Опубликовано в журнале «Иностранная литература» №№ 5-7, 1988
…Роман «Король Яяти» вышел в 1959 году. Писатель был удостоен за этот роман Национальной премии в 1960 г. и позднее крупнейшей литературной премии Индии «Гьянпитх».
v 1.0 — создание файла — l
v 1.1 — добавление недостающего текста — archimedes
Почему рассказываю я историю моей жизни? Сам не знаю. Может быть, потому, что я король? Король? Был королем… Нравятся людям истории — о королях и королевах, с приключениями, подвигами и любовью. Поэты о них сочиняют стихи, слагают легенды.
Уж не собираюсь ли я сложить легенду о любви? Нет. Не знаю, что это будет за история, но едва ли отыщется в ней то, о чем пишут поэты. Ни воспевать, ни восторгаться, ни преклоняться: злато-ткань, обратившаяся в лохмотья, — чем восторгаться? Что тут воспеть?
Король, потому что сын короля. Ни вины моей в том, ни заслуги. А родись я не во дворце, а в хижине пахаря? Была бы моя жизнь похожа на осеннюю лунную ночь или на ураган сезона дождей? Кому это известно…
Был бы я счастливей, если бы увидел свет под кровом святой обители? Что проку задаваться вопросами, на которые нет ответа.
Я знаю, что блеска и величия моя жизнь была бы лишена, ибо только королю приличествует быть осиянным в них. Я носил королевское облачение, но в ткань моей жизни память вплетает множество темных нитей.
Воспоминания обволакивают меня, как тяжелые тучи небо в сезон дождей. Воспоминания о том, как прожил я жизнь, не покидают меня ни днем ни ночью. Иной раз я думаю, что, если другие узнают о моей судьбе, они, быть может, остерегутся повторять мои ошибки, они, быть может, остановятся, пока не поздно. Но недолго тешит меня эта мысль: кого я могу предостеречь? Все видят пятна на ясном месяце. Все знают, откуда они взялись: месяц допустил недопустимое — возжелал жену своего гуру, а гуру покарал его, запятнав навеки. А не знает разве мир, что произошло с Индрой — королем богов, — когда он пал жертвой страсти к несравненной красоте Ахальи? Ахалья была сотворена самим Брахмой и подарена великому мудрецу Гаутаме. От проклятия Гаутамы все тело Индры покрылось язвами, формой напоминавшими цель его вожделения, и лишь после долгого и горького раскаяния язвы сделались глазами, за что и зовут Индру с тех пор Тысячеглазый. Все совершают ошибки, но никто не извлекает из них урока. Оглядываясь на прожитое, становишься чуть-чуть мудрей к концу жизни, но никто не достигает мудрости на чужих ошибках — а только на собственных. Чего же ради я стараюсь рассказать о том, что было со мной? Обилием цветов убирает себя лиана, одни будут возложены к изображению бога, другие украсят собой женские волосы и станут безмолвными свидетелями любви, а иным суждено быть грубо смятыми рукой безумца. Так и люди, кто доживает до глубокой, тихой старости, кто возносится к власти и славе, кто погибает в нищете. Но всем цветам приходит время осыпаться. Смерть всех уравнивает. Так отчего же человеку мнится, будто в его жизни должен быть какой-то смысл?
Во тьме на ощупь мы бредем по жизни. Мой путь был долгим, но лишь немногие события заслуживают упоминания — или это сейчас мне кажется? Младенец Яяти, Яяти-юноша и Яяти — зрелый муж — один человек, однако нынешний Яяти от них отличен. Все та же телесная оболочка, но нынешний Яяти так ясно видит непонятое прежними. Вот отчего он хочет сам рассказать о себе — пусть увидят и другие, хотя бы сквозь дымку слов, то, что сейчас он познал.
Детство вспоминается как сад, где не кончается весна. А я брожу по саду, облитому солнцем, к лучам которого тянутся цветы.
