художник. Бородинское сражение. Первая четверть XIX в.

Именно ему Кутузов поручил руководить прохождением русских войск через Москву и выводом их к селу Тарутино. Миссия в глазах обывателя не престижная и весьма двусмысленная. Жители едва не растерзали Барклая на улице, и только умелые действия его адъютанта А. А. Закревского, вовремя обнажившего шпагу, отпугнули толпу.

В личном письме жене Барклай писал: «Чем бы дело ни кончилось, я всегда буду убежден, что я делал все необходимое для сохранения государства, и если у его величества еще есть армия, способная угрожать врагу разгромом, то это моя заслуга. После многочисленных кровопролитных сражений, которыми я на каждом шагу задерживал врага и нанес ему ощутимые потери, я передал армию князю Кутузову, когда он принял командование в таком состоянии, что она могла помериться силами со сколь угодно мощным врагом. Я ее передал ему в ту минуту, когда я был исполнен самой твердой решимости ожидать на превосходной позиции атаку врага, и я был уверен, что отобью ее. …Если в Бородинском сражении армия не была полностью и окончательно разбита – это моя заслуга, и убеждение в этом будет служить мне утешением до последней минуты жизни».

В том же письме Барклай признался в тяжелой моральной обстановке вокруг себя. После назначения Кутузова на пост главнокомандующего Александр I подписал еще один указ – об увольнении Барклая с должности военного министра. Поэтому Кутузов мог свободно игнорировать советы предшественника. Разногласия случались и в ходе Бородинского сражения, и после него, достигнув апогея во время отступления из Москвы. 1-я и 2-я армии оказались слиты в одну, и генерал Барклай попал в двусмысленное положение. Формально сохраняя пост, он был фактически отстранен от управления войсками. После того как Барклай узнал, что Кутузов в своем письме Александру I обвинил его в сдаче Смоленска и плачевном состоянии войск, хладнокровие наконец изменило ему. В конце сентября он написал прошение об отставке, сославшись на нездоровье: «Я твердо решился лучше впасть в бедность, от которой я не избавился во время моей службы, нежели продолжать службу… Я надеюсь, однако, что беспристрастное потомство произнесет суд с большей справедливостью». Михаил Богданович отправился в Калугу, затем через Петербург поздней осенью прибыл в свою деревню в Лифляндии. Там он составил «Записку», отправленную императору, в которой еще раз доказывал правоту своих действий.

Любопытно, но весь путь отступления Барклая от Вильно до Тарутина занял ровно 100 дней, так что и у Михаила Богдановича, как и у его главного врага, были свои «Сто дней»! Они не стали дорогой побед, а превратились для него в Голгофу, без которой не было бы победы России над Бонапартом. Прощаясь с адъютантом В. И. Левенштерном, Барклай сказал: «Великое дело сделано. Теперь остается только пожать жатву. Я передаю фельдмаршалу сохраненную, хорошо одетую, вооруженную и не деморализованную армию… Фельдмаршал ни с кем не хочет разделить славы изгнания неприятеля из империи».

Еще до смерти Кутузова Александр I вернул Барклая на театр военных действий, поручив ему в 1813 г. командование 3-й армией. После Лютценского сражения она присоединилась к главной. Для Барклая-де-Толли Заграничный поход 1813—1814 гг. стал вершиной военной биографии и лебединой песней. В сражении под Бауденом 8—9 мая 1813 г. Барклай умело руководил правым флангом русско-прусской армии, успешно противостоял атакам самого Наполеона. Однако это не изменило исхода битвы в целом в пользу

Бонапарта, гений которого после «спячки» в России снова вспыхнул. 17 мая Барклай сменил П. X. Витгенштейна на посту главнокомандующего объединенными русско-прусскими войсками, как раз накануне временного – летом 1813 г. – перемирия с Наполеоном. Примечательно, что Витгенштейн сам рекомендовал Барклая на свое место и писал, что «почтет за удовольствие быть под его начальством». После окончания перемирия эта армия вошла в состав Богемской (или Главной) армии союзников под командованием недавнего союзника Наполеона австрийского фельдмаршала князя Шварценберга. У Барклая был следующий по старшинству пост в Богемской армии – командующий русско-прусским резервом (78 тыс. русских и 49 тыс. пруссаков).

После неудачного сражения 14—15 августа под Дрезденом, где действиями объединенной русско-прусско-австрийской армии руководил Шварценберг, Барклай-де-Толли с главными силами армии отступил к деревне Кульм и 17—18 августа разгромил наседавший на него 37-тысячный корпус Вандама. Умело руководил Барклай войсками союзников и в Битве народов под Лейпцигом. За заслуги в той кампании его возвели в графское достоинство и наградили орденом Св. Георгия 1 степени.

В походе 1814 г. он сражался при Бриенне, Ла-Ротьере, Арси-Сюр-Об, Фер-Шампенуазе и Париже. Под Бриенном русские так наседали на французов, что Бонапарту пришлось вспомнить молодость и со шпагой в руках отбиваться от казаков под тем самым вековым дубом, под которым почти 35 лет назад он взахлеб зачитывался трудами по военной истории Рима. Под селом Ла-Ротьер Барклаю выпала честь нанести решающий удар, понудивший французов к отступлению. Именно за эту победу император наградил его золотой шпагой с алмазами. Когда в 1814 г. Михаил Богданович въезжал в Париж рядом с Александром I, тот взял его за руку и поздравил со званием генерал-фельдмаршала.

По возвращении в Россию Барклай был назначен главнокомандующим 1-й армией, расквартированной в Польше. Весной 1815 г. Наполеон триумфально вернулся к власти. Барклай снова повел армию в Западную Европу, вступив в июне 1815 г. в пределы Франции, но не успел принять участия в больших сражениях из-за катастрофы Наполеона под Ватерлоо еще до прибытия русских войск. Продолжив поход, в июне вторично вошел в Париж. 30 августа 1815 г. Михаил Богданович блестяще провел трехдневный смотр-парад для союзников под Вертю, где русские войска (150 тыс. человек при 540 орудиях) поразили всех своей выправкой и слаженностью действий. Ермолов восхищенно констатировал: «Состояние наших войск удивительное. Здесь войска всей Европы, и нет подобного Российскому солдату».

А победитель Бонапарта при Ватерлоо герцог А. Веллингтон заявил, что не способен представить, как можно «довести армию до столь высокого совершенства». Очень довольный произведенным впечатлением, Александр I в последний день парада и в день своих именин – 30 августа 1815 г. – возвел фельдмаршала Барклая в княжеское достоинство. Тогда и от союзников на новоиспеченного князя пролился дождь из наград и орденов.

Последние годы жизни Барклай-де-Толли занимался боевой подготовкой вверенных ему армейских подразделений, которые составляли большую часть полевых соединений России. Выступал против создания Аракчеевым военных поселений. Предлагал отслуживших срок солдат наделять землей и зачислять в вольные хлебопашцы.

В начале 1818 г. уже давно больной Барклай испросил позволения отправиться в Германию для лечения на минеральных водах, но, не доехав до места, скончался 14 мая в возрасте 57 лет на мызе Штилитцен (ныне поселок Нагорное Калининградской области) в шести верстах от города Инстербурга (ныне Черняховск).

30 мая его тело было доставлено в Ригу, где состоялась торжественная траурная церемония. Во дворе кирхи Св. Якоба произошло отпевание и отдание воинских почестей – в присутствии священнослужителей всех конфессий и гражданской администрации города, а также военного гарнизона под командованием генерала И. Ф. Паскевича.

Прусский король Фридрих Вильгельм III выслал в Штилитцен почетный караул, который сопровождал траурный кортеж до самой русской границы. Сердце Барклая-де-Толли было похоронено на небольшом возвышении в 300 метрах от мызы Штилитцен, а набальзамированный прах доставлен в фамильное имение Бекгоф в Лифляндии и захоронен в семейной усыпальнице рядом с прахом ранее умершего сына. Его имя получил 4-й гренадерский Несвижский полк.

P. S. В историю военного искусства Барклай-де-Толли вошел как создатель тактики «выжженной земли» – отрезания основных войск противника от тыла, лишения их снабжения и организации в их тылу партизанской войны. В военной литературе закрепилось определение барклаевской манеры войны – «война завлекательная». Современники и потомки долго продолжали спор о деятельности Барклая в качестве командующего. А. С. Пушкин в четверостишии из 10-й главы «Евгения Онегина» снова вспоминал Барклая:

В боевой обстановке Барклая-де-Толли отличало необычное хладнокровие, которое даже вошло в солдатскую поговорку: «Погляди на Барклая, и страх не берет». О невозмутимом спокойствии Барклая один из современников писал так: «Если бы вся вселенная сокрушилась и грозила подавить его своим падением, то он взирал бы без всякого содрогания на сокрушение мира».

Интересную характеристику командующего оставил Ермолов: «Барклая-де-Толли долгое время невидная служба, скрывая в неизвестности, подчиняла порядку постепенного возвышения, стесняла надежды, смиряла честолюбие. Не принадлежа превосходством дарований к числу людей необыкновенных, он излишне скромно ценил хорошие свои способности и потому не имел к самому себе доверия, могущего открыть пути, от обыкновенного порядка не зависящие… Неловкий у двора, не расположил к себе людей, близких государю; холодностию в обращении не снискал приязни равных, ни приверженности подчиненных… Свободное время он употребил на полезные занятия, обогатил себя познаниями. По свойствам воздержан во всех отношениях, по состоянию неприхотлив, по привычке без ропота сносит недостатки. Ума образованного, положительного, терпелив в трудах, заботлив о вверенном ему деле; нетверд в намерениях, робок в ответственности; равнодушен в опасности, недоступен страху. Свойств души добрых, не чуждый снисходительности… Боязлив пред государем, лишен дара объясняться. Боится потерять милости его, недавно пользуясь ими… Словом, Барклай-де-Толли имеет недостатки, с большею частию людей неразлучные, достоинства же и способности, украшающие в настоящее время весьма немногих из знаменитейших наших генералов».

Тяжелые моральные испытания выпали на долю Барклая-де-Толли в Отечественной войне 1812 года, когда его имя сделалось символом отступления русской армии. С необыкновенным достоинством перенес он эти испытания и в памяти потомков остался полководцем, честно исполнившим свой долг. Став князем, он получил девиз «Верность и Терпение», в котором лаконично отразилась вся его суть как человека и гражданина. Главной заслугой Барклая стало недюжинное гражданское мужество – он умел идти против течения и до последнего стоял на своем! «Его характер останется вечно достоин удивления и поклонения», – заметил Пушкин.

В час дня весь горизонт напротив левого фланга русских войск почернел и зашевелился. Это на поле боя окончательно развернулся «десятый легион» Наполеона – мощный III корпус маршала Лаву. Пользуясь своим численным превосходством, а также поддержкой пехоты Сент-Илера и двух драгунских дивизий из корпуса Ожеро, он начал обходить левое крыло армии Беннигсена. Ввод в бой резервных частей и неустрашимость русских генералов Багговута и Остермана-Толстого не спасли положения. Левый фланг русских отошел назад и составил почти прямой угол с линией центра и правого фланга армии. Назревала катастрофа.

И в этот ответственный момент сражения при Прейсиш-Эйлау – в 15.30 дня – главнокомандующий русской армией Беннигсен покинул войска и отправился поторопить своего союзника прусского генерала Лестока, чей корпус двигался к месту сражения. Несмотря на отсутствие полководца, русские не дрогнули и продолжали сражаться… Остановил наступление французов и спас армию бомбардировкой напрямую из орудий своей конно-артиллерийской роты один из героев трагического Аустерлицкого сражения подполковник артиллерии Ермолов, безусловно, культовая фигура в истории русской армии первой четверти XIX в.

Выдающийся русский военачальник и государственный деятель, участник почти всех крупных войн, которые Российская империя вела с 1790-х по 1820-е гг., герой Отечественной войны 1812 года, герой Кавказской войны 1817—1864 гг., генерал от инфантерии (1818 г.), генерал от артиллерии (1837 г.) Алексей Петрович Ермолов был родом из старинной, но небогатой дворянской семьи, жившей в Орловской губернии.

Дед Алексея Петровича, Алексей Леонтьевич, начал военным, дослужился до коменданта Киева и Чернигова, закончив «государеву службу» председателем палаты уголовного суда в Новгородском наместничестве. Отец нашего героя, Петр Алексеевич Ермолов, был уездным предводителем дворянства и владельцем небольшого имения из 150 душ под Мценском. Но дети его родились в Москве, «где-то между Арбатом и Пречистенкой». Помимо сына Алексея у него была еще младшая дочь Анна. В царствование Екатерины II Петр Алексеевич занимал должность правителя канцелярии генерал-прокурора графа А. Н. Самойлова, а с вступлением на престол Павла I вышел в отставку и поселился в своей деревне Лукьянчиково. Он прожил очень долгую жизнь, до самой кончины сохранив живость ума и бодрость характера. Отец и сын просто обожали друг друга и до последних дней состояли в активной переписке. Мать – Мария Денисовна Давыдова, тоже происходившая из старинного рода с татарскими корнями, вышла за отца Ермолова уже вторым браком. Через нее Алексей находился в родстве со знаменитыми фамилиями российского дворянства – Потемкиными, Орловыми, Раевскими и Давыдовыми, в частности, его современник и «брат по оружию» легендарный партизан и поэт Денис Давыдов доводился ему двоюродным братом. Именно от матери Алексей Петрович унаследовал остроумие и язвительность, принесшие ему немало проблем и порой даже тормозившие его карьеру.

А. П. Ермолов. Литография. 1854 г.

Алексей сначала воспитывался дома, а затем – в Благородном пансионе при Московском университете, куда принимались мальчики 9—14 лет дворянского происхождения. Ему преподавал известнейший профессор Иван Андреевич Гейм. Пансион готовил к военной, статской, придворной и дипломатической службе. Полученное семилетнее образование Ермолов дополнил систематическим чтением, особенно любя древнеримских авторов и часто ассоциируя себя с героями древности.

Как тогда было принято, Ермолова еще в детстве, в 1778 г., записали на военную службу: каптенармусом лейб-гвардии Преображенского полка. «Служба» шла сама по себе, а чины «росли» сами по себе.

В 1791 г. в чине поручика гвардии 14-летний Алексей поступил на действительную службу, переехал в Петербург. Поскольку пребывание в гвардии требовало немалых средств, то нашему юнцу пришлось перевестись в действующую армию. Более того, он захотел принять участие в шедшей тогда Второй Русско-турецкой войне и в том же году был переведен в 44-й Нижегородский драгунский полк, который дислоцировался в Молдавии. Из гвардии в армию переводились «следующим чином», в связи с чем Ермолов с января 1792 г. стал капитаном и старшим адъютантом при генерал-поручике графе А. Н. Самойлове. Однако к его приезду в полк, которым, кстати, командовал будущий герой войн с Наполеоном 20-летний полковник Николай Николаевич Раевский, война уже закончилась. Именно там 15-летний Ермолов очень плотно познакомился с артиллерией, что определило его дальнейшую судьбу. Большая часть жизни нашего героя будет связана именно с этим грозным оружием. С марта следующего года он – квартирмейстер 2-го бомбардирского батальона и всецело поглощен самообразованием: погружается в изучение математики.

Вскоре Алексея по его просьбе зачислили курсантом в Артиллерийский и инженерный кадетский шляхетский корпус. Здесь он вникает в тонкости фортификации и артиллерии. Именно там Алексей впервые столкнулся со своим будущим «благодетелем» начальником гатчинской артиллерии капитаном Алексеем Андреевичем Аракчеевым. Уже тогда колкий на язык Ермолов не в меру подтрунивал над Аракчеевым – большим поклонником всего прусского, в том числе короля-полководца Фридриха II Великого. До поры до времени это сходило ему с рук.

В 1794 г. началась служба молодого артиллерийского офицера под началом «русского Марса» Александра Васильевича Суворова – познавание суровой «науки побеждать». Тогда же Ермолов получил свое боевое крещение – в ходе Польской кампании, т. е. во время подавления Польского восстания под предводительством Тадеуша Костюшко.

В последней четверти XIX в. некогда могущественная и обширная Речь Посполитая, включавшая огромные территории, населенные православными украинцами и немцами-лютеранами, трижды подвергалась разделу. Сильные соседи – Россия, Австрия и Пруссия – отняли у нее практически все непольские земли. Сначала Восточную Белоруссию, часть Литвы и Латвии, Галицию и Померанию у Балтийского моря. Затем Данциг, Познань, Торн и Центральную Белоруссию с Минском, а также Правобережную Украину. Национальные чувства поляков были оскорблены, шляхта бурлила, короля обвиняли в измене, в стране свободно действовали агенты соседних держав, перекупавшие голоса на сеймиках и мешавшие введению новых законов, в частности отмене liberum veto, согласно которому и один шляхетский голос, поданный против, мог воспрепятствовать принятию конституции. Весной 1794 г. началось восстание, которое возглавил сын небогатого помещика Костюшко. Вопреки распространенному мнению он никогда не обещал отмены крепостного права, поскольку подобные предложения оттолкнули бы от него шляхту и польских офицеров.

На деньги польских магнатов Чарторыйского, Сапеги и Огинского Костюшко развернул вооруженную борьбу против русских войск. В ней, как и в более поздних польских восстаниях, участвовала польская армия (которую готовила и вооружала сначала Россия для войны с Турцией, а затем Пруссия – для войны с Россией). Теперь эти силы обратились против своих « покровителей».

Костюшко удалось разбить отряд генерала Тормасова под Рацлавицами. После этой победы его популярность возросла до небес. Следующей акцией стала знаменитая Варшавская «варфоломеевская» ночь, когда русский гарнизон в Варшаве был неожиданно атакован и вырезан (из 8 тыс. русских больше 4 тыс. было убито, ранено и пленено; остальные вырвались из города). То же самое случилось в Вильно с отрядом генерала Н. Д. Арсеньева. Восстание набирало размах.

«Питаясь духом любви к Отечеству», повстанцы сражались самоотверженно. А командиры оккупационных корпусов, например выдающийся русский полководец Н. И. Репнин, действовали крайне нерешительно. Следя за событиями издалека, А. В. Суворов сердито замечал: «Там бы я в сорок дней все кончил!» Именно его Екатерина II назначила командующим. О деятельности Александра Васильевича в Польше в советское время старались не писать. Предпринятый им штурм предместья Варшавы – Праги – был не менее жесток, чем взятие Измаила. Однако сугубо гражданских казней, которые часто приписывали Суворову французские источники, он не проводил.

В октябре 1794 г. Суворов в боях под Дивином, Кобрином, Крупчином и Брест-Литовском разгромил неприятеля (отменная работа штыком – любимый прием Суворова – мало кого из поляков оставляла в живых). Русские войска устремились к польской столице. 17-летний капитан артиллерии Ермолов отличился в первом же своем бою: его шестипушечная батарея быстро накрыла плотным и метким огнем вражескую и обеспечила авангарду под командованием Валериана Зубова (младшего брата последнего фаворита Екатерины II – Платона) быстрый и свободный выход на Варшавский тракт.

Под Варшавой русским солдатам предстояло взять оборонительную систему, придуманную Костюшко (сам он уже находился в плену), – вал со рвом и три ряда «волчьих ям». За ними стоял 30-тысячный гарнизон со 104 пушками. У Суворова было 25 тыс. человек и 85 полевых пушек, однако не имелось осадной артиллерии. Суворов повторил опыт предштурмовой подготовки Измаила. И вот уже гренадеры с егерями готовы к атаке.

Корпус Дерфельдена, где служил Ермолов, стоял на правом фланге, располагал 22 пушками, из них 6 находились под командованием удалого юнца. Глубокой ночью в сырую, промозглую осеннюю погоду семь штурмующих колонн скрытно подошли к вражеским укреплениям. Атаке предшествовала интенсившейшая артподготовка. Батарея Ермолова работала по целям безупречно и безостановочно: вражеские орудия были подавлены. По сигнальной ракете начался кровавый штурм. Польские генералы князь Томаш Вавржецкий и князь Иосиф Зайончек не сумели правильно организовать оборону. Семь штурмовых колонн овладели Прагой. Маневренная конная батарея Ермолова стремительно переместилась на новые позиции в предместье и быстро открыла огонь по польской столице. Вскоре враг выбросил белый флаг.

Неизвестный художник. Портрет Л. П. Ермолова. 1801 г.

При штурме поляки потеряли 10 тыс. убитыми и ранеными. «Страшное было кровопролитие!» – вспоминал позднее сам Суворов. «Победа блистательная, сродни измаильской!» – довольно добавлял он. Потери русских значительно меньше – около 2 тыс. человек. Якобинцы в Париже в разгар террора окрестили Суворова «мясником»… После штурма начались пожары и грабежи. Это был узаконенный обычай той эпохи. В знаменитой суворовской «Науке побеждать», заучиваемой солдатами наизусть, говорилось: «.. .возьмешь лагерь – все твое, возьмешь крепость – все твое». Восстание было подавлено. Суворов сдержал слово, справившись за 42 дня.

Подавление восстания Костюшко действительно означало гибель Польши. Она перестала существовать как независимое государство. В 1795 г. произошел третий, последний раздел Польши. Россия приобрела Западную Белоруссию, Волынь, Литву и Курляндию. А собственно польские земли попали под власть Пруссии и Австрии.

Но вернемся к нашему 17-летнему капитану артиллерии. Его незаурядные данные прирожденного артиллериста отметил сам Суворов. На вопрос Дерфельдена, кто так смело и умело маневрировал своей батареей во время штурма Варшавы, ему указали на Алексея Петровича. Ермолова наградили первым орденом – Св. Георгия 4-й степени. До конца своих дней, став ярым приверженцем атакующей суворовской манеры, Алексей Петрович будет больше всего гордиться этой первой наградой.

Затем энергичный Ермолов отправился добровольцем в Италию, где принимал участие в нескольких боях с французами на стороне австрийцев. Оказался он там не без протекции влиятельного родственника А. Н. Самойлова и самого графа А. А. Безбородко. В Италии Ермолов впервые познакомился с тактикой боя генералов республиканской Франции. В 1796 г. вездесущий и расторопный Алексей Петрович сменил западное направление на восточное и принял участие в Персидском походе под началом В. А. Зубова. За заслуги при осаде крепости Дербент (батарея Ермолова обстреляла цитадель, вызвав в ней пожар) молодой майор был удостоен следующего ордена – Св. Владимира 4-й степени с бантом.

За два года до конца столетия Ермолов получил чин подполковника. Казалось, все идет хорошо. Но в ноябре 1798 г. неожиданно грянул гром: увлекшегося просветительскими идеями Ермолова арестовали по делу о тайном смоленском офицерском политическом кружке «Вольнодумцы» и по подозрению в заговоре против императора Павла I уволили со службы. Его даже заключили в Петропавловскую крепость. В этой «убийственной тюрьме» времяисчисление проводилось по различному барабанному бою при утренней и вечерней заре. Здесь Ермолову было о чем подумать! «Во время моего заключения, когда я слышал… плескавшиеся невские волны, я научился размышлять», – писал он позднее. Заточение сделало его не только скрытным, осторожным и изворотливым, но и крайне желчным, что очень ярко отразилось в мемуарах героя. Вскоре Ермолова освободили и выслали в Кострому под надзор «на вечное житье». (На самом деле предписной лист гласил прибыть в лесную глухомань на берег реки Унжи, но нашему герою повезло: нашелся университетский приятель, чей отец счел возможным доложить в столицу, что «якобинца» лучше будет держать под присмотром именно в Костроме.) Там он часто проводил время в обществе другого опального – казачьего генерала Матвея Платова. Несмотря на разницу в возрасте, чинах и образовании, между ними установились приятельские отношения, и атаман якобы даже обещал Алексею Петровичу в жены одну из своих многочисленных дочерей.

Дж. Доу. Потрет Л. П. Ермолова. 1830-е гг.

Время шло, и по всему выходило, что на военной карьере Ермолова можно ставить крест. Его братья по оружию успели отличиться в походах Суворова в Италию и Швейцарию. Ермолов не без горечи думал о превратностях судьбы, с жадностью перелистывая страницы газет, где собирал «мозаику» победных реляций Александра Васильевича.

Только спустя три года указом вступившего на престол Александра I Алексей Петрович в числе многих был помилован и смог снова поступить на службу. С 1801 г. он – командир конно-артиллерийской роты в Вильно, но все еще подполковник, тогда как сослуживцы, даже совсем молодые, давно обошли его по чинам и должностям. Алексей Петрович впал в депрессию, читал в подлиннике античных мудрецов и серьезно подумывал об отставке. Не получив на это высочайшего соизволения, он пытается «перехитрить» судьбу и проситься то в инженерные войска, то в казаки – лишь бы получить повышение в чине. Но все бесполезно!

На царском смотре рота Ермолова произвела наилучшее впечатление на молодого императора – ее он изучал почти полтора часа, тогда как остальным уделил не более 15 минут. Александр I вступил в долгий разговор с Алексеем Петровичем, но дальше беседы дело не пошло – бывший узник Петропавловки так и остался подполковником. Было от чего захандрить…

Более того, несмотря на прилежную службу, Ермолов имел несчастье не понравиться всесильному инспектору всей артиллерии, графу, генералу А. А. Аракчееву. При проверке роты во время смотра в Вильно тот измучил придирками солдат и офицеров, только что вернувшихся в город после утомительного марша по колено в грязи. Когда же в конце смотра Аракчеев загнал его конную роту на ближайшую высоту с целью проверить, как скоро она займет позицию и будет готова к бою, то Ермолов отрапортовал, что его упряжки слишком утомлены и не могут перемещаться быстрее. Аракчеев выразил административное порицание, сочтя лошадей негодными. Самолюбивый Ермолов резко ответил: «Жаль, ваше сиятельство, что репутация офицера слишком часто зависит от скотов». Афоризм очень быстро разнесся в офицерской среде и принес автору немалую славу. А вот Аракчеев долго не мог забыть такого сарказма и при любой возможности вставлял палки в колеса. «Ермолов был неуступчив и шероховат в сношениях с высшими сановниками, – замечал один из современников, – резко писал и еще резче говорил им свои убеждения, шедшие нередко вразрез с петербургскими взглядами, а сарказмы его, на которые он не скупился, задевали за живое многих сильных мира сего». Сам Алексей Петрович признавал: «Мне остается или выйти в отставку, или ожидать войны, чтобы с конца своей шпаги добыть себе все мною потерянное». Ожидание войны оказалось недолгим.

Новый старт ермоловской карьеры почти совпал с началом Наполеоновских войн, в которых российская империя приняла активное участие. В них герою удалось проявить не только исключительную храбрость и недюжинную энергию, но и выдающиеся способности артиллерийского начальника. Казалось, Фортуна повернулась к Ермолову лицом. Ему удалось поближе познакомиться с главнокомандующим М. И. Кутузовым, и тот, приятно удивленный образцовым содержанием ермоловской конной батареи, а также его опытом войны с французами в Италии, пообещал не забыть бравого подполковника. К сожалению, война 1805 г. не задалась для России! Наш герой был хорош в тяжелом арьергардном бою под Амштед-теном, когда, вовремя заняв господствующую высоту, очень умело поддержал штыковую контратаку Милорадовича огнем своей «быстроконной» батареи. Под Аустерлицем, действуя в составе дивизии генерал-адъютанта Ф. П. Уварова, Ермолов до последнего прикрывал своей 36-пушечной конной батареей отход русской армии. Часть его пушек вместе с самим Алексеем Петровичем попала на несколько минут в плен к французской кавалерии Мюрата, но вскоре была отбита Елисаветградским гусарским полком.

За свои отважные и умелые действия Ермолов получил орден Св. Анны 2-й степени.

С чинами у Ермолова дело обстояло еще хуже, чем с орденами. Сам он винил Аракчеева, который «придерживал» карьерный рост строптивца. В полковники Алексея Петровича произвели лишь в 1806 г. Позднее «проконсул Кавказа» любил повторять молодым амбициозным кавалеристам-офицерам: «А я, батеньки, в одном чине проходил девять лет!»

В войне с Наполеоном 1806—1807 гг. Ермолов не раз проявлял столь присущие ему смекалку, храбрость и решительность, командуя 7-й артиллерийской бригадой. Сначала у него было жаркое дело под Голымином. Затем, прикрывая отход корпуса Ф. Ф. Буксгевдена по узкому и длинному мосту у Макова, он своими 40 пушками очень вовремя зажег два квартала города и не пустил французов к арьергарду. Столь же эффективен был его орудийный арьергард и под Морунгеном, где Ермолов потерял лишь одно орудие. Под Вольфсдорфом его артиллерия «весь день была в ужасном огне» и на выручку ему пришли наши гусары заменившие щербатых упряжных лошадей. Столь же непросто пришлось ему, когда он прикрывал отход егерей Багратиона от Ландсберга к Прейсиш-Эйлау. Если верить мемуарам Алексея Петровича, то четыре полка русских егерей, нашедшие по дороге разбросанные бочки с вином, на сильном морозе попросту перепились, и если бы не картечные залпы почти в упор пушечной конной батареи Ермолова, то им пришлось бы очень туго! И все же, хоть и не без потерь, солдаты Багратиона успели подтянуться к Прейсиш-Эйлау, где вскоре развернулась невиданная доселе мясорубка, причем в основном с применением холодного оружия – штыков, сабель и палашей. Но и наш герой сумел внести свою «огненную» лепту в исход этого побоища.

На эйлауском поле конная артиллерия Ермолова стояла на правом фланге генерал-лейтенанта Н. А. Тучкова, где замерзшие болотца и ручьи хоть как-то прикрывали русские позиции с фронта и затрудняли неприятелю маневрирование кавалерией и тем более его столь эффективной тяжелой артиллерией. Канониры Алексея Петровича приняли активное участие в артподготовке, продолжавшейся не менее трех часов кряду. А дальше они почти полдня простояли без дела: неприятель не очень-то лез на рожон через болотистую равнину. Поначалу основные события развернулись в центре, у генерал-лейтенанта барона Фабиана Вильгельмовича фон дер Остен-Сакена, где под прикрытием снежной пурги 70-пушечная батарея русских в кроткий срок превратила целый корпус маршала Ожеро в свежий «фарш», а его командующий с тяжелым ранением вышел из строя. Затем 4—6 тыс. гренадер Дохтурова чуть не проломили вражеский центр! Наполеона спас маршал Мюрат своей легендарной кавалерийской атакой, когда вся французская кавалерия – 11 с лишним тысяч кавалеристов – рассекла русский центр, и на поле боя восстановилось хрупкое равновесие. Потери, понесенные противниками, ужаснули даже Ермолова, который наблюдал за ходом боя с правого фланга. Но затем к Эйлау подошел мощный корпус французского «железного маршала» Даву, и левому крылу русских под началом Остермана-Толстого пришлось очень туго: его фланг вынужденно «загнулся» под углом почти 90 градусов к центру. Не спас положения и ввод в дело резервной дивизии генерала H. М. Каменского-младшего. Назревала катастрофа! Главнокомандующий Л. Л. Беннигсен лично отправился поторопить прусский корпус Лестока, усиленный русским Выборгским пехотным полком и двумя казачьими полками, шедший от Альтгофа к Эйлау на помощь русским. На Лестока наседал корпус Нея, с трудом сдерживаемый арьергардом. На подход пруссаков нужно было время, а Даву решил не дать его неприятелю и ломил что было сил, введя в бой две из трех своих образцовых дивизий: Гюденна и Морана. Французы захватили господствующие над самым левым флангом высоты и уже принялись поливать картечью истекающие кровью полки Остермана-Толстого.

В. И. Машков. Портрет Л. П. Ермолова. Гравюра. 1815 г.

В этой критической ситуации, когда дорога в Россию для армии уже оказалась перерезана, полковник Ермолов снялся с правого крыла со своими двумя ротами конной артиллерии. Галопом прискакав на левый фланг, к месту прорыва французов, он стремительно развернул все свои 36 пушек. Отослав в тыл передки и лошадей, Алексей Петрович рявкнул своим солдатам: «Ни шагу назад! Стоять и умирать!» – и открыл такой ураганный картечный огонь в упор, что тут же уложил неприятеля в глубокий снег! Почти два часа без перерыва ермоловские батареи стреляли так быстро, четко и метко, что в воздухе постоянно кружились обломки оружия, взлетали каски, кивера, оторванные ноги лошадей и руки всадников, сжимающие сабли! Наступление Даву оказалось остановлено.

А затем наконец подошел запыхавшийся корпус Лестока, сходу вступивший в кровавый бой. Канонирам Ермолова удалось перевести дух, пока пруссаки и казаки Платова под звуки бравурного марша контратаковали корпус Даву. Спасать положение французов был брошен генерал Фриан, прикрывавший отход братьев по оружию. Но и пушкари Алексея Петровича показали, что есть еще порох в пороховницах! Они переносили свои орудия на руках все дальше и дальше вперед, поддерживая Ле стока с фланга. Уже Даву пришлось приложить все свое мастерство, чтобы отойти на исходные позиции и там закрепиться. 12-часовую мясорубку остановила рано опустившаяся зимняя ночь, но израненные и порядком обескровленные армии остались стоять на поле сражения, ожидая приказов своих главнокомандующих. Первым, как известно, все же отошел Беннигсен. И хотя кое-кто из современников, а потом и историков его за этот шаг пытался корить, но у него были на то причины: он все свои резервы уже ввел в дело, а у Бонапарта еще имелись опоздавший и почти нетронутый корпус Нея, простоявшая без дела Старая гвардия и на подходе – корпус Бернадота.

Парадоксально, но за подвиг при Эйлау (а до этого еще были Голымин, Морунген и Вольфсдорф) Ермолов получил не орден Св. Георгия 3-й степени, как об этом рапортовал его начальник П. А. Багратион. Его наградили орденом Св. Владимира 3-й степени.

Успех позднее посчитали всецело заслугой начальника артиллерии правого фланга молодого Кутайсова.

Все понимали, что Алексея Петровича обошли наградой, но никто ничего поделать не мог: Аракчеева «на кривой кобыле» Беннигсен объехать не решился, хоть и признавал, что одного из героев Эйлау явно обидели. После Эйлау в армию прибыл Александр I. Вместе с ним подошла 1-я гвардейская дивизия великого князя Константина Павловича, который еще со времен походов Суворова в Италию и Швейцарию был на дружеской ноге с Багратионом. Последний представил Ермолова цесаревичу и намекнул, что героя незаслуженно обошли наградами. Знакомство переросло в покровительство. Константин Павлович поведал брату о «наградной ошибке», и на параде по случаю приезда прусского короля Фридриха Вильгельма III император, представляя образцовую конную батарею Ермолова (не потерявшую в кровавом месиве под Эйлау ни одной пушки, ни одной лошади и ни одного передка), присовокупил, что это один из лучших «генералов». Прусский король понял «прозрачный намек» и поспешил наградить Аексея Петровича орденом Пур ле Мерит. Сам Ермолов писал об этом: «Ордена сии были из первых, и еще не были унижены чрезвычайным размножением».

Следующим знаковым боем в послужном списке Ермолова стало жаркое дело под Гутштадтом. Артиллерийский огонь его батарей, как всегда, был эффективен, но несогласованность действий русских генералов Багратиона, Дохтурова, Горчакова и Остен-Сакена не позволила им разбить отдельно стоявший корпус маршала Нея, и тот с немалыми потерями сумел ретироваться за реку Пасаргу. Зато наш бравый полковник получил давно причитавшегося ему Св. Георгия 3-й степени.

Еще один сколь кровавый, столь и безрезультатный бой, в котором довелось поучаствовать канонирам Ермолова, завязался в окрестностях Гейльсберга по инициативе французов. Поначалу кинувшейся в атаку без пехотно-артиллерийского прикрытия кавалерии лихого Мюрата сопутствовала удача, но потом он со своими всадниками попал под фланговый огонь удачно размещенной русской батареи нашего героя. Шедший на подмогу французам корпус Сульта еще только-только начал разворачиваться, и авантюра Мюрата могла окончиться катастрофой. В критический момент боя лишь отчаянная атака гусарских эскадронов Лассаля спасла Мюрата от русских драгун Уварова. Потрепанным кавалеристам Мюрата удалось откатиться на исходные позиции под прикрытие пехоты и пушек генерала Савари. Все попытки атаковать солдат Сульта оказались безрезультатны: русские артиллеристы в тот день были бесподобны. С наступлением ночи кровопролитный бой не прекратился. Это подошедший Ланн вдруг решил непремено добиться победы и бросил своих солдат в 10 часов вечера в страшную ночную атаку, но получил жесточайший отпор: все та же ермоловская конно-артиллерийская рота косила его гренадер картечными залпами в упор. Как всегда хладнокровный Ермолов подпускал противника очень близко, решительно заявив адъютанту цесаревича, что будет стрелять только тогда, когда отличит в сгустившихся сумерках «белокурых от черноволосых», т. е. русских от французов. А ведь в самом начале сражения наш полковник-храбрец, выехавший на рекогносцировку своей позиции, чуть не попал в плен к вражеским кирасирам: его спас лишь быстроногий конь. Но и на этот раз все обошлось – капризная девка по имени Фортуна хранила своего любимца! Восхищенный невероятной отвагой Ермолова, великий князь, человек грубый и, как считалось, смелый, после этого случая всегда выказывал Алексею Петровичу публичное благорасположение. С этого времени Ермолов неизменно пользовался высоким покровительством цесаревича в служебных делах.