Я любил цветы. Мне рассказывали, что ребенком я мог часами любоваться дворцовым садом и плакать от огорчения, когда темнота гасила краски.
Матери нравилась моя увлеченность цветами, и она как-то сказала отцу, что я могу стать великим поэтом.
— Поэтом? — пренебрежительно переспросил отец. — Что хорошего, если б наш Яйю стал поэтом? Поэт только и может, что живописать словами красоту мира. Я хочу, чтоб Яяти был воином — отважным, сильным, гордым, чтоб красота мира была у его ног. Мой сын должен вырасти великим воителем. Наш предок, король Пурурава, завоевал своей отвагой сердце небожительницы Урваси. Я разгромил войско богов и воссел на трон самого Индры. Мой сын продолжит дело отцов.
Но этот разговор произошел гораздо позже.
Я никак не могу забыть день из раннего детства, он напоминает о себе, как заживший рубец о ране.
Как часто пережитое в детстве и не имевшее, казалось бы, особого значения, обнаруживает свою суть и смысл, когда жизнь близится к концу.
У матери была любимая прислужница по имени Калика. Я тоже очень любил ее, она мне часто снилась, но я не понимал почему. Мне было лет шесть, когда однажды я уж слишком расшалился и Калика схватила меня на руки. Я вырвался, но она прижала меня к груди:
— Мой маленький, мой принц, вы с каждым днем становитесь все непослушней. А ведь я кормила вас грудью, и были вы таким милым, таким ласковым…
Я обнял Калику и спросил:
— Так я должен звать тебя мамой?
Но Калика поспешно прикрыла мне рот ладонью и зашептала:
— Нельзя так говорить, мой принц. Ваша мама — королева. А я никто. Я простая служанка.
Я помню, как обиделся за Калику. Я надул губы и спросил:
— Если она мне мама, почему же не она меня кормила?
— Говорят, когда женщина кормит грудью, она скорее вянет. А королеве нужно оставаться подольше красивой. Бегите играть, принц, вырастете — поймете.
Это была моя первая обида в жизни. До самого вечера я не сказал матери ни слова — сердился на нее. Вечером она подошла к моей постели и тихонько позвала. Я не откликнулся. Пальцы, нежные и душистые, как цветочные лепестки, легко погладили мой лоб и щеки. У меня что-то дрогнуло внутри, но я молчал, не открывая глаз. Помню, я думал, что, если бы знал заклинания, обязательно превратил бы ее в камень.
Касание красноречивей слова, но оно не может тронуть сердце, как трогают его слезы. Горячая слеза капнула на мою щеку, и я не выдержал. Мои глаза раскрылись. Никогда раньше я не видел мать плачущей. Разрываясь от жалости, я бросился ей на шею:
— Не плачь, мамочка!
Мать не отвечала, только все крепче обнимала меня, заливаясь слезами.
— Что с тобой? Что? — рыдая, допытывался я. — На тебя рассердился отец?
— Нет, мой принц.
— Улетел твой любимый павлин?
— Нет, сын, я не стала бы так убиваться из-за павлина, — чуть слышно ответила она. — Другая птица улетает от меня…
— Какая птица, мама?
— Ты. Какая же еще, сынок! — И мать до боли стиснула меня в объятиях.
Мне было больно, но приятно. Я руками вытер мамины глаза и уверил ее:
— Нет, мама, нет! Я всегда буду с тобой!
— Всегда буду с тобой… — эхом отозвался ее голос.
Детство не знает ни прошлого, ни будущего, и я твердо повторил:
— Всегда.
Я никак не мог понять, отчего вдруг матери пришла в голову мысль о расставании со мной.
— Ты целый день сердился на меня, сын. Ни словечка не сказал мне. И сейчас — ты ведь не спал, когда я позвала тебя. За что ты сердишься на меня, Яйю? Сынок мой, детям не понять боль родителей, но об одном прошу тебя: не следуй его примеру!
— Его примеру… О ком ты, мама?
Мы были с матерью вдвоем, отец уехал. Дворец затих. Прислужница спала за дверью, и даже огонь масляного светильника уже начинал меркнуть. Однако мать выглядела испуганной — тихонько подошла к двери, проверила, плотно ли она затворена, и, возвратившись ко мне, снова обняла меня.
— Яйю, мой сын, я не хотела говорить тебе, пока не вырастешь. Но ты сегодня рассердился на меня, совсем как взрослый… Мне стало страшно, я подумала, что скоро ты меня оставишь, как тот, другой…
— Кто другой? — спросил я, силясь понять, о ком речь.
— Твой старший брат.
— У меня есть старший брат? А где он?
Мать не знала.
Я огорчился, что брат не во дворце, а то мы с ним играли бы…
— Как его зовут? — возбужденно спросил я.
— Яти, — вздохнула мать.
— Сколько ему лет? И когда он приедет?
— За полтора года до твоего рождения он покинул дворец. Ушел. Ушел совсем один.
Упоенный мыслью о том, что у меня есть старший брат, я не обращал внимания на слезы в голосе матери и тормошил ее расспросами о смелом брате, который ушел один.
— Как он ушел, мой брат Яти?
— Ушел глухой ночью. В лес. Я чуяла неладное и не хотела ложиться спать, но под утро задремала. Проснувшись, бросилась в опочивальню Яти, смотрю — его постель пуста. Сразу же начались поиски, искали по всей Арияварте, но Яти исчез без следа.
— А раньше Яти случалось выходить из дворца?
— Я возила его в святую обитель. Каждый год в день рождения сына мы ездили туда. Однажды, когда мы возвращались из ашрама, Яти убежал. Его насилу отыскали, но он никак не соглашался вернуться во дворец, говорил, что хочет жить в обители. Яти упрямился, я на него сердилась, даже не постаралась понять, чего он хочет…
— Чего же хотел Яти? — Мое любопытство разгорелось.
— Не знаю, — всхлипнула мать. — Знаю, что Яти нравилось ездить к святому, что он любил слушать молитвы. Он все расспрашивал, зачем уходят люди в ашрамы, как они живут там… А потом ушел и сам. Где его только не искали! Но мой Яти исчез, как падающая звезда, никто с тех пор его не видел…
Мать тихо плакала о Яти, явно позабыв обо мне. Было жутко оттого, что она сидела рядом, но не замечала меня.
Неожиданно она привлекла меня к себе.
— Сын, вдруг и ты уйдешь, как Яти… Яйю, мой мальчик, ребенок — это зеница материнского ока, Яйю…
— Нет, я не уйду, как Яти! Я не хочу, чтобы ты плакала из-за меня!
— Поклянись, что ты этого не сделаешь!
— Клянусь! Клянусь, я не уйду в отшельники.
Я и сейчас ясно помню ту ночь.
Нет, я не помню ни чувств моих тогда, ни мыслей. Одно лишь несомненно — в ту ночь я перестал быть ребенком. Я впервые понял горе. Я видел слезы, которые лились и лились из глаз матери, прежде лучившихся одной любовью ко мне. И ненависть я тоже познал в ту ночь, потому что безотчетно возненавидел причину страданий матери.
Исчезли сладкие детские сны. Я плохо спал ночами и помню сновидение — теперь оно вызывает улыбку, — которое часто видел тогда: я — король, весь мир моя держава, я скачу на коне по городам и селам и, где ни увижу святого, отшельника или паломника, хлещу его огромной плетью.
Той ночью я стал взрослым. И сказал себе, настанет час, я обязательно отыщу Яти, приведу его к матери и объявлю:
«Брат мой, по праву старшинства ты должен занять престол. Правь королевством, пусть будет все по справедливости. Пусть каждый исполняет свой долг — тогда всем будет хорошо. Твой долг — заботиться о благе государства».