В драматически развивавшемся сражении под Фридландом Ермолов опять находился в самом пекле, но чудом остался жив. Отличившись во всех важнейших битвах этой войны – под Голымином, Морунгеном, Вольфсдорфом, Прейсиш-Эйлау, Петерсвальдом, Гутштадтом, Пассарге, Гейльсбергом и Фридландом, 29-летний Алексей Петрович еще выше поднял свое реноме блестящего артиллерийского командира.

После всех отличий ермоловских артиллеристов их лихой командир не без оснований рассчитывал на звание генерал-майора. Константин Павлович дважды представлял его к этому званию. Но император смотрел на дело иначе. Не помогло и прошение об отставке. Александр I ее не принял. От амбициозного полковника-артиллериста он «откупился» двумя наградами: Св. Георгием 3-й степени, алмазными знаками к уже имевшемуся у него ордену Св. Анны 2-й степени и золотой шпагой «За храбрость».

И все же после трудных объяснений с Ермоловым генерал-инспектор русской артиллерии граф А. А. Аракчеев переменил отношение к Алексею Петровичу и даже стал ему покровительствовать. В 1808 г. Ермолов наконец получил чин генерал-майора и назначение инспектором конноартиллерийских рот. Ему довелось инспектировать Молдавскую армию генерал-лейтенанта Михаила Андреевича Милорадовича. Тот по привычке попытался «закормить» инспектора байками о своих подвигах как на поле боя с турками, так и с местными красавицами-валашками, но Ермолов дело свое провел строго и указал в рапорте все как есть, а не так, как хотелось бы Милорадовичу.

С октябре 1809 г. Ермолов командовал артиллерийской бригадой в дивизии сына А. В. Суворова – генерала Аркадия Александровича Суворова, а затем резервными войсками на юго-западной границе с Галицией. Молодой горячий генерал не раз просился поехать на театр войны с Турцией, но не получил на это разрешения. С 1809 г. командовал резервными войсками в Киевской, Полтавской и Черниговской губерниях. В мае 1811 г. его перевели в Петербург командиром гвардейской артиллерийской бригады. Одновременно с ней командовал гвардейской пехотной бригадой (лейб-гвардии Измайловский и Литовский полки). На пороге новой войны с Наполеоном, с марта 1812 г., Алексей Петрович уже командир гвардейской пехотной дивизии.

После начала Отечественной войны 1812 года по настоянию М. Б. Барклая-де-Толли Ермолов заменил Ф. О. Паулуччи на посту начальника Главного штаба 1-й Западной армии. Ермолова отличали поразительная работоспособность, неиссякаемая энергия, исключительная распорядительность, поразительное умение стремительно ориентироваться в изменяющейся обстановке, уникальная память на цифры, способность четко формулировать распоряжения и приказы командующего, организовывать военную разведку и борьбу со шпионажем.

Как и командующий 2-й Западной армией П. И. Багратион, Алексей Петрович тяготился отступлением и планом Барклая, но все же смирял самолюбие «во имя пользы отечества». Сам Барклай-де-Толли в своем «Изображении военных действий» так характеризует Ермолова: «Человек с достоинством, но ложный и интриган». Кстати, столь же нелестен и отзыв о нем Александра I: «Сердце Ермолова было так же черно, как его сапог». Барклай и Ермолов «делывали» друг дружке мелкие неприятности, но последний все же отдал должное командующему как одному из тех, кто спас Россию «своим промедлением».

По личной просьбе Александра I Ермолов (как, впрочем, и Э. Ф. де Сен-При, начальник штаба 2-й армии Багратиона) писал ему обо всем происходившем. Многие считают, что эти «записки» очень смахивали на доносы. Как начальник штаба Петр Алексеевич много сделал для успешного соединения двух армий под Смоленском, но при этом всячески стремился «сподвигнуть» Багратиона на прошение царю о единоначалии в армии. В их переписке Алексей Петрович всячески подталкивал Петра Ивановича к этой «акции». В письмах ближайшим сотрудникам императора Багратион уже давно не выбирал выражений, характеризуя Барклая: «подлец, мерзавец, тварь». В то же время именно Ермолов был свидетелем дикого скандала, который закатил Багратион Барклаю после Смоленска, когда один назвал другого «немцем», получив в ответ прозвище «дурак». Только благодаря Ермолову мало кто узнал о деталях скандала, поскольку Алексей Петрович, по его собственным словам, «стоял у ворот, отгоняя всех, кто близко подходил, говоря, что командующие очень заняты и совещаются между собою». И наконец, именно он не единожды писал императору об острой необходимости назначения единого командующего, поскольку только тогда «дело пойдет». При этом Ермолов признавал, что ни Барклай, ни Багратион в сложившейся обстановке на роль главнокомандующего не годятся. И действительно, первый «был слишком осторожен» и не имел авторитета в армейской среде, а второй – «безрассудно отважен… хотя и имел склонность к принятию разумных решений». Александр I не видел среди своих генералов «человека приличного по обстоятельствам», которого можно было бы назначить главнокомандующим.

Еще под Смоленском Алексей Петрович не исключал оставления Москвы: «…если судьба позволит [французам] овладеть ею, кажется, и то к благу нашего народа: не окончив войны, будем защищаться до последней крайности… » Уже тогда он полагает, что голод и холод довершат то, что не успеют сделать солдаты летом. 7 августа 1812 г. Ермолова представили к званию генерал-лейтенанта, но производство в связи с военным лихолетьем затянулось. А затем грянуло генеральное сражение на поле Бородина, в котором Петр Алексеевич фактически выполнял обязанности начальника штаба Кутузова, находясь при главнокомандующем.

При выборе позиции под Бородином Ермолов, как и положено начальнику штаба, постоянно находился рядом с Кутузовым. В разгар битвы Михаил Илларионович направил его на левый фланг, во 2-ю армию, где был тяжело ранен Багратион. Потеряв командующего, войска пришли в такое расстройство, что некоторые части армии можно было привести в порядок, лишь отведя их на расстояние выстрела. С этой задачей уже справился П. П. Коновницын, успевший отойти за Семеновский овраг. Но и Ермолов, спешивший туда с тремя ротами конной артиллерии, помог в этот критический момент преодолеть смятение. Увидев, что центральная батарея H. Н. Раевского, ставшая после падения Багратионовых флешей главным пунктом русской позиции, тоже взята французами, Алексей Петрович понял, к чему может привести потеря господствующей высоты. С обнаженной саблей он лично повел 3-й батальон Уфимского полка в штыковую атаку. По пути к ним присоединились остатки 18, 19, 40-го Егерских полков. В атаку шли как на параде, браво, не пригибаясь, развернутым фронтом, чтобы линия казалась длиннее и охватывала большее количество неприятеля. Для воодушевления своих бойцов Ермолов стал бросать в сторону Курганной батареи… солдатские Георгиевские кресты, находившиеся у него в кармане. «Кто дойдет, тот возьмет!» – гаркнул Алексей Петрович. Загремело «Ураа-а-а-а!». Все до одного посланные с ним свитские офицеры Барклая с обнаженными саблями мужественно шли по бокам. Зрелище было эпическое: впереди группа офицеров в парадных мундирах и за ними железный лес штыков. Но не все дошли до Курганной батареи, она «дохнула» им в лицо дымом и пламенем, брызнула смертоносным ливнем картечи. Мало кто вернулся из атаки – резня была беспощадная, звенел метал и неслась трехэтажная ругань, но батарею вернули, переколов и порубив всех французов.

Несмотря на сильную контузию ядром, сам Ермолов еще несколько часов руководил обороной этой важнейшей позиции, пока не был ранен картечью в шею и не унесен с поля боя.

Ф. А. Рубо. Бородинская битва. Фрагмент. 1912 г.

Именно с ним в героическую атаку на Курганную батарею пошел начальник всей русской артиллерии граф Кутайсов. Ермолов по-отечески укорял его: «Александр Иванович, ты ведь всегда бросаешься туда, куда тебе не следует, давно ли тебе был выговор от главнокомандующего за то, что тебя нигде отыскать не могли. Я направлен во 2-ю армию… приказывать там именем главнокомандующего, а ты-то что там делать будешь?» Вспыльчивый как порох Кутайсов из принципа увязался с ним в атаку, из которой не вернулся! Его изуродованное тело так и не опознали: нашли лишь орден Св. Георгия 3-й степени и золотую именную наградную саблю «За храбрость». Парадоксально, но вечером в канун битвы Ермолов «напророчил» Кутайсову смерть: «Мне кажется, что завтра тебя убьют». Что это было? Голос судьбы?

Интересна оценка Ермоловым руководства Кутузовым Бородинским сражением. Он потом утверждал, что «князь М. И. Кутузов, пребывавший постоянно на батарее у селения Горки», не понимая, «сколь сомнительно и опасно положение наше, надеялся на благоприятный оборот. Военный министр, обозревая все сам, давал направление действиям, и ни одно обстоятельство не укрывалось от его внимания». По Ермолову, Барклай, а не Кутузов приказал Дохтурову взять гренадерскую дивизию и привести в порядок левый фланг. И опять же Барклай, а не главнокомандующий сменил обескровленные войска Раевского на свежий корпус Остермана-Толстого. Это при том, что до Бородина Ермолов был весьма скептически настроен к «военному министру» во главе армии.

Сам Кутузов высоко ценил боевые качества Ермолова: «Он рожден командовать армиями». Однако Михаил Илларионович справедливо видел в начальнике своего штаба доверенное лицо императора, поэтому не очень благоволил к нему. Так если за Бородино Барклай представил Ермолова к ордену Св. Георгия 2-й степени, то главнокомандующий ограничился лишь орденом Св. Анны 1-й степени. В свою очередь, энергичный Ермолов сетовал на оборонительную стратегию старика Кутузова и вызвал его неудовольствие, когда на военном совете в Филях вместе с генералами Беннигсеном, Дохтуровым, Коновницыным громко высказался против оставления Москвы без нового сражения.

Поведение Ермолова на том памятном совете весьма интересно. Он, как и Барклай, посещал место возможных позиций русской армии для нового сражения и прямо там же категорично высказался против боя. Но на совете ему – младшему по чину – пришлось первым высказывать свою точку зрения. Как начальник штаба он пользовался большим авторитетом, и на него могли сориентироваться колеблющиеся. Дорожа репутацией патриота и своей популярностью в армии, подавляющее большинство которой приходило в отчаяние при мысли о сдаче Москвы, Алексей Петрович высказался в пользу нового сражения. Кутузов явно не ожидал такого поворота, он обиделся и не забыл двуличности Ермолова. Скорее всего, Ермолов был готов к сдаче Москвы без боя, но признаться в этом первым не решился. Недаром великий князь Константин Павлович говорил, что Ермолов часто поступал «с обманцем».

Позже Ермолов писал, что Кутузов наверняка заранее решил после Бородина сдать Москву без нового сражения, в исходе которого был неуверен. Он не решался первым объявить об этом. В Филях его спас Барклай, заявивший о суровой необходимости оставить город ради сохранения армии. Кутузов ловко воспользовался замешательством генералитета и в наступившей тишине произнес историческую фразу: «Приказываю отступать».

Так или иначе, но именно на Ермолова с Милорадовичем и Барклаем Кутузов возложил ответственность за организацию порядка при оставлении Москвы. Безусловно, это были как раз те люди, которые в любых ситуациях не терялись и не теряли лица.

Когда на Боровском перевозе возникла страшная толчея – обозы и экипажи частных лиц мешали армейскому арьергарду в порядке покинуть Москву, – Ермолов приказал конной артиллерийской роте навести орудия на мост. Последовала резкая как выстрел команда: «Картечью по обозникам целься!» Испуганные «обозники» все как один побросали свой скарб и вмиг очистили перевоз. (На самом деле Ермолов успел шепнуть на ухо офицеру-артиллеристу, что это всего лишь демонстрация и заряжать пушки не надо!) Знаменитый лейб-медик Виллие, свидетель происшествия, так отреагировал на случившееся: «Алексей Петрович! Человек больших возможностей!»

После Бородина и ухода из Москвы Алексей Петрович, исполняя обязанности начальника объединенного штаба 1-й и 2-й армий, сыграл видную роль в сражении под Малоярославцем, где он отдавал распоряжения от имени главнокомандующего. Ермолов проявил прозорливость, инициативу и решительность при перехвате путей отступления наполеоновской армии на Калугу. Считается, что именно он, выдвинув корпус Дохтурова на Калужскую дорогу, преградивший путь армии Наполеона и сражавшийся весь день до подхода главных сил. Наполеон был вынужден отступать по разоренной Смоленской дороге, что во многом способствовало катастрофе французских войск.

Получив жесткий приказ от Кутузова: «Не давать французам передышки! Гнать безостановочно!», в период контрнаступления Алексей Петрович постоянно находился при авангарде и решал вопросы организации преследования. Ставший уже к тому времени генерал-лейтенантом, он со своим усиленным егерско-гренадерским отрядом отличился в сражениях при Заболотье, Вязьме, Красном. Кутузов был доволен действиями Ермолова: «А я еще сдерживаю полет этого орла… Ему бы армией командовать!» Отправляя его вперед, он постоянно напутствовал Алексея Петровича: «Голубчик, будь осторожен, избегай случаев, где ты можешь понести потерю в людях! …Днепр не переходи. Переправь часть пехоты, если атаман Платов найдет то необходимым!» «Ручаюсь за точность исполнения!» – рапортовал Алексей Петрович и поступал… по-своему.

С декабря 1812 г. Алексей Петрович был уже командующим всей артиллерией в действующей армии. После перехода русских войск через Неман Ермолов возглавил артиллерию союзных армий. 2 мая 1813 г. после неудачного сражения при Лютцене Ермолов был обвинен Витгенштейном в нераспорядительности и переведен на пост командира 2-й гвардейской пехотной дивизии.

21 мая, во второй день сражения при Бауцене, к 17 часам, несмотря на всю отвагу русской гвардейской кавалерии и артиллерии Ермолова, давление французов в центре стало столь сильным, что Александр I дал приказ немедленно отступать с центральных позиций. Арьергард был поручен Ермолову, и он восстановил свою репутацию. Только его решительные действия обеспечили отход армии без крупных потерь. Но, хотя сам Витгенштейн представил донесение о доблестных действиях Алексея Петровича (спасено было не менее 50 пушек), его подвиг остался без царского внимания и наград.

22 мая Ермолов был атакован войсками генералов Латур-Мобура и Рейнье у Кетица и отступил к Рейхенбаху. В сражении под Кульмом Алексей Петрович возглавлял 1-ю гвардейскую дивизию, а после тяжелейшего ранения генерала А. И. Остермана-Толстого принял командование над русскими войсками. Он находился в самом пекле боя. В самый критический момент, сражаясь целый день против вдвое превосходящего по численности противника, гвардия Ермолова спасла своим геройским самопожертвованием всю союзную армию, обеспечив ей конечную победу. 37-тысячный французский корпус одного из лучших наполеоновских генералов Жозефа Доминика Вандама был разбит в пух и прах, потеряв 10 тыс. убитыми и ранеными, 12 тыс. пленными, 84 пушки, 200 зарядных ящиков и весь обоз. Более того, лишившись этого корпуса, Бонапарт отчасти утратил и стратегическую инициативу.

Прямо на месте сражения Ермолов был награжден орденом Св. Александра Невского. От прусского короля за Кульм он получил крест Красного орла 1-й степени.

Всего за период с 1812 по 1814 г. его получили 48 человек, в том числе Лохтуров, Милорадович, Остерман-Толстой, Раевский, Барклай, Коновницын, Ермолов и др.

По словам Дениса Давыдова, «знаменитая Кульмская битва, которая в первый день этого великого по своим последствиям боя принадлежала по преимуществу Ермолову, служит одним из украшений военного поприща сего генерала». Когда один из флигель-адъютантов императора привез тяжело раненному Остерману-Толстому орден Св. Георгия 2-й степени за Кульм, то граф распорядился передать его генералу Ермолову, «который принимал важное участие в битве и окончил ее с такою славою».

В кровопролитной и судьбоносной Битве народов под Лейпцигом 1813 г. Ермолов, командуя русской и прусской гвардиями, уже в первый день сражения решительной атакой вклинился в центр позиций Наполеона, лишив его возможности маневра.

В сражении на Монмартрских высотах Парижа в марте 1814 г. Алексей Петрович командовал объединенной русской, прусской и баденской гвардией. После капитуляции французов ему, как одному из самых образованных генералов, Александр I поручил написать манифест о взятии Парижа.

После подписания в мае 1814 г. Парижского мира Александр I перед выездом из Парижа в Лондон отправил Ермолова в Краков (находившийся на границе с Австрией) в качестве командующего 80-тысячной Обсервационной армией, формировавшейся в герцогстве Варшавском. Войска на границе нужны были России: в преддверии запланированного конгресса в Вене ожидалось несогласие со стороны Австрии при определении новых границ.

После бегства Наполеона с острова Эльба и возвращения в Париж в марте 1815 г. начались знаменитые «Сто дней». Против него снова ополчилась вся монархическая Европа.

В апреле 1815 г. Ермолову в подчинение вместо резервных войск был передан 6-й корпус, временно составленный из двух пехотных, одной гусарской дивизии и нескольких казачьих полков. Тогда же он по приказу выдвинулся из Кракова и перешел границу, направившись во Францию. 21 мая Ермолов уже был в Нюрнберге, а 3 июня – в пограничном с Францией городе Аюб. Однако принять непосредственное участие в военных действиях его корпусу не пришлось. Английские и прусские войска разбили Бонапарта в битве при Ватерлоо 18 июня 1815 г.

Однако Александр I не преминул снова «с визитом вежливости» посетить Париж, и генералу Ермолову с войсками все же пришлось вступить во Францию. На Рейне Ермолову вместо 6-го корпуса был дан гренадерский. Часть его под началом Алексея Петровича последовала в Париж «для содержания при государе караула». Был он и на знаменитом параде в Вертю, где образцовость 150-тысячной при 540 орудиях русской армии настолько потрясла всех иностранных государей и знавших толк в своем кровавом ремесле полководцев от Веллингтона до Блюхера, что крайне довольный император, повернувшись к Ермолову, заметил: «В России считают меня весьма ограниченным и неспособным человеком; теперь они узнают, что у меня в голове что-нибудь да есть!» В Париже Алексей Петрович испросил увольнение в отпуск по болезни на шесть месяцев.

Из Парижа он вернулся с гренадерским корпусом не в герцогство Варшавское, а уже в Царство Польское. В начале мая 1815 г. в Вене были подписаны русско-прусский и русско-австрийский договоры. 20 июля Ермолов находился в Варшаве, где было торжественно объявлено о восстановлении Царства Польского, и был свидетелем, как войска польской армии присягнули императору Александру I.

С мая по ноябрь 1815 г. Ермолов – командир гвардейского корпуса. Затем он сдал руководство генералу Ивану Федоровичу Паскевичу и выехал в Россию, чтобы провести несколько месяцев в Орле у своих престарелых родителей.

В 1816 г. началась, наверное, самая яркая страница биографии Алексея Петровича. Он был назначен командиром отдельного Грузинского (с 1820 г. – Кавказского) корпуса, а с 1816 г. еще и управляющим по гражданской части на Кавказе и в Астраханской губернии. Как выражался сам Ермолов, любивший римскую классику, он стал «проконсулом» Кавказа. Назначив Ермолова на дальнюю окраину Российской империи, Александр I удалил из Петербурга очень популярного в армии генерала. Сам Алексей Петрович писал, что при одной мысли о петербургских парадах и разводах у него «мурашки по коже задирают». Судя по всему, герою хотелось уехать из послевоенной столицы на Кавказ. В письме к М. С. Воронцову он признавался: «Снится этот дивный край». Но это уже другая история, лежащая за пределами нашего повествования.

В 1826 г., когда началась война с Персией, многие при дворе обвинили Ермолова в попытках спровоцировать нападение соседей. Кроме того, во время присяги Кавказского корпуса Алексей Петрович проявил себя сторонником цесаревича Константина. Неясной осталось и степень причастности «проконсула» к событиям 14 декабря 1825 г. Поэтому новый император Николай I ему не доверял. Едва достигнув 50 лет, человек кипучей энергии, огромного административного и боевого опыта, Ермолов испросил отставку и получил ее. Еще более 30 лет он, обреченный на бездействие, жил попеременно то в Москве, то в Орле.

Вспомнив на склоне лет уроки далекого детства, когда он обучился переплетному ремеслу, Алексей Петрович собственноручно переплетал книги своей библиотеки и приводил в порядок мемуары. Ермолов выработал изумительный «тацитовский слог». Недаром В. А. Жуковский сказал о нем: «Захочет – о себе, как Тацит, он напишет / И лихо рукопись свою переплетет».

Ермолов просто и кратко писал по-русски, по-французски, по-латыни и оставил замечательные по литературной и исторической ценности, но порой очень саркастические «Записки». Отойдя от государственных дел, Ермолов, любивший серьезное чтение и хорошо знакомый с классиками, общался с М. П. Погодиным, встречался с А. С. Пушкиным, молодым Л. Н. Толстым и многими знаменитыми современниками. Считая поэтов гордостью нации, он с огромным сожалением отзывался о ранней смерти Лермонтова.

«Когда Алексей Петрович, – рассказывал знаменитый мемуарист XIX в. Ф. Ф. Вигель, – появлялся в театре или в собрании, приверженные к нему русские люди, и старые и молодые, оборачивались всегда в ту сторону, где стоял Ермолов, опершись на свою верную саблю, и задумчиво смотрели на его белые волосы, на эту львиную голову, твердо стоявшую еще на исполинском туловище, и в потускневших глазах его искали глубоко запавшие мысли».

С началом Крымской войны 1853—1856 гг. московское дворянство избрало его начальником ополчения в семи губерниях. Для 76-летнего Алексея Петровича эта должность была лишь почетной, и в мае 1855 г. из-за разногласий с командованием он покинул пост. 11 (23) апреля 1861 г. Алексей Петрович Ермолов скончался в Москве. «Завещаю похоронить меня как можно проще, – писал он. – Прошу сделать гроб простой, деревянный, по образцу солдатского, выкрашенный желтою краскою. Панихиду обо мне отслужить одному священнику. Не хотел бы я ни военных почестей, ни несения за мною орденов, но как это не зависит от меня, то предоставляю на этот счет распорядиться кому следует. Желаю, чтобы меня похоронили в Орле, возле моей матери и сестры; свезти меня туда на простых дрогах без балдахина, на паре лошадей… а через Москву, вероятно, не откажутся стащить меня старые товарищи артиллеристы».

Москва провожала генерала двое суток, а жители Орла по прибытии тела на родину устроили грандиозную панихиду. Площадь перед Троицкой церковью, где шло отпевание Ермолова, и все прилегающие улицы были заполонены людьми. В Санкт-Петербурге на Невском проспекте во всех магазинах были выставлены его портреты. Похоронили Ермолова в Орле в особом приделе Троицко-Кладбищенской церкви.

P. S. Культовую фигуру в истории русской армии первой четверти XIX в. Алексея Петровича Ермолова – человека государственного ума, властного и независимого как во взглядах, так и в действиях – считали и считают противником аракчеевского режима, сторонником суворовских методов воспитания и обучения войск, выступавшим против линейной тактики и кордонной стратегии. За свой долгий век он совершил немало славных дел. Недаром его популярность в войсках была выше, чем у остальных русских героев войн с Наполеоном. Поэт-партизан Денис Давыдов называл его «ангелом-хранителем русских войск». Вторит ему в своих записках и Д. И. Писарев: «Ермолов напоминает собою людей Святославова века; он всегда при сабле, всегда спит на плаще». Начав драгуном, Ермолов перешел в артиллерию, которой остался верен до конца своей службы, и именно как артиллерист снискал себе самую громкую славу. Храбрость и умение в критические моменты боя брать на себя всю ответственность за его исход стали его отличительными чертами. О его невероятном хладнокровии и непревзойденной лихости – Ермолов предпочитал подпускать противника на дистанцию прямого выстрела в упор и только тогда открывать огонь – еще долго ходили легенды. И все же главным делом жизни Алексея Петровича были не кровавые войны с Францией, а многолетняя изнурительная борьба на Кавказе. Здесь Ермолов остался памятен как выдающийся администратор и беспощадный командующий. Но это уже другая история, точно так же, как оценка души нашего героя…

Рассказывали, что, когда истекавшего кровью Михаила Андреевича, раненного отставным поручиком, принесли в казармы Конногвардейского полка, врач извлек пулю и показал ее генералу. Участник таких ярчайших событий века, как легендарный Швейцарский поход Суворова через Альпы, трагедия Аустерлица, Отечественная война 1812 г. и Заграничный поход русской армии, с облегчением сказал: «Слава Богу, это пуля не ружейная, не солдатская». Пуля оказалась со специальной насечкой; она разрывала при проникновении в глубь тела ткани больше, чем обычная. Умирающий Милорадович, собравшись с силами, пошутил: мол, жаль, что после сытного завтрака не смог переварить такого ничтожного катышка.

Перед самой смертью он продиктовал свою последнюю волю. Среди прочего там значилось: «Прошу государя императора, если то возможно, отпустить на волю всех моих людей и крестьян». Всего их набралось порядка 1500 душ. В 3 часа ночи на 15 (25) декабря героя многих походов и сражений не стало…

Генерал от инфантерии (1809 г.), граф (1813 г.), Михаил Андреевич Милорадович-Храбренович родился предположительно октября 1771 г. в Полтавской губернии на Украине. Его предки принадлежали к старинному сербскому роду и перешли на русскую службу при Петре I. Отец был внучатым племянником известного Михаила Ильича Милорадовича, которого Петр Великий пожаловал землями под Гадячем.

Между прочим, исторический анекдот гласит: «Было в Сербии одно семейство с многочисленными сыновьями. Все они состояли на военной службе, много воевали, и лишь один из них остался в живых. Вернувшись на родину, он недолго пробыл в родительском доме и опять отправился воевать. Руководивший войсками султан спросил, как его приняли дома. „Я им был мил, – отвечал молодой воин, – а они мне рады!”» Так и появилась фамилия.

Дж. Доу. Потрет М. А. Милорадовича. 1830-е гг.

У деда нашего героя Степана Михайловича от брака с Марией Ивановной Гамалей было шестеро сыновей, один из которых и стал отцом полководца. Его отец, Андрей Степанович Милорадович, принял участие в возведении на престол Елизаветы Петровны в 1741 г., за что стал гренадером Лейб-компании – привилегированной роты Преображенского полка. Воевал во время Семилетней войны (1756—1763 гг.). Уже в чине гусарского полковника поддержал дворцовый переворот 1762 г., возведший на престол Екатерину II. Андрей Степанович принял участие во всех войнах своего времени, достиг чина генерал-поручика и должности черниговского наместника. О матери известно гораздо меньше: ее звали Мария Андреевна Горленко, и она была племянницей белгородского епископа.

Очередной исторический анекдот о Милорадовиче связан с получением его отцом ордена Св. Александра Невского. Якобы отец попросил императрицу Екатерину II заменить высокую награду на зачисление его сына подпрапорщиком в лейб-гвардии Измайловский полк, который первым из всех гвардейских полков признал ее законность вступления на трон. В 1780 г. Михаил Андреевич был записан в измайловцы, а отцу вскоре пожаловали вышеуказанный орден.

Михаил помимо домашнего воспитания имел возможность поучиться за границей, благо состояние родителей позволяло такую роскошь. С семи лет он проживал в Германии и во Франции, где изучал с двоюродным братом Григорием французский и немецкий языки, арифметику, геометрию, историю, архитектуру, юриспруденцию, рисование, музыку и фехтование, военные науки: фортификацию, артиллерию и военную историю. Сначала четыре года юный Михаил учился в Кёнигсбергском университете, где тогда читал лекции сам Эммануил Кант. Еще два года – в Гёттингене. Затем – в Лейпциге, Берлине и Потсдаме. После чего для усовершенствования военных знаний, в частности артиллерии и фортификации, Милорадович отправился в Страсбург и Мец. Незадолго до возвращения в родные пенаты он был принят королем Франции Людовиком XVI и его супругой королевой Марией Антуанеттой, и сам король подписал визу на выезд. В ту пору это было в порядке вещей, и ничего экстраординарного в этом видеть не надо: существовала практика приглашения выпускников Меца королевской семьей, прежде чем вручить юношам аттестационные патенты.

По армейской лестнице чинопроизводства подтянутый, молодцеватый и исполнительный Михаил Андреевич взлетает вверх «без сучка и задоринки». В неполные 12 лет он уже сержант, а в 15 – прапорщик. В ходе Русско-шведской войны 1788—1790 гг. получил чин подпоручика, а затем и поручика. А 1 января 1792 г. он уже капитан-поручик. Спустя четыре года его пожаловали в капитаны. Красивый, остроумный, веселый танцор и ухажер Милорадович был своим среди гвардейской молодежи. Уже тогда с ним случались финансовые «казусы»: ему порой не хватало на красивую жизнь и приходилось занимать. Какое-то время его долги компенсировал отец, после его кончины денежные неурядицы преследовали нашего героя до гробовой доски. «Не понимаю, какой интерес жить без долгов», – шутил боевой генерал. По слухам, будучи при смерти, он довольно констатировал: «Ну, кажется, теперь я расквитаюсь со всеми моими долгами». После его смерти проданного имения едва хватило на покрытие долгов.

Благополучно пережил наш герой и плац-парадные испытания в царствование Павла I. Распорядительность и исполнительность рослого и статного гвардейского капитана пришлись по душе императору, обожавшему разводы и экзерциции. 16 сентября 1797 г. – Милорадович уже полковник, а к июлю 1798 г. – генерал-майор и шеф Апшеронского мушкетерского полка. И это в 27 лет! Полк стал называться «мушкетерским генерал-майора Милорадовича», что было большой честью, поскольку Апшеронский полк считался одним из лучших. Путь от прапорщика до генерала Милорадович проделал за неполные 10 лет! А у некоторых вся жизнь уходила на то, чтобы достичь полковничьего чина.

Осенью 1798 г. Милорадович со своим Апшеронским полком в составе 20-тысячного корпуса генерала Андрея Григорьевича Розенберга вошел в пределы союзной России Австрии – император Павел I готовился к войне с революционной Францией. Весной следующего года Милорадович уже добрался до Апеннинского полуострова, где ему предстояло участие в Итальянском походе А. В. Суворова, а затем и в Швейцарском походе, за славу которого один из лучших маршалов Наполеона – Андре Массена готов был отдать все свои победы.

Именно эти кампании сыграли очень важную роль в становлении Милорадовича как боевого командира. При встрече на итальянской земле Суворов демонстративно отличил сына старинного приятеля и покровительствовал ему.

Тогда наш балканский молодец усвоил суворовскую удаль, предприимчивость и доброе отношение к солдату, которые в дальнейшем принесли ему популярность. Не обладая особыми тактическими и стратегическими способностями, Милорадович будет брать необычайной находчивостью, невероятной быстротой и поистине былинной удалью. Именно под началом Суворова судьба свела двух будущих героев войн с Наполеоном – Милорадовича и Багратиона. Они были приблизительно одного возраста и всю жизнь соперничали друг с другом. Чуть более старший Багратион стал генералом чуть позже Милорадовича и потому считался «младше» по чинопроизводству. В ту пору это значило очень многое!

В Итальянской и Швейцарской кампаниях Суворова наш герой всегда находился на острие главного удара – впереди своего полка, и не раз его личное мужество решало исход боя. Впервые это случилось на реке Адде (порой его называют сражением при селении Лекко) 15—17 апреля 1799 г. В той тяжелой битве французы революционного генерала Жана Виктора Моро, соперника самого Бонапарта, заняли выгодную позицию на крутом обрывистом берегу Адды. Несмотря на серьезное численное превосходство русских и австрийцев, в первый же день французы стали так сильно наседать на отряды переправившегося через реку генерал-майора П. И. Багратиона, что потеснили их. Русских спасли только своевременная помощь другого генерал-майора – Милорадовича и… наступившая ночь! Милорадович предоставил именно Багратиону право успешно закончить бой, сказав при этом, что здесь не место считаться старшинством! Суворов, лично поблагодарив Милорадовича за достойный поступок, упомянул о нем в донесении государю и объявил в приказе по армии. За победу при Адде император пожаловал Милорадовичу орден Св. Анны 1-й степени, а его солдатам – по серебряному рублю.

С Михаилом Андреевичем, а вернее, с его любимыми апшеронцами связан и один печальный эпизод в самом начале Итальянского похода. Под именем графа Романова в армию прибыл сын императора Павла I великий князь Константин Павлович. 20-летний юноша очень спешил: проведав от генерал-поручика Вилима Христофоровича фон Дерфельдена, что Суворов ведет войну очень быстро, Константин боялся, что ему не придется повоевать и не достанется боевой славы. Но он напрасно торопился – все еще только начиналось!

Ф. Виньон. Портрет великого князя Константина Павловича. Гравюра. 1814 г.

По самоуправному указанию цесаревича солдаты генерала Розенберга вступили в бой с превосходящими силами Моро под Бассиньяно. Началось все с того, что юный «Александр Македонский» подначил решившего было отходить на более выгодные позиции генерала Розенберга, упрекнув его в трусости, на неоправданную атаку вражеской крепости. Для самолюбивого Розенберга великокняжеский упрек-окрик был чем-то сродни удару хлыста по боевой репутации. В результате лишь стойкость пришедших на выручку солдат Милорадовича спасла положение. Милорадович потерял под собой двух лошадей и сломал саблю, со знаменем в руках водил гренадер в штыки. Русским удалось продержаться до темноты. Только чудом им удалось отступить, потеряв всю артиллерию, 2500 человек (в том числе 50 офицеров ранеными и генерала Чубарова).

Неуемное желание царевича побывать в «деле» дорого обошлось армии. Доподлинно неизвестно, как Суворов отчитал Константина Павловича. (Его свите и самому Розенбергу были пообещаны военный трибунал и Сибирь!) Но более царевич, вышедший после головомойки от «русского Марса» заплаканным, никогда не позволял себе своевольничать, став со временем ревностным поклонником суворовской «Науки побеждать», и с отличием проделал Итальянский и Швейцарский походы. Он весь переход через Альпы совершил пешком.

Суворов так оформил приказ по армии, что мало кто понял, какие именно события случились под Бассиньяно. Больше всех «выиграл» от жаркого дела Милорадович. Именно с той поры он сблизился с Константином

Павловичем, которого и раньше знал как шефа лейб-гвардии Измайловского полка. Будучи с ним на короткой ноге, Михаил Андреевич всю свою оставшуюся жизнь пользовался его благорасположением. Их дружба – они активно переписывались – оборвется лишь четверть века спустя, когда бравый генерал попытается «вручить» опустевший престол цесаревичу Константину, но тот категорически откажется. Но всему свое время…

Если верить рассказам, именно в ту пору Милорадович показал всем свою исключительную храбрость, граничащую с бахвальством. Переправляясь через реку на виду у французов, он специально привлек к себе внимание вражеских стрелков. Михаил Андреевич вынул из кармана ленту ордена Св. Анны и, надев ее на себя, усмехаясь, бросил офицерам: «Посмотрим, умеют ли они стрелять?!» Недюжинная личная отвага всегда будет краеугольным камнем его полководческого мастерства, в чем он был сродни наполеоновским маршалам Мишелю Нею и Иоахиму Мюрату.

Несчастливое для русской армии дело под Бассиньяно упрочило боевую славу Милорадовича. Обожавший стремительных и решительных офицеров Суворов сразу оценил Милорадовича и назначил его своим дежурным генералом, по сути, допустив его в круг особ, которым он доверял. Более того, он поручал ему (как, впрочем, и другому своему любимцу – Багратиону) ответственные задания на ратном поле, благо солдаты его обожали. И наш молодец-удалец справлялся с ними на ура, в частности в многодневном сражении при Треббии 6—8 июня 1799 г. с французским генералом Жаном Стефаном Макдональдом, будущим наполеоновским маршалом. Столь же хорош Милорадович был со своими апшеронцами и в упорнейшем бою под Нови 4 августа 1799 г. Великолепен в Швейцарском походе. Удар его авангарда сыграл важную роль в разгроме французских войск, оборонявших у озера Обер-Альп подступы к Сен-Готардскому перевалу.

Авангард, на этот раз во главе с генерал-майором Милорадовичем (потрепанной дивизии Багратиона дали передышку), пошел вперед, то продвигаясь по узеньким тропинкам, то взбираясь на высочайшие горы, то спускаясь в пропасти. Часто приходилось переходить вброд речки. Туман стоял такой густой, что люди двигались на ощупь. Они упирались в камни штыками и прикладами, подсаживали друг друга, но бесконечные уступы поднимались все выше и выше. Все эти дни лил дождь, ночи выдались темные, холодные, с сильным северным ветром. Переход следовал за переходом, с ранней зари до глубоких сумерек. Шедшие ускоренным маршем солдаты, лошади и вьючные мулы скользили на крутых горных склонах, неслись вниз кубарем и гибли в пропастях.

Самыми трудными препятствиями в Альпийских горах оказались Урзерн-Лох (Урзернская дыра) и Тёйфельсбрюк (Чертов мост), перекинутый над рекой Рейс на высоте 25 м. Первая была в полном смысле слова дырой длиной 80 шагов, а шириной четыре шага. Почти круглая, сырая, она была настолько тесная, что там едва мог протиснуться груженый мул. В темном скальном проходе находилось орудие, стрелявшее картечью. Выйдя из туннеля, дорога, а вернее, тропка резко уходила вверх, образуя карниз на отвесной скале, а затем столь же круто обрывалась к узкому одноарочному мосту в 30 шагов над глубоким (23 м) ущельем, который обороняли французы. Здесь низвергалось несколько водопадов, рев и грохот разносились далеко вокруг. С моста дорога круто, почти отвесно поднималась в горы. Урзернская дыра и Чертов мост казались неприступными!

Еще с вечера Суворов выслал егерей генерал-майора графа H. М. Каменского-младшего (очень даровитого в военном деле младшего сына его недруга и соперника графа и фельдмаршала Михаила Федотовича Каменского) в обход через горы. Не дождавшись условного сигнала, он отдал приказ к лобовой атаке. В ночной атаке русские гренадеры из авангарда Милорадовича попытались миновать дыру, пойдя в штыковую атаку. Но встретили сильный ружейный и картечный огонь в упор. Лишь после того, как сзади туннеля наконец показались егеря Каменского, удалось уничтожить французский заслон, но противник все же успел взорвать часть моста. Большего он сделать не сумел: прицельной стрельбой егеря отогнали его.

Гренадеры подбежали к мосту и только тут увидели, что дальше зияет огромный провал. Повернуть назад было невозможно: задние подпирали передних. На узкой тропинке образовался затор. В него-то и ударили залпы французской картечи. Атака захлебнулась. Люди срывались и падали в пропасть.

Не долго думая, солдаты и офицеры передового отряда майора князя С. В. Мещерского 1-го из бревен обнаруженного рядом сарая под непрекращающимся огнем противника сделали настил, связав его шелковыми офицерскими шарфами и кожаными солдатскими ремнями.

Тем временем егеря майора Тревогина и мушкетеры полковника Свищева спустились к реке Рейс, перешли этот бурный горный поток по пояс в ледяной воде и вскарабкались по кручам на вершину противоположного берега, создав угрозу французским флангам. А в тыл врага снова сумел пробраться отряд удальцов Каменского-младшего.

Первые храбрецы, ведомые Мещерским, устремились по хлипкому настилу и упали, сраженные пулями французских стрелков. Геройски погиб и сам князь – раненный, он сорвался в Рейс. Но своей отчаянной штыковой атакой он и его гренадеры проложили дорогу всей армии.

Так, яростными штыковыми ударами, экономя патроны и порох, теряя друзей и товарищей, суворовские чудо-богатыри поднимались все выше и выше в горы. Ночь сменяла день, день уступал место ночи. В авангарде по-прежнему шли егеря из дивизии Милорадовича. Французы все время огрызались. Они старались зацепиться за каждую удобную для обороны позицию, но все было тщетно. Правда, вскоре у русских закончилось продовольствие. Теперь каждый ел то, что у него оставалось в сумке. Когда генерал Милорадович в обмен на пригорелую солдатскую лепешку отдал свой единственный кусочек сыра, то рядовые, ужаснувшись, чем питается их командир, сыра не взяли, но вскладчину поддержали его сухариками и кубиком сухого бульона.

За эти походы Милорадович был награжден не только орденом Св. Анны 1-й степени, но и орденом Св. Александра Невского и Мальтийским орденом. В свою очередь, австрийский император и король сардинский выразили свою признательность Милорадовичу: первый одарил его табакеркой, осыпанной алмазами, второй пожаловал орден Маврикия и Лазаря Большого Креста. Суворов подарил подчиненному свой миниатюрный портрет. Милорадович вставил его в перстень и на четырех сторонах его написал: «быстрота, штыки, победа, ура-а-ааа!» Суворов, увидев это, рекомендовал добавить между «штыками» и «победой» еще и пятое слово: «натиск», тем самым окончательно сформулировав свое полководческое кредо.

С той поры визитной карточкой суворовского ученика Милорадовича стало умение водить людей в бой тогда, когда одного бесстрашия и командирской удали недостаточно, а нужны еще твердость воли и отчаянная решительность. На правах дежурного генерала Милорадович устроил по пути через Богемию на родину великолепный пир в Праге. Аскетичный Суворов, пораженный пышностью и великолепием угощений, назвал его лукулловым пиром. Вскоре великий полководец умер, а у Милорадовича, резко выдвинувшегося среди других генералов, популярность в войсках стала расти как на дрожжах.

На несколько лет наступило военное затишье, и Михаил Андреевич предался тому, что было его второй натурой, – «красивой жизни». Этот великий охотник до тонкого убранства интерьеров, куда бы его ни забрасывала судьба, делал все возможное, чтобы поразить своих гостей и… посетительниц. Минимум раз в месяц внутренний вид комнат изменялся. Случалось, исчезала стена: ее заменяла колоннада! Появлялись новые окна! Приходя в гости, он тотчас начинал давать наставления хозяевам: «Вот этот диван поставил бы я туда-то, а это зеркало повесил бы здесь!» Почти все стены его дома были зеркальными или увешаны зеркалами. В курительницах дымили благовония, в вазах стояли живые цветы. Мягкая мебель с шелково-бархатной обивкой, блеск золота и фарфора, периодически звонящие антикварные часы и… томное освещение. В этом был весь Михаил Андреевич – ловелас в квадрате! Всю жизнь гремела его слава – военная и разгульно-будуарная!

В 1805 г. в Европе разразилась очередная война против Наполеона. 21 марта 1804 г. Бонапарт казнил принца французского королевского дома Луи Антуана де Бурбон-Конде, герцога Энгиенского, последнего представителя семейства Конде. Это событие взволновало монархическую Европу: герцога, по сути дела, тайно выкрали из баденского городка Эттенхейм и насильно привезли во Францию. Александр I предъявил претензии Наполеону и в ответ получил едкое напоминание о причастности к убийству своего отца императора Павла I. Бонапарт прямо написал, что если бы убийцы Павла I находились на территории Франции, то он бы, безусловно, выдал их Александру. Налицо была издевка: убийцы императора Павла находились в России, все их хорошо знали, и им ничего за преступление не было – они спокойно жили не тужили да добра наживали. Оскобленный Александр I вступил в союз с Австрией и послал свои войска на давно ожидавшуюся войну.

Ф. А. Рубо и К. Беккер. Сражение при Бородине. 1913 г.

Генерал-майор Милорадович снова воюет с французами, правда, на этот раз ведомыми самим Наполеоном. По дороге на войну он времени даром не терял, полностью оправдав свою куртуазную репутацию. Во время коротких квартировок в лежащих по пути поместьях Милорадович не мог не «облагодетельствовать» «прекрасную задумчивую графиню М.», «скромную и всеми дарованиями украшенную княгиню Л.», «молодую, любезную графиню Г.» и т. д.

Адъютант Милорадовича, поэт и писатель Федор Глинка, оставил словесный портрет своего генерала во время боя: «Вот он, на прекрасной, прыгающей лошади, сидит свободно и весело. Лошадь оседлана богато: чепрак залит золотом, украшен орденскими звездами. Он сам одет щегольски, в блестящем генеральском мундире; на шее кресты (и сколько крестов!), на груди звезды, на шпаге горит крупный алмаз… Средний рост, ширина в плечах, грудь высокая, холмистая, черты лица, обличающие происхождение сербское: вот приметы генерала приятной наружности, тогда еще в средних летах. Довольно большой сербский нос не портил лица его, продолговато-круглого, веселого, открытого. Русые волосы легко оттеняли чело, слегка подчеркнутое морщинами. Очерк голубых глаз был продолговатый, что придавало им особенную приятность. Улыбка скрашивала губы узкие, даже поджатые. У иных это означает скупость, в нем могло означать какую-то внутреннюю силу, потому что щедрость его доходила до расточительности. Высокий султан волновался на высокой шляпе. Он, казалось, оделся на званый пир! Бодрый, говорливый (таков он всегда бывал в сражении), он разъезжал на поле смерти как в своем домашнем парке; заставлял лошадь делать лансады, спокойно набивал себе трубку, еще спокойнее раскуривал ее и дружески разговаривал с солдатами… Пули сшибали султан с его шляпы, ранили и били под ним лошадей; он не смущался; переменял лошадь, закуривал трубку, поправлял свои кресты и обвивал около шеи амарантовую шаль, которой концы живописно развевались по воздуху. Французы называли его русским Баярдом, сравнивали с легендарным английским королем-рыцарем Ричардом Львиное Сердце, о его благородстве ходили легенды; у нас, за удальство, немного щеголеватое, Милорадовича сравнивали с французскими маршалами Мюратом и Неем. И он не уступал в храбрости всем им! Так, в критический момент Бородинской битвы, ожидая появления Дохтурова в центре обороны, он не выезжал из-под пуль и, воодушевляя солдат, якобы даже сел завтракать в районе Курганной батареи, там, где скрещивался огонь наибольшей силы». Один из самых неустрашимых генералов русской армии, богатой в ту эпоху на отчаянных храбрецов, генерал Ермолов писал Милорадовичу: «Чтобы быть везде при вашем высокопревосходительстве, надобно иметь запасную жизнь».

Во время отступления русской армии М. И. Кутузова от Браунау к Ольмюцу, он командовал отрядом – отдельной бригадой, которая должна была находиться поблизости от арьергарда генерал-майора Багратиона на случай его подкрепления. Со своими «чудо-богатырями» Михаила Андреевича Милорадович смог отличиться в целом ряде жарких арьергардных боев.

Переправа через приток Дуная реку Энс главных сил Кутузова, спешившего к Кремсу, прошла успешно, но спустя некоторое время кавалерия Мюрата настигла русский арьергард у Амштеттена. Его конница вместе с гренадерской пехотой генерала Удино стала теснить гусар Мариупольского полка. На помощь Багратиону были послана конно-артиллерийская рота Ермолова, чьи действия по прикрытию расстроенных русских эскадронов отличались не только удалью, но и высокой эффективностью. Вскоре подоспели и гренадеры генерала Милорадовича. Последний, в разгар боя пропустив сквозь свои ряды отступивших солдат Багратиона, запретил своим воинам заряжать ружья и грозно крикнул: «Гренадеры, вспомните, как учил вас работать штыком в Италии Суворов!» Русские батальоны, ведомые самим Милорадовичем, со всего маху ударили по гренадерам Удино. Тридцать минут противники работали штыками без единого выстрела.

Не спасовал Милорадович перед Пленных не было… французами и под Мельком, и под Сен-Пельтеном. Однажды Михаил Андреевич купился на «слово офицера» со стороны преследовавших его французов не чинить русским препятствий, если он снимет свое сторожевое охранение с хвоста колонны. Его нагло обманули, и этот обман стоил Милорадовичу больших потерь.

11 ноября три русские колонны генералов Милорадовича, Дохтурова и Федора Борисовича Штрика получили задание разбить самонадеянно выдвинувшуюся головную дивизию дивизионного генерала Оноре Теодора Максима Газана из корпуса французского маршала Эдуарда Адольфа Казимира Жозефа Мортье, которая продвигалась от Дюрренштейна вперед на Креме, даже не удосужившись выслать дозоры в окрестные горы. Атаковав ее с фронта, гренадеры Милорадовича стали преднамеренно отступать, заманивая врага под фланговый удар солдат Штрика. Только обидная задержка (вместо 7 утра он вышел в тыл врага лишь в… 17 вечера) отряда Дохтурова, заплутавшего по причине проливного дождя и «по воле» австрийского проводника генерал-квартирмейстера Шмидта во время обходного маневра в горах, спасли французов. Дохтуров сам оказался под ударом подошедшей дивизии генерала Л’Этана Пьер де Дюпона. После двухчасового штыкового боя, не имея артиллерийской и кавалерийской поддержки, его пехота вынуждена была отойти и пропустить остатки отступавшей дивизии Мортье. А сил одного лишь Милорадовича для уничтожения всего французского корпуса оказалось недостаточно. В этом сражении, продолжавшемся весь день, Милорадовичу пришлось особо тяжело, но он, отчаянно «огрызаясь» штыками своих апшеронцев, выстоял и подтвердил свою суворовскую выучку сполна.

А вот в трагическом для русского воинства сражении при Аустерлице Милорадовичу очень крупно не повезло. На печально знаменитом ночном совете, где австрийский генерал-квартирмейстер Франц фон Вейротер педантично излагал, как будет разбит Бонапарт, а Кутузов сладко почивал (он знал, что фактический главнокомандующий император Александр I, грезивший скорой, легкой и блестящей победой, уже одобрил «чудо-план» австрийского «гения кабинетных войн»), Милорадович предпочел тактично смолчать.

Под давлением Александра I Кутузов отдал приказ спускаться с Праценских высот последней ударной колонне союзных войск под совместным руководством генералов Иоганна Карла Коловрата и Милорадовича. Причем под непосредственным началом у Михаила Андреевича были лишь его 12 русских пехотных батальонов, в том числе любимые апшеронцы. За 15 слабых австрийских батальонов отвечал Коловрат. Во главе с самим Кутузовым колонне следовало двигаться на центр противника, как потом выяснилось, на самую мощную группу войск! Французские мальчишки-барабанщики дружно ударили: «В атаку!!!» И под хриплые выкрики своих командиров французы, подкрепившиеся для поднятия боевого духа двойной порцией спиртного (350 грамм на брата!), атаковали численно уступавших им союзников: почти 27 тысяч против 16 тысяч. Солдаты генералов Вандамма и Сент-Иллера внезапно вынырнули из плотного седого тумана и удушливой пороховой дымки под зловещий бой барабанов и без единого выстрела, что всегда бывает необычно и страшно, и, словно разжавшаяся пружина, ринулись вверх по склону. Эффект от французской атаки усиливался багровыми отблесками восходящего солнца на начищенных до блеска трехгранных штыках. Вскоре неприятель оказался на вершине склона, быстро дал с расстояния в 100 шагов прицельный залп и дружно ударил в штыки на уже спускающуюся вниз колонну Милорадовича. Его люди, двигавшиеся на помощь своему левому флангу, шли неразвернутой колонной, таща пушки в хвосте, без предосторожностей, без авангарда, без разъездов, без боевого охранения. Это, конечно, было большим упущением со стороны Милорадовича.

Не помогла Михаилу Андреевичу и его выдающаяся храбрость. На своей великолепной английской лошади он бесстрашно скакал галопом по фронту под градом пуль и ядер. Ничто не брало его: ему не суждено было погибнуть на поле боя, его даже ни разу не ранило за всю его долгую военную карьеру. Он кричал на солдат, пытался ими руководить, но на исход сражения это никак не повлияло, поскольку полководческим искусством здесь и не пахло, а налицо было лишь демонстративное геройство. Зато на поникшего Александра I презрение Милорадовича к смерти произвело сильное впечатление. И, несмотря на общую неудачу русской армии, за кампанию 1805 г. Милорадович был повышен до генерал-лейтенанта и вскоре награжден орденом Св. Георгия 3-й степени.

Кстати, Михаил Андреевич под пулями мог спокойно закуривать трубку, поправлять ордена и шутить. Отдаваясь музыке боя, он везде успевал, возбуждал войска личным примером; раньше всех садился на коня и слезал с него последним, когда все были устроены на отдых. Это о нем и ему подобных М. Ю. Лермонтов сказал: «Слуга царю, отец солдатам».

А. В. Висковатов. Унтер-офицер драгунского полка. 1811 г. Литография.

В Русско-турецкой войне 1806—1812 гг. деятельный и храбрый Михаил Андреевич во главе корпуса переправился через Днестр, вступил в Придунайские княжества и, заняв Бухарест, избавил Валахию от разорения. Продолжая действовать в составе Молдавской армии, 13 декабря 1806 г. корпус Милорадовича освободил от турок Гладень и Бухарест, а сам Михаил Андреевич заслужил золотую шпагу с бриллиантами и надписью «За храбрость и спасение Бухареста». С этим памятным оружием Милорадович не расставался никогда. А в 1807 г. он снова «на коне»: турки терпят поражение при Турбате и крепости Обилешти. 29 сентября 1809 г. за победу при Рассевате Милорадовича производят в генералы от инфантерии. В 38 лет он стал полным генералом – блестящая карьера, сделанная исключительно на поле боя.

Правда, взять крепость Журжу Милорадовичу так и не удалось, но Рущук ему покорился. Однако на этом турецкий этап в военной карьере Михаила Андреевича внезапно оборвался. У него не сложились отношения с новым главнокомандующим Молдавской армией Багратионом. Оба, не без оснований считавшиеся любимцами Суворова, жестко конкурировали в вопросах воинской славы! Осенью 1809 г. из-за разногласий с Багратионом наш герой был переведен в Валахию командиром резервного корпуса.

С 1810 г. Михаил Андреевич уже Киевский военный губернатор. В сентябре по собственному прошению его уволили в отставку, но 20 ноября того же года вновь приняли на службу и вновь назначили шефом Апшеронского полка.

В связи с вторжением армии Бонапарта в пределы России в июле 1812 г. Милорадович получил предписание мобилизовать полки Левобережной, Слободской Украины и юга России для прикрытия Московского направления от Калуги до Волоколамска. Предполагалось, что он сможет создать чуть ли не целую армию: 38 500 пехоты, 3900 кавалерии и 168 орудий. Но на самом деле собранные Милорадовичем силы оказались куда скромнее.

Мобилизованный им 15-тысячный резерв (14 587 пехоты и 1002 конников) присоединился к главной армии 18 августа у Гжатска, т. е. перед самым Бородинским сражением. В этой эпохальной битве ему довелось командовать правым крылом 1-й армии Барклая-де-Толли. Его пехотные корпуса (Остермана-Толстого и Багговута) и кавалерийские корпуса (Уварова и Корфа), став резервом для багратионовской армии и центра русской позиции, успешно отбили все атаки французских войск.

Михаил Андреевич, как всегда, геройствовал на Бородинском поле. Увидев, что Барклай там, где ложилось множество ядер, он, бросив своей свите: «Барклай хочет меня удивить!» – ехал еще дальше на передовую, где перекрещивался огонь вражеских батарей, и якобы даже велел подать себе завтрак именно туда. Один из его ординарцев возил за ним кисет с табаком. «Набей мне трубку!» – сказал Милорадович ему и подал докуренную трубку. Трубка, набитая до половины, выпала из руки убитого ординарца: ему ядром оторвало голову! Тогда другой ординарец подобрал трубку, набил как положено, и наш герой продолжил воодушевлять солдат, хотя пули сшибли султан с его шляпы, убивали под ним лошадей. А он, ничуть не смущаясь, переменял их, закуривал очередную трубку и поправлял вокруг шеи шаль.

За отличие в этом сражении Кутузов представил Милорадовича к ордену Св. Георгия 2-й степени, но император решил иначе и вручил алмазные знаки к ордену Св. Александра Невского, который у Михаила Андреевича уже имелся. Справедливости ради скажем, что после Бородина Александр I, очень недовольный сдачей Москвы, понизил наградные представления Кутузова на всех отличившихся генералов – и Дохтурова, и Коновницына, и Ермолова. На всех, кроме Барклая (Св. Георгий 2-й степени) и самого Кутузова, который, успев сразу же после битвы доложить императору о победе, получил чин генерал-фельдмаршала. И в то же время именно после Бородина началась самая славная страница в биографии Милорадовича. Тогда именно он наряду с Ермоловым стал главным кумиром солдат.

Уже через два дня после Бородина, 28 августа, Кутузов назначил Милорадовича командующим арьергардными колоннами (не более 20 тыс. человек) отступающей русской армии. Дело в том, что французская кавалерия Мюрата так прижала казаков Платова, что фактически села на хвост основным силам. В сражении у села Крымское 29 августа Михаил Андреевич задержал французов, дав возможность русским войскам беспрепятственно отойти. Постоянно находясь в арьергарде, Михаил Андреевич не участвовал в совете в Филях, хотя по статусу должен был. Милорадович и дальше энергичными ударами по противнику у сел Крымское и Кубинка прикрывал отход армии, обеспечивая совершение ею скрытного флангового марша на Старую Калужскую дорогу (Тарутинский маневр). Тогда именно Милорадович сумел через своего старого знакомца по Бухаресту дивизионного генерала Ораса Франсуа Бастьена Себастьяни договориться с маршалом Мюратом о временном (на несколько часов) перемирии. «В противном случае, – заявил Милорадович Мюрату, – я буду драться за каждый дом и улицу и оставлю вам Москву в развалинах».

В результате колонна русского арьергарда еще не покинула Арбат, как за ее спиной в конце улицы уже показались французы авангарда, но уличного боя не произошло. Оставив казачьего полковника Ефремова с отрядом конницы и пехоты на Боровском перевозе, Милорадович приказал ему в случае появления неприятеля немедленно отступать к Бронницам, чтобы ввести его в заблуждение по поводу истинного маршрута отхода главных сил. Своим арьергардом Михаил Андреевич надежно прикрыл уходящую на пополнение к Тарутину русскую армию.

А затем арьергард Милорадовича превратился в… авангард. Правда, ни под Чернишней (Тарутино), ни под Малоярославцем сражаться ему не пришлось. Но когда корпуса Дохтурова и Раевского перекрыли путь французской армии на Калугу, Милорадович совершил столь стремительный марш к ним на помощь (45 верст за 6 часов), что Кутузов назвал его «крылатым генералом».

Наполеон после неудачи под Малоярославцем вынужден был отступать по Смоленской дороге, и Кутузов поручил непосредственное преследование противника именно Михаилу Андреевичу. Для этого Кутузов включил в его авангард почти половину главных сил с Платовым и Ермоловым.

Милорадовичу надлежало всячески отрезать неприятеля от богатых южных губерний. Его движение называют параллельным преследованием. Войскам пришлось идти проселком, на значительном расстоянии от главного тракта, по которому топала-тащилась-бежала Великая армия Наполеона. Главным было не вступать в решительные сражения, а умело отсекать от вражеского войска корпуса, замыкающие бегство. С другой стороны точно так же действовал казачий атаман Платов, не давая неприятелю покоя даже ночью. Главные же силы Кутузова поспешали не спеша. Такова была стратегия Михаила Илларионовича – никто так и не смог подвигнуть его на более активную манеру преследования.

Русские войска тоже терпели много невзгод – не хватало провизии и теплой одежды. Солдат никогда не был для Милорадовича «скотиной». Михаил Андреевич знал, почем фунт солдатского лиха! И в самые голодные дни приободрял свое войско. Как всегда, молодцеватый и подтянутый, постоянно напоминал солдатам о прежних суворовских переходах через Альпы. «Чем меньше хлеба, тем больше славы!» – говаривал он. В ответ неслось громоподобное: «Ура-а-ааа! Рады стараться, ваше высокопревосходительство!»

21 октября войска Милорадовича (2 пехотных, 2 кавалерийских корпуса, 5 казачьих полков, 9 рот конной артиллерии), опередив корпуса Богарне, Понятовского и Даву, вышли на Старую Смоленскую дорогу. Михаил Андреевич принял решение пропустить Богарне и Понятовского к Вязьме, а затем отрезать и уничтожить корпус Даву. Он ударил корпусу Даву в лоб, а Платов и Паскевич нанесли удар с тыла. Однако Богарне и Понятовский развернулись и бросились на выручку соседа. После того как Даву удалось вырваться из клещей, французы с боями начали отход к Вязьме, а затем, оставив здесь прикрытие, покинули город. Милорадович взял Вязьму штурмом и до темноты преследовал отступавших до реки Вязьмы. Его войска потеряли от 1800 до 2000 человек, а противник – от 7 до 8,5 тыс., в том числе 3 тыс. пленными. Именно неудача под Вязьмой заставила Бонапарта ускорить бегство из России.

Говорили, что в одном из боев русского авангарда с французами Михаил Андреевич Милорадович, чтобы воодушевить солдат, стал швырять солдатские Георгиевские кресты. То же самое рассказывал о себе Ермолов, но тогда дело происходило на Бородинском поле.

Будучи постоянно на плечах арьергарда Великой армии врага, 26 октября авангард Милорадовича снова навалился на него уже у Дорогобужа, взял город и захватил 600 пленных и 4 орудия. В начале ноября он нанес поражение под Красным корпусам Богарне, Даву и Нея, заставив французские войска повернуть по проселкам к Днепру.

О. А. Кипренский. Портрет великого князя Николая Павловича. Гравюра. 1818 г.

Красный, как и Вязьма, стали важными вехами в истории изгнания Бонапарта из России. И роль бесстрашного Милорадовича в этих «жарких делах», несомненно, велика. Уже под Вильно в декабре 1812 г. за ударное преследование французов Александр I лично вручил отважному генералу бриллиантовые знаки к ордена Св. Георгия 2-й степени и орден Св. Владимира 1-й степени.

Свою боевую славу Михаил Андреевич приумножил в Заграничном походе 1813—1814 гг. Сначала он был направлен для занятия герцогства Варшавского, откуда сумел почти бескровно вытеснить отнюдь не собиравшихся сражаться за Наполеона австрийцев и овладел Варшавой. А ведь Наполеон придавал защите Польши большое стратегическое значение.

Он надеялся удержать «проснувшегося русского медведя» на вислинских рубежах, чтобы Австрия и прусский король не переметнулись на сторону России. Но поистине суворовская стремительность («Голова хвоста не ждет!») Милорадовича, его недюжинные дипломатические способности поставили крест на этих надеждах. Довольный успехом Александр I даровал Михаилу Андреевичу очень редкую награду – ему разрешалось носить на эполетах вышитый императорский вензель – и привилегию «состоять при особе» государя.

Правда, затем последовали сколь тяжелые, столь и неудачные для союзной русско-прусской армии бои с Наполеоном под Лютценом и Бауденом. После Лютценского сражения в апреле 1813 г. Милорадович в течение трех недель прикрывал отступление, не давая Наполеону возможности развить успех. В Бауценском сражении он стойко выдержал на левом фланге все атаки французских войск и не раз сам переходил в контратаки, восхищая наблюдавшего за ходом битвы Александра I.

Столь же успешно действовал Михаил Андреевич и под Райхенбахом, и под Швейдницем. Не обошлось без его участия и знаменитое сражение под Кульмом 17—18 августа 1813 г., положившее конец успехам Наполеона в Саксонии. Начал Кульмское сражение А. И. Остерман-Толстой, продолжил после тяжелейшего ранения последнего А. П. Ермолов, а завершил уже Милорадович. Тогда его 1-я гренадерская дивизия сменила обескровленную 1-ю гвардейскую дивизию и с подоспевшими войсками Барклая и прусской гвардией смогла разгромить корпус французского генерала Доменика Жозефа Рене Вандама. За победу под Кульмом Милорадович получил золотую шпагу «За храбрость» с алмазами и 50 тыс. рублей. Все эти огромные деньги Милорадович спустил на пиры, украшение своего имения Вороньки и закупку «целых рынков» фруктов для… русских солдат, в том числе раненных под Кульмом. Правда, знаменитого Кульмского креста от прусского короля Фридриха Вильгельма III он тогда так и не получил. Это случилось лишь спустя три года, уже после окончания Наполеоновских войн.

В Лейпцигской Битве народов Милорадович командовал элитными частями союзников (русской и прусской гвардиями, 3-м гренадерским корпусом H. Н. Раевского, казачьим корпусом Платова и др.) и был за победу награжден орденом Св. Андрея Первозванного.

В конце кампании Милорадовичу был дарован и титул графа Российской империи. В качестве девиза он избрал слова: «Прямота моя меня поддерживает». Кроме того, император разрешил ему носить исключительно высоко ценимую в армии солдатскую георгиевскую награду – серебряный крест на Георгиевской ленте, сказав при этом: «Носи солдатский крест, ты – друг солдат!»

В 1814 г. в боях на территории Франции гвардия и гренадерские корпуса, ведомые Милорадовичем, отличились в боях под Арси-сюр-Об, Бриенном, Фер-Шампенуазом. В ту пору под его началом оказываются такие прославленные герои войн с Наполеоном, как Ермолов и Раевский. В памятном для русского оружия бою под Фер-Шампенуазом Милорадович бросил в решающую атаку элиту русской кавалерии: лейб-гвардии Драгунский и Гусарский, Конногвардейский и Кавалергардский, Новгородский и Малороссийский кирасирский полки.

После взятия Парижа, в котором Милорадович принял самое деятельное участие, 16 мая 1814 г. император назначил его командующим пешим резервом действующей армии, а 16 ноября – командующим цветом русской армии, закаленным в Наполеоновских войнах гвардейским корпусом. Гвардия к тому времени увеличилась в несколько раз, появились новые полки. Сам победитель Бонапарта герцог Веллингтон, когда его спросили, что ему больше всего нравится в Париже, ответил: «Гренадеры русской гвардии!» Тогда, особо нуждаясь в деньгах, Милорадович попросил благоволившего к нему императора выдать жалованье и столовые деньги за три года вперед! Александр I согласился, и еще до выезда Михаила Андреевича из «столицы мирового соблазна» все деньги оказались израсходованы. Свободного времени у героя теперь было много, и он его замечательно использовал, развлекаясь, как это умело делать в Париже только щедрое русское офицерство.

Собственно, на этом активная боевая деятельность нашего героя закончилась, причем на высокой ноте. Можно сказать, что именно Заграничный поход 1813—1814 гг. стал зенитом славы Милорадовича. Михаил Андреевич никогда не был женат. После войн с Наполеоном молва связывала его с владелицей несметного состояния графиней Анной Алексеевной Орловой-Чесменской. Ясно только, что Михаил Андреевич, подобно многим выдающимся и великим полководцам, был обделен семейным счастьем, как, например, Суворов или Багратион. В то же время, обладая художественным вкусом, неплохо рисуя и играя на фортепиано, он был завзятым театралом, покровительствуя всем молоденьким и хорошеньким актрисам. Его любимицами были драматическая актриса Любовь Осиповна Дюрова (Каратыгина) и «любимая балерина императорских театров» Екатерина Александровна Телешова. Блестящий танцор, он конкурировал в невероятно популярной тогда мазурке с самим Александром I. Апартаменты Милорадовича украшали картины старинных мастеров – Тициана, Гвидо, Рени. Получив несколько богатых наследств, щедро одариваемый государем, этот поклонник мазурки и… прекрасных дам жил на такую широкую ногу, что ему постоянно не хватало денег. Вместе с тем он был подлинное дитя Войны: когда ее не было, ему было скучно, и он обязательно затевал… перестановку мебели и статуй у себя в доме, которых у него всегда было в избытке. Так он занимал себя и тешил…

Но «время незабвенное, время славы и восторга» закончилось, и пришлось снова возвращаться в Россию. Здесь Милорадович поспешил отправиться в Александро-Невскую лавру, чтобы отслужить панихиду по недавно умершему Кутузову и своему кумиру Суворову. Если второго он просто обожал (портреты Суворова висели у него во всех комнатах), то Кутузова откровенно не любил, считал «низким царедворцем», хотя и чтил его память. Сам Михаил Илларионович называл своего тезку mon cher enfant, mon enfant bien-aimé («мое дорогое дитя»). Так тоже бывает!

После возвращения в Россию Милорадович снова губернаторствовал в Киеве, затем командовал отдельным Гвардейским корпусом. 19 августа 1818 г. император сделал его членом Государственного совета и назначил генерал-губернатором Санкт-Петербурга. Михаил Андреевич прослужил на этом посту до смерти в 1825 г.

Круг обязанностей генерал-губернатора был очень широк, к тому же ему подчинялась и полиция города. Милорадович занялся улучшением состояния городских тюрем и положения заключенных, уменьшил количество кабаков и запретил устраивать в них азартные игры. Доступный и снисходительный, он старался во всех делах соблюдать гуманность. Рассказывали, что он был сторонником отмены крепостного права, покровительствовал театрам, был дружен со многими будущими декабристами. Именно ему Александр I поручил объявить молодому поэту Пушкину о запрещении ряда его стихов и о ссылке на юг. Известно, что вызванный для объяснений поэт по требованию Милорадовича тут же написал ему по памяти крамольные стихи. Милорадович появлялся на улицах столицы то во главе отряда во время тушения пожара, то спасая тонущих во время наводнения 1824 г. О чем упоминает Пушкин в «Медном всаднике»: пустился «в опасный путь средь бурных вод <…> спасать и страхом обуялый и дома тонущий народ». И все же рожденный воином, готовый сражаться всегда и везде – настоящее дитя Войны, – Милорадович не получал полного удовлетворения от хлопотной должности градоначальника. Лишь при разного рода происшествиях генерала видели распорядительным, смелым и энергичным. Томясь мирным трудом и весьма скептически оценивая свои заслуги на посту градоначальника, Михаил Андреевич писал императору: «Убедительно прошу ваше величество не награждать меня… По мне лучше выпрашивать ленты другим, нежели получать их, сидя у камина».

После смерти императора Александра I началось междуцарствие. По закону престол должен был получить цесаревич Константин Павлович, давний покровитель Милорадовича, а в тот момент наместник императора в Царстве Польском. Но Константин уже несколько лет как развелся с супругой, немецкой принцессой, и женился на польской дворянке католичке Иоанне Грудзинской (в замужестве княгиня Лович). Таким образом, Константин трижды нарушил закон о престолонаследии, введенный Павлом I: был разведен, сочетался браком с «иноверкой» и с женщиной, не принадлежавшей ни к одному владетельному дому Европы. Чтобы получить право на счастливую семейную жизнь (а Константин и Лович действительно любили друг друга), ему пришлось отречься от права наследования. Он сделал это в письменной форме, но текст заявления не был обнародован Александром I. Император назначил наследником своего второго брата – Николая. Бумаги, касавшиеся этого вопроса, находились в запечатанном виде в Государственном совете и в Успенском соборе Московского Кремля, когда Александр I отправился в свое последнее путешествие в Таганрог. На юге император умер, так и не успев предать гласности свою последнюю волю. Находившийся в Петербурге великий князь Николай назначил присягу своему старшему брату – Константину.

Будучи близок к великому князю Константину Павловичу еще со времен Итальянского и Швейцарских походов, Милорадович предпочел его Николаю. Милорадович уверял Николая, что он не ручается за спокойствие столицы, если будет объявлена присяга последнему: «Ваше высочество, гвардия вас не любит». Михаил Андреевич полагал, что у кого «60 ООО штыков в кармане», тот и решает судьбу короны. Но уже дворцовые гренадеры, услышав от него требование присягнуть Константину, отказали, заявив, что ничего не слышали о болезни государя Александра Павловича. Понадобилось личное вмешательство великого князя, чтобы те подчинились и все-таки присягнули. Считается, что по требованию Милорадовича, пугавшего сановников беспорядками в столице, великий князь написал письмо московскому архиепископу Филарету с запретом вскрывать бумаги, находившиеся в Успенском соборе. Была угроза, что Петербург присягнет одному государю, а Москва – другому.