В свои шесть лет я уже понимал, что я сын короля и что мне надлежит готовиться взойти на престол. Мне полагалось обучиться наукам и искусствам, соответствующим воинской касте и будущему моему сану. Отец выбрал для меня наставников.
Сначала наставники мне сильно не понравились, в особенности тот, кто обучал меня воинскому искусству, — человек громадного роста, с зычным голосом, совсем как злой великан из сказки. У меня все тело болело после занятий, я жаловался матери, но она была непреклонна — на все мои жалобы отвечала:
— Ты же будущий король!
И я научился повторять, словно молитву: я же король!
Меня стали учить приемам борьбы, а я в отчаянии думал, что никогда мне не уложить противника на лопатки, никогда не стать сильным и ловким.
Мой гуру подбадривал меня:
— В вашем возрасте, принц, я тоже был мягоньким, как масло, а теперь — пощупайте, железо мягче моих мышц.
… Шли годы, мне исполнилось четырнадцать. Однажды, случайно посмотревшись в зеркало, я удивился: мои плечи развернулись, тело налилось силой. Мне захотелось попробовать на ощупь мышцы; согнув руку, я коснулся ее щекой. В моем воображении всплыла статуя бога Индры — голова покоится на плече божественной Индрани, победоносный бог отдыхает после битвы с демоном засухи Вритрой.
Неясные ощущения туманили душу, пьянили ум, и я, должно быть, долго простоял перед зеркалом. Голос матери вывел меня из странного оцепенения. Мать с удивлением смотрела на меня.
— Значит, и мужчинам нравится смотреться в зеркало? Я думала, только женщины тщеславятся своей красотой! Но как ты вырос, маленький мой Яйю! Я со спины приняла было тебя за твоего отца… Иди, сын. Что король подумает, если увидит тебя перед зеркалом?
И повторила с какой-то недоуменной растерянностью:
— Как ты быстро вырос, сынок… Ростом уже с отца… — И, помолчав, добавила: — Вот я и избавлена от одной заботы.
Мне показалось, что мать готовится заплакать, и я поспешил прервать ее:
— Забота? Какие заботы у королевы Хастинапуры! Что ты, жена бедняка или жалкого слуги? Какие у тебя заботы?
— Ты забываешь, что я мать.
— Ты — моя мать, — произнес я горделиво, бросив взгляд в зеркало.
Мать перехватила взгляд и усмехнулась.
— Да, сын. Но кому судьба однажды поднесла чашу нектара, который обернулся ядом, тот живет в постоянном страхе.
Так мы опять заговорили о Яти.
— Пускай король меня отпустит, я мир переверну, но отыщу Яти, и он предстанет перед тобой.
— Как ты его отыщешь? Даже я могла бы не узнать его, если бы он вдруг возвратился. А ты ведь никогда не видел брата! Кто знает, где мой Яти, как он, каким зовется именем и жив ли вообще…
Голос ее сорвался. Яти оставил незаживающую рану в ее душе, особенно болезненную оттого, что боль так тщательно скрывалась. Отец никогда не произносил имя старшего сына, не упоминали его и другие. Я уже вырос, ездил на охоту, в деревнях люди собирались поглазеть на принца Яяти; со мною заговаривали, но никто ни разу не вспомнил о Яти. Будто не было у меня старшего брата, покинувшего дворец, чтоб стать святым отшельником.
— Сын, — сказала мать. — Ты уже совсем взрослый. И телом ты вырос, и сердцем созрел. Ты преуспел в науках и в воинском искусстве. Пора искать тебе невесту. Когда ты женишься, покой снизойдет на мое сердце. Я сегодня же поговорю с королем.
Отец был человеком покладистым и, если мать настаивала на чем-то, он всегда уступал.