Карта Милорадовича оказалась бита самим Константином: прекрасно помня, как гвардия расправилась с Павлом I, претендент наотрез отказался от принесенной присяги. «Меня задушат, как задушили отца!» – говорил Константин. Отказ прибыть в Петербург и публично заявить о своем отречении объяснялся еще и тем, что Константин знал о заговоре декабристов и предоставлял брату самому справиться с мятежниками.

Понадобилась переприсяга Николаю I. Этой ситуацией воспользовались декабристы, чье восстание 14 декабря обернулось для генерал-губернатора бедой. Милорадович явно не симпатизировал Николаю, и, возможно, именно поэтому он не предпринял энергичных мер по прекращению восстания на Сенатской площади. А ведь по долгу службу он должен был отреагировать не только адекватно, но и мгновенно. Прибыв 14 декабря в Конногвардейский полк, шефом которого являлся Константин, Милорадович не захотел вести его против восставших, жалея солдатскую кровь. «Пойду сам», – сказал он и при полном параде поскакал на Сенатскую площадь просить солдат одуматься. Там он, приподнявшись на стременах и достав золотую шпагу, обратился к солдатам: «Скажите, кто из вас был со мной под Лютценом, Бауденом, Кульмом?» На площади воцарилась тишина. «Слава богу, – воскликнул Милорадович, – здесь нет ни одного русского солдата! » В рядах восставших наметилось замешательство. Казалось, боевому генералу удастся вернуть выведенные на Сенатскую площадь войска в казармы.

Михаил Андреевич счастливо избежал ранения в шести крупных походах, в более чем 50 сражениях, боях и стычках, но в тот роковой день на Сенатской площади судьба перестала хранить генерала. По одной из версий, опасаясь, что призывы генерал-губернатора сорвут планы мятежников, корнет Е. П. Оболенский попытался отогнать штыком лошадь Милорадовича, но случайно ранил его в ногу, а отставной поручик П. Г. Каховский в этот момент выстрелил генералу в левый бок. Пуля пробила легкое и застряла в груди. По другой версии, сначала Михаила Андреевича ранила пуля Каховского, а потом в возникшей суматохе падающего Милорадовича еще ударили штыком. В любом случае, смертельно раненный генерал-губернатор уже опрокинулся из седла назад. В любом случае, Милорадовича убили «выстрелом в спину». Увидев, что случилось непоправимое, солдаты потеряли строй и начали шарахаться в стороны.

Обстоятельства смерти Михаила Андреевича весьма туманны и, точно так же как обстоятельства смертельного ранения, сразу же обросли легендами и домыслами. Так, якобы посетивший умиравшего Милорадовича перед самой кончиной новоиспеченный российский император Николай I, выходя, саркастически бросил своим свитским: «Он сам во всем виноват!» Это неправда. Николай Павлович написал Милорадовичу прощальную записку, но сам у него не был: сразу же после восстания в Зимний дворец стали привозить арестованных декабристов. Шпага Милорадовича всегда хранилась в кабинете Николая I как символ до конца исполненного долга. Героя стольких походов и битв, как и его легендарных визави Иоахима Мюрата и Мишеля Нея, убили не на поле боя! Знаменитых наполеоновских маршалов за 10 лет до этого расстреляли расстрельные команды, а русского генерала – свой же соотечественник. Рассказывали также, что Пестель, Муравьев-Апостол, Бестужев и Рылеев обнялись перед казнью, но не подали руки… Каховскому. Это тоже легенда. Справедливо другое: Каховский не принадлежал к руководителям заговора. Не случись ему убить Милорадовича, его не ожидал бы эшафот.

Милорадовича похоронили 21 декабря 1825 г. в Духовской церкви Александро-Невской лавры. В 1837 г. его прах и надгробие перенесли в Благовещенскую усыпальницу Санкт-Петербурга. Надпись на надгробии гласит: «Здесь покоится прах генерала от инфантерии всех российских орденов и всех европейских держав кавалера графа Михаила Андреевича Милорадовича. Родился 1771-го года октября 1-го дня. Скончался от ран, нанесенных ему пулей и штыком на Исаакиевской площади декабря 14-го дня 1825-го года в Санкт-Петербурге».

P. S. Легенды, анекдоты и сплетни постоянно роились вокруг импозантной фигуры Милорадовича. Они были сколь ярки, столь и «приятны на вкус», поэтому в огромном количестве осели на страницах мемуаров. Никто из его собратьев по оружию не был окружен ими в таком количестве. В этом смысле Милорадович – явление уникальное! Им можно было восхищаться, его можно было осуждать, о нем можно было нелестно отзываться, упрекая в фанфаронстве и неистощимом дамском угодничестве. В каком-то смысле ему действительно очень повезло: весь боевой путь Милорадовича озаряла вечная слава легендарных походов Суворова. Прибавило ореола славы и генерал-адъютантство при переходе через Альпы ! Прирождённый воин, в минуты наибольшей опасности Милорадович становился особенно оживлен и весел. У него был редкий дар говорить с солдатами, и, не щадя себя, он делил с ними все невзгоды военного времени. Четверть века Милорадович был постоянно в огне сражений. Отсутствие заметного тактического и уж тем более серьезного стратегического дарования Михаил Андреевич с лихвой компенсировал на поле боя необыкновенным мужеством, невозмутимым хладнокровием, неиссякаемой инициативностью. Он не умел развязывать на поле боя «гордиевы узлы», он их просто разрубал! Однажды кто-то из его собеседников восхищенно ему сказал: «Вы поступили очень смело!» На что услышал в ответ: «Я иначе никогда не действую, я исполняю свой долг!» Как это похоже на ответ наполеоновского маршала Мишеля Нея – «храбрейшего из храбрых». Когда того незадолго до смерти спросили, испытывал ли он когда-нибудь страх, Ней простодушно ответил: «Нет, для этого у меня не было времени!» Фанфаронство, тщеславие, мотовство и самонадеянность Милорадовича остались в прошлом. Потомком он известен как пример беззаветного служения России. А вот его неожиданное убийство посреди столицы можно считать горьким упреком россиянам за внутренние распри.

Одна из главных легенд за всю историю русской армии, генерал от инфантерии (1809 г.) князь Петр Иванович Багратион был потомком грузинского царского дома Багратиони (Багратидов), правившего Грузией или ее частями с IX в. по начало XIX. Его дед, царевич Александр (Исаак-бек) Иессевич, один из многочисленных сыновей картлинского царевича Иессея (Евсея), брата царя Вахтанга VI, выехал в Россию в декабре 1758 г. из-за разногласий с правящей грузинской семьей и был определен императрицей Елизаветой Петровной в Астрахань или, скорее всего, в Кизлярскую крепость на Северном Кавказе. Гамету пору располагался армяно-грузинский конный эскадрон, в котором Александру дали чин подполковника. Со временем туда перебрался и его сын Иван Багратион, который в отличие от отца царевичем уже не считался.

Несмотря на утверждения многих авторов, Иван Александрович никогда не был полковником, русского языка не знал и умер в чине секунд-майора, пожалованном ему по прибытии из Грузии только для назначения пенсии. Долгое время считалось, что матерью Петра Ивановича Багратиона была дочь грузинского царя Ираклия II. Сегодня исследователи ставят это утверждение под сомнение. Доподлинно не ясно, кем она могла быть: из какого именно «грузинского княжеского рода»?

У отца Петра Ивановича было три брата и две сестры. Один из них – князь Кирилл Александрович – сумел сделать успешную карьеру, сначала военного, а потом гражданского чиновника. Уже в 1797 г. он стал генерал-майором, а вскоре и тайным советником, сенатором и надолго пережил своего прославленного племянника, умерев в 1828 г. Петр Иванович всегда поддерживал теплые отношения со своим дядей Кириллом, к тому же они оба были весьма близки к влиятельному генерал-губернатору Москвы Ф. В. Растопчину. Какое-то время один из сыновей Кирилла, Алексей, служил у Петра Ивановича в бытность того командующим 2-й Западной армией. Младший брат Петра Ивановича, князь Роман (Реваз) Иванович Багратион, тоже пошел по военной стезе, дослужившись до генерал-лейтенанта. Он умер гораздо позже брата – в 1834 г. Еще один брат, Александр Иванович Багратион, воевал на Кавказе под началом С. А. Тучкова. В отставку он вышел майором и стал градоначальником Ставрополя. Сын Р. И. Багратиона генерал-лейтенант Петр Романович Багратион стал инженером и ученым-металлургом и даже открыл новый минерал, названный в его честь багратионидом. В общем, в семье Багратионов военное дело уважали.

Дж. Доу. Потрет П. И. Багратиона. 1830-е гг.

Известно, что детские годы Петр Багратион провел в родительском доме в Кизляре, проучившись год в местной школе для обер– и унтер-офицерских детей. Обстановка детских лет героя мало способствовала получению достойного образования. Собственно говоря, Багратион никогда не скрывал, что он по сути дела… «неуч». Такого же мнения о нем были современники. Хорошо знакомый с Петром Ивановичем Ермолов позднее писал, что «совершенно без состояния, князь Багратион не имел средств получить воспитание. Одаренный от природы счастливыми способностями, остался он без образования и определился на военную службу». Сам Багратион выражался возвышенно: «Со млеком материнским влил я в себя дух к воинственным подвигам».

Принято считать, что зимой 1782 г. Петр Иванович по рекомендации своей очень дальней родственницы княгини Анны Александровны

Голицыной был зачислен рядовым (или сержантом) в Астраханский пехотный полк, расквартированный в окрестностях Кизляра. Существует версия, согласно которой Анна Александровна помогла карьере юноши, указав на него Г. А. Потемкину, который, в свою очередь, порекомендовал Петра своему двоюродному брату П. С. Потемкину, командовавшему войсками на Кавказе. Дальше Багратион должен был уже сам карабкаться наверх.

К сожалению, юность нашего героя окутана туманом. Исследователи никак не могут прийти к заключению, когда же он, собственно говоря, начал воевать. Долго принято было считать, что первый боевой опыт Багратион приобрел в 1783 или 1784 г. в экспедициях на территорию Чечни. Из армейских рапортов известен эпизод с неудачной вылазкой русского отряда под командованием полковника Н. Ю. Пиери (Пьери) против восставших чеченцев шейха Мансура в мае 1785 г. Тогда Багратион, якобы бывший еще унтер-офицером, но уже адъютантом Пиери, был захвачен в плен под селением Алды, но затем выкуплен на деньги правительства. По другим данным, в том жарком деле Петр Иванович был ранен, оставлен на поле сражения как убитый, но подобран чеченцами. Его спасли и вернули без выкупа «из уважения к его отцу», а вернее, к высокому имени. Такие случаи бывали на Кавказе. В то же время кое-кто из историков не исключает, что до 1788 г. Петр Иванович на самом деле толком еще ни разу не воевал. Он служил в запасном полубатальоне Кавказского мушкетерского полка, квартировавшего в Кизляре.

Более или менее понятная картина боевого пути Петра Ивановича начинается только со времен Второй Русско-турецкой войны 1787– 1791 гг. По некоторым данным (более или менее достоверным), в 1787 г. ему присвоили звание прапорщика Астраханского полка, чьи остатки были преобразованы в Кавказский мушкетерский. 17 декабря 1788 г., во время штурма Очакова, Багратион ворвался в крепость якобы одним из первых, за что из подпоручиков, минуя чин поручика, был сразу же произведен в капитаны. Более того, его награждают золотым крестом на георгиевской ленте, что приравнивалось к ордену. Как гласят полковые формуляры, в 1791 г. он уже секунд-майор и служит в Киевском конно-егерском полку. В 1793 г. премьер-майор Багратион перешел в Переяславский конно-егерский полк, а с мая 1794 г. его определили в Софийский карабинерный полк командиром эскадрона. В этом назначении все очень просто: полком командовал второй муж его благодетельницы княгини А. А. Голициной князь Борис Андреевич Голицын. Не прошло и года, как Петр Иванович получил чин подполковника. В тот момент он служил уже под началом А. В. Суворова.

Багратиону посчастливилось постигать суворовскую «науку побеждать» в ходе Польской кампании 1794 г. Александр Васильевич, как всегда, был невероятно стремителен и энергичен: солдаты потели, генералы кряхтели, повстанцы рассыпались в разные стороны. Багратион воевал в авангарде под началом брата последнего фаворита императрицы П. А. Зубова Валериана, человека, безусловно, храброго, но без выдающихся военных дарований.

До начала решающих боев Багратиону довелось участвовать в нескольких стычках с повстанцами под руководством Т. Костюшко – под Брестом, Седлицами, Дерячином, Сокольней и Броком, где он всласть намахался саблей, рубя направо и налево, и даже был отмечен в победных циркулярах, составленных графом Зубовым. За дело под Броком, где Валериана Зубова так ранило в ногу, что армейским «коновалам» пришлось ее оттяпать чуть ли не по колено, отличившегося Петра Ивановича произвели в подполковники. Непосредственно в штурме Праги, укрепленного предместья Варшавы, кавалерист Багратион не участвовал. Он оказался под началом замечательного кавалерийского военачальника генерал-майора Ивана Георгиевича Шевича. В составе его полков Петр Иванович со своим эскадроном прикрывал артиллерию осадного корпуса. Скорее всего, ему пришлось рубиться с вражеской кавалерией у стен Праги. После подавления восстания Суворов стал генерал-фельдмашалом, а Багратион получил орден Св. Владимира 4-й степени и вернулся со своим Софийским карабинерным полком на родину.

В июле 1795 г. Петр Иванович командовал 1-м батальоном Лифляндского егерского корпуса. Со следующего года он – командир 7-го егерского батальона, еще через два года Багратиона произвели в полковники. Инспектируя полк Багратиона, въедливый А. А. Аракчеев в 1798 г. нашел его «в превосходном состоянии». С этого времени Аракчеев благоволил к Багратиону и позднее даже начал переписываться с ним. Бывая в Петербурге, Багратион сошелся с «золотой молодежью» и наделал долгов, но, как вспоминал потом Ермолов, «настоящая война, отделяя его от приятелей, предоставив собственным средствам, препроводила его в Италию под знамена Суворова».

В Итальянском и Швейцарском походах генерал-майор Багратион командовал одним из элитных егерских полков. Князь Петр был самым младшим из генералов, но судьбе было угодно, чтобы он стал незаменим для «русского Марса». Во время Итальянского похода, а также перехода через Альпы Суворов всегда давал Багратиону наиболее ответственные и тяжелые поручения. «Генерал по образу и подобию Суворова», – уже тогда стали говорить о нем.

Благодаря смекалке и отличному знанию полководческой манеры Суворова Петр Иванович смог стать командиром авангарда: он быстрее командовавшего целым корпусом генерала от инфантерии 59-летнего Андрея Григорьевича Розенберга сообразил, что означает приказ Суворова немедленно выделить «два полчка пехоты и два полчка казачков», т. е. немедля и быстро выступать вперед с оными полками.

Багратион стал широко известен благодаря своим умелым действиям после того, как во главе авангарда русско-австрийской армии взял штурмом крепость Брешиа, овладел городами Пуштол о (Палацалло), Бергамо и Лекко, отличился в многодневных сражениях на берегах рек Аллы и Треббии и, наконец, в битве при Нови, которая решила исход кампании. Везде уступая неприятелю численно, он проявлял исключительную храбрость и появлялся в самых опасных местах, был дважды ранен – в плечо и в ногу, но не покидал войск.

В жестоком бою на берегах Аллы именно поддержка генерала М. А. Милорадовича позволила ему выпутаться из очень сложной ситуации в борьбе с будущим маршалом Франции, а тогда дивизионным генералом Серюрье. Милорадович передал свой батальон Багратиону, чтобы тот сам довел дело до победного конца. В тяжелейшем сражении на берегах Треббии ему пришлось не единожды преодолевать отчаянное сопротивление польских легионеров Домбровского, яростно мстивших русским за недавнее поражение. В сражении у Нови Суворов возложил на князя Петра ответственность за проведение решающего удара. Тот действовал порой весьма рисково – подпускал врага на полтораста шагов и, открыв убойный огонь, тут же кидался с гренадерами в штыки.

А. В. Висковатов. Казак и обер-офицер казачьего полка. Литография. 1812—1814 гг.

После Итальянского похода Суворов отметил Багратиона как «наиотличнейшего генерала и достойного высших степеней» и подарил князю Петру свою шпагу, с которой тот не расставался до конца жизни. За этот поход ему пожаловали ордена Св. Анны 1-й степени, Св. Александра Невского, Св. Иоанна Иерусалимского (Мальтийский крест) и алмазные подвески к нему.

Впрочем, в Итальянском походе у Петра Ивановича случались и неудачи. Например, в жаркой стычке на реке Бормидо у Маренго он, по мнению Суворова, на пару с австрийским генералом Ф. И. Лузиньяном по-мальчишески «прошляпили» победу над Моро. Выдающийся французский генерал ловко сманеврировал и, оставив союзников с носом, успел уйти непотрепанным. Недаром его звали генералом искусных ретирад! «Упустили неприятеля!» – негодовал Суворов. Справедливости ради признаем, что в той баталии Петр Иванович уступил общее руководство боем… младшему в чине Лузиньяну! Больше он никогда так не делал и впросак не попадал: «за одного битого – двух небитых дают!» Более того, спустя годы в своем формулярном списке он указал бой на берегах Бормидо как свою единоличную победу! Такое бывает и с большими полководцами…

В Швейцарском походе через Альпы Багратион командовал то авангардом союзной армии, первым преодолевая все природные преграды, прокладывая путь войскам в горах и первым принимая на себя удары противника, то арьергардом, сдерживая натиск французов.

При атаке Сен-Готардского перевала 6-й егерский полк Багратиона сумел через скалы зайти в тыл французов, и перевал был взят. После преодоления Чертова моста Багратион преследовал противника до Люцернского озера, с боями проложил дорогу к долине Кленталь, но был сильно контужен картечью. Командуя арьергардом, он прикрывал выход русско-австрийской армии из окружения, его егерский полк окончил кампанию всего с 16 офицерами и 300 солдатами (в начале кампании в нем числилось 506 человек). Сам Петр Иванович был в третий раз ранен.

16-дневный Швейцарский поход еще больше прославил Багратиона как превосходного генерала. К его наградному «иконостасу» добавились два иностранных ордена: австрийский Марии Терезии 2-й степени и весьма скромный по своей значимости сардинский орден Св. Маврикия и Св. Лазаря.

Из похода Багратион вернулся уже знаменитым военачальником. Его послужной список впечатлял, его уважали боевые французские генералы, ибо именно мастерство и отвага Петра Ивановича не раз заставляли их отступать. В свою очередь, опыт, накопленный Багратионом, очень пригодился ему во время будущих войн с Наполеоном. У него появился свой полководческий почерк: хладнокровный, но постоянно стремящийся к победе военачальник, блестящий мастер авангардно-арьергадных боев.

Рассказывали, что в последние месяцы жизни Суворова Багратион часто бывал при нем и что якобы именно к нему были обращены последние слова старого полководца: «Эх! Долго гонялся я за славой – все мечта».

Ф. А. Рубо. Бородинская битва. Фрагмент. 1912 г.

По возвращении в Россию в 1800 г. Багратион был назначен шефом лейб-гвардейского Егерского батальона, созданного в 1792 г. тогда еще цесаревичем Павлом, и затем переформированного в полк. Егеря считались элитой русской армии. Туда отбирали лучших из лучших: самых крепких, здоровых, проворных, смекалистых. Им полагалось уметь действовать и в сомкнутом, и в рассыпном строю, быстро менять фронт своего расположения и при этом вести прицельный огонь из любого положения (стоя, лежа, с колена). От егерей требовалась особо точная стрельба. Для этого они снабжались нарезным оружием. Егерям полагалось одинаково успешно воевать как в атаке, так и при отступлении. Егерский полк Багратиона – образцовый в русской армии – предназначался для охраны Павловска и царской семьи, когда она там проводила лето. Размещались егеря на постоянных квартирах в Петербурге, в слободе Семеновского полка. В будущем «близость» к Павловску – уже при новом императоре Александре I – переросла в доверительные отношения с вдовствующей императрицей Марией Федоровной, которая очень благоволила к Багратиону.

После славных походов Суворова князь Багратион приобрел популярность в высшем свете. Громкая слава бежала впереди Петра Ивановича: примерно с той поры его стали чаще других боевых генералов приглашать к царскому столу. Как шеф лейб-егерей князь Петр имел право и обязанность постоянного доступа к государю для рапортов по состоянию дел. Это было высокой честью. Его почти каждый день приглашали на царские обеды и ужины, и это при том, что стол обычно накрывался на 17, максимум 22 персоны. С той поры началось настоящее возвышение Багратиона. Оказалось, что Петр Иванович умеет ладить с очень разными людьми, например с личным брадобреем Павла I И. П. Кутайсовым, или могущественным генерал-прокурором Сената П. X. Обольяниновым, или всесильным временщиком А. А. Аракчеевым.

В 1800 г. император Павел I устроил свадьбу Багратиона с очень красивой 18-летней фрейлиной графиней Екатериной Скавронской, обладательницей громадного приданого. Графиня была сговорена за Павла Палена, сына графа П. А. Палена, молодые любили друг друга. Но Павел I считал своим долгом обеспечить восходящую военную звезду приличным состоянием жены, чтобы Багратион уже ни в чем не нуждался. 2 сентября 1800 г. в церкви Гатчинского дворца состоялось венчание, проходило оно по высшему разряду, в присутствии императора, императрицы и всего двора. Невесту, одетую в русское платье, убирала царскими бриллиантами сама Мария Федоровна. Вот что писал об этом союзе генерал А. Ф. Ланжерон, человек сколь внимательный, столь и иронично-саркастичный: «Багратион женился на родственнице (по отцу) императрицы Екатерины I, по матери внучатой племяннице князя Г. А. Потемкина… Эта богатая и блестящая пара не подходила к нему. Багратион был только солдатом, имел такой же тон, манеры и был ужасно уродлив. Его жена была настолько бела, насколько он был черен; она была красива как ангел, блистала умом, самая живая из красавиц Петербурга, она недолго удовлетворялась таким мужем… » Брак оказался несчастливым.

В 1805 г. княгиня Багратион уехала в Неаполь, потом очутилась в Вене и с мужем уже практически никогда не жила. Багратион звал княгиню вернуться, но та оставалась за границей под предлогом лечения. На самом деле она крутила роман с прусским принцем красавцем Людвигом, пока того не убили в бою с французами при Заальфельде поздней осенью 1806 г. Тогда от 8 до 9 тыс. пруссаков под командованием лихого кавалерийского офицера, главы придворной партии войны принца Людвига вступили в бой с почти вдвое превосходившим их численно, 14-тысячным корпусом Ланна, выходившим из густого и холмистого Франконского леса через Заальфельдское дефиле на оперативный простор. По началу планировалось, что передовые силы Людвига поддержат два других прусских военачальника: Гогенлоэ справа, а герцог Брауншвейгский – слева. Но нерасторопность престарелых прусских полководцев привела к тому, что принц остался в одиночестве и вынужден был отражать натиск неприятеля, стремительно развертывавшегося из походных колонн в боевые порядки. Умело прикрывшись легкоконной завесой и прицельным огнем застрельщиков, Ланн обошел пехотой Сюше вражеский фланг, хваленая прусская пехота была разбита и, потеряв полторы тысячи человек, отброшена. Воинственный принц во главе всего лишь пяти кавалерийских эскадронов отчаянно пытался остановить наступление французов, но попал в окружение, капитулировать отказался и был заколот в живот гусарским сержантом. Так нелепо погибла одна из военных надежд Пруссии. (По крайней мере, так считали сами пруссаки.)

Немного погоревав для приличия, Екатерина Павловна Багратион окунулась в поиски новых острых ощущений, а в них она подобно своей матушке, большой проказнице, была настоящей докой. В погоне «за очередной любовью» ее красота не увядала, а только расцветала новыми красками! Поскольку детей в браке с Багратионом она так и не нажила, то в 1809 г. по обоюдному согласию супруги расстались. В Европе княгиня Багратион – дама сколь любвеобильная, столь и расточительная (при этом свое гигантское состояние она свела на нет только в глубокой старости) – пользовалась огромным успехом у разного рода жиголо, приобрела известность в придворных кругах разных стран и родила дочь, как полагают, от австрийского канцлера князя Меттерниха – известного «секс-символа» той поры (кто из высокородных дам от него только не рожал). Она устраивала роскошные приемы, шикарно одевалась – всегда была в курсе последних парижских новинок, поражала любовников изысканнейшим венским кружевным нижним бельем (в этом предмете женского туалета Вена всегда удачно конкурировала со столицей мирового соблазна Парижем).

Исследователи не исключают, что супруги все же однажды еще раз встречались летом 1810 г. в Вене, когда Катенька уже была на сносях дочерью от Меттерниха. Нам доподлинно не известно, о чем они говорили. И тем не менее после смерти Багратиона среди его личных вещей был обнаружен миниатюрный портрет супруги, правда, в соседстве с портретами двух других «знаковых» женщин в его судьбе. Во времена Венского конгресса сам император Александр I, большой специалист по женской части, по данным тайной венской полиции, не единожды оставался у нее в доме ночевать. После смерти Петра Ивановича княгиня вторично ненадолго вышла замуж за английского лорда Гоудена, но фамилии Багратион так и не меняла. В Россию она уже не вернулась, осев в Париже, где до последних дней своей бурной и долгой жизни поражала свет утонченными обедами, но при этом ее саму уже возили в инвалидной коляске.

Багратион активно участвовал в войнах против Наполеона в 1805—1807 гг. В трагической для России кампании 1805 г. он возглавлял авангард русской армии. Из-за неудачных действий австрийцев и сдачи Вены русская армия оказалась в очень трудном положении. Вынужденно совершала она стратегические марш-броски от Браунау к Ольмюцу, и командующий М. И. Кутузов приказал Багратиону: «Лечь всем, но задержать врага». Дважды войска Кутузова оказывались перед угрозой окружения, и дважды авангард Багратиона, став волею судеб арьергардом, геройски прикрывал отход основных сил Кутузова. Отступление облегчалось лишь тем, что на пути русских находилось немало речек (притоков Дуная), на которых можно было сдерживать натиск французов арьергардными боями.

На переправе через реку Энс французы у Ламбаха почти настигли русскую армию и с ходу ударили в тыл арьергардным австрийским батальонам Кинмайера и Ностица. Последние пошатнулись, но тут французам преградил путь 6-тысячный отряд егерей и гусар, прикрывающий тыл, под командованием Багратиона. Потеряв 145 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести, русские за пять часов отразили все атаки вражеского авангарда во главе с Мюратом.

Переправа через приток Дуная Энс главных сил Кутузова прошла успешно, но спустя некоторое время кавалерия Мюрата вновь настигла русский арьергард Багратиона у Амштеттена. Его конница вместе с гренадерской пехотой генерала Николя Шарля Удино стала теснить гусар Павлоградского полка. На помощь Багратиону была послана конно-артиллерийская рота Ермолова, чьи действия по прикрытию расстроенных русских эскадронов отличались не только удалью, но и высокой эффективностью. Вскоре подоспели гренадеры генерала Милорадовича и… началось! Этот кровавый бой имел огромное значение для поднятия боевого духа поспешно отступавшей армии и ее союзников.

Ж. А. Беннер. Портрет великой княгини Екатерины Павловны. Гравюра. 1818 г.

Еще раз генералу Багратиону предстояло спасти армию своим арьергардом, противостоя 16-тысячной группировке французов под началом Мюрата, Данна, Сульта и Удино у местечка Шенграбен. Здесь князю Петру была уготована роль «русского Леонида», а Шенграбен чуть не стал вторыми Фермопилами. Все понимали, что уж здесь-то точно придется лечь костьми! Прощаясь, Кутузов даже перекрестил Петра Ивановича, ибо «подлинно крестный подвиг предстоял ему» и его бойцам.

Гренадеры Удино и кавалерия Мюрата наступали с фронта, а Сульт и Ланн стремились обойти русских с флангов. Если в центре Багратиону еще как-то удалось отразить удары противника, то на флангах неприятель, пользуясь огромным численным перевесом, стал заходить русским в тыл. Атаку Сульта слева еще удалось кое-как сдержать, но Ланн все же сумел отрезать павлоградских и гессен-гамбургских гусар от пехоты, и оставшиеся без кавалерийского прикрытия Подольский и Азовский мушкетерские полки вынуждены были шаг за шагом отходить назад.

Но далось это дорогой ценой: глубокой ночью из страшной схватки Багратион сумел вывести штыковой атакой лишь 2402 бойцов. Другая часть его «спартанцев» навсегда осталась лежать под Шенграбеном. Кутузов, не без оснований ожидавший полной гибели арьергарда, был рад и тому, что горсть храбрецов спаслась. Даже враги называли отряд Багратиона «дружиной героев».

За этот блистательный подвиг Багратион был награжден орденом Св. Георгия 2-й степени (минуя 3-ю и 4-ю) и произведен в генерал-лейтенанты. (Хитрец Кутузов попросил царя одновременно дать и сопернику Багратиона – Милорадовичу за Креме генерал-лейтенанта, чтобы уравнять их в чинах.) Уже давно ставший легендарным, 6-й егерский полк Багратиона, первым из полков русской армии получил в награду серебряные трубы с георгиевскими лентами.

Затем были жаркие кавалерийские рубки под Вишау и Рауссеницей, где Багратион снова не посрамил славы русского оружия. Так, отбиваясь с помощью его самоотверженных арьергардов, Кутузов уводил от гибели русскую армию.

В трагическом «сражении трех императоров» под Аустерлицем Багратиону пришлось очень несладко. Ему приписывают слова о неизбежности поражения, произнесенные накануне битвы: «Завтра мы будем разбиты!» Бездарно командовавший своими войсками французский граф-эмигрант на русской службе генерал-лейтенант А. Ф. Ланжерон вспоминал: «Мне уже случалось видеть проигранные сражения, но о таком поражении я не имел понятия!» Багратион командовал войсками правого крыла союзной армии, которые стойко отражали натиск численно превосходивших французов (11 500 против 17 700), а затем составили арьергард и прикрывали отход разгромленной союзной русско-австрийской армии. Потеряв 5256 человек, он все же справился и с этой незавидной задачей.

Именно в той горькой для русского оружия военной кампании Багратион с честью выдержал тяжелый экзамен на полководческую зрелость, проявив высочайшее искусство маневра и невероятную стойкость в обороне против намного превосходящего по численности, энергично наседавшего, умелого врага. Именно тогда окончательно сложилась его слава блестящего мастера арьергардного боя – кстати, самого сложного вида боевых действий.

В следующей кампании против французов, 1806—1807 гг., на долю Багратиона снова выпало прикрывать отход русской армии. И вновь он выделялся искусством меньшими силами сдерживать наседающие большие. Так было на подступах к Эйлау, пока главные силы русских под началом Беннигсена занимали выгодные позиции для решающего сражения. Потом его арьергард успешно прикрывал отступление обескровленной армии Беннигсена после «ничейного» сражения при Прейсиш-Эйлау. После расформирования арьергарда Багратион остался не у дел и непосредственно в кровопролитной битве на Эйлауском поле участия не принимал, состоя при генерале Дохтурове как младший из наличных генерал-лейтенантов. Но он «на коне» и при Гутштадте (золотая шпага «За храбрость»), и при отходе к Гейльсбергу.

В драматически развивавшемся Фридландском сражении, ставшем в той войне последним, он командовал левым флангом русской армии. Сюда Наполеон направил главный удар Нея. Под прикрытием 36-пушечной батареи французскому маршалу предстояло врезаться в скопившиеся на узком участке берега русские войска и, не считаясь с потерями, опрокинуть их, выйти к мосту через реку Алле, а затем отрезать русскую армию от переправы. Лишь после этого главные силы могли перейти в общее наступление.

Войска Багратиона защищались очень храбро. Особенно прославились кавалергарды Кологривова: прикрывая отход своей пехоты, они бесстрашно врубились в пехоту Нея. Часть его солдат, построенных для атаки чрезвычайно плотно, была изрублена. От катастрофы их спасла вовремя подоспевшая драгунская дивизия Латур-Мобура.

И все же роковая ошибка Л. Л. Беннигсена погубила армию: сгрудившимся в городе войскам некуда было деться от жестокого огня французской артиллерии. Они стали прекрасной мишенью для безупречно действовавших в тот день наполеоновских артиллеристов.

Особо преуспели в обстреле отважно действовавшие канониры бригадира Сенармона из корпуса генерала Виктора. Они вручную стремительно, скачками передвигали свои 36 пушек вслед за медленно отступавшими русскими, давая залп за залпом с расстояния менее чем в 600 шагов. Вскоре французские пушки были уже на расстоянии 300, потом 150, а затем и 100 шагов. При этом они изрыгали смерть с монотонной регулярностью. Наконец вспотевшие артиллеристы подтащили свои дымящиеся орудия на расстояние 60 шагов до русской пехоты. Их страшные залпы почти в упор косили плотные массы неприятеля, словно траву: целые роты в течение секунд превращались в горы кровавого мяса. Брошенные на помощь русским пехотинцам казаки попытались было уничтожить эту вырвавшуюся далеко за линию фронта смертоносную батарею французов, но лишь разделили судьбу своих соратников.

В половине девятого вечера Ней с боем наконец вошел во Фридланд. После этого Беннигсен стал быстро отступать по единственно сохранившемуся мосту и через поспешно найденный брод.

Фридланд принес страшные потери русской армии: от 10 до 18 тыс. убитыми, пленными и ранеными, в том числе треть гвардии. За полтора года в ходе трех кровавых битв с французами – под Аустерлицем, Прейсиш-Эйлау и Фридландом – это элитное соединение не дало усомниться в своей ратной доблести, но понесло огромные потери.

Багратион сделал почти невозможное: выкашиваемый картечным огнем французской артиллерии Сенармона, противостоял со своими гренадерами численно превосходящим гренадерам Нея до последнего и, лишь полностью обескровленный, успел прорваться по единственному, уже подожженному мосту.

После кровавых войн с Наполеоном прославленный генерал – чуть ли не самый желанный гость во всех великосветских салонах обеих российских столиц. Начинается время его наибольших удач как на военном поприще, так и при дворе. Поэт Г. Р. Державин так тогда «уточнил» его фамилию: «Бог рати он». За царским столом он часто оказывается сидящим возле всесильного А. А. Аракчеева, и они… находят общий язык. Выясняется, что он не только блестящий военачальник, но и ловкий царедворец, умеющий завязать нужные знакомства среди сильных мира сего. Теперь нужные люди сами идут с ним на контакт. Он снимает то ли весь дом, то ли его часть у бывшей фаворитки покойного императора Павла I А. П. Гагариной. Как истинный сын Кавказа, он радушен и хлебосолен: у него бывает весь светский Петербург. Все хотят увидеть отечественного «Леонида», все хотят с ним дружить! Его гостьей бывает даже очень влиятельная Мария Антоновна Нарышкина – божественно красивая фаворитка императора Александра I. Рассказывали, что при виде Нарышкиной все мужчины просто ахали и потом долго помнили первую встречу. Она позволяла себе выйти к гостям без украшений и быть царицей бала! При этом эта несравненная красавица очень точно знала границы своего воздействия на государя и очень дозированно им пользовалась, никогда не переходя за рамки ей дозволенного: недаром же она почти полтора десятилетия удерживала прожженного венценосного ловеласа «хоть и на длинном поводке, но с жестким ошейником». Ее братец князь Борис Четвертинский был давним приятелем Багратиона. Подход к царю через его «альков» был обеспечен! Наконец, за него был брат царя Константин Павлович. После трагических неудач русскому обществу, помнящему славные времена блистательных побед Александра Васильевича Суворова, нужен был новый герой. В облике Петра Ивановича он виделся многим.

Багратион будет «в моде» до 1809 г. – пока не «перегнет палку» в отстаивании перед императором Александром I своих полководческих приоритетов во время войны с Турцией 1806—1812 гг. Боевой генерал, «так ловко прежде скользивший по придворному паркету», все же поскользнулся, что имело для него тяжелые последствия: император перестал доверять Багратиону, сделав ставку на других «коней». Его и раньше – в пору особой «моды» на героя Шенграбена – не приглашали на императорские военные советы (Александр I не видел в нем полководца-стратега), а теперь не будут и подавно.

Более того, ни для кого не секрет, что уже тогда у вознесшегося наверх Петра Ивановича Багратиона не сложились отношения со многими ровесниками и сослуживцами в генеральских чинах. Это вечная тема – во все времена недоброжелательство, зависть, ревность к чужим успехам по службе и на поле боя присутствовали в армиях и среди военачальников. После Аустерлица черная кошка пробежала между Багратионом и Кутузовым. Очень непростые отношения у Петра Ивановича были и с Барклаем-де-Толли. Эти два полководца все же превосходили князя Петра не только познаниями, но и мерой военного дарования. И в противостоянии с ними претензии на первенство Петра Ивановича выглядят не столь весомыми, как, например, с Милорадовичем.

В 1808 г. Багратион отправился на войну со Швецией, 21-я пехотная дивизия, которую он возглавлял, в феврале – марте провела ряд удачных боев, заняла города Таммерсфорс, Бьерсборг и Або. После отдыха в России Багратион осенью 1808 г. вернулся в Финляндию, где приближался решающий период войны. План Александра I предусматривал ускорить победу над шведами путем смелого движения русской армии через Ботнический залив к берегам Швеции. Считая, что поход в зимнее время, по льдам и глубокому снегу, невозможен, главнокомандующий Федор Федорович (Фридрих Вильгельм) Буксгевден, а за ним и другие генералы высказались против такой операции. Багратион же сказал военному министру Аракчееву, присланному руководить походом: «Прикажите – пойдем». Командуя одной из трех колонн, он успешно преодолел сложнейший путь по замерзшему заливу из Або до Аландских островов, за шесть суток занял их, а авангардный отряд лихого кавалериста генерал-майора Я. П. Кульнева в 400 всадников достиг шведского берега в районе Стокгольма и даже захватил его пригород Гроссельгам. Шведы оказались «сражены безумством русских»: они поняли – для последних Балтийское море не помеха, даже зимой. Война завершилась победным для России мирным договором, а Багратион стал полным генералом. Выше было только звание фельдмаршала.

Ф. А. Рубо. Бородинская битва. Фрагмент. 1912 г.

Еще не завершилась одна война, как Багратион в 1810 г. был назначен командовать Молдавской армией. Шла война с Турцией. Впервые князю Петру поручили самостоятельное ведение войны: не обошлось без протекции Аракчеева.

Ходили слухи, что ему не дали передышки не столько из-за трудностей в борьбе с турками, сколько в силу привходящих обстоятельств: после всех войн с французами Багратион, как известно, был главным героем светского Петербурга. Дело дошло до того, что знаменитым генералом увлеклась 18-летняя великая княжна Екатерина Павловна! Девушка она была смелая, решительная, эмоциональная, расчетливая, волевая, прагматичная, честолюбивая, сексуально привлекательная. Есть мнение, что завязавшийся роман Багратиона с сестрой императора Александра I не устроил царя. Среди всей своей родни он всегда выделял именно Екатерину Павловну. У него с ней были особо доверительные отношения, и он мог сугубо по-братски приревновать любимую сестру. Екатерину Павловну выдали замуж за принца Ольденбургского, а виновника амурного «реприманда» срочно отправили на войну. После смерти Багратиона среди его личных вещей нашли, помимо черепаховой табакерки с портретом Суворова и золотой табакерки с портретом жены, усыпанный бриллиантами портрет вдовствующей императрицы Марии Федоровны и портрет великой княжны Екатерины Павловны в золотом футляре. Любовных писем княжны, способных ее, к тому времени уже замужнюю даму, скомпрометировать, найдено не было: видимо Петр Иванович их уничтожил.

Глубоко несчастный в личной жизни князь Петр отличился и на этой войне. Он сменил на посту главнокомандующего престарелого генерал-фельдмаршала Прозоровского, вяло ведшего боевые действия и вскоре скончавшегося. Благодаря энергии и искусству Багратиона дела на южном фронте пошли значительно лучше. Правда, при этом у него до предела обострились отношения с Милорадовичем, который уже давно, но с переменным успехом сражался на той войне с турками. Петр Иванович рапортовал в Северную столицу, что «Михаил Андреевич заигрался в любовь с некой мамзелью Филипеско в ущерб своим главным обязанностям», а тем временем ее отец, глава валашского дивана, проводит антироссийскую политику. Аргументы Багратиона были весомы: «Что бы я ни затеял, тотчас турки знают от Филипеско». Не без помощи Аракчеева, который отлично знал еще по Гатчине все слабости фанфарона и ловеласа Милорадовича, Петр Иванович вскоре убрал опасного конкурента из армии.

Приняв Молдавскую армию, в которой было лишь 20 тыс. человек, полководец взял Мачин, Гирсово, Кюстенджи, в сентябре разбил 12-тысячный корпус турецких войск под Рассеватом, осадил Силистрию, взял Измаил и Браилов. В октябре 1809 г. у Татарицы он нанес поражение войску великого визиря, шедшему на помощь Силистрии. Но в связи с приближением зимы осада Силистрии успеха не имела: русские войска стали топтаться на месте, им не хватало сил, боеприпасов и продовольствия. Из-за бескормицы пало много лошадей, и кавалерия оказалась небоеспособной, а у турок главной ударной силой была именно конница. Сил у Петра Ивановича действительно не хватало, да и как главнокомандующий он допустил несколько промахов, не всегда был рационален и не смог в нужном месте в определенное время сосредоточить максимальные силы для нанесения концентрированного удара по противнику. Позже Багратион сам признался: «Отдаю справедливость туркам, что мастера держаться в окопах». После неудачи под Силистрией Багратион принял решение отвести армию за Дунай, чтобы усилить войска и возобновить действия весной. Но в Петербурге остались этим недовольны. Багратиона хоть и наградили орденом Св. Андрея Первозванного, но обвинили в нерешительности и в марте 1810 г. заменили на другого талантливого суворовского ученика, генерал-лейтенанта H. М. Каменского-младшего, вскоре добившегося больших успехов, но безвременно умершего в 1811 г.

7 августа 1811 г. Петра Ивановича назначили командующим Подольской армией, расположенной от Белостока до австрийской границы и переименованной в марте следующего года во 2-ю Западную армию (49 423 человека при 180 орудиях). Под его началом оказались такие боевые генералы, как Раевский, Бороздин, Сивере, Воронцов, Паскевич, Платов, а затем и Неверовский.

Предвидя вторжение Наполеона, наш герой заблаговременно представил Александру I свой план будущей войны, построенный на идее наступления. Более того, он сумел наладить шпионскую сеть за границей, в герцогстве Варшавском и австрийских владениях, чтобы иметь сведения о подготовке неприятеля к вторжению. Но император, никогда особо Багратиону не доверявший и не считавший его крупным полководцем, отдал предпочтение плану стратегического отхода в глубь России, предложенному военным министром Барклаем-де-Толли. Удара на опережение не последовало ни осенью 1811 г., ни весной 1812 г.: не завершив войны на юге с турками, император не мог помышлять о превентивном нападении. Отечественная война началась отступлением 1-й и 2-й Западных армий и их движением на соединение по сходящимся направлениям. Наполеон направил главный удар своих войск под Гродно на 2-ю Западную армию Багратиона с целью отрезать ее от войск Барклая-де-Толли и уничтожить. Разрыв между двумя армиями порой достигал 300 км: при скорости передвижений войск той поры это была внушительная дистанция.

«Охота» на Багратиона началась, и вел ее матерый охотник «железный маршал» Даву, большой мастер по захлопыванию ловушек. Всем казалось, что участь Багратиона предрешена. Сам Бонапарт лишь посмеивался: «Мне достанется ножка или крылышко!»

Багратион был против решения об отводе русских армий к Смоленску. В какой-то момент он даже предлагал бросить свою армию по тылам наполеоновской – от Белостока к Варшаве. Но под угрозой окружения ему пришлось совершить трудный обходной маневр и с арьергардными боями отступать к Бобруйску и Могилеву. После занятия 26 июня 1812 г. войсками Даву Минска Багратион оказался отрезанным от главных сил. Но медлительность Жерома Бонапарта дала ему возможность спастись: «Насилу вырвался из аду. Дураки меня выпустили», – писал он Ермолову. 28 июня Багратион разбил авангард короля Жерома при Мире, а 2 июля рассеял при Романове кавалерию Латур-Мобура и Рожнецкого. 11 июля корпус генерала H. Н. Раевского атаковал у Салтановки части Даву, отрезавшие ему путь на соединение с 1-й армией.

Однако прорваться к Могилеву Багратиону не удалось. С очень большим трудом он все-таки оторвался от «железного маршала» и переправился через Днепр у Нового Быхова. С выпавшей на его долю задачей – вывести из-под удара превосходящих сил Даву свою небольшую армию – князь Петр справился. «Куда ни сунусь, – писал он, – везде неприятель». 21—22 июля он смог соединиться с армией Барклая под Смоленском.

Кстати, Багратион наряду с Барклаем выступал сторонником привлечения к борьбе с французами народных масс и был одним из инициаторов партизанской войны, в частности содействовал созданию отряда Дениса Давыдова.

При этом Багратион был убежден, что «неприятель дрянь». Воспитанному в суворовском наступательном духе, горячему и бескомпромиссному Багратиону в период отступления было морально очень тяжело. Уже на 19-й день войны он настаивал в письме к императору на необходимости немедленного генерального сражения. А отступление от Смоленска и вовсе вызвало у него прилив бешенства. Понуждаемый им Андр. И. Горчаков 2-й, с которым они были на короткой ноге еще со времен Итальянского и Швейцарского походов, бросил свою позицию на Московской дороге, и лишь предусмотрительные действия генерала П. А. Тучкова 3-го, без приказа занявшего позицию, а также беспримерная стойкость его солдат и офицеров спасли русскую армию от удара. По мнению А. П. Ермолова, это была очень серьезная ошибка командования, могущая повлиять на исход войны.

«Стыдно носить мундир, – писал Багратион Ермолову. – …Я не понимаю ваших мудрых маневров. Мой маневр – искать и бить!» В ответ Алексей Петрович увещевал князя Петра: «Принесите Ваше самолюбие в жертву погибающему Отечеству нашему, уступите другому (имеется в виду Барклай – Я. Н.) и ожидайте, пока не назначат человека, какого требуют обстоятельства».

Багратион хотя и имел старшинство в чинах перед Барклаем-де-Толли, тем не менее подчинился ему ради сохранения единоначалия в армии. Но уже в ходе дальнейшего отступления, когда общественное мнение ополчилось на Барклая, Багратион снова стал резко выступать против проводимого им плана отступления.

Александр I в доверительном письме к сестре Екатерине Павловне от 30 сентября так объяснял решение поставить Барклая выше Багратиона: «Что может делать человек больше, чем следовать своему лучшему убеждению? .. .Оно заставило меня назначить Барклая командующим 1-й армией на основании репутации, которую он себе составил во время прошлых войн против французов и против шведов. Это убеждение заставило меня думать, что он по своим познаниям выше Багратиона. Когда это убеждение еще более увеличилось вследствие капитальных ошибок, которые этот последний сделал во время нынешней кампании и которые отчасти повлекли за собой наши неудачи, то я счел его менее чем когда-либо способным командовать обеими армиями, соединившимися под Смоленском. Хотя и мало довольный тем, что мне пришлось усмотреть в действиях Барклая, я считал его менее плохим, чем тот (Багратион. – Я. Н.), в деле стратегии, о которой тот не имеет никакого понятия». Любопытно, что хорошо знавший Багратиона еще с 1790 г. генерал-майор барон В. И. Левенштерн, человек весьма саркастический, по-своему весьма едко охарактеризовал полководческий стиль князя Петра: «В его лице… Россия имела лучшего начальника авангарда… но он не так хорош во главе армии, и, кажется, про него можно сказать, что блестящий во втором ряду помрачается в первом». Пожалуй, еще дальше шел в оценке Багратиона Ермолов: «.. .недостаток познаний (или слабая сторона способностей) может быть замечаема только людьми, особенно приближенными к нему… Если бы Багратион имел хотя ту же степень образованности, как Барклай-де-Толли, то едва ли бы сей последний имел место в сравнении с ним».

Петр Иванович продолжал возмущаться Барклаем: «Я никак вместе с военным министром не могу. …И вся главная квартира немцами наполнена так, что русскому жить невозможно и толку никакого». Под Смоленском Багратион предлагал дать Наполеону генеральное сражение, но по требованию Барклая-де-Толли отступление продолжилось. Багратион тогда писал генерал-губернатору Москвы Ф. И. Ростопчину: «Без хвастовства скажу вам, что я дрался славно, господина Наполеона не токмо не пустил, но ужасно откатал. Но подлец, мерзавец, трус Барклай отдал даром преславную позицию (Смоленск. —Я.Н.). Я просил министра, чтобы дал мне один корпус, тогда бы без него пошел наступать, но не дает; смекнул, что я их разобью и прежде буду фельдмаршалом». Это несправедливое письмо характеризует Багратиона не с лучшей стороны. Промедли Барклай-де-Толли на «преславной позиции» – и русская армия неизбежно оказалась бы в окружении.

Настроения, высказанные Багратионом, были общими для армии. Если верить мемуарам Ермолова, то вскоре после Смоленска между Барклаем и Багратионом произошла жестокая ссора. С той поры Багратион уже открыто писал Ростопчину, что Барклай – «генерал не то что плохой, но дрянной». Император, придерживаясь древнеримского принципа «разделяй и властвуй», лишь подливал масла в огонь: он пересылал отправленные ему Багратионом письма с кляузами на Барклая самому же Барклаю. А они – «лед и пламень» – не могли ужиться друг с другом и все делили то, что не делится: «слава – самая ревнивая из страстей».

Багратион прекрасно понимал, что на пост главнокомандующего его кандидатура никогда не пройдет. Однажды судьба подарила ему шанс в качестве главнокомандующего выиграть войну с турками, но он его упустил. Теперь император ни при каких условиях не стал бы рассматривать его фигуру. Петр Иванович не пошел на то, что, по слухам, якобы предлагали ему некоторые генералы из круга Ермолова: силой отстранить Барклая от командования и возглавить обе армии. По сути дела это был бы переворот! Да еще в ходе отступления перед французской армией. «Отнять же команду я не могу у Барклая, ибо нет на то воли государя, а ему известно, что у нас делается, – писал он Ростопчину, – …о сем просила и вся армия, но на сие нет воли государя, и я не могу без особенного повеления на то приступить».

Князь Петр не был тем, кто мог реально устроить всех на столь ответственном посту. Здесь нужен был человек не только уважаемый, но и крайне расчетливый. Лучше Кутузова в тот момент никого просто не нашлось.

Между прочим, отношение Багратиона, как, впрочем, и ряда других видных генералов (Раевского, Лохтурова, Милорадовича), к назначению Кутузова главнокомандующим было негативным. Багратион еще в сентябре 1811 г. писал военному министру, что Кутузов «имеет особенный талант драться неудачно». Вскоре после назначения главнокомандующего князь Петр и вовсе расставил все точки над «i» в очередном письме Ростопчину: «Хорош сей гусь, который назван и князем, и вождем! .. .Теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги».

После боя при Шевардине 24 августа, затеянного не по его воле, войска Петра Ивановича были вынуждены отступить. Причем проделали они это опять-таки не по его команде, поскольку не он руководил ими, а сам Кутузов, правда, из безопасного далека. До сих пор историки спорят о целесообразности этого боя. Обычно считается, что он мог дать Кутузову выигрыш во времени для некоторого, но отнюдь не полного обустройства главных позиций для Бородинской битвы. Именно на долю Багратиона выпала честь стоять насмерть на левом фланге, у деревни Семеновское, перед которой были построены три земляных укрепления – Семеновские (Багратионовы) флеши (60—70-метровые насыпные треугольные брустверы со рвом), насчитывавшие от 36 до 52 тяжелых орудий.

В расположении Семеновских флешей были как плюсы, так и минусы. С одной стороны, их так и не успели достроить: большая часть лопат и кирок оказалась в войсках Барклая! Если солдаты из дивизии М. С. Воронцова еще как-то справились со строительством средней флеши, то команды из дивизий принца Карла Мекленбургского и И. Ф. Паскевича явно ударили в грязь лицом. С другой стороны, флеши располагались на высоте и частично прикрывались с фронта лесом и кустарником. В то же время именно это обстоятельство мешало обстреливать приближавшегося врага. Правда, неприятелю приходилось выстраиваться для решительного броска на флеши прямо под огнем их защитников. Все это вкупе и предопределит решительность и стремительность действий обеих сторон.

Левый фланг оказался наиболее опасным крылом русских войск, на которое был направлен основной удар отборных частей Наполеона. Поэтому здесь были сосредоточены лучшие войска русских со 144 пушками, возглавляемые первоклассными генералами (Раевский, Неверовский, Бороздин, Андр. Горчаков 2-й, братья Тучковы). В резерве стояли кирасиры Сиверса и гвардейские гренадеры Воронцова из корпуса великого князя Константина Павловича.

П. фон Гесс. Бородинское сражение. 1843 г.

В течение нескольких часов Наполеон огромными силами маршалов Даву, Нея и Мюрата (сначала 16 тыс. пехоты и 100 орудий, затем – 30 тыс. солдат и 160 орудий, потом – более 45 тыс. человек и 250 орудий, и наконец – 382 орудия) будет неоднократно атаковать Семеновские флеши, много раз переходившие из рук в руки. Несмотря на серьезный численный перевес французов, 15 (затем 18) тыс. русских воинов и 164 (потом 396) пушки держались стойко. На полуторакилометровой полосе Семеновских флешей не было места, куда бы не упала бомба или граната! Крики командиров и вопли отчаяния заглушались пальбой и барабанным боем. Ужасное зрелище представляло поле боя на левом крыле русской армии. Именно здесь тысячи солдат яростно поднимали друг друга на штыки, из последних сил душили руками, остервенело впивались в горло зубами! Здесь уже вышли из строя один за другим превосходные наполеоновские генералы Рапп, Компан, Ромеф и Дессоль. Тесно сбитые французские колонны являлись прекрасной мишенью для русских артиллеристов. В прежние годы французская пехота стремительно разворачивалась из колонн в линии перед решающей атакой, но недостаточная подготовка рядовых новобранцев и пересеченная местность Бородинского поля вкупе делали этот маневр невозможным. Именно в эти моменты, когда атакующие массы неприятеля вплотную приближались к флешам, русская артиллерия получала возможность действовать более эффективно, чем французская.

После того как ценой гибели целой гренадерской дивизии генерал-майора графа М. С. Воронцова (его тяжело ранили штыком) удалось отбить атаку французов, ворвавшихся было на флеши, и русские драгуны и кирасиры погнали пехотинцев Нея и сильно контуженного, но оставшегося в строю Даву, в дело вступил Мюрат. Он обнажил шпагу и, задержав бегущих, бросил их в новую атаку, и вскоре французы захватили Багратионовы флеши, даже прорвались в деревню Семеновское. Но снова гренадерские батальоны ударили в штыки, и Мюрат сам едва не попал в плен к русским кирасирам. Беспрерывно густыми колоннами французы атаковали флеши. Под залпами русской артиллерии и пехоты они валились десятками. Когда кончались патроны, русские отбрасывали врага штыками. В бой уже были брошены резервные пехотинцы П. П. Коновницына и переброшенные справа, от Барклая-де-Толли, гренадеры К. Ф. Багговута. Лишь к 12 часам ценой колоссальных потерь флеши окажутся взяты французами.

Во время одной из яростных атак французов восхищенный их бесстрашием Багратион кричал: «Браво! Браво! Как красиво идут!» Видя невозможность остановить их огнем трех с лишним сотен своих пушек, князь Петр лично кинулся с гренадерами Карла Мекленбургского навстречу неприятелю в штыковую контратаку. В этот момент – около 9 часов утра – он был тяжело ранен: осколок гранаты остановил героя, раздробив ему голень (большую берцовую кость) левой ноги.

Полководец, снятый с коня, еще продолжал руководить войсками, но после потери сознания был вынесен с поля. «В мгновенье пронесся слух о его смерти, – вспоминал Ермолов, – и войско невозможно было удержать от замешательства». Замешательство, как известно, предвестник паники! Оно было временным, но повлекло за собой оставление флешей, и сражение разгорелось с новой силой уже на новой позиции – у деревни Семеновское. «Сей несчастный случай весьма расстроил удачное действие левого нашего крыла, доселе имевшего поверхность над неприятелем», – писал Кутузов в донесении императору. Ситуация усугубилась тем, что к этому времени уже вышли из строя все главные генералы 2-й армии: Горчаков 2-й, Карл Мекленбургский, Сен-При, Воронцов…

Очевидцы рассказывали, что смертельно раненный князь Петр с перевязочного пункта послал адъютанта к своему сопернику-соратнику: «Скажите генералу Барклаю, что участь армии и ее спасение зависят от него. До сих пор все идет хорошо. Да сохранит его Бог».

На следующий день Багратион упомянул в донесении Александру I о ранении: «Я довольно нелегко ранен в левую ногу пулею с раздроблением кости; но нималейше не сожалею о сем, быв всегда готов пожертвовать и последнею каплею моей крови на защиту отечества и августейшего престола».

Полководец был перевезен в имение своего друга князя Б. А. Голицына (его жена приходилась Багратиону четвероюродной сестрой), в село Симы Владимирской губернии. От него долго скрывали печальную весть о сдаче Москвы. Когда один из гостей проговорился об этом, состояние Багратиона резко ухудшилось. Вероятно, его еще можно было спасти, но тяжелые переезды по осенним дорогам подорвали силы полководца. Ему не оказали своевременной медицинской помощи – лишь на 13-е сутки после ранения Багратиону предложили ампутацию ноги, но якобы это «повлекло гнев князя», а потом уже было поздно.

После мучительной, но безуспешной борьбы с гангреной Петр Иванович 12 (24) сентября скончался и был похоронен в селе Симы.

В 1839 г. его прах по инициативе поэта-партизана Д. В. Давыдова был перевезен на Бородинское поле, где воздвигли памятник павшим воинам. В 1932 г. монумент на батарее Раевского был взорван, могилу «царского генерала» уничтожили, а его останки выкинули. В 1985—1987 гг. памятник восстановили, среди мусора были обнаружены фрагменты костей Багратиона, которые затем перезахоронили.

P. S. Петр Иванович Багратион с детства мечтал о военной службе. Мечты воплотились в образец профессионального военного, любимого армией, спокойного в опасности, отличавшегося храбростью и глубоким знанием военного искусства. Недаром его брат по оружию Алексей Петрович Ермолов так охарактеризовал Багратиона: «Князь Багратион… ума тонкого и гибкого, он сделал при дворе сильные связи. Обязательный и приветливый в обращении, он удерживал равных в хороших отношениях, сохранил расположение прежних приятелей… Подчиненный награждался достойно, почитал за счастие служить с ним, всегда боготворил его. Никто из начальников не давал менее чувствовать власть свою; никогда подчиненный не повиновался с большею приятностию. Обхождение его очаровательное! Нетрудно воспользоваться его доверенностию, но только в делах, мало ему известных. Во всяком другом случае характер его самостоятельный… Все понятия о военном ремесле извлекал он из опытов, все суждения о нем из происшествий, по мере сходства их между собою, не будучи руководим правилами и наукою и впадая в погрешности; нередко, однако же, мнение его было основательным. Неустрашим в сражении, равнодушен в опасности… Утонченной ловкости пред государем, увлекательно-лестного обращения с приближенными к нему. Нравом кроток, несвоеобычлив, щедр до расточительности. Не скор на гнев, всегда готов на примирение. Не помнит зла, вечно помнит благодеяния… Солдатами он был любим чрезвычайно». Такие слова от язвительного Ермолова дорогого стоят. За почти 30 лет службы князь Багратион принял участие в 20 походах и 150 боевых операциях. Символично, что кровавый день Бородина оказался для него последним.

Кутузова уже не было в живых, когда ретировавшийся из России Наполеон наскреб по сусекам все, что смог, пошел ва-банк и начались серьезные сражения Саксонской кампании 1813 г. Ехавший в открытых дрожках, старый и уже постоянно недомогавший русский фельдмаршал простудился еще во время походного марша по Силезии – из Еайнау в Бунцлау (ныне земли Польши). Он спешил в Дрезден, навстречу новой наполеоновской армии. Погода стояла сырая и туманная. А тут еще пошел снег с дождем. Для больного 67-летнего старика этого оказалось достаточно. 16 апреля 1813 г. в 21 час 30 минут Спасителя Отечества, генерал-фельдмаршала князя Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова не стало.

Говорят, перед смертью его якобы навестил Александр I и, встав на колени, просил прощения. «Я уже простил тебя, государь, – ответил полководец. – Но простит ли тебя Россия?» Что это – быль или небыль…

Итак, напоследок мы прикоснемся к фигуре самого Спасителя Отечества в суровую годину Грозы 1812 года – к человеку исключительно сложному, со слабостями и величием, столь присущими крупным деятелям екатерининско-павловско-александровского «троецарствия». Вокруг его имени до сих пор роятся легенды.

Так что же должна была простить императору Россия? Внимательный анализ биографии Кутузова – умудренного царедворца, дипломата, полководца при трех абсолютно разных по характерам самодержцах, пожалуй, все же не даст ответа на этот вопрос. Давайте посмотрим «раскадровку» жизненного пути одного из наиболее популярных исторических деятелей нашего Отечества. Возможно, читатель сделает свои собственные выводы…

Михаил Илларионович Кутузов родился 5 сентября 1747 г. в Петербурге (ранее называли 1745 г.). Он принадлежал к старинному дворянскому роду Голенищевых-Кутузовых, уходившему корнями в Новгородскую землю. По родословной легенде, Голенищевы-Кутузовы вели свое происхождение со времен Александра Невского, с 1263 г., от боярина Гаврилы Олексича, ставшего знаменитым после Невской битвы 1240 г.

Отец полководца, Илларион Матвеевич Кутузов, был военным инженером, генерал-поручиком и сенатором. Активно участвовал в Первой Русско-турецкой войне 1768—1774 гг. Будучи сведущ не только в военной науке, но и в гражданских делах, он приобрел от современников прозвище «Разумная книга».

Р. М. Волков. Портрет М. И. Голенищева-Кутузова. 1829 г.

При его участии был построен Екатерининский канал в Петербурге (ныне канал Грибоедова). Мать, Ефросиния Федоровна Беклемишева, происходила из рода князей Пожарских, следовательно, принадлежала к потомкам князя Дмитрия Ивановича Пожарского, руководителя народного ополчения Смутного времени, изгнавшего в начале XVII в. поляков из Москвы. Родители Михаила, будучи людьми глубоко религиозными, назвали своего первого сына в честь архангела Михаила, военачальника всех небесных сил, победившего Сатану. Уже став генералом, сам Кутузов всегда молился своему небесному покровителю, прося у него победы над врагом.

Хотя Кутузов и родился в Петербурге, но детство его прошло на Псковщине. Он рано лишился матери и какое-то время воспитывался доброй и нетребовательной бабушкой. Уже тогда он полюбил долго спать и нежиться. Рано проявив пытливость и предприимчивость, резвость с задумчивостью, он тем не менее не был прилежен в учебе, которая давалась легко, особенно математика и иностранные языки. (Кутузов блестяще владел французским, немецким, польским, шведским и турецким и всю жизнь обожал читать французские романы.) Именно способности к арифметике, геометрии, физике и языкам позволили ему в 1759 г., за полтора года, с блеском окончить артиллерийское отделение Артиллерийско-инженерного кадетского корпуса. Эта школа готовила специалистов военного дела, имеющих законченное образование. Ее воспитанники находились на полном государственном довольствии, получали жалованье и учились, соблюдая строгую дисциплину. Но часть учеников – выходцев из богатых семей, как, например, Кутузов, имели разрешение на домашнее обучение по обязательным дисциплинам. Михаил с самого начал выделялся среди своих сверстников. На него большое влияние оказал один из писателей просветительского толка, статс-секретать императрицы и преподаватель математики Я. П. Козельский, автор труда «Философские предложения».

Будучи одним из лучших выпускников, Кутузов остается на преподавательской работе: помогать Козельскому обучать дворянских «недорослей» арифметике и геометрии. Начав с капрала, он вскоре уже каптенармус, потом – кондуктор. Столь быструю карьеру следует объяснять как отменным образованием, так и протежированием со стороны отца.

В январе 1761 г. Михаила Илларионовича производят в первый офицерский чин (прапорщик) и вскоре по собственной просьбе определяют командиром роты в Астраханский пехотный полк. Для будущего Спасителя Отечества начались полвека строевой службы, походов и войн. Кутузову повезло, он оказывается в полку под началом самого А. В. Суворова, к тому времени прошедшего суровую школу Семилетней войны и отменно себя зарекомендовавшего на невысоких, но командных должностях. «Без толковых учителей совершенных офицеров никогда не получается», – скажет он позднее. За семь месяцев службы в Новой Ладоге Кутузов многому научился и успел проявить такие качества, как смелость, решительность, находчивость, инициативность, хладнокровие. У Суворова он сполна познал суворовскую «науку побеждать», т. е. что такое «тяжело в учении – легко в бою».

Признавая залповый огонь только с близкой дистанции, Суворов отдавал предпочтение штыковому удару. «При всяком случае наивреднее неприятелю страшный ему наш штык, которым наши солдаты исправнее всех на свете работают», – учил он. Искусно владеющий штыком и меткой пулей боец, говорил Суворов, обладал в любом бою «двумя смертями». «Береги пулю в дуле! – поучал он солдат. – Трое наскочат – первого заколи, второго застрели, третьему штыком карачун!» Суворов категорически не переносил отступления. Слово «ретирада» он произносил зажмурившись и нараспев. Наотрез отказываясь обучать войска приемам отступления, он не раз бывал опрокинут в бою, но так до конца жизни и не признал отступление как вид обороны. Среди австрийских и прусских генералов – современников Суворова ходили разговоры, что Суворова можно победить, если расстроить его ряды атакующих солдат и заставить отступить, потому что они этому не обучены. Сделать это можно, только заманив русских под удар ложной ретирадой либо очень сильным огнем, который не допустит их сокрушительного штыкового удара. Но на деле так никто и не сумел воспользоваться этими ценными теоретическими советами. Во время учений Суворов всегда стремился к тому, чтобы каждый солдат понимал свой маневр. Он применял жестокий способ обучения, когда два батальона шли в штыки друг против друга. С непривычки такое зрелище вызывало ужас как у очевидцев, так и у участников. При ударе в штыки Суворов приказывал наступающим ни на секунду не задерживаться. При этом как бы силен ни был удар, он не позволял отражающим отойти, только в самый последний миг им следовало поднять штыки вверх, чтобы не заколоть своих. Порой это не получалось, и бывали раненые, порой, смертельно. Зато так вырабатывалась техника штыкового боя, на протяжении всей военной карьеры Суворова бывшая его главным и неотразимым оружием в борьбе с вражескими армиями.

Не менее впечатляюще проходили и учебные кавалерийские атаки против пехоты. Пехота с ружьями, заряженными холостыми патронами, выстраивалась напротив кавалерии так, чтобы каждый стрелок находился от другого на таком расстоянии, которое было нужно одной лошади, чтобы проскочить между ними. Позади строя ставились лукошки с овсом, чтобы прорывающиеся сквозь строй людей кони знали, что их ждет награда. Потом Суворов приказывал кавалерии идти в атаку галопом с саблями наголо. Пехота стреляла именно в тот момент, когда всадники проносились на полном скаку сквозь стреляющий строй. После многократного повторения этого опасного маневра лошади так приучались к выстрелам прямо в морды, что сами рвались на паливших неприятелей. Пехотинцам такие учения порой стоили жизни. От дыма ружейных выстрелов, от лихости либо неумения кавалеристов или от горячности напуганных лошадей, проносившихся сразу по нескольку в один проем между стрелками, кое-кто в пехотном фронте получал тяжелое увечье либо погибал, затоптанный лошадьми. Суворова это не останавливало: чтобы выучить пехотинцев выдерживать неистовый кавалерийский натиск, он намеренно усложнял учение: строй пехотинцев смыкался и размыкался только в самый последний момент, чтобы пропустить всадников с саблями и палашами наголо. В этом случае потери были еще больше. Когда полководцу доносили об «учебных потерях», он отвечал: «Четыре, пять, десять человеков убью; четыре, пять, десять тысяч выучу!»

В любую погоду пехотный полк Суворова, где служил Кутузов, уходил без обозов на учения, форсируя реки, совершая изнурительные марш-броски по целине, лесам и болотам, с риском для жизни обучаясь штыковому бою и прицельному залповому огню. Именно тогда Кутузов твердо усваивает, что главная сила русской армии – это ее солдат, способный вынести все тяготы и лишения армейской службы. Его нужно любить, и он оправдает доверие полной отдачей в бою. Это убеждение Кутузов пронесет через всю жизнь.

В 1762 г. Кутузов стал флигель-адъютантом Ревельского генерал-губернатора принца П. А. Ф. Гольштейн-Бекского и, управляя его канцелярией, сумел обратить на себя внимание расторопностью и образованностью. Вскоре он получил чин капитана. В 1764—1765 гг. новоиспеченный капитан служил в Польше в войсках выдающегося военачальника Н. В. Репнина. Здесь во время стычек с членами Баррской конфедерации (противниками уравнивания в правах поляков-католиков с православными украинцами и немцами-лютеранами, чего добивались соседние Россия и Пруссия) Кутузов получил боевое крещение, командуя небольшим отрядом, но, по его собственным словам, «войны еще не понимал».

Потом, в 1768—1769 гг., он оказывается на караульной службе в Санкт-Петербурге, в том числе на самой почетной – во дворце. Ему снова везет – симпатичный, ловкий, уверенный в себе, начавший хорошо разбираться в тонкостях придворной жизни юный офицер не раз попадает в поле зрения самой Екатерины II, которая позднее покровительствовала ему и продвигала по службе.

Кроме военных наук Кутузов интересовался также литературой, искусством, театром, международной политикой. Из него мог бы получиться прекрасный дипломат, но именно в этот момент военная стезя увлекла Кутузова к славе. И вот с 1768 г. обер-квартирмейстер Кутузов уже на Первой Русско-турецкой войне, в корпусе опытного генерал-майора Федора Васильевича Боура (Бауэра, Баура), входившего в 1-ю Дунайскую армию Петра Александровича Румянцева. В сражении при Рябой Могиле 28 июня 1770 г., находясь в авангарде наступающих русских войск, Кутузов сумел хорошо себя зарекомендовать. Столь же удачно он действовал 18 июля на реке Ларге, где командовал гренадерским батальоном. А вот в знаменитом Кагульском сражении молодой офицер не участвовал, занимаясь охраной тылов, где ему не раз и не два приходилось отражать наскоки крымской конницы. Зато при ночном штурме Бендер, вошедшем в историю своим ожесточением и кровопролитием, он снова на коне: лично ведет гренадер и мушкетеров в атаку на крепостные валы и стены.

А. В. Висковатов. Обер-офицеры лейб-гвардии Конного полка. Литография. 1814—1826 гг.

Именно после штурма Бендер Михаил Кутузов впервые почувствовал «нерв войны»: он понял, что чувствует себя в своей тарелке не на штабных должностях, а в боевой обстановке. Именно здесь он может проявить задатки полевого командира: смелость, решимость, находчивость, инициативность, хладнокровие и, наконец, умение повести солдат в атаку. Многие из офицеров-сослуживцев это тоже заметили и взяли себе на заметку, что Кутузов пуль и штыка не боится, перед ними «не кланяется», т. е. не пригибается.

За отличия его производят в премьер-майоры, а за умелую штабную работу в бою при Попешти близ Бухареста в 1771 г. он – уже подполковник. Кутузов растет в чинах, но вот ордена и наградное оружие пока обходят его стороной. Внезапно служба Кутузова под началом Румянцева прекратилась, и он оказался в армии другого «екатерининского орла» – генерал-аншефа Петра Ивановича Панина.

По одной из версий, кто-то из «доброжелателей» донес Румянцеву, что молодой офицер под смех товарищей прекрасно копирует походку и манеры командующего, а тот был очень обидчив. Не сложились у Кутузова отношения и с возглавлявшим румянцевский штаб генералом Боуром: Кутузова раздражало засилье немецких офицеров, всемерная поддержка ими друг друга, незаслуженное поощрение и продвижение их по службе. А ведь они зачастую сильно уступали широко образованному и инициативному Кутузову.

По другой версии, дело обстояло иначе. Румянцев, устраивая русские войска на зимние квартиры, решил подсобить не столь удачливому брату по оружию Панину. Он направил к нему своего генерал-квартирмейстера Боура, а тот, зная способности Кутузова, взял его с собой.