Однажды один из моих наставников сказал отцу, что было бы хорошо, если б меня отправили пожить в обитель. Отец сразу согласился.
— Юное деревце для роста нуждается и в дожде и в солнце, — сказал он. — Пускай принц Яяти побудет в уединении ашрама.
Разговор происходил в моем присутствии, но я не посмел вмешаться, закричать, что не хочу в ашрам и что мать тоже не захочет отпустить меня туда.
С тех пор как я себя помню, во мне вызывал отвращение вид обросших, одичалых бродячих садху. Как мог Яти причинить столько страданий матери ради того, чтоб стать одним из них? Я не понимал брата… Еще я никак не мог взять в толк, почему Шиве так нравились добровольные мучения всяких отшельников, почему в награду он давал им силу благословлять или проклинать. Мои гуру учили меня преклоняться перед красотой и силой, но в обителях не чтили эти качества. Напротив, для всех этих святых в ашрамах умерщвление плоти было пятой Ведой — вдобавок к четырем, которые они бормотали с утра до ночи. Лесные плоды и коренья составляли их изысканные яства, пение молитв заменяло им боевые кличи. Пещеры и жалкие хижины были их дворцами, а резание овощей к обеду, должно быть, приравнивалось к охотничьим забавам. Рядом с женщинами их ашрама чумазая дворцовая служанка выглядела небесной танцовщицей. Зачем мне, принцу Яяти, ездить в обитель?
Однако и на другой день мой наставник говорил с отцом о пользе, которую даст моему воспитанию общение с людьми духа, а я, притаившись за дверью, трепетал от страха, как бы отец не приказал мне немедля собираться в путь.
Мое сердце заколотилось, когда отец, вздохнув, сказал:
— Согласен, Яяти было бы полезно пожить в обители, но королева не желает этого.
— Принц Яяти неспокоен, — вздохнул и наставник.
Я действительно не знал покоя — ни днем ни ночью. Мне каждую ночь снились яростные сны, в которых боги отважно сражались с демонами. Мой дед — непобедимый воитель Пурурава, о подвигах которого сложены легенды. Я часто слышал их и многие знал с детства на память. Больше всего мне нравилась история о том, как Пурурава заставил небесную деву Урваси полюбить его и стать женою смертного. Храм, воздвигнутый в честь трех огненных приношений Пуруравы, был украшением Хастинапуры, и всякий раз, бывая в храме, я заново упивался дедовыми подвигами.
Так прекрасна была небесная дева Урваси, что поссорились из-за нее бог дневного света с богом ночной тьмы. Урваси была изгнана на землю, и там добился ее любви смертный — мой дед, отважный король Пурурава. Урваси полюбила смельчака и стала его женой.
С небес сошедшая апсара и дед мой Пурурава жили в любви и счастье, но скучен стал горний двор богов без смеха и проказ Урваси, и решили небожители-гандхарвы их разлучить. Они подстроили так, что Урваси исчезла, а безутешный Пурурава ушел скитаться б поисках любимой. В конце концов гандхарвы сжалились над Пуруравой и, дав ему горшок с огнем, велели разделить огонь натрое и совершить приношение с мыслью об Урваси. Дед усомнился в честности гандхарвов и оставил их горшок в лесу, но потом, не выдержав, бросился обратно. Огонь уже погас, но из горшка тянулись к небу два деревца. Пурурава потер их друг о друга и сам добыл небесный огонь. С тех самых пор вошло в обычай возжигать по три огня: один — для домашних приношений, второй — для храмовых, а третий — в честь счастливых свершений.
Соединился Пурурава с возлюбленной своей Урваси и долго правил обширным королевством.
Знал я, например, что явились однажды деду Дхарма-праведность, Артха-выгода и Кама-страсть; никого из них не отверг Пурурава, только ниже всего склонился он перед Дхармой. Артха и Кама засмеялись, пообещав показать деду, как велико их могущество, а Дхарма предрекла долгую жизнь Пурураве и власть над многими землями его потомкам.