И тем не менее война под началом Румянцева стала для нашего героя своего рода академией военного искусства. Он близко видел, как Румянцев руководил боем. Более того, он постигал стратегию военных действий: Румянцев считал, что «никто не берет города, не разделавшись с войсками, его защищавшими». При этом не всегда следовало только наступать.

Так или иначе, в 1772 г. из-за своего «неуважения» к командующим войну с турками Кутузов заканчивает во 2-й Крымской армии. В ней под началом генерал-аншефа Василия Михайловича Долгорукова он участвовал в занятии Крыма и Кубани, где 23 июля 1774 г. в бою под Шумлой (современная Алушта) со знаменем в руках повел за собой гренадер Московского полка преследовать противника. Кутузов был тяжело ранен в голову ниже левого виска: пуля вышла за правым глазом и чудом не задела мозг! Кутузов выжил, но постепенно стал слепнуть на правый глаз.

По указанию Екатерины II, наградившей героя орденом Св. Георгия 4-й степени, за казенный счет ему был дан отпуск для лечения за границей. Государыня: «Надобно беречь Кутузова; он у меня будет великим генералом». Кутузов много путешествовал по Европе – Англии, Голландии, Италии, Пруссии и Австрии. Знание языков сослужило ему хорошую службу. Повсюду он интересовался современным состоянием военного дела: организацией европейских армий, их вооружением, системой подготовки офицерских кадров и, конечно, военной наукой. Встречался с лучшими европейскими полководцами той поры: прусским королем Фридрихом II Великим и его весьма удачливым соперником австрийским фельдмаршалом Гедеоном Эрнестом Лаудоном.

За границей в 1776 г. Кутузов становится членом масонской ложи в Регенсбурге, позднее его кооптируют в масоны Франкфурта, Вены, Берлина, Санкт-Петербурга и Москвы. В 1777 г. вернувшийся на родину Михаил Илларионович получил чин полковника и командование Луганским пикинерским и Мариупольским легкоконным полками. За наведение порядка в Крыму под началом Суворова Кутузов в 1777 г. становится полковником, затем в 1782 г. – бригадиром, а в 1784 г. – уже генерал-майором. Генеральский чин он получил за успешные переговоры с ханом Шагин-Гиреем, последним крымским ханом, которого он сумел убедить в целесообразности отречения от престола в пользу России.

В том же году Кутузова постигло большое личное горе: скончался его отец. Получив отпуск по семейным обстоятельствам, Михаил Илларионович решает вопросы наследования – закрепления за ним и братом поместий в трех уездах.

Война с турками выявила острую необходимость уделить серьезное внимание егерской пехоте, действовавшей в рассыпном строю, а не только в каре или колонне. Егерями называлась легкая пехота из отличных стрелков, прошедших специальную подготовку на ведение прицельного огня из любых положений. Для удобства их вооружали более легкими ружьями, чем гренадерскую пехоту, а также давали более легкую и удобную форму и амуницию. В егеря отбирали самых проворных и выносливых солдат, умевших ловко и быстро преодолевать препятствия, маскироваться и скрытно занимать боевые позиции в лесу, в горах, в поле, летом и зимой. Все перестроения они должны были совершать максимально быстро – бегом! Точная одиночная стрельбы – их главное преимущество в бою – позволяла им считаться самой эффективной пехотой той поры. Было принято решение создать так называемый Бугский егерский корпус из шести батальонов, общей численностью до 4016 бойцов. Формирование его поручили Кутузову, и он, пользуясь суворовской «Наукой побеждать», очень скоро сделал из корпуса образцовое ударное соединение, чьи бойцы отменно владели даже стрельбой из пистолета, прицельная дальность которого была небольшой, но порой спасала солдату жизнь в перипетиях ближнего боя. Кутузов лично присутствовал на учебных стрельбах, и успехи его егерей в огневой подготовке очень быстро опровергли устоявшееся мнение, что якобы «российского солдата стрелять цельно выучить не можно».

На последовавших в Малороссии, на поле Полтавской баталии, грандиозных маневрах в присутствии императрицы кутузовские егеря показали такую отличную выучку, что государыня вновь обратила внимание на генерал-майора Кутузова: «Благодарю вас, господин генерал. Отселе вы у меня считаетесь между лучшими людьми и в числе отличнейших генералов».

За успешное руководство Бугским егерским корпусом Михаила Илларионовича в 1787 г. награждают орденом Св. Владимира 2-й степени. С началом Второй Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. Кутузов уже в составе Екатеринославской армии Григория Александровича Потемкина. 18 августа 1788 г. под крепостью Очаков во время отражения вылазки неприятеля его опять тяжело ранили в голову, почти так же, как и в первый раз под Алуштой.

Находившийся в русской армии в качестве наблюдателя от союзников-австрийцев принц Шарль де Линь подозвал Кутузова к ретраншементу в момент турецкой атаки. Для оценки ситуации генерал выглянул через амбразуру и был ранен. Пуля прошла навылет из щеки в затылок. Михаил Илларионович только успел воскликнуть, схватившись руками за раненую голову: «Что заставило тебя подозвать меня к этому месту в сию минуту? » Он еще пытался руководить боем, но вскоре его вынесли в тыл. По другой версии, пуля прошла «из виска в висок, позади обоих глаз». Специалисты Военно-медицинской академии и Военно-медицинского музея провели анализ обоих ранений Кутузова и подтвердили, что у Кутузова было два касательных открытых непроникающих черепно-мозговых ранения, но без нарушения целостности твердой мозговой оболочки. «Виновник» трагедии принц де Линь написал австрийскому императору Иосифу II: «Вчера опять прострелили голову Кутузову. Я полагаю, что сегодня или завтра он скончается».

Несмотря на то что врачи считали рану смертельной, пуля не задела мозг, и Кутузов за полгода (гораздо быстрее, чем после первого ранения) выздоровел и даже сумел встать в строй, хотя и окончательно ослеп на правый глаз. Узнав об очередном тяжелейшем ранении генерала, императрица не единожды справлялась в письмах к Потемкину о здоровье Михаила Илларионовича и наказала держать ее в курсе ситуации. Проведать и поддержать тяжело раненного мужа приехала супруга Михаила Илларионовича Екатерина Ильинична. Хоть и не надолго, но семья оказалась в сборе. За «косвенное участие» во взятии Очакова Кутузов получил орден Св. Анны, причем сразу 1-й, высшей степени.

Оправившийся Кутузов командует кавалерийским отрядом («летучим корпусом» казаков) под Аккерманом, Каушанами и Бендерами; ставит армейскую разведку «на широкую ногу»; полнота и достоверность информации о противнике, поставляемой Кутузовым, удивляет командующего, и генерала награждают орденом Св. Александра Невского. Наконец, Кутузов участвует в штурме Измаила 11 декабря 1790 г. Кутузову выпал один из самых хорошо защищенных участков крепостной стены – район Килийских ворот. Командуя 6-й штурмовой колонной (3 батальона Бугского корпуса, 2 батальона Херсонского гренадерского полка и тысяча казаков), он получил высокую оценку от самого Суворова: «Он шел у меня на левом крыле, но был правою моею рукою». Кутузовские гренадеры и егеря дважды врывались на крепостной вал, и турки сбрасывали их вниз, в ров. Кутузов даже известил Суворова о невозможности идти дальше: уже выбиты почти все офицеры, шедшие впереди штурмующих. В ответ он получил неожиданный приказ: «Скажите Кутузову, что я назначаю его комендантом Измаила и уже послал в Петербург известие о покорении крепости!» Пришлось Кутузову лично взять знамя и бросить впереди своих остановившихся солдат на измаильскую твердыню. Несмотря на большие потери, кутузовцы сумели проникнуть в крепость.

В кровавом штурме Измаила армии обеих сторон явили чудеса храбрости и героизма. «Не было крепче крепости, ни отчаяннее обороны», – признался потом Суворов, многозначительно добавив, что на такой штурм можно отважиться только один раз в жизни. Кутузов был глубоко расстроен потерями: «Кого в лагере ни спрошу, либо умер, либо умирает… Живых офицеров почти не осталось», – писал он. Из 650 офицеров выбыло две трети, они шли впереди штурмовых колонн.

Суворов подтвердил назначение Кутузова следующими словами: «Кутузов знает Суворова, а Суворов знает Кутузова. Если бы не взяли Измаил, Суворов умер бы под его стенами, и Кутузов тоже». В марте 1791 г. императрица произвела Кутузова в генерал-поручики и наградила орденом Св. Георгия 3-й степени.

Ж. Л. Регенлас. Битва при Аустерлице. 1806 г.

Лично возглавляя вверенные ему войска, 4 июня 1791 г. внезапным ударом Кутузов опрокидывает 23-тысячный турецкий авангард (15 тыс. турок и 8 тыс. татар) у Бабадаги. За это «знатное дело» его награждают орденом Св. Александра Невского. Затем Михаил Илларионович с блеском проявляет свой полководческий талант в битве под Мачином. Так получилось, что именно это сражение стало финалом войны. Тогда 30 тыс. русских под началом князя Н. В. Репнина встретились с 80 тыс. турок во главе с визирем Юсуф-Пашой.

Решающую роль в этом сражении сыграли 12 батальонов пехоты и 11 эскадронов конницы при 24 орудиях под командованием Кутузова. Совершив 25-километровый марш по труднопроходимой болотистой местности, они заняли высоты на левом фланге армии Репнина. Искусно маневрируя, Кутузов отражал бешеные атаки сильно превосходившей турецкой конницы и пехоты, а затем, дождавшись, когда его собственная кавалерия сумела выйти в тыл врагу, и сам перешел в контрнаступление, разя неприятеля картечью и штыками. Одну за другой его солдаты занимали высоты, и, когда достигли той, которая господствует над Мачинской долиной, неприятель обратился в бегство, преследуемый русской легкой кавалерией. Против 141 убитого русского турецкий урон был более чем серьезным:

4 тыс. Н. В. Репнин в донесении императрице высоко оценил действия Кутузова: «Расторопность и сообразительность генерала Кутузова превосходят всякую мою похвалу».

В 1792 г. под началом генерал-аншефа М. В. Каховского, командуя 23,5-тысячным корпусом (20 батальонов пехоты, 30 эскадронов кавалерии и 6 казачьих полков или около 15 тыс. пехоты и свыше 10 тыс. кавалерии), Кутузов снова оказался в Польше. За отличное проведение кампании ему жалуют имение Горошки в Волынской губернии (свыше 2,5 тыс. душ).

Только после того, как все войны заканчиваются, для Кутузова наступает период гражданской службы: в июне 1793 г. он был послан в Константинополь для переговоров с турками о мире. Никто не ожидал, что боевой генерал справится с дипломатическими тонкостями. Но широкий кругозор, тонкий ум, редкий такт, особое умение «из всякого свинства вырезать хороший кусок ветчины» и, конечно, хитроумие позволили Кутузову справиться с задачей. Он с блеском выходит из непростых ситуаций, умело играя на противоречиях среди окружения султана, добивается исключительно выгодных условий для России, разрушая все происки многочисленных недругов российской империи – от Франции до Швеции и Англии. Именно ему пришлось расстраивать планы Парижа по созданию «пятерного союза»: Франции, Турции, Швеции, Дании и Польши против России. Кутузову принадлежит ключевая фраза в характеристике внешнеполитического курса Франции XVIII в.: «Кажется, Оттоманская империя предназначена только служить флюгером Франции». О своей работе дипломата Кутузов писал: «Дипломатическая карьера сколь ни плутовата, но, ей-богу, не так мудрена, как военная, ежели ее делать как надобно».

В 1794 г. его назначают генерал-губернатором Казани и Вятки, а в 1795 г. – начальником закрытого военно-учебного заведения для дворянских детей от 13 до 18 лет – Сухопутного кадетского корпуса в Петербурге (по выражению Екатерины II, «рассадника воинских людей»). В разное время его возглавляли такие выдающиеся фигуры российской политики, как Б. X. Миних, В. А. Репнин, Б. Г. Юсупов, И. И. Шувалов, И. И. Бецкой. На этом посту Кутузов не только провел реорганизацию корпуса, установил строгий режим и усилил практическую направленность обучения, но часто сам читал лекции о тактике и военной истории – двум главным дисциплинам, столь необходимым для воспитания будущих офицеров. В основу обучения он ввел те тактические приемы войны, которые положительно сработали в войнах XVIII в. Кутузов на деле доказал правильность своих убеждений, воспитав множество способных офицеров, будущих героев Отечественной войны 1812 года. Одновременно с 1795 по 1799 г. Кутузов инспектировал войска в Финляндии на случай войны со Швецией.

Казалось, при императоре Павле I облагодетельствованный его матушкой Кутузов будет не в фаворе, но все обернулось как нельзя лучше: наш ловкий царедворец по-прежнему на коне! С 1798 г. Кутузов уже генерал от инфантерии, награжден орденами Св. Андрея Первозванного и Иоанна Иерусалимского Большого Креста. В том же году он два месяца служил послом в Пруссии и снова показал недюжинную дипломатическую изворотливость.

В 1799 г. для нашего героя начались войны с революционной Францией. Тогда командовавший русской частью англо-русского экспедиционного корпуса в Голландии генерал Иван Иванович Герман попал в плен. Кутузову надлежало принять руководство, но вступить в должность он так и не успел ввиду общей неудачи англо-русского десанта. Павел I разорвал союз с Австрией и Англией против Франции. Планы похода на Париж рухнули.

Потом Кутузов занимался доукомплектованием потрепанных полков суворовской армии после ее тяжелых походов в Италию и Швейцарию. С 1799 по 1801 г. Кутузов – генерал-губернатор Литвы. Он – один из главных кандидатов на пост главнокомандующего в случае начала крупномасштабных военных действий против Франции. Более того, 14 декабря 1800 г. его назначают командовать 75-тысячной армией, формируемой в районе Владимира-Волынского.

Отношение императора Павла I к Кутузову было неровным, впрочем, как и к любому из его окружения, но отнюдь не самым худшим. Тем не менее Михаил Илларионович не без облегчения узнал об убийстве императора в ночь с 11 на 12 марта 1801 г., предотвратившее новые войны, например абсолютно авантюрный поход в Индию, куда были брошены донские казаки атамана Платова.

Новый российский государь отменил все военные приготовления Павла. При императоре Александре I Кутузова назначили военным губернатором Петербурга, этот пост он занимал до 1802 г. Именно Михаилу Илларионовичу принадлежит честь введения «правил дорожного движения» в Петербурге, тогда относившихся к конным повозкам и экипажам. Однако Александр I остался недоволен его работой генерал-губернатора. В вину Кутузову были поставлены нехватка полицейских будочников, карточные игры среди дворянской молодежи, дуэли среди офицерства, запрещенные высочайшим указом, и т. д. Александр I уволил Михаила Илларионовича в отставку «для поправки здоровья… на год».

Следует признать, что Александр I всегда недолюбливал Кутузова и по возможности стремился держать его в стороне, но не очень далеко, чтобы иметь возможность прибегнуть к его услугам. Три года Кутузов находился не у дел, проживая в своем поместье Горошки Житомирского уезда и занимаясь его благоустройством. Все его попытки вернуться на военную службу терпели неудачи. Михаил Илларионович внимательно следил за обстановкой в Европе, где ставший императором Наполеон готовил новую большую войну.

И вот в 1805 г., когда эта война все-таки разгорелась, Кутузов снова в армии и направляется на запад, навстречу Бонапарту. Это будет их первое очное свидание, и оно сложится для острожного Михаила Илларионовича крайне неудачно. По его полководческой репутации будет нанесен болезненный удар. Впрочем, обо всем по порядку, тем более что в начале все складывалось не так уж и плохо.

Бонапарт сразу поставил себе целью нанести удар австрийцам раньше, чем они сумеют соединиться с русскими союзниками. Кутузов располагал 49 тыс. бойцов (с учетом новобранцев – 56 тыс. человек) при 327 орудиях.

Армия двигалась через всю Европу на перекладных. В каждый фургон или подводу садилось по 12 человек с полным вооружением, и столько же солдат складывали туда ранцы и шинели. Через десять верст происходила перемена: идущие усаживались в фургон или подводу, а ехавшие шли пешком налегке, лишь с оружием за плечом…

Форсированный марш привел к тому, что пехота вырвалась далеко вперед, оставив позади не только артиллерию и обозы с боеприпасами, но и кавалерию. Боевых коней берегли и не гнали так нещадно, как простых тягловых лошадок. Пришлось Кутузову распорядиться, чтобы в каждое орудие впрягали по 10 лошадей и выделяли им двойную порцию фуража.

От грязи, сырости и острых камней солдатская обувь быстро приходила в негодность. Командующий написал государю прошение пожаловать пехоте 30—40 копеек на обувку. Царь расщедрился и выдал 50 копеек.

Именно русской армии придется выдержать основную тяжесть борьбы. Впрочем, она отправилась в новый поход против французов с большим воодушевлением. Вспоминали о победах, которые суворовские чудо-богатыри совсем недавно одерживали над французами в Италии, правда, не над Бонапартом. Но Наполеон не казался тогда русской армии страшным противником. Гвардейские офицеры мечтали о скором вступлении в Париж. С Кутузовым шли такие боевые генералы суворовской выучки, как Багратион, Милорадович и Дохтуров.

Мнение известного своей осторожностью Кутузова о том, как надо вести кампанию против такого грозного противника, как Наполеон, – не дробить силы, а соединить все союзные войска в единый кулак, – в учет не принималось. Его полностью лишили инициативы, вручив уже разработанный австрийским гофкригсратом (придворным военным советом) план войны и приказали выполнять его во всех деталях.

Русская армия сумела достичь пункта своего назначения – города Браунау всего за 16 дней, пройдя по размытым дорогам Восточной Европы путь в 519 км. Скорость движения русских – чуть более 32 км в сутки – оказалась выше, чем у французов – порядка 30 км в сутки, – шедших им навстречу по хорошим западноевропейским дорогам. Как тут не вспомнить знаменитое изречение Наполеона: «Война – это расчет часов!»

Но стоило ли так спешить? Наполеон провел классическую операцию на окружение врага в Ульме. И теперь русские остались не только без союзника, но и оказались один на один с численно превосходившим почти в шесть раз противником. Наполеон написал императрице Жозефине: «Я достиг своей цели; австрийская армия уничтожена мною с помощью простых маршевых переходов. Теперь я обрушусь на русских, они обречены».

После бескровного успеха Бонапарта под Ульмом в России засомневались: «Разве Кутузову устоять против лучшего полководца Европы?» Перед командующим стояла задача сохранить после тяжелого марш-броска поредевшую 32-тысячную армию во что бы то ни стало. Дело в том, что помимо отставших и заболевших уже в походе 9 тыс. человек генерал-лейтенанта барона И. К. Розена срочно переподчинили генералу А. П. Тормасову для прикрытия южных границ России из-за угрозы новой войны с Турцией. Поэтому Кутузов, почти вчетверо уступая Бонапарту, наотрез отказался защищать Вену, как этого требовали Александр I и австрийский император Франц I.

Спасая войска, осмотрительный Кутузов был вынужден отступить по правому берегу Дуная, чтобы соединиться с остатками австрийских войск генерала Кинмайера и графа Ностица и спешившими из России 50-тысячными подкреплениями под началом генерала Ф. Ф. Буксгевдена. Следом ожидались еще 27 тыс. русских генерала Л. Л. Беннигсена из приграничной группировки.

К тому времени у Наполеона возник еще один серьезный противник. Под нажимом Александра I прусский король Фридрих Вильгельм III заключил союз с Россией и Австрией. Он вот-вот собирался отправить французскому императору ультиматум с угрозой через месяц начать военные действия.

Бонапарт спешно двинулся на Кутузова, предотвращая его возможное соединение с 170—180-тысячной прусской армией. Французские войска Мортье и Мюрата, стремительно двигаясь по разным берегам Дуная, угрожали отрезать русским пути отхода в Россию.

Неоднократно русским полкам угрожало полное окружение, но всякий раз многоопытный Кутузов, умело маневрируя, уводил их из-под удара. Солдаты шли в осеннюю непогоду по размытым дорогам, плохо одетые и голодные. Отступление облегчалось лишь тем, что на пути русских находилось немало речек (притоков Дуная), на которых можно было сдерживать натиск французов арьергардными боями. И русские генералы Милорадович, Дохтуров, Ермолов и особенно Багратион блестяще себя проявили в тяжелейших заградительных столкновениях, давая возможность главным силам уйти на восток – на соединение со спешащими из России подкреплениями.

Так, отбиваясь с помощью самоотверженных арьергардов Багратиона, «старая лисица севера», как прозвал Кутузова Наполеон, уводил от гибели русскую армию.

Вскоре под Ольмюцем русская армия соединилась с 30-, а не 50-тысячным, как предполагалось ранее, корпусом Буксгевдена и гвардией цесаревича Константина Павловича, пришедшими из России, а также с 15-тысячным австрийским отрядом. Кутузов с честью выполнил свою задачу: за 29 дней он с боями, выдерживая натиск превосходящих сил врага, прошел 417 км и избежал поражения, потеряв 6 тыс. человек.

Кстати, коллеги по ремеслу высоко оценили то, как ловко Кутузов ушел из-под носа у Бонапарта. А. П. Ермолов так выразил свое восхищение: «Сия ретирада по справедливости поставляется в числе знаменитых военных событий нынешнего времени». Кутузов не любил «больших драк», предпочитая брать маневром, и выходил в открытое поле, лишь семь раз отмерив.

Объединенная 81,5-тысячная русско-австрийская армия с 278 пушками поступила под его командование. Со дня на день ожидалось, что к союзникам могут присоединиться и прусские войска. Посол прусского короля барон фон X. Гаугвиц уже выехал в ставку с ультиматумом для Наполеона. Превосходство армии антифранцузской коалиции могло стать со временем подавляющим. Французская армия, хотя и пребывала после Ульма в состоянии морального подъема, была крайне утомлена быстрыми, изнурительными переходами, беспрерывно продолжавшимися вот уже восемь недель.

Наполеон оказался во враждебной стране, а боеспособных солдат у него осталось всего около 53 тыс. (ко дню сражения он успеет увеличить армию до 73 тыс.) при 250 орудиях. Многих пришлось оставить охранять базы, дороги и занятые города. А решающий бой еще был впереди. Наполеон, преследовавший русских до Ольмюца, остановился.

Двигаться дальше на восток было смерти подобно: французские коммуникации растянулись на 370 км. Отступление назад к Ульму стало бы признанием стратегического поражения. Бонапарт желал генерального сражения и сделал все, чтобы оно состоялось.

Прибывший в штаб русско-австрийской армии молодой император Александр I рвался в бой. Удачные оборонительные бои под Ламбахом, Кремсом, Амштеттеном, Дюренштейном, Шенграбеном и Рауссеницей подняли настроение в штабе союзных войск. Он впервые участвовал в войне и еще толком не знал, что это такое! Скрытный, капризный и невероятно обаятельный, Александр I был к тому же исключительно честолюбив. Ему очень хотелось сыграть крупную роль в Европе и стать Великим. Если Наполеон смутьян, свергает «законных» монархов, захватывает их земли, то он, Александр, будет объединителем царей, организатором их совместного отпора захватчику. И слава Наполеона-завоевателя померкнет перед славой Александра-миротворца. (Пройдут годы, и мечта российского самодержца сбудется: Бонапарт будет повержен во многом благодаря его усилиям, а он станет править бал среди европейских монархов.) Сейчас Александр I жаждал получить лавры победителя Наполеона. Расчет его был прост. В случае победы героем будет он, а в случае поражения ответит Кутузов.

Ф. Жерар. Портрет императора Александра I. Гравюра. 1815 г.

Наполеон решил заманить в западню русско-австрийскую армию и навязать ей генеральное сражение до того, как подойдут дополнительные силы.

Скорее всего, Кутузов разгадал замысел французского императора и собирался искусными маневрами продолжить уклоняться от навязываемой ему битвы. Говорили, что Михаил Илларионович жаждал отступать еще дальше на восток, в Моравию, а может, и в Карпаты. Искать там подходящие позиции и маневрировать, маневрировать до тех пор, пока через Богемию не подойдут 27 тыс. Беннигсена, 13 тыс. генерал-лейтенанта И. Н. Эссена 1-го и обещанные дополнительные силы австрийцев из Италии и Швейцарии эрцгерцогов Карла (95 тыс.) и Иоанна (23 тыс.). Большой опыт Кутузова требовал терпеливо ждать, пока не вступит в войну Пруссия, и союзники не получат тройного перевеса. Кутузов рассчитывал, что противник еще больше растянет свои коммуникации и утомит войска. Только тогда в благоприятных условиях можно будет самому навязать битву.

На ехидные вопросы молодых, рвущихся в бой гвардейских офицеров: «Когда же вы, ваше превосходительство, изволите прекратить ретираду? Не соизволите ли дать Бонапарту решительный бой? Давно пора уж, а не то так и в Россию заманите врага!» – седой как лунь старик лишь хитро щурил здоровый глаз и тихо-тихо отвечал: «Чем дальше завлечем Бонапарта, тем будет он слабее и слабее. Как отдалится от своих резервов, так и погребем его кости. А пока рано еще. Может и накостылять!»

Однако император Александр I и поддерживающие его молодые придворные генералы Долгоруков, Волконский, Строганов и Ливен считали точку зрения Кутузова не просто ошибочной, а чуть ли не трусливой. Этим молодым «паркетным» забиякам казалось, что победа близка! Им вторил цесаревич Константин Павлович. Будучи вспыльчивым и несдержанным, он откровенно нахамил Кутузову, заявив, «что тот со страху говорит вздор». В Михаиле Илларионовиче возобладал царедворец, и он не стал возражать амбициозному императору. Было принято пагубное решение атаковать неприятеля. Наполеону только этого и надо было!

Как бы иллюстрируя один из самых важных своих полководческих принципов – «все искусство войны состоит в хорошо продуманной, крайне осмотрительной обороне, за которой следует стремительная и дерзкая атака», – намеренно обороняясь на флангах только третью своей армии, Бонапарт решил наступать в центре, на четырехкилометровом участке Праценских высот, чтобы лобовым ударом прорвать и разгромить центр союзников, выйти им в тыл и разгромить рассеченные надвое войска противника порознь. Аустерлиц стал непревзойденным шедевром военного искусства Наполеона: никогда более ему не удастся с таким блеском разгромить численно превосходящего врага.

Кутузова от руководства армией отстранили. Старик долго был в опале и, с трудом вернувшись в действующую армию, не стал категорически возражать государю. К тому же кутузовский план отступления в поисках лучших условий для разгрома врага уже был отклонен. На последнем военном совете, состоявшемся глубокой ночью в Кржижановице, старый полководец хранил молчание и дремал. (По крайней мере, так повествует нам свидетель и участник тех событий генерал А.Ф. Ланжерон.) Кутузов явно покорился обстоятельствам и остался простым зрителем трагических событий. Его слабость, не позволившая высказать всю правду в глаза государю, дорого обошлась русской армии и отразилась на безупречном дотоле полководческом реноме старика. Если он лично и не проиграл битву, то дал ее проиграть.

Хуже того, Кутузов слишком быстро выключился из игры на поле боя, как только стало ясно, что позора не избежать, и с полудня было неизвестно, где находится командующий. Кутузов так и не организовал отступления, и приказ к отходу пришлось отдавать самому императору. Михаил Илларионович появился в расположении армии только, когда она достигла венгерской границы в городе Голич. Тогда Александр I отправился в Россию, а Кутузову было поручено отводить остатки армии на зимние квартиры.

Говорили, что за несколько часов до роковой битвы Кутузов все же предпринял последнюю попытку исправить ошибку. Он даже попросил близкого к царю обер-гофмаршала Н. А. Толстого отговорить Александра I от сражения, которое наверняка будет проиграно. Но не менее хитрый царедворец Толстой отвечал: «Мое дело – соусы и жаркое; а ваше дело – война, вот и занимайтесь же ею».

Полководческий гений Наполеона победил самонадеянность монархов-союзников. Ловким тактическим ходом, перейдя от обороны к наступлению, Бонапарт выиграл битву, а вместе с ней и целую кампанию. Сам Наполеон называл победу при Аустерлице «солнцем» своей полководческой биографии: «Я дал двадцать подобных сражений, но не было другого, в котором победитель определился столь быстро, а шансы сторон были столь несоразмерны».

Союзная армия была разгромлена: по русским данным, она потеряла 155 орудий, 30 знамен, почти 15 тыс. убитыми и ранеными и 12 тыс. пленными, в том числе 8 генералов. По французским подсчетам– 11 тыс. русских и 4 тыс. австрийцев. Удивительное мужество русских солдат придало битве невиданное до того ожесточение. Оценивая высокий уровень российских войск, Наполеон позднее писал: «Русская армия 1805 г. была лучшей из всех выставленных когда-либо против меня. Под Аустерлицем русские показали более мужества, нежели в других битвах со мной, более даже, нежели под Бородином».

В России о поражении под Аустерлицем, вызвавшем серьезное недовольство в обществе, запрещалось писать. Александр I свалил все на Кутузова: «Я был еще очень молод и неопытен, и Кутузов должен был удержать меня от сражения». Тем не менее в 1806 г. он наградил Кутузова орденом Св. Владимира 1-й степени за искусную ретираду от Браунау до Ольмюца и понесенные при этом малые потери. Спустя много лет Александр I пойдет еще дальше и скажет: «Забудем это несчастное Аустерлнцкое сражение. Мы все, я первый, сделали там много ошибок».

В 1812 г., когда русская армия под его началом уже гнала Великую армию Наполеона из России, Кутузову попалось на глаза захваченное у французов знамя с горделивой надписью «За победу при Аустерлице». Старик изрек: «Я не виноват в Аустерлицком сражении». А своей жене он уже после поражения под Аустерлицем написал: «Могу тебе сказать в утешение, что я себя не обвиняю ни в чем, хотя я к себе очень строг». Когда во время Русско-турецкой войны 1806—1812 гг. он наблюдал, как из 8 тыс. русских солдат, брошенных на штурм крепости Браилов, 5 тыс. уже погибли, и старик фельдмаршал А. А. Прозоровский едва не плакал, то Михаил Илларионович философски констатировал: «Не такие беды бывали со мной, я проиграл Аустерлицкое сражение, решившее участь Европы, да не плакал».

Так или иначе, но фиаско под Аустерлицем породило недоверие к Кутузову. Он оказался заложником своей дипломатичности царедворца. Отныне с именем Кутузова у императора всегда ассоциировалась одна из самых больших военных неудач, а сам генерал попал в опалу и пребывал вдали от столицы.

И все же после двухлетней опалы – генерал-губернаторства в Киеве – опыт Кутузова пригодился во время новой Русско-турецкой войны. Турция рассчитывала отвоевать у России Северное Причерноморье и Крым. Тем более, что Бонапарт пообещал султану Селиму III всевозможную помощь: французских инструкторов и советников и даже 25-тысячный корпус.

И вот Кутузов снова на фронте. Здесь он оказывается под началом у хорошо знакомого ему 77-летнего главнокомандующего генерал-фельдмаршала Александра Александровича Прозоровского. Кутузов и Прозоровский по-разному смотрели на ведение войны с Турцией. Первый считал необходимым энергичное наступление, не распыляя сил на осаду крепостей. Второй, наоборот, полагал, что победы можно достичь, только взяв все вражеские крепости. Но после преждевременного и неудачного штурма Браилова Прозоровский удалил Кутузова из армии. По крайней мере, так посчитал сам Михаил Илларионович. Престарелый Прозоровский отнюдь не рвался в бой, а устранился от дел, но ревниво посматривал в сторону Кутузова, к которому зачастили, минуя одряхлевшего главнокомандующего, высшие офицеры. Александр Александрович не без оснований заподозрил тонкую интригу со стороны своего «почти ученика» и убрал его с глаз подальше. Михаила Илларионовича снова ждала почетная ссылка: назначение генерал-губернатором Вильно.

Неизвестный художник. Битва при Аустерлице. Гравюра. 1805 г.

Между тем, готовясь к очередной, уже третьей по счету, войне с Наполеоном, император Александр I постепенно забирал из противостоявшей туркам Молдавской армии дивизию за дивизией, перебрасывая их на западное направление. Ослабленной русской армии предстояло решить трудную задачу: поскорее добиться выгодного мира, дабы во всеоружии встретить врага. «Гроза 1812 года» уже маячила на горизонте.

Но война с Турцией затягивалась: сменивший умершего 9 августа 1809 г. Прозоровского Багратион по ряду причин не справляется с поставленной задачей победоносно «закруглить войну» в кратчайшие сроки. Кутузов, досконально знавший как врага, так и театр военных действий, в марте 1811 г. (после смерти H. М. Каменского 2-го) стал новым командующим. По спискам вверенная ему армия насчитывала 44 632 человека, но на самом деле налицо был некомплект. И все же Михаилу Илларионовичу удалось навязать туркам новые приемы борьбы, отличные от тех, что применялись в первые годы затянувшегося противоборства. Кутузов, тщательно изучивший султанскую армию еще в бытность свою послом России в Стамбуле, разумно посчитал, что победить Оттоманскую Порту путем овладения ее территориями и крепостями нельзя. «Крепости берут не солдаты, а терпение и время! Ни того, ни другого у нас сейчас нет! Будем действовать иначе! Следует разгромить главную вражескую армию», – сказал он на военном совете. Более того, весь старый опыт боев с турками убеждал Кутузова, что опасны только первые особенно стремительные атаки их многочисленной конницы. Если отразить их, турки потеряют решительность.

Проверенных, боевых генералов «суворовской закалки» Багратиона и Каменского-младшего уже нет в армии, и на первые роли Кутузов выдвинул знакомых ему по войне с Наполеоном в 1805 г. опытных генерал-лейтенантов А. Ф. Ланжерона и П. К. Эссена 3-го. И вот, имея всего лишь 15 тыс. солдат с 114 орудиями против 60 тыс. турок при 78 пушках, он разбивает неприятеля под Рущуком. В ходе яростных атак на русские пехотные каре отборная турецкая конница понесла такие потери, что армии врага пришлось 10 верст беспрерывно отступать. Несмотря на огромное неравенство в силах (в кавалерии у турок было подавляющее превосходство), умелая расстановка войск, твердость пехотных каре, высокое огневое искусство артиллеристов и меткость егерей принесли Кутузову полную победу. Личная смелость старого полководца поражала всех. Более получаса он спокойно стоял под беспрерывным обстрелом вражеских батарей. Ядра падали вокруг него, словно спелые яблоки с деревьев, а он лишь посмеивался: «Это любезные посылочки моего старого друга Ахмет-паши! Я не могу уйти, пока он не пришлет мне их все до одной! »

Сражение под Рущуком оказалось первым крупным полевым сражением за пять лет войны! Потери турок составили не менее 4 тыс. человек. Тогда как урон победителей не превысил 500 человек. За Рущук император наградил Михаила Илларионовича своим миниатюрным портретом, который полагалось носить посреди всех орденов. На этой громкой победе Кутузов не успокоился. Отдавая себе отчет, что успешно преследовать и воевать с турками вдоль Дуная на огромном фронте бесперспективно, Кутузов предпочел столь любимое им сложное маневрирование.

За уничтожение 40-тысячной турецкой армии под Слободзеей в конце октября 1811 г. Кутузов был пожалован графским титулом. Это сражение вынудило турецкого султана запросить мира. Но подписание договора затягивалось. Потерявший терпение Александр I уже направил на замену «ленивого» Михаила Илларионовича адмирала П. В. Чичагова, чтобы ускорить заключение мира с турками на любых условиях. Но Кутузов, ловко играя на противоречиях между Турцией и Францией, все же добился невозможного.

5 мая он сумел подписать с турецкой делегацией предварительные условия мира, а 16 мая, пока прибывший в Бухарест Чичагов принимал у него дела, успел окончательно завершить войну миром. Это произошло за 27 дней до нападения Наполеона на Россию.

Добившись подписания Бухарестского мира, Кутузов не только сорвал коварный замысел Бонапарта по созданию широкой антирусской коалиции, но и высвободил 50-тысячную армию накануне новой, более страшной войны. Емко и лаконично высказался по этому поводу известный советский историк Е. В. Тарле «Кутузов-дипломат нанес Наполеону в 1812 году тяжкий удар еще раньше, чем Кутузов-военачальник».

Сам же «виновник» наполеоновского гнева был отозван из армии, назначен членом Государственного совета, получил титул светлейшего князя, но расположение императора так и не снискал. Когда началась война 1812 г., ему поручили заниматься организацией обороны Санкт-Петербурга. 16 июля 1812 г. дворянство Московской губернии избрало его начальником губернского ополчения. Не зная об этом, на другой день дворянство Санкт-Петербургской губернии также избрало его начальником губернского ополчения, на что он дал согласие. Официально Кутузов исполнял обязанности командующего войсками в Петербурге и Финляндии.

После оставления Смоленска – «ключа к Москве», как говорили современники, – положение командовавшего объединенной русской армией Барклая-де-Толли сильно покачнулось. Недовольство в армии и в обществе росло не по дням, а по часам. Среди офицерства и особенно генералитета все громче звучали голоса, требующие немедленной смены командующего.

5 августа Александр I по настоятельному требованию практически всего своего окружения и в связи с очень тяжелой ситуацией (до Москвы оставалось около 150 км) согласился рассмотреть список кандидатов на пост нового главнокомандующего.

Считается, что претендентов могло быть несколько: Беннигсен, Дохтуров, Тормасов, Багратион, Кутузов и даже опальный убийца его отца граф П. А. Пален. Только после тяжкого трехдневного раздумья император все же назначил «виновника» Аустерлицкого фиаско.

Как подметил А. С. Пушкин, русское происхождение Михаила Илларионовича сделало его более подходящим человеком на роль главнокомандующего в час народных испытаний, когда все иностранцы казались подозрительными. Выражая общие чувства, поэт позднее написал:

«О, эта старая лисица севера», – многозначительно сказал Наполеон своему начальнику штаба Бертье, узнав о назначении Кутузова. Бонапарт знал, что говорил: в 1805 г. он уже сполна познал полководческую манеру русского командующего. Безусловно, проиграв тогда Кутузову в стратегическом маневрировании и упустив его армию, он все же сумел разбить превосходившие французов союзные русско-австрийские войска. «Постараюсь доказать великому полководцу, что он не ошибся», – скромно промолвил Кутузов, узнав о реплике Наполеона.

Перед отъездом в армию один из молодых родственников Кутузова наивно спросил: «Неужели вы, дядюшка, надеетесь разбить самого Наполеона?» – «Разбить? Нет! А обмануть надеюсь!»

В день отъезда полководец прибыл на молебен в Казанский собор Санкт-Петербурга. Всю службу он прослушал стоя на коленях. Выходя, Кутузов обратился ко всем со словами: «Молитесь обо мне, меня посылают на великое дело». Народ, сопровождавший карету, величал его «спасителем России».

Среди генералов не было единства по поводу кутузовского назначения. Они прекрасно знали, как умеет Михаил Илларионович держать нос по ветру. Так после объединения армии с Молдавской армией адмирала Чичагова обсуждался вопрос о том, кого поставить во главе артиллерии. Кутузов уверенно заявил, что лучше генерала Резвого (чья артиллерия отличилась при Прейсиш-Эйлау) никого нет: «Человек умный, опытный и знает это дело лучше всех». Но только-только он успел это произнести, как приехал от государя Аракчеев и заявил, что самой достойной кандидатурой Александр I считает Ермолова. Кутузов тут же закивал головой и, указывая на собеседников, сообщил, что они только что говорили именно о Ермолове и он сам хотел просить императора назначить именно Алексея Петровича. Ведь это – лучший выбор! Ну чем не «старая лисица севера»?

Для Наполеона смена хоть и обрусевшего, но все же иностранца Барклая-де-Толли на истинного «русака» Кутузова была сигналом, что противник решился наконец на генеральное сражение. Эта новость, которую он получил от пленного казака, доставила ему нескрываемое удовлетворение: «Кутузов не мог приехать для того, чтобы продолжать отступление!» – оживленно говорил Бонапарт, радостно потирая руки. «Кутузов даст генеральное сражение, чтобы успокоить дворянство, и через две недели император Александр окажется без столицы и без армии!» – продолжал он. Казалось, его ставка на победу в генеральном сражении вот-вот оправдается.

Еще не успели высохнуть чернила на царском приказе по армии, а среди солдат уже радостно зашелестело: «Едет Кутузов бить французов!» Облегченно вздохнули младшие офицеры. Они чтили былую храбрость Кутузова. Кончился период разногласий. Все ожидали, что французов остановят и не допустят к Москве, до которой было уже рукой подать.

21 августа Кутузов прибыл к армии, в район села Царево-Займище. Здесь Барклай сдал ему армию.

И Барклай, и Кутузов прекрасно понимали, что битва нужна прежде всего Наполеону, поскольку каждый новый шаг на восток отдалял его войска от тылов в Польше и Германии и приближал к гибели. Но и дальше отступать уже было нельзя: «ключ» от Москвы – Смоленск («Кто в Смоленске – тот в Москве»!) уже был сдан. «Как бы то ни было, – писал Кутузов Александру I, – Москву защищать должно». Древняя столица, центр духовной культуры народа, Москва была дорога каждому воину. Генеральное сражение с французами, излишнее стартегически, было морально и политически неизбежно: ведь на этом условии Кутузов и получил верховное командование. Он принял решение дать большое сражение не только для успокоения раздосадованной постоянным отступлением армии, разгневанного неудачами общества и давно нелюбившего его царя, но и для изматывания противника. Не желая рисковать, Кутузов избрал сугубо оборонительный вариант грядущей генеральной битвы. А потом по-своему продолжил начатую Барклаем игру в отступление и оказался прав.

В Царевом Займище русские войска, где каждый шестой был новобранец, насчитывали 95 734 человека и 605 орудий. Разведка доносила, что у Наполеона в строю от 156 до 165 тыс. человек, причем это были отборные силы: от русской границы до Москвы смогли с тяжелыми авангардными боями дойти лишь самые крепкие, выносливые и опытные. Учитывая такое численное превосходство и то, что выбранная Барклаем позиция у Царева-Займища в целом не устроила Кутузова (в тылу текла речка с болотистыми берегами, исключающая маневрирование и переброску резервов), он устроил беглый смотр армии. Восторженно встретивших его солдат почетного караула старик приветствовал нарочито бодро: «С такими орлами да отступать!» – и отдал приказ о… продолжении отступления. Он двигался навстречу ополчению и резервам – особому корпусу в 31 тыс. человек, ведомому Милорадовичем.

Позиция у деревни Ивашково тоже оказалась неприемлемой. Эту и предыдущую новый главнокомандующий забраковывал скорее всего потому, что не хотел драться в местах, выбранных не им самим. Утром 29 августа армия отошла к Колоцкому монастырю, где предполагалось дать генеральное сражение. Но Кутузов, внимательно осмотрев позицию, опять не счел ее оптимальной: она была слишком велика для русской армии и к тому же ее правый фланг очень сильно возвышался над местностью. Если бы он был захвачен, то пришлось бы отступать по очень тесной и густозаселенной равнине. Да и времени для подготовки к оборонительному бою именно здесь было слишком мало, и Кутузов отдал приказ отойти еще восточнее. «Я немного отступил без боя, это для того, чтобы укрепиться как можно больше», – писал тогда Кутузов. Но именно в эти дни его постигло серьезное разочарование: корпус Милорадовича насчитывал вдвое меньше, чем ожидалось, – всего 15 тыс. человек. А на подошедшие семитысячное московское ополчение генерала И. И. Маркова и трехтысячное ополчение из Смоленска генерала Н. П. Лебедева надежд было еще меньше: это были вооруженные пиками и топорами, необученные люди. На большее Кутузов рассчитывать не смел: Александр I наложил свое царское вето на казаков князя Д. И. Лобанова-Ростовского и пехоту генерала А. А. Клейнмихеля, которые прикрывали Петербург. И все же в 110 верстах от Москвы, когда силы сторон почти сравнялись, близ села Бородино русская армия остановилась.

Именно здесь разыгралось одно из крупнейших в русской истории сражений, во многом предопределившее исход войны. Если в России оно известно как Бородинское, то во Франции его называют Битва под Москвой или даже Москворецкая битва.

Выбранная Кутузовым позиция прочно закрывала обе дороги, ведущие на Москву, – Новую Смоленскую, имевшую важное стратегическое значение, и Старую Смоленскую, проходившую чуть южнее.

Помня об уроках Аустерлица, лучшим исходом генерального сражения Кутузов, очевидно, считал ничейный. Поэтому он выбрал позицию, удобную для обороны. Он умело воспользовался природными особенностями Бородинского поля. Местность здесь была сильно всхолмлена и пересечена большим количеством речек и ручьев, образовавших глубокие овраги, мешавшие французской армии не только свободно маневрировать, но и разворачиваться из штурмовых колонн в линию перед решающей атакой. Тесно сбитые французские колонны станут прекрасной мишенью для русской артиллерии, выставленной на заранее оборудованных позициях. Правый фланг и отчасти центр русских войск хорошо прикрывался высоким и обрывистым берегом реки Колочи. Левый – подходил к мелкому, но густому и сильно заболоченному Утицкому лесу, что затрудняло его обход.

Позиция русской армии возвышалась над местностью и была очень удобной для артиллерии. Наступающий противник оказывался как на ладони. В глубине местность тоже была лесистой, что позволяло удачно расположить и замаскировать резервы. И хотя поле, открытое для наблюдения со стороны противника, не имело в центре и на левом фланге серьезных естественных препятствий, усиливающих оборону, все же Кутузов признал, что лучшей позиции на подходе к Москве «в сих плоских местах» уже не найти.

При этом, будучи человеком крайне осторожным, командующий явно постарался подстраховаться. Несмотря на все возражения Барклая, он дополнительно укрепил и без того сильный правый фланг. От Бородина до Маслова встали четыре корпуса и казаки Платова, а в самом Маслове были выстроены флеши с тяжелой артиллерией. Масловские флеши с их мощной батареей так и не примут участия в сражении, но их наличие не позволяло французам обойти правый фланг русских войск и перерезать отход на Можайск в случае неудачи. Ведь в нескольких километрах севернее Маслова шел Гжатский торговый тракт, который через Марфин брод выходил в тыл русской армии.

Наполеон умел мастерски перебрасывать свои войска через водные преграды с заходом в тыл врагу. А ведь такие маневры были известны Кутузову «на собственной шкуре», например по войне 1805 г., где ему пришлось отступать вдоль Дуная после капитуляции австрийцев Мака под Ульмом.

Это сейчас известно, что Бонапарт пошел по двум Смоленским дорогам, Старой и Новой, а в тот момент за ним оставалось право на неожиданный маневр, и Кутузов очень опасался, что мощный (почти 25-тысячный) корпус принца Евгения Богарнэ будет направлен именно по Гжатскому тракту. Только Масловские дальнобойные пушки, простреливавшие этот тракт, могли задержать французов и дать Кутузову свернуть позицию и отойти назад.

Не меньшие проблемы вызывал и край левого фланга – так называемый Шевардинский редут, который был частью единого фронта по линии Шевардино – Маслово. Шевардино господствовало над соседними возвышенностями и играло ключевую роль в обороне. Размещение здесь дальнобойной батареи позволяло русской стороне простреливать Новую Смоленскую дорогу. Выходящие по ней на Бородинское поле французы вынуждены были либо брать Шевардино сходу, что вело к большим потерям и из-за узости атакуемого пространства никак не походило на генеральное сражение. Либо им пришлось бы сместиться севернее Новой Смоленской дороги и развертываться уже по линии Валуево – Беззубово – Логиново, что обрекало их на фронтальную атаку через реку Колочу. Развертываться же южнее, между Новой и Старой Смоленскими дорогами, для Наполеона тоже было невыгодно. Во-первых, следовало идти через широкий Утицкий лес. Во-вторых, не удалось бы использовать весьма эффективную французскую дальнобойную артиллерию. В-третьих, фронт атаки был бы максимально сужен. И наконец, в-четвертых, выстраиваться для атаки пришлось бы либо слишком далеко от линии фронта, либо уже под огнем противника.

С Шевардинского редута возможен был, хоть и на предельной дальности, но достаточно эффективный огонь по площадям, т. е. по вражеским колоннам, идущим по Новой Смоленской дороге. Итак, этот редут во многом ограничивал возможности французов. Кутузов рассчитывал вынудить Наполеона развертываться не южнее Новой Смоленской дороги, а севернее – по линии Валуево – Беззубово – Логиново. Поскольку русский полководец не исключал и возможности обходов с флангов, то уделил их укреплению много сил. Недаром в диспозиции на Бородинское сражение Кутузов написал: «На случай непредвиденного дела… несколько дорог открыто, которые сообщены будут господам главнокомандующим (имеются в виду Барклай и Багратион. – Я. Н.) и по которым армии должны будут отступать. Сей последний пункт остается единственно для сведения господ главнокомандующих». Только время покажет, что в предварительной расстановке сил Кутузов кое в чем перестраховался. Но его можно понять: над ним висел дамоклов меч крайней нежелательности поражения.

Теперь уже Наполеону предстояло найти ответ на то, как сломать планы «Старой лисицы севера». Недаром Кутузов доносил Александру I: «Позиция, в которой я остановился при деревне Бородине… одна из лучших, которую только на плоских местах найти можно». Глубокий заход в тыл русским был невозможен: для него требовалась большое растяжение сил и внушительное численное превосходство. Следовательно, у Наполеона оставался лишь таранный фронтальный удар.

Более четверти миллиона солдат предстояло сойтись на фронте протяженностью от 6 до 8 км. Лобовое столкновение столь огромных людских масс на таком узком пространстве обещало быть ужасным. Тем более что под Бородино Наполеон привел лучшие свои части под началом лучших маршалов и генералов, а Кутузов приказал стоять насмерть. Отличительной чертой Бородинского сражения станет невероятное упорство противников в достижении своих целей. Французы будут яростно, невзирая на потери, атаковать весь день, а русские столь же ожесточенно и бесстрашно обороняться. Как говорят в таких случаях, «найдет коса на камень»! Это будет отчаянная борьба, обрекавшая обе стороны на огромные потери. Для французов эти потери станут невосполнимыми, поскольку они находились в тысячах километров от дома.

Хотя до сих пор нет единого мнения о соотношении сил участников Бородинского сражения, но обычно считают, что численность противников к тому моменту стала примерно одинаковой: около 120 тыс. русских и около 130 тыс. французов. (При этом вместе с нестроевыми солдатами это могло выглядеть примерно так: 135—150 тыс. русских, в том числе от 112 до 127 тыс. регулярных войск, от 6 до 8 тыс. казаков и свыше 10 тыс. ополченцев против 130—145 тыс. французов.)

При примерном численном равенстве кавалерии – 28 тыс. наполеоновской конницы против 27 тыс. кавалерии русских, 9 тыс. приходились на иррегулярные войска (казаков, непригодных для атак в плотно сомкнутом строю). Зато в артиллерии у русской стороны было превосходство: от 624 до 640 пушек против 578—587, к тому же не менее трети пушек Наполеона были четырехфунтовками, которые считались малокалиберными. В результате общий вес суммарного залпа всей русской артиллерии был на четверть больше, чем могла обеспечить вся артиллерия Бонапарта. Однако французы имели преимущество: 80—85 самых тяжелых орудий Наполеона (12-фунтовые пушки и 8-фунтовые гаубицы) превосходили по огневой мощности и дальности сильнейшие орудия русских. Искусство Наполеона-артиллериста проявилось на поле боя особенно ярко.

Незадолго до начала Бородинского сражения генерал Коленкур напомнил Наполеону историческую фразу столь почитаемого им Фридриха Великого. Как известно, после того как при Цорндорфе 36 эскадронов его лихих черных гусар Зейдлица разбились о штыки русской пехоты, Фридрих II в порыве отчаяния бросил: «Русского солдата мало убить – его надо еще и повалить!» Наполеон мрачно парировал: «Ну вот, завтра я и повалю их своей артиллерией!»

Полководческий гений позволит Бонапарту создавать во всех пунктах, где он предпримет атаки, превосходство не только в людях, но и в пушках в 2—3 раза. У Кутузова же из-за гибели в самом начале сражения его начальника артиллерии генерала Кутайсова 306 орудий простояли в резерве до конца сражения. Преемника ему Кутузов так и не назначил, поэтому некому было распорядиться о переброске бездействующих орудий на атакованные участки русских позиций. Поэтому в ходе сражения французская артиллерия и выпустит в полтора-два раза больше снарядов, чем русская.

Обойдя Коновницына у Колоцкого монастыря и подойдя во второй половине дня к Бородинскому полю на возвышенности у деревни Валуево, Наполеон без детальной рекогносцировки сразу понял: не взяв Шевардино, он не сможет удобно развернуть все свои войска. Бонапарт не стал поворачивать влево, чтобы выйти на Бородинское поле севернее Новой Смоленской дороги, как на то рассчитывал Кутузов, а предпочел сходу захватить помеху: выдававшийся вперед Шевардинский редут – недостроенное, замкнутое пятиугольное укрепление, состоявшее из рва глубиной около 2 м и шириной 3—5 м и насыпанного за ним вала до 2 м высотой. Если бы французам удалось взять его с ходу, весь левый фланг русских оказался бы открытым. Тогда Наполеон быстрым броском опрокинул бы левый фланг русской армии и выиграл битву.

Но и Кутузов знал об этом и приказал начать строительство флешей – стреловидных укреплений из земли и фашин на холмах позади Шевардина, южнее и западнее деревни Семеновское для прикрытия Новой Смоленской дороги на Москву. Строительство трех Семеновских флешей только начиналось, а 24 августа пехота Морана, Фриана и Компана (отборные дивизии из образцового I-го корпуса Даву – лучше по составу была только гвардия) поэшелонно вместе с поляками Понятовского, кавалерией Нансути и Монбрена при поддержке 180—186 орудий уже атаковали с трех сторон Шевардинский редут. Не менее 35 тыс. пехоты и кавалерии обрушились с трех сторон на 11—12 тыс. русских солдат (8 тыс. пехоты и 4 тыс. конницы) при 36—46 пушках во главе с суворовским племянником генерал-лейтенантом А. И. Горчаковым 2-м.

При Бородине его солдатам следовало держаться до тех пор, пока не закончится строительство Семеновских флешей и Курганной батареи. И хотя пролог Бородинского сражения – бой за Шевардино завершился не в пользу русских, но отчаянное сопротивление их защитников позволило Кутузову выиграть время для продолжения возведения Семеновских флешей и уточнить возможное направление главного удара врага. Выяснилось, что Масловские флеши вряд ли понадобятся. Резко возросло значение Старой Смоленской дороги, по которой не исключалась попытка охватывающего обходного маневра. Весь центр сражения смещался к югу, а главный удар враг явно готовился обрушить на Семеновские флеши.

Решившись на нестандартный и весьма рискованный ход – на виду у главных сил неприятеля взять его фланговый редут сходу – и добившись этого, Бонапарт показал, что мгновенно принимает оптимальные решения. У врага в руках оказалась исходная позиция с господствующей высотой. Теперь ему уже не надо было идти во фронтальную атаку по линии Валуево – Беззубово – Логиново на укрепленные позиции русских, опиравшихся на сильную естественную преграду в виде реки Колоча, имевшей русло с обрывистыми и труднодоступными берегами. Не пожелав играть по правилам, навязываемым плотно севшим в оборону противником, он рискнул и в результате мог выгоднее развернуть все свои войска и правильно оценить реальные возможности противника.

Весь ход Шевардинского боя Кутузов, одетый в простой сюртук и фуражку, молча наблюдал, сидя на складной деревянной скамейке. Спокойно оценив его результат, он покинул свой наблюдательный пост. Уже в ночи полководец начал перегруппировку сил, сдвигая их влево. Судьба сражения должна была решиться в завтрашнем противостоянии на поле боя.

Разрабатывая план генерального сражения, в ходе тщательнейшей рекогносцировки Наполеон колебался между двумя вариантами: глубоким обходом и лобовой фронтальной атакой. Большой любитель обходных маневров маршал Даву настойчиво советовал своему императору ночью обойти справа его собственным корпусом и корпусом Понятовского (более 56 тыс. солдат) левый фланг русской армии. Двигаясь по Старой Смоленской дороге, они должны были быстро достичь города Можайска, где сходятся дороги на Москву, и не только отрезать русским путь к столице, но загнать их в угол, образованный реками Москвой и Колочей. Но Наполеон, опасаясь, что Кутузов, узнав об этом стратегически очень опасном маневре, уклонится от генерального сражения, раздраженно бросил: «Как вы любите все обходить, Даву! Но у меня нет для столь дальнего обхода необходимого численного превосходства! К тому же при примерном численном равенстве противостоящих сторон уход с поля боя по плохо изведанной и сильно заросшей местности чуть ли не половины всех сил на неопределенное время – это крайне рискованно!» Бонапарт отказался от глубокого обхода, предпочитая лобовую атаку.

Пока войска принца Евгения Богарнэ будут совершать демонстрационную атаку на хорошо укрепленный природой правый фланг русских, Наполеон атакует главными силами более слабый левый фланг – Семеновские флеши. При этом главный удар французской армии должен был сопровождаться вспомогательными атаками в центр русской позиции, на Курганную высоту, а также наступлением польского корпуса генерала Понятовского по Старой Смоленской дороге на Утицкую высоту, где будет предпринята попытка создать угрозу тактического обхода в тыл русским. С этой целью против левого фланга и центра русских Бонапарт сосредоточил от 60 до 80 тыс. солдат и 467 пушек! Здесь собрались лучшие армейские корпуса – I-й Даву и III-й Нея – полнее всего укомплектованные.

В резерве императора оставались самый слабый, как по численности, так и по качеству из всех корпусов генерала Жюно, отборная дивизия генерала Фриана, интернациональная по своему составу кавалерия Мюрата (почти 20 тыс. всадников) и обе гвардии. Молодая (7 тыс. пехотинцев и 28 орудий) и своего рода неприкосновенный запас – Старая (6120 пехотинцев и 32 орудия).

Кутузов же учел обе возможности наполеоновского плана нападения на русскую позицию: и обход, и фронтальную атаку. На правом фланге и в центре он разместил большую часть своих войск, в том числе 204 пушки под общим началом Барклая-де-Толли. Располагая их так, он стремился заставить Наполеона атаковать в лоб на узком трехкилометровом пространстве своего более слабого левого фланга, где местность затрудняла возможность быстрого флангового маневра. В случае серьезной угрозы для этого крыла Кутузов надеялся использовать армию Барклая как резерв и перебрасывать ее в нужном направлении. С этой целью он приказал построить мосты, переходы через ручьи и овраги. Однако в ходе сражения это получалось не всегда. К тому же, занимая удобную оборонительную позицию, укрепленную двумя мощными батареями, правофланговые 30-тысячные войска Милорадовича, Багговута и Остермана-Толстого наступать сами не могли, так как перед ними находилась сильно пересеченная местность, но, будучи плотно построенными, они окажутся под прицельным массированным огнем превосходно действовавшей в ходе всего сражения французской артиллерии.

Господствующую над полем Курганную высоту, превращенную саперами в 18-пушечный люнет (незакрытый сзади 130-метровый редут), занял пехотный корпус генерала Раевского. С фронта его защищали несколько рядов «волчьих ям». Центром командовал Дохтуров. Позади него в резерве стояли гвардейская гренадерская и кирасирская дивизии, а также главный артиллерийский резерв.

В целом боевой порядок русской армии, предполагавший эшелонированную оборону, был весьма глубок (от 3 до 5 км), что обеспечивало его устойчивость и позволяло маневрировать резервами на поле боя. Таким образом, кутузовская диспозиция позволяла упорно защищаться весьма ограниченными силами, вовремя подтягивая резервы, и нанести врагу максимальные потери. Кутузовский штаб размещался в деревне Татариново, а сам русский главнокомандующий во время сражения располагался на правом фланге – в Горках. Наполеон руководил боем из Шевардино.

Ф. А. Рубо. Бородинская битва. Фрагмент. 1912 г.

Бородинское сражение началось рано утром 26 августа (7 сентября) с атаки французов на правый фланг русской армии, где, пользуясь туманом, пехотинцы из дивизий Дельзона и Брусье заняли Бородино. Затем на плечах отступавших русских они попытались прорваться за Колочу, но получили такой отпор, что откатились назад и закрепились в деревне. На юго-западную окраину Бородина французы выкатили пушки для флангового обстрела Курганной батареи Раевского. И сразу после этого центр сражения был перенесен на левый фланг русских. Больше до конца битвы французы уже здесь активно не атаковали. Это не прошло незамеченным, и вскоре русские начали переброску своих правофланговых войск на левый фланг.

По мере втягивания все больших сил французов в сражение на левом крыле русской позиции, а затем и в центре, угроза глубокого обхода правого крыла уменьшалась, и Кутузов мог смелее переводить свои силы с правого фланга. В то же время четыре русских егерских полка, стоявшие на правом крыле самыми крайними, так и остались не востребованными. Возможно, в суматохе боя о них просто забыли. В течение нескольких часов Наполеон огромными силами (сначала – 16 тыс. пехоты и 100 орудий, затем – 30 тыс. пехоты и 160 орудий, потом – более 45 тыс. пехоты и 250 орудий, и наконец – 382 орудия) будет неоднократно атаковать Семеновские флеши, много раз переходившие из рук в руки. Несмотря на серьезный численный перевес французов, 15 (затем – 18) тысяч русских воинов при 164 (потом – 396) пушках держались стойко.

Со времени изобретения пороха это было самое страшное артиллерийское сражение: сосредоточенные у флешей друг против друга 396 русских и 382 французских орудий вели непрерывный огонь. Сплошной адский грохот в воздухе сопровождался сущим адом на земле! На полуторакилометровой полосе Семеновских флешей не было места, куда бы не упала бомба или граната! Крики командиров и вопли отчаяния на 10 языках заглушались пальбой и барабанным боем. Ужасное зрелище представляло поле боя на левом крыле русской армии. Здесь уже вышли из строя один за другим превосходные французские генералы Рапп, Компан, Ромеф и Дессоль. Тесно сбитые французские колонны являлись прекрасной мишенью для русских артиллеристов. В прежние годы пехота Великой армии стремительно разворачивалась из колонн в линии перед решающей атакой, но недостаточная подготовка рядовых новобранцев и пересеченная местность бородинского поля вкупе делали сейчас этот маневр невозможным. Именно в эти моменты, когда атакующие массы французов вплотную приближались к флешам, русская артиллерия получала возможность действовать более эффективно, чем французская. Сказывались ее высокая скорострельность, удобство заряжения и удачное расположение во флешах. Именно в ближнем бою, поражая насквозь плотные ряды наступающей французской пехоты, русские пушки могли «отдавать должок» тяжелым батареям дальнобойных орудий Сорбье и д’Антуара за смертоносный ураган с безопасно-предельных дистанций.

Только убедившись, что у деревни Бородино баталия завершена и свой главный удар Бонапарт все-таки наносит именно по левому флангу русских, Кутузов решился начать переброску столь нужных Багратиону подкреплений из армии Барклая. Но на новое место дислокации войска могли прибыть не ранее чем через 1,5—2 часа! Именно столько солдатам Багратиона надлежало стоять насмерть против многократно превосходящего врага! Ценой гибели целой гренадерской дивизии генерал-майора графа М. С. Воронцова (его тяжело ранили штыком) была отбита очередная атака французов.

Русские драгуны и кирасиры погнали пехотинцев Нея и сильно контуженного, но оставшегося в строю Даву. После этого в дело вступил Мюрат. Он обнажил шпагу и, задержав бегущих, бросил их в атаку. В результате французы все-таки захватили Багратионовы флеши и даже прорвались в деревню Семеновское. Но снова гренадерские батальоны русских ударили в штыки, и Мюрат сам едва не попал в плен. Его спасли свои пехотинцы-вюртембержцы из 33-го полка, в чьем каре он успел спрятаться. Беспрерывно густыми колоннами французы атаковали флеши. Под залпами русской артиллерии и пехоты они валились десятками. Когда кончались патроны, русские отбрасывали врага штыками. В бой уже были брошены резервные пехотинцы П.П. Коновницына и переброшенные справа от Барклая-де-Толли гренадеры К. Ф. Багговута. Лишь к 12 часам ценой колоссальных потерь флеши были взяты французами. Но командир легкой кавалерии французов чернобородый храбрец Монбрен нашел там свою смерть от русского ядра.

Яростные атаки французских гренадер производили сильное впечатление. Когда они шли во главе с уже четырежды раненным Неем в штыковую атаку, не склоняясь под градом картечи, в полный рост, и не отстреливаясь, чтобы не терять темпа, восхищенный Багратион закричал: «Браво! Браво! Как красиво идут!» Видя невозможность остановить их огнем трех сотен пушек, он уже кинулся со своими солдатами навстречу неприятелю в штыковую атаку, но осколок вражеской гранаты раздробил ему берцовую кость левой ноги.

Тяжелая ситуация на левом фланге русских усугубилась и тем, что к этому времени польско-французский корпус Понятовского, поддержанный солдатами Жюно, оттеснил «рассекреченный» пехотный корпус Н. А. Тучкова 1-го от Утицы. Утицкий курган оказался в руках врага. Но попытка глубокого обхода русских и выхода в тыл войскам Багратиона была остановлена градом огня батарей Тучкова, поддержанных меткой стрельбой егерей Багговута. Единственное, что удалось проделать в ответ обескураженным полякам и французам – это быстро разместить на Утицком кургане 40 пушек и начать с фланга продольным огнем расстреливать Семеновские флеши, которые с другой стороны таким же образом крушил ненадолго захвативший Курганную батарею принц Богарне. Но попытки зайти в тыл русским Понятовский и Жюно больше не предпринимали.

Потеряв командующего Багратиона и начальника штаба генерал-лейтенанта графа Э. Ф. Сен-При, 2-я армия русских подалась назад. Ряды ее расстроились, потери в полках Багговута и Бороздина были ужасными. Командование флангом временно принял на себя Коновницын. В образовавшийся прорыв бросились во весь опор кавалеристы-кирасиры Латур-Мобура и Нансути. Двинутые против них три резервных гвардейских полка (Измайловский, Литовский и Финляндский), уже потерявшие немало людей, неподвижно стоя в резерве под шквальным огнем наполеоновской артиллерии, не успевали выправить положение. После сдачи флешей, опасаясь удара в тыл, отошел от Утицы назад и корпус генерала Олсуфьева, сменившего тяжело раненного Н. А. Тучкова. Левое крыло русской армии сильно прогнулось и, казалось, почти что сломлено. Новые позиции за Семеновским оврагом, куда вынужденно отвел расстроенные войска Коновницын, не были укреплены. На подход новых подкреплений из основного резерва и с правого фланга Барклая нужно было время – все те же 1,5—2 часа. Направленный Кутузовым на левый фланг принц Евгений Вюртембергский наспех оценил ситуацию и, не видя смысла в дальнейшем сопротивлении, отдал приказ о немедленном отступлении. Разъяренный Кутузов отозвал его.

Наступил критический момент сражения. Наполеон должен был сманеврировать быстрее Кутузова. Но уже к 8.30 утра французский император бросил в бой почти все резервы. В запасе остались только образцовая дивизия генерала Фриана, сберегавшаяся «для исправления ошибок», и гвардия – Старая и Молодая. Даву, Ней и Мюрат умоляли Наполеона двинуть ее в бой. Всего 18 839 отборных бойцов приготовились к решающей атаке. «Еще ничто не определилось, – ворчал Наполеон. – Я хочу ясности на моей шахматной доске». Маршалы настаивали. В какой-то момент под их давлением Бонапарт собрался было пожертвовать Молодой гвардией. Вот-вот последует знаменитая на весь мир отмашка белой императорской перчаткой и короткая как выстрел команда: «Гвардия – в огонь!» И вдруг: «Казаки!.. Казаки!!. Казаки!!!»

Это слово как заведенные повторяли примчавшиеся на взмыленных конях адъютанты. Увидев, что французы могут прорвать русские позиции, Кутузов сделал своевременный «ход конем» – быстро бросил в обход слабо охраняемого левого фланга неприятельских войск казачий корпус атамана Платова и регулярные полки генерала Уварова – около 9 тыс. человек – 1/3 всей русской кавалерии. Перейдя Колочу вброд в район деревни Малое, гусары вместе с лейб-гусарами разметали слабую кавалерийскую завесу генерала Дельзона и кинулись на его пехоту. Казаки и лейб-казаки, взявшие еще севернее, перескочили через реку Войну и появилась на фланге противника, угрожая его тылам. Во французских тылах началась паника. О вводе в бой Молодой гвардии уже не могло идти речи. «Я не могу рисковать последним резервом за три тысячи километров от Парижа», – заявил Наполеон своим раздосадованным маршалам. Ему пришлось лично прибыть на левый фланг, чтобы восстановить там порядок.

Большого успеха кавалерийский рейд Уварова и Платова не принес. Увязнув в пехотных каре принца Евгения, они потеряли темп, и перегруппировавшаяся легкая кавалерия Орнано отбросила их назад. Но на время отвлечь внимание Наполеона от боя в центре Кутузов все же сумел. Шли минуты, часы. Французский император, лично разбираясь на берегах Войны с последствиями лихого кавалерийского наскока, терял время, а с ним и возможность победы. Кутузов успел залатать дыры в своей обороне: генерал Дохтуров, возглавивший левый фланг, получил переброшенные с правого фланга войска Остермана-Толстого и успел привести левое крыло русской армии в относительный порядок. Его команда была лаконична и сурова: «За нами Москва! Умирать всем!! Ни шагу назад!!!» Барклай-де-Толли собрал для защиты Курганной высоты элиту своих войск: гвардейские полки – Преображенский, Семеновский, Конногвардейский и знаменитый своим бесстрашием Кавалергардский полковника Левенвольде.

Только в два часа дня пехотинцы Богарне при поддержке кирасир Груши, Лагуссэ и Коленкура вновь атаковали батарею Раевского. Французы обрушили на ее защитников огонь 120-ти, а затем и 300 орудий. После взятия Бородина, Семеновских флешей, центр русской позиции – Курганная батарея – оказался под огнем с трех сторон. Гранаты и ядра сыпались со всех сторон, бороздили землю, крушили все на своем пути. Но лишь к четырем часам батарея была взята ценой колоссальных потерь. Курган вырос в высоту на несколько метров за счет… наваленных друг на друга трупов русских и французских солдат. Исход кровавой схватки за этот «редут смерти» решили 120 эскадронов знаменитых «железных людей» Латур-Мобура. Именно они ринулись в пролом, проделанный Коленкуром. Могучие всадники в желтых медных кирасах, на огромных конях, под развевающимися знаменами неслись за Мюратом, который пытался задавить русских массой тяжелой кавалерии. Одна из этих колонн под началом отважного Нансути ворвалась с тыла, порубила орудийную прислугу и захватила редут. Ударная сила французской кавалерии – кирасиры постоянно находились «на острие копья». Но эта победа дорого стоила Наполеону. «Бородино стало могилой французской кавалерии (погибло 16 тыс. всадников и 25 тыс. лошадей – это 57 % всей кавалерии Мюрата) – лучшей в Европе!», – писали позднее французские участники битвы. Большая часть кавалерии, в основном кирасиры, нашла могилу на Курганной батарее. Мюрат, да и сам Наполеон так и не осознали, что время лихих кавалерийских атак на полевые земляные укрепления, защищенные орудийными батареями, уже прошло.

Бой шел, не утихая, и никто не мог сказать, когда он кончится. И все же Багратионовы флеши и батарея Раевского пали. В руках Наполеона оказались деревни Бородино, Семеновское, Утица. Багратион выбыл из строя; центр русских отошел за Горецкий овраг; левый фланг русских под началом Дохутрова смят и его теснили корпуса маршалов Бонапарта. Опасаясь обхода с тыла, отступил за Семеновский овраг генерал Багговут. Вся русская позиция отодвинулась назад на почти на 1,5 км. Так или иначе, но на переменах на поле боя в пользу французов не могли не начать сказываться огромные потери русских от умело скорректированного артиллерийского огня Бонапарта. В то же время главный резерв Бонапарта – его прославленная Гвардия – еще не введена в бой и готова к удару! Ней прислал генерала Бельяра и доложил, что уже видна Можайская дорога, проходившая в тылу русской позиции. Нужен еще один натиск, чтобы окончательно решить судьбу сражения. Главный интендант французской армии, Дарю, один из самых близких Наполеону людей, вежливо, но твердо передал, что все маршалы и генералы считают необходимым бросить в бой элитный резерв – Старую гвардию. Император сам поехал на линию огня оценить ситуацию. Он пристально оглядел новые позиции отошедших назад русских. Наполеон увидел армию, чья артиллерия не умолкала, а окровавленные и истерзанные пехота с кавалерией были готовы драться до конца. Вернувшись в ставку, Бонапарт долго молчал, затем тихим, но полным плохо скрываемой ярости и тревоги голосом процедил сквозь зубы: «Если завтра будет снова сражение, скажите, Дарю, вы знаете, кто будет драться!?» Гвардия так и не тронулась с места, а ее музыканты продолжили играть бравурные марши!