Сын его Нахуша, мой отец, прославился в сражениях. Еще совсем молодым он разгромил воинство темнокожих дасью. А потом выступил против самих богов и даже правил владениями Индры. Я горел желанием умножить славу предков, но мать твердо решила женить меня.
Мать и королю сказала, что не согласна отослать меня в ашрам, потому что подыскивает мне невесту.
Невесту? Но я не хотел жениться!
— Ты все боишься, что я последую примеру Яти? — спросил я.
— Не в этом дело, сын, — помедлив, ответила мать. — Когда ты родился, великий астролог предсказал твое будущее.
— И что сказал? Скольких демонов я убью за мою славную жизнь?
Мать поджала губы — мой тон ей явно показался неуместным.
— Астролог предсказал удачу во всем. Он сказал: мальчику суждено править великим государством, жить в радости и удовольствиях. Но, Яйю, астролог сказал, что ты не будешь счастлив.
Я рассмеялся — королевство, радости жизни, а счастлив не буду. Что за народ эти астрологи! И я объявил матери:
— Ради тебя я готов хоть сто раз жениться. Но только не сейчас. Сначала я должен испытать себя в походах и сражениях. Не в опочивальне я должен доказать, что я мужчина, а на коне. Асуры снова поднимают голову и угрожают небесному воинству. Все говорят, что скоро начнется война. Отпусти меня на эту войну! Или убеди отца, чтобы он начал готовиться к ашвамедхе — жертвоприношению коня. Я проведу его по всей Арияварте. Когда вернусь с победой, повергнув всех врагов, тогда подумаем и о женитьбе.
Жеребенка для ашвамедхи отбирали за целый год до обряда, совершить который имел право только король — больше никто. Год жеребенок пасся на свободе, и где ни ступали его копыта, земля — силой или сговором — становилась частью королевских владений. Совершивший обряд ашвамедхи делался непобедим, все это знали, и потому нередко соседние правители старались захватить коня победы.
Я и сам не отдавал себе отчета в том, насколько я переменился за годы ученичества. Как водный поток принимает форму, заданную ему берегами и дном, так дух мой составил гармонию с окрепшим, ловким телом. Овладевая искусством стрельбы из лука, я впервые познал редкостное наслаждение, которое дает единение воли и мышц. Ребенком меня волновали краски цветущего сада. Стрельба по цели будила иные чувства — краски исчезали, оставалась только цель. Пурпур холмов, зелень деревьев, синева неба — все внезапно сжималось до черной точки. Черная точка, цель, сама притягивавшая к себе стрелу. Ничто другое не существовало.
Я упивался азартом стрельбы и скоро стал отличным лучником. Когда я обучился без промаха попадать в неподвижную цель, приспело время испробовать глаз и руку в настоящей охоте.
Много лет прошло, но и сейчас я живо помню первую охоту.
Птица замерла на ветке, высоко вознесенной над землей, так красива была она на фоне яркой синевы небес. Замершая на миг, еще полная движения, готовая вот-вот расправить крылья. Солнце скользило к западу, наверное, освещая и ее гнездо, птенцов, пока бескрылых, жадно ждущих. Ни мой гуру, ни я о птенцах не задумывались. Я стремился стать метким стрелком, а мой наставник кормился своим мастерством. Я выпустил стрелу в ничем не повинный комочек жизни — и в тот миг, как пуповина, оборвалась моя связь с природой. Я отделился от других форм жизни. Может быть, где-то в самой глуби моего естества и вправду прежде жил поэт. Теперь он был мертв.
Я доказал свою ловкость и меткость, но не обрадовался этому.