К вечеру Кутузов был вынужден отвести войска на 2 км назад – на новую линию обороны. Она была хуже прежней, но измученный противник больше не предпринимал попыток их атаковать. Лишь 80 орудий из гвардейского резерва Наполеона выдвинулись вперед и стали поливать гвардейцев великого князя Константина Павловича, прикрывавших истерзанный левый фланг русских. Правда, неутомимый Мюрат в последний раз обратился к императору около 10 часов вечера, прося обрушиться на русские позиции со свежей гвардейской кавалерией, но получил такой жесткий отказ, что счел за благо ретироваться до утра следующего дня. Битва затихла. Наступила ночь. Полил дождь. Дул резкий осенний ветер. Становилось холодно. Раненые умирали…

До сих пор идут споры: были ли в ночь Бородинского сражения французские войска отведены на позиции, которые занимали накануне сражения или нет? Возможно, какая-то их часть все же осталась ночевать на поле боя, которое, таким образом, осталось за ними. Казаки, посланные в разведку, добрались до Шевардинского редута, где находилась ставка Наполеона, и охранявшая ее гвардия дважды кидалась к оружию.

Наполеон, как, впрочем, и большинство русских, ожидал, что на следующий день сражение возобновится. И Кутузов поначалу готовился его продолжить. В конце Бородинского сражения по его приказу Барклай восстановил русские боевые порядки на новой линии обороны у деревни Горки. Барклай деятельно готовится к предстоящей схватке. По всей линии зажгли множество костров, по которым солдаты могли ориентироваться.

После ужасных жертв Бородина, казалось, все требовало обороны древней столицы. Солдаты, да и сами москвичи, были готовы скорее умереть, чем пустить неприятеля в город. Потеря Москвы могла подорвать дух русской армии, отрицательно сказаться на дисциплине, породить пораженческие настроения. Но с военной точки зрения оборона Москвы была невозможна. Под Москвой не было удобной для обороны позиции. К тому же, во-первых, действительные потери оказались страшнее, чем предполагалось. Во-вторых, из отступивших с Бородинского поля 90 тыс. солдат и офицеров только 60 тыс. были боеспособны, а этого не хватало для повторного сражения. И наконец, русская армия не получила после Бородинского сражения свежих подкреплений. Ей требовалось время, чтобы подтянуть резервы. Получить это время можно было, только сдав Москву вопреки желанию царя, настроению армии и народа.

Кутузову предстояло принять трудное, непопулярное решение. Он созвал военный совет в Филях, куда отступила русская армия. В обсуждении дальнейшего плана действий приняли участие самые опытные русские генералы: Барклай-де-Толли, Беннигсен, Дохтуров, Уваров, Остерман-Толстой, Коновницын, Раевский и Ермолов. Выбранная Беннигсеном новая позиция на берегу Москвы-реки между Филями и Воробьевыми горами для боя не подходила. По авторитетному мнению Барклая-де-Толли, уж очень она была похожа на позицию под… Фридланд ом! Генералы Беннигсен, Дохтуров, Коновницын и Ермолов высказались за то, чтобы дать бой Наполеону. Но когда Кутузов спросил их, уверены ли они в успехе, ответом было красноречивое молчание. Генералы Барклай, Раевский, Уваров, Остерман-Толстой и любимец Кутузова полковник Толь предложили отступать. Выслушав мнения всего собравшегося генералитета, Кутузов, прекрасно понимая, что его решение вызовет бурю негодования у многих, решительно заявил: «С потерею Москвы не потеряна Россия!.. Но если будет уничтожена армия, погибнут и Москва и Россия!.. Приказываю отступить».

Кутузов, эта «старая лисица севера», понимал, что отступление из Москвы – это ловушка для неприятеля. Пока он будет грабить город, русская армия отдохнет, пополнится ополчением и новобранцами и тогда двинется со свежими силами на врага. Он еще заставит французов есть лошадиное мясо и падаль!

Наполеону удалось захватить все укрепления русских позиций: и Багратионовы флеши, и батарею Раевского, и Утицкий курган, и село Бородино. Поле боя осталось за французами. Поэтому Наполеон заявил, что победу одержал он. Но это была пиррова победа, поскольку Наполеону не удалось достичь главной цели: уничтожить русскую армию и заставить ее командование просить о мире. Столь желанное для императора генеральное сражение не решило исход войны. Несмотря на тяжелейшие потери, русская армия все же была спасена. Но и Кутузов не разгромил наполеоновскую армию и не остановил ее наступление. Более того, французы сохранили свой главный резерв (гвардию) – примерно 19 тыс. испытанных бойцов. Кроме того, понесшие меньшие потери французы могли бы после Бородино с меньшим, чем ранее, риском, совершить обходной маневр. И наконец, резервы русской армии в тот момент были исчерпаны. Тактически Наполеон все же переиграл «старую лисицу севера», заставив Кутузова отступить и вскоре сдать Москву. Но скорее всего ужасная битва все-таки закончилась вничью, так как и хотел Кутузов. Последний тоже объявил Бородино своей победой. За него он получил чин генерал-фельдмаршала. Но после выигранных сражений столицы не сдают. Можно выиграть битву, но проиграть войну, как это и случилось: Наполеон-тактик заставил врага отступить, но в целом проиграл Кутузову-стратегу Бородино – битву великого исторического значения: 7 сентября на берегах реки Колочи произошел перелом в судьбе самого Наполеона, его гигантской империи и народов Европы. С Бородина начался крах наполеоновской военной доктрины, рассчитанной исключительно на быструю победу в генеральном сражении – своего рода «блицкриг».

После ухода из Москвы Кутузов задумал обманный маневр. Пройдя некоторое расстояние по Рязанской дороге, армия, прикрываемая арьергардом Милорадовича, по приказу главнокомандующего скрытно повернула на запад, на Калужскую дорогу. Сначала она остановилась у Подольска, а потом, расположившись лагерем на небольшой болотистой реке Наре у села Тарутино, стала ожидать дальнейших маневров противника. Отдадим должное Кутузову-полководцу, марш-маневр был проделан блестяще. Чтобы противник остался в неведении, двигались в ночное время, выступая в поход в 2 или 3 часа ночи. Соблюдалась строжайшая дисциплина. Ни один человек, будь то генерал, офицер или простой солдат, не имел права никуда отлучиться. Были приняты жесточайшие меры против дезертирства, начавшегося после сдачи Москвы. Самостоятельное решение Кутузова об оставлении Москвы вызвало раздражение и у императора Александра I, боявшегося, что теперь Наполеон пойдет на Петербург.

Командир наполеоновского кавалерийского авангарда маршал Мюрат, который по замыслу императора со своей кавалерией должен был сидеть у русских на хвосте – следить за их передвижениями, не заметил хитроумного маневра. Когда ошибка Мюрата выяснилась, драгоценное время было потеряно, и Кутузов сумел благополучно отойти и привести армию в порядок после тяжелых потерь при Бородине. К тому же он прикрыл Калугу, где были сосредоточены огромные военные запасы, и Тулу с ее оружейным заводом. Более того, он мог угрожать коммуникациям французов на Смоленской дороге. И наконец, французы не потеряли шанс беспрепятственно наступать из Москвы на Петербург, имея в тылу русскую армию. Сам Наполеон позднее был вынужден признать: «Хитрая лиса – Кутузов меня сильно подвел своим фланговым маршем».

Главная заслуга Кутузова в том, что он раньше других понял: затратив колоссальные усилия и достигнув Москвы, Наполеон окажется истощен настолько, что будет бездействовать в ожидании мирных предложений от русского императора. Заняв Москву, французская армия, как и предполагал Кутузов, оказалась в западне. Дисциплина – основа боеспособности армии – ослабла. Мародерство началось даже в гвардии. Захват Москвы не только не привел к победе в войне, но и грозил полной деморализацией Великой армии.

В конце концов, Наполеон попытался войти в контакт с Александром I. Он направлял ему послания. Сначала французский император был весьма жесток, заявляя, что если мира не будет, то «Петербург испытает участь Москвы!» Не получив ответа, Бонапарт попытался выйти на государя через Кутузова, послав с этой целью в русскую ставку опытного дипломата генерал-адъютанта Лористона с приказом: «Лористон, привезите мне мир!» Кутузов принял посланника в одиннадцать вечера, приказав при этом развести как можно больше костров, чтобы произвести впечатление громадной армии, стоявшей под Тарутино. Сорокаминутная беседа была вежливой, но все предложения о мире и жалобы, что война приобретает все более дикий, нецивилизованный характер, Кутузов отверг. «Война только начинается», – философски заметил он. Главнокомандующий, конечно, пообещал Лористону непременно передать все императору, хотя передавать так ничего не стал. Осведомил Александра I Беннигсен, и государь высказал Кутузову свое высочайшее недовольство за то, что тот вступил в переговоры, не имея на то полномочий и, более того, имея официальный запрет.

В Тарутинском лагере, за которым издали наблюдал авангард Мюрата, но напасть на который французы не решались, Кутузову удалось значительно увеличить численность русской армии. Она снова, как перед Бородиным, насчитывала 120 тыс. человек и 622 пушки. На носу была зима, грозившая по народным приметам быть суровой.

Французы тем временем окончательно деморализовались в Москве, армия Наполеона становилась все менее боеспособной. За пять недель пребывания в старой столице без боев почти 100-тысячная армия потеряла тысячи солдат и офицеров больными, дезертирами и просто пропавшими без вести.

Приближалась зима. Надежды Бонапарта на заключение мира рассеялись. Александр I решил продолжить войну. Тем более, что теперь стало ясно, что чаша весов все больше и больше склоняется в сторону русских. Угроза оказаться блокированным в разоренной и сгоревшей Москве заставляла Наполеона принять трудное решение: уйти из города и отвести армию в Польшу. При этом идти по прежнему пути – через уже разграбленные земли – значило признать провал всей кампании. Оставался один выход – двигаться к Смоленску южным путем.

Но пока французский император «судил да рядил», 6 октября русские атаковали авангард наполеоновской армии, сводный корпус Мюрата (26 тыс. человек, в том числе 8 тыс. кавалерии с 187 пушками) у деревни Виньково на реке Чернишне (иногда этот бой называют Тарутинским). Потеряв весь обоз, 38 орудий и 4,5 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными, знаменитый наполеоновский маршал вынужден был отступить.

От пленного русского офицера стала известна директива Кутузова: «Французская кампания окончена. Пришла пора начинать свою собственную». На следующий день после этой неудачи период неопределенности и ожидания во французской ставке закончился. Без толку проведя в златоглавой столице России чуть более 30 дней, Наполеон понял, что нельзя терять ни минуты и надо выходить из Москвы как можно скорее. Великая армия таяла: из-за активных действий партизан, несмотря на все подкрепления, отправленные из Смоленска, она каждый день теряла до 300 человек пленными. Около 100 тыс. человек с 500 пушками покинули Москву и двинулись сначала по Старокалужской, а затем по Новокалужской дороге в направлении Малоярославца. Наполеон собирался обогнуть русскую армию и через Малоярославец выйти к Калуге, чтобы там пополнить запасы продовольствия и фуража. Отход прикрывал корпус маршала Нея.

Противники обменялись угрозами.

«Горе тем, кто станет на моем пути!» – заявил Наполеон. Несомненно, он имел в виду прежде всего Кутузова, который не только не принял его предложения о мире, но и одобрил в разговоре с Лористоном народную, партизанскую войну, заявив о решимости бороться до полного изгнания неприятеля из России: «Наполеон слишком привык к коротким кампаниям! Здесь ему – не Европа!»

В штабе Кутузова внимательно следили за маневрами Наполеона и быстро разгадали его подлинные намерения. Получив от партизан Дорохова первые сведения о выходе наполеоновской армии из Москвы, а затем от Сеславина уточненные данные о направлении движения, полководец произнес историческую фразу: «С сей минуты Россия спасена!» 11 октября он двинул главные силы к Малоярославцу, наперерез Наполеону: Кутузов решил не пустить неприятеля в богатые южные губернии и вынудить к отступлению по разоренным землям вдоль Смоленской дороги.

Дохтуров при поддержке Коновницына и Бороздина с трудом, но остановили под Малоярославцем продвижение французов на юг – не пустили к Калуге.

В зависимости от того, кто получал свежие подкрепления, противники то теряли город, то отбирали обратно: картечь и штыки опрокидывали то тех, то других. Восемь раз Малоярославец переходил из рук в руки. Лишь ночной мрак остановил сражающихся. Наполеон остался в центре, а Кутузов отошел на южную окраину. В том жарком бою русские потеряли более 3 тыс. человек, а французы – 5 тыс. (по французским данным, соотношение было иным: 6 тыс. – русские, 5 тыс. – французы). Сражение за Малоярославец явилось для обеих армий пробой сил. Кутузов понял, что большое дело затевать еще рано, поскольку «солдаты, среди которых было много рекрутов, еще не были готовы полностью и погибло много офицеров». Наполеон убедился, что русская армия окрепла и пробиться на Калугу силой мало надежд: Кутузов занял исключительно выгодную позицию на высотах и за Немцовским оврагом. К тому же русских было 90 тыс. против 70 тыс. неприятеля. Михаил Илларионович доложил царю: «Завтра, я полагаю, должно быть генеральному сражению, без коего я ни под каким видом в Калугу его не пущу». Неудача французов в жестоком бою под Малоярославцем означала очень многое: у наполеоновской армии была окончательно вырвана инициатива, произошел коренной поворот в войне.

Наполеон понимал, что новое сражение может кончиться для французской армии катастрофой. Попытка польского корпуса Понятовского обойти Малоярославец у Медыни получила жесткий отпор от казаков Платова. А посланный в разведку осторожный и рассудочный маршал Бессьер вернулся с неутешительными сведениями. По его мнению, в случае наступления на юг придется шаг за шагом пробиваться с тяжелыми боями. Наполеон неохотно согласился с ним и склонился над своими картами.

Ночью в небольшой деревушке Городне французский император собрал военный совет, в котором участвовали наиболее близкие ему военачальники: Даву, Мюрат, Бессьер и принц Евгений. Спорили долго, но так и не пришли к единому мнению, и наутро Бонапарт лично отправился на рекогносцировку. С небольшим конвоем он чуть не попал в плен к казакам Платова. Если бы не подоспевшие польские уланы, война могла бы кончиться уже тогда. Чудом спасшийся Наполеон вернулся в Городню, но затем все же довел рекогносцировку позиций до конца. Вечером он снова вызвал маршалов на совет. На этот раз прений не возникло – движение на Калугу с ее продуктовыми складами невозможно. Никогда прежде маршалы не видели своего императора таким растерянным. Схватившись обеими руками за голову, он неподвижно сидел, облокотясь на стол, устремив взор на карту. Всю ночь Наполеон провел в мучительных размышлениях.

C.B. Герасимов. М. И. Кутузов на Бородинском поле. 1952 г.

«Эта каналья Кутузов не получит от меня новой баталии», – в сердцах заявил он на следующий день. Многолетний боевой опыт предостерег его от рискованного шага. Впервые в жизни Наполеон отказался от генерального сражения: в случае поражения катастрофа была неминуема. Оставался один путь – назад, на Смоленск, через Можайск, по той же Старой Смоленской дороге, по которой французы пришли к Москве. Кутузов взял стратегический реванш за Бородино: в первый раз за всю кампанию Наполеон повернулся спиной к русской армии. Выгнанная на Старую Смоленскую дорогу французская армия вытянулась в одну огромную колонну.

«С того момента, – пишет о Наполеоне участник похода в Россию французский генерал де Сегюр, – он стал видеть перед собой только Париж, точно так же, как, уезжая из Парижа, он видел перед собой только Москву. Это был поворотный момент в его судьбе. Завоевание мира прекратилось. Началось крушение Великой Империи».

Итак, Наполеон сломлен! Теперь они с Кутузовым поменялись ролями! Французский император избегал сражений и быстро уходил на запад. Началось его бегство. «Я мог бы гордиться тем, что я первый генерал, перед которым надменный Наполеон бежит!» – писал тогда Кутузов.

Кутузов не стремился навязать Наполеону решительное сражение. Уповая на «нанесение величайшего вреда параллельным движением и действиями на операционном пути» отступавшего врага, он шел южнее, прикрывая богатые южные провинции России от возможного прорыва наполеоновской армии. Кутузов лишь наседал и наскакивал, вырывал и откусывал куски из разлагавшегося тела Великой армии. Русский авангард Милорадовича постоянно висел на хвосте Наполеона; севернее Смоленской дороги его теребили казаки Платова и отряд Э. Ф. Сен-При, а южнее – отряд Орлова-Денисова.

Колоцкий монастырь – Вязьма – Дорогобуж – Духовщина – Ляхово – Красный – Березина – вот основные места боев между русским авангардом и разрозненными частями наполеоновского арьергарда.

Ермолов в мемуарах рассказывал о том, как Кутузов вел войну с бегущим из Москвы Бонапартом. В сражении под Тарутином: «порой Кутузов командовал наступать, но чрез каждые сто шагов войска останавливались почти на три четверти часа; князь, видимо, избегал участия в сражении». Когда шел бой под Красным, Ермолов застал Кутузова и Беннигсена мирно завтракавшими. Узнав, что под Красным жаркое дело, Кутузов просиял от удовольствия и сказал: «Голубчик, не хочешь ли позавтракать?» Во время завтрака Ермолов просил Беннигсена пол держать его в необходимости усилить авангард для разгрома неприятеля, но тот упорно молчал. Лишь только Кутузов покинул их, как Беннигсен с укоризной промолвил: «Любезный Ермолов, если б тебя не знал с детства, я бы имел полное право думать, что ты не желаешь наступления; мои отношения с фельдмаршалом таковы, что мне достаточно одобрить твой совет, чтобы князь никогда бы ему не последовал». В Полотняных Заводах Кутузов, похоже, намеревался расположиться на зимние квартиры, так что однажды Толь, придя в отчаяние, вбежал к Коновницыну и вскричал: «Петр Петрович, если мы фельдмаршала не подвигнем, то мы зазимуем!» Подвигнуть-то подвигнули, но командующий по русской пословице поспешал не торопясь. Ходили слухи, что, когда под Красным французов уже ждал капкан и оставалось лишь его захлопнуть, Кутузов всячески затягивал с приказом атаковать, и никакие доводы полковника Толя и генерала Коновницына не смогли на него подействовать. Когда им все же удалось уломать заартачившегося главнокомандующего, то было поздно – Бонапарт и его гвардия уже миновали самый опасный участок дороги. Свою стратегию – взять врага измором – Кутузов до поры до времени не обнародовал и, очевидно, был прав: «что знают двое, то знают все».

Он предпочитал беречь солдат, полагая, что зима и голод сами довершат разгром. Предвидя истощение наполеоновской армии, Кутузов потирал руки: «Теперь за одного русского я не дам и десяти французов!»

Генералу Коновницыну главнокомандующий так объяснил свою стратегию изгнания врага из России: «Ты видал, когда осенью выставляют зимние рамы? Обыкновенно между рамами попадаются мухи. Пожужжав и повертясь немного, они околевают. То же будет и с французами: все они скоро издохнут!»

Кстати, наполеоновские маршалы довольствовались жареной кониной и кипятком из растопленного снега, а среди солдат даже возникло людоедство. Сам Кутузов писал жене: «Вчерась нашли в лесу двух французов, которые жарят и едят третьего своего товарища». Федор Глинка вспоминал: «Французский пленный, поедая мозг из вскрытого черепа своего приятеля, говорил мне: возьмите меня учителем, я еще могу пригодиться России».

Невероятные лишения и трудности терпели и русские солдаты. Если французы отступали по наезженному Смоленскому тракту, то кутузовские войска преследовали врага по плохо проходимым проселочным дорогам, а то и по снежным полям, в морозы и вьюги волоча за собой артиллерию и обозы. Русские войска начали наступление до того, как в Тарутино поступили сапоги и полушубки на всю армию. Многие солдаты были в летнем обмундировании. Из армии ежедневно выбывало большое количество заболевших. Войска Кутузова уменьшились только за счет больных на 30 тыс. человек. Вскоре боеспособных солдат осталось не более 75 тыс.

Кутузова потом много критиковали за то, что он так и не ликвидировал остатки Великой армии во время ее бегства к Березине и Неману. Проделать это оказалось сложно: новобранцы, которых было большинство, уступали в выучке ветеранам. Русские несли потери и от зимних холодов, и от недостаточного питания. Потери за счет больных превышали боевые. Так, после трехдневного боя под Красным в наличии у Кутузова оставалось уже не более 50 тыс. солдат. Именно им надлежало держать заданный темп преследования. В штабе рассчитывали, что Бонапарта сумеют захватить в «мешок» войска Чичагова, Витгенштейна и Тормасова. Но, поскольку Тормасов опоздал к днепровским переправам у Орши, Наполеону все-таки удалось переправиться и уничтожить мосты. Теперь предполагалось полностью окружить и добить остатки французов (около 20 тыс. еще относительно боеспособных солдат и 40-тысячную вереницу больных и калек) на Березине. До этого терпеливый и осторожный Кутузов не стремился форсировать события. Он берег солдат для решающих схваток, когда удастся прижать остатки Великой армии к водной преграде.

Несмотря на оттепель, превратившую дороги в жидкое месиво, Наполеон из последних сил рвался к Борисову, где надеялся переправиться через Березину. Медвежий капкан на переправе у Борисова грозил захлопнуться, и пробивавшиеся с боями к Березине остатки французской армии должны были попасть в плен.

Русские войска успели взорвать единственный мост через Березину, которая еще не замерзла, и перейти ее по льду не представлялось возможным. А паводок кое-где размыл берега и превратил реку в еще большее препятствие, потому что грязевые болота около воды делали движение по берегам крайне трудным. Казалось, Бонапарт попал в западню.

«Это начинает становится очень серьезным», – озабоченно признался Наполеон Арману Коленкуру. Однако он сумел показать когти. В критической ситуации, когда дорога была каждая минута, Наполеон смог ускользнуть от численно превосходящих русских войск Витгенштейна, Торкасова и Чичагова. «Смотрите, как проходят под самым носом у противника», – ехидно заметил Бонапарт своей изумленной свите.

Французский император воспользовался тем, что войска Кутузова отстали от него на три перехода. Легендарный гусар-партизан Денис Давыдов не исключал, что Кутузов намеренно стремился «избежать встречи с Наполеоном и его гвардией, он не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь на месте, находился все время далеко позади». Примерно так же считал и Ермолов. С помощью войск маршала Удино Наполеон сымитировал переправу за Борисовом. Чичагов «купился» на уловку и с частью сил кинулся туда (из-за этого промаха адмирала сделали козлом отпущения, а ведь специфика морского боя в корне отличается от сухопутного). Тем временем Бонапарт приказал саперам восстанавливать разрушенный мост через Березину, а сам, воспользовавшись тем, что у деревни Студенка польские уланы отыскали брод, приказал своим саперам собрать все деревянное, не останавливаясь даже перед разборкой изб, и, как только стемнеет, быстро наводить три моста.

В течение 14—16 ноября наполеоновская армия (вместе со свежими корпусами Удино и Виктора она могла насчитывать до 50 тыс. солдат разной степени боеготовности с 250—300 пушками) переправлялась на правый берег реки. «Я перехитрил Чичагова!» – радостно воскликнул Бонапарт, обращаясь к своему свитскому генералу Раппу. Но тут подоспели русский авангард Ермолова, казаки Платова, войска Витгенштейна и одураченного Чичагова. Началось светопреставление.

До сих пор точно не известно, сколько Наполеон потерял при переправе. Только пленными его армия лишилась 24 тыс. в основном уже небоеспособных солдат. Множество было порублено казаками. Русской стороне эта операция стоила 4 тыс. человек. Вся земля в округе была покрыта трупами убитых и замерзших людей. Как военная сила Великая армия перестала существовать.

Но Наполеон с гвардией (порядка 8500 солдат) успел-таки перейти через Березину. Из-за нерасторопности генералов Ланжерона и Чаплица мосты через лежавшие по ту сторону Березины Земблинские болота остались не разрушенными, и по Земблинскому дефиле Наполеон ушел на запад.

Итак, Бонапарту удалось ускользнуть, и агония его империи затянулась на два с лишним года. Потом поговаривали, что, узнав о случившемся, Кутузов с сожалением воскликнул: «Эх! Не все сделано! Если бы не адмирал, то простой псковский дворянин сказал бы: „Европа, дыши свободно!”» Не кривил ли тогда душой главнокомандующий? Согласно свидетельству Ермолова, Кутузов приказал ему составить докладную записку о том, как на самом деле складывались события при Березине, но чтобы никто не знал об этом. Такая записка, оправдывавшая П. В. Чичагова, была составлена, но «вероятно, умышленно затеряна светлейшим». Сам Павел Васильевич писал потом С. Р. Воронцову: «Самая большая моя вина в том, что я пришел на место, указанное императором; другие же, кто не пришел туда, все оказались правы». Не исключено, что у Кутузова имелись большие сомнения в необходимости полного разгрома Наполеона. Британский офицер связи при русской армии генерал Вильсон написал, что как-то услышал от русского фельдмаршала весьма любопытное замечание, брошенное как бы вскользь: «Я ни в коей мере не уверен, что полное уничтожение императора Наполеона и его армии будет таким уж благодеянием для всего мира: первенство достанется не России и не какой-нибудь другой континентальной державе, но только той, что уже и так является царицей морей, чье владычество тогда станет невыносимым». Эти слова оказались пророческими.

После переправы через Березину остатки французской армии продолжали таять и окончательно превратились в толпу мародеров, обезумевших от голода и стужи. Теперь всех интересовала только собственная жизнь и возможность добраться до любого места, где есть крыша на головой, тепло и еда… тепло и еда… тепло и еда… А тут еще начались настоящие морозы: температура упала до минус 26—30 градусов. Разыгравшаяся вьюга оказалась такой свирепой, что люди не видели, куда идти и невольно ходили кругами. Ветер, как режущий нож, пронизывал их до костей. Вчерашние солдаты замерзали сотнями. Живые завидовали мертвым. Огромные волчьи стаи бежали следом за французской армией. Кутузов резюмировал ход преследования: «Теперь и без меня все кончится».

То, что не поедали хищники, вороны и псы, покрывала своим белым саваном зима. Вьюга наметала над трупами белые холмики снега, и обратная дорога из России превратилась в нескончаемо длинное кладбище. Прибыв 22 декабря в Вильно, Кутузов писал царю: «Война окончилась по причине полного истребления неприятеля».

Но и русской армии победа над Наполеоном далась очень дорого, и она нуждалась в длительном отдыхе и в новых подкреплениях. Видя это, Кутузов сделал попытку отговорить императора от продолжения похода. Он считал, что с изгнанием Наполеона из России война должна для русских закончиться. Однако Александр I был уверен, что, если не добить неприятеля, он придет в Россию вновь. К тому же император считал Бонапарта личным врагом: «Наполеон или я, я или он, но совместно мы не можем царствовать!» Конец Отечественной войны не означал для Александра I мира с Бонапартом – вечной угрозой монархической Европе.

Кутузов был пожалован золотым оружием. К его княжескому титулу присоединилось наименование Смоленский (за военные действия по дороге к Смоленску), Кутузов благоразумно подчинился, но среди близких ему офицеров ворчал: «Самое легкое дело – идти теперь за Эльбу, но как воротимся? С рылом в крови!» Единственное, что ему удалось выторговать – двухнедельную передышку для измотанной армии. И все же он разработал план кампании 1813 г., по которому русско-прусские войска должны были двигаться по сходящимся направлениям от Берлина, Калиша и Бреслау на Лейпциг, чтобы упредить сосредоточение там войск Наполеона и не дать ему начать контрнаступление.

Ловкими дипломатическими ходами Кутузов выводит из игры союзных Бонапарту австрийцев, заключая с ними секретную конвенцию о бессрочном перемирии. Воодушевленный всем происходящим, прусский король Фридрих Вильгельм III награждает его сразу двумя высшими орденами – Черного и Красного орла – и драгоценной табакеркой. От прусского гражданства и имения Михаил Илларионович дипломатично отказался.

В январе 1813 г. русская армия по приказу императора вступила на территорию Пруссии – начался Заграничный поход. Но Кутузов уже больше не раздражал Наполеона своими маленькими военными хитростями и большими затяжными маневрами. Обладатель всех четырех степеней ордена Св. Георгия (он стал первым их орденоносцем!), светлейший князь Смоленский, генерал-фельдмаршал Михаил Илларионович Голенищев-Кутузов скончался 16 апреля в половине десятого вечера. История как бы отозвала его с авансцены – свою роль он сыграл. Отечество было спасено.

В армии, готовившейся к новым боям с Наполеоном, горестное известие о смерти Кутузова еще какое-то время скрывали, не желая подрывать боевой дух. Его тело привезли в Петербург. В пяти верстах от города лошадей выпрягли, и народ на своих плечах нес гроб полководца до самого Казанского собора, где Кутузова торжественно похоронили. Здесь же находятся военные трофеи выигранной им Отечественной войны 1812 года. На площади немецкого города Бунцлау великому русскому военачальнику был поставлен памятник с надписью: «До сих мест полководец Кутузов довел победоносные войска российские, но здесь смерть положила предел славным делам его. Он спас отечество свое и открыл пути освобождения Европы. Да будет благословенна память героя».

P. S. Оценить историческую значимость деяний Кутузова непросто. Он един в трех лицах: полководца, дипломата и царедворца. Порой трудно понять, какое из них преобладало в конкретный момент. Недаром сам Суворов отзывался о нем: «Умен, умен; хитер, хитер…» На войне Кутузов предпочитал искусный маневр и военную хитрость, не любя ввязываться в большие сражения. Во многом по этой причине кое-кто предпочитал называть его «генералом ретирад». На самом деле суть его полководческого искусства была в глубоком стратегическом маневре вне поля сражения и переходе от обороны к наступлению, лишь когда неприятель полностью исчерпывал свои резервы. Стратег от Бога, он отличался завидной выдержкой даже в самые критические моменты, умел терпеливо ждать изменения обстановки в свою пользу и блестяще использовал малейшие ошибки противника, превращая их в свою победу. Если девизом Наполеона можно считать слова: «Ввяжемся, а там посмотрим!», то у обвиняемого в лени и сибаритстве, обжорстве и женолюбии, сонливости и безразличии Кутузова была совершенно иная диспозиция: «Выпутаемся, а там посмотрим». И надо отдать ему должное: в ключевой момент его полководческой биографии она сработала на все 100 процентов! Умение ждать и терпеть – немаловажная составляющая полководческого искусства. Имя Кутузова – безусловно, одного из самых известных русских военачальников – навеки осталось в победных анналах Отечественной войны 1812 года. Согласно одной из легенд, Александр I просил умирающего Кутузова простить его. Ответ старика, который мы уже приводили, остался загадкой: «Я-то прощаю, государь, но Россия вам этого никогда простит». Чего именно? Аустерлица? Или Заграничного похода, стоившего еще более 100 тыс. жизней? Вот в чем вопрос…

Тяжелая и кровопролитная Отечественная война 1812 года закончилась полной победой России. Вся ответственность за нападение целиком лежит на Наполеоне. Но он просчитался и потерял все. Потери Франции были несопоставимы с любой другой из предыдущих кампаний. История знает не много примеров подобных военных катастроф. Во время отступления из России, находясь в Вильно, Бонапарт написал в Париж: «Армия сейчас не на параде». Это все, что смог выдавить из себя разбитый полководец.

В России исчез цвет французской армии (только генералов она потеряла около 100; даже в закаленной гвардии в живых остался лишь каждый десятый). Только 5 % ветеранов примут участие в последующих войнах Наполеона. С этой армией, составленной из инвалидов и мальчишек, Бонапарт мог лишь отсрочить свое окончательное крушение.

С. Карлели. Император Александр I возвращает свободу Франции. Гравюра. 1814 г.

Но и русской армии победа над Наполеоном далась очень дорого. Из 120 тыс. человек, с которыми Кутузов выступил из Тарутина, он привел к Неману от 27 до 40 тыс. способных держать оружие солдат и офицеров. Всего за войну Россия потеряла 120—150 тыс. человек. Из них лишь треть убитыми и умершими от ран. Остальные умерли от болезней в ходе преследования отступающего врага. Армия лишилась большой части своих проверенных ветеранов.

Всего Европа в ходе Наполеоновских войн потеряла 4 млн. человек.

Русская армия показала изумительную стойкость, выдающуюся доблесть и исключительное ратное мастерство. Все ее полководцы доблестно прошли через горнило испытаний. Все они навечно вошли в пантеон славы полководческого искусства.

N. B. Вы познакомились лишь с самыми знаменитыми российскими военачальниками – героями войн с Наполеоном: Барклаем-де-Толли, Ермоловым, Милорадовичем, Багратионом и Кутузовым. Все они являлись людьми сколь интересными, столь и неоднозначными. Были среди них свои Ней, Мюраты, Даву и даже те, кто метил в Бонапарты. Их поступки далеко не всегда были понятными современникам и позднейшим историкам. Каждый из них внес свой вклад в победу. Внимательное изучение их биографий лишь разнообразит мозаику портретов, порой излишне залакированных потомками.

И. Г. Майер. Вахтпарад на Дворцовой площади в Петербурге. Раскрашенная гравюра. Начало XIX в.

Ф. Крюгер. Конный портрет императора Александра I. 1837 г.

Дж. Доу. Портрет М. И. Кутузова. 1829 г.

Л. Ф. Лежён. Казак. Раскрашенная гравюра. Начало XIX в.

И. В. Анненков. Обер-офицер, трубач и рядовой лейб-гвардии Конного полка. 1801—1803 гг.

П. Беранже. Александр I представляет Наполеону в Тильзите калмыков, казаков и башкир. 1807 г.

Неизвестный художник. Бой французских конных егерей 5-го полка с казаками. 1807 г.

В. И. Машков. Сражение под Лейпцигом. 1815 г.

Дж. Доу. Портрет А. И. Горчакова. 1826 г.

Т. Филипс. Портрет атамана М. И. Платова. 1812—1813 гг.

А. О. Орловский. Портрет М. И. Платова. 1811 г.

Дж. Доу. Портрет Э. Ф. де Сен-При. 1820-е гг.

В. В. Мазуровский. Бой за знамя. 1910—1912 гг.

В. В. Мазуровский. Кто кого? 1902 г.

В. В. Мазуровский. Атака русских кирасир. 1902 г.

В. В. Мазуровский. Атака лейб-гвардии Конного полка на французских кирасир в битве при Фридланде. 1910—1912 гг.

Г. Кнётль. Русский гусар в форме 1803 г. Начало XX в.

Г. Кнётль. Русский гусар. Начало XX в.

Р. Кнётль. Барабанщик Литовского пехотного полка русской армии в форме 1812 г. Начало XX в.

Р. Кнётль. Генерал русской армии в форме 1812 г. Начало XX в.

Неизвестный художник. М. И. Кутузов на Бородинском поле. Вторая половина XX в.

Неизвестный художник. Бородинское сражение. Первая четверть XIX в.

Л. Ф. Лежён. Битва на Москве-реке. 1812 г.

Н. С. Самокиш. Атака Шевардинского редута. 1912 г.

Дж. Доу. Портрет Н. С. Неверовского. 1820-е гг.

Дж. Доу. Портрет Н. Н. Раевского. 1820-е гг.

Дж. Доу. Портрет К. Ф. Багговута. 1820-е гг.

Дж. Доу. Портрет М. С. Воронцова. 1824 г.

В. В. Верещагин. «Не замай – дай пройти!» 1887—1895 гг.

В. В. Верещагин. Конец Бородинского боя. 1899—1900 гг.

В. В. Верещагин. Наполеон перед Москвой в ожидании депутации бояр. 1891—1892 гг.

В. В. Верещагин. «В штыки! Ура! Ура!» 1887—1895 гг.

А. В. Висковатов. Урядник казачьего войска. 1812—1817 гг.

Н. С. Самокиш. Подвиг солдат генерала Н. Н. Раевского. 1912 г.

И. И. Олешкевич. Портрет М. И. Кутузова. Первая треть XIX в.

Неизвестный художник. Парад русских войск в Красном Селе по возвращении из Франции. 1810-е гг.