Мать своими руками приготовила дичь, добытую мной на охоте, и подала на блюде отцу и мне. Отец ел с наслаждением, хваля меня за меткий выстрел. А я едва сумел заставить себя проглотить кусок. Ночью я несколько раз просыпался, и однажды мне послышался предсмертный птичий вскрик. Из головы не шли мысли о беспомощных птенцах. Моя собственная мать, столько лет терзаясь потерей сына, вчера так и лучилась радостью из-за того, что погибла птичья мать, гордилась сыном, который обездолил других сыновей. И даже ела плоть убитой птицы.
Все смешалось в жизни, и я не мог вернуть ей былую ясность.
На другой день вечером во дворец заехал первый министр моего отца, человек, умудренный жизненным опытом. Я обратился к нему с моими сомнениями.
Министр рассказал мне множество старинных притч о птицах и зверях. В иносказательной форме в них говорилось об одном: мир живет страстями и соперничеством, борьбой за власть.
— Не может человек существовать одной красотой и любовью, — улыбаясь, говорил министр, — вашему высочеству пора понять, что жизнь жестока и выжить может только сильный. Мы возносим в храмах молитвы о добре, но жизнь не храм. Скорей ристалище.
С того дня я поклонялся силе. И еще увидел я, что смелость и жестокость — близнецы.
Вскоре моей смелости пришлось подвергнуться испытанию.
Во дворец зачастил странник Нарада, вестник богов, неразлучный с лютней, стали появляться и другие мудрецы. Они рассказывали королю о стычках между богами и их вечными противниками асурами, появившимися на свет прежде богов. Дело пока не дошло до войны, но все считали, что она вот-вот начнется. Я рвался в бой, чтобы показать моим будущим подданным, какого короля они получат. Однако отец не желал вмешиваться, а однажды заявил: мои воины не будут проливать кровь за Индру, даже если асуры схватят и заточат его! Я не понимал, почему отец не хочет воевать ни на чьей стороне, и никто не мог мне объяснить.
Я не давал прохода старому министру, но он отвечал на все мои расспросы одной и той же фразой:
— Всему свой час. Ведь не бывает, чтобы на деревьях в одно и то же время набухали почки, раскрывались цветы и созревали плоды.
Я понял, что мне еще не скоро придется доказать свою отвагу на поле битвы.
Близился праздник в честь богов, покровительствовавших нашему городу. Народ отовсюду стекался в столицу, и Хастинапуру захлестывали людские волны. Десять дней длились празднества, и каждый день был так заполнен развлечениями, что время пролетело незаметно.
На последний день было назначено состязание, какое никогда раньше не устраивалось в столице. Придумал его верховный военачальник, которому хотелось распалить в воинах огонь соперничества: на арену выпустят необъезженного и неоседланного скакуна, и нужно будет вскочить на него, проскакать пять кругов и спрыгнуть на ходу.
Каждому участнику состязаний давали свежего коня.
Я загорелся желанием попробовать свои силы, но состязание было предназначено для простых воинов, а я — я принц, за жизнь которого мать так боится. Я сидел с отцом и матерью под королевским балдахином, не отрывая глаз от арены.
Уже четвертый всадник, не проскакав и круга, падал в пыль, сброшенный неукрощенным конем. Появился пятый конь — по три служителя с каждой стороны едва сдерживали его, а огромный белоснежный жеребец громко ржал, закидывая точеную голову, изгибая шею, упрямясь. Конь бил копытами, длинная грива разлеталась, как седые власы разгневанного святого, готового произнести страшное проклятие.
Толпа восторженно и испуганно гудела.
При виде белого коня я загорелся. Ноги напружинились, будто сжимая конские бока, тело напряглось, как тугая струя воды, выброшенная фонтаном.
Я повернулся к матери и увидел ужас в ее глазах.
— Велите увести коня! — шепнула она отцу. — Мне страшно! Я боюсь его! Будет беда… в последний день праздника…
— О королева! — усмехнулся отец. — Мужчина рождается для подвигов…
Вопль заглушил его слова.
Жеребец сбросил всадника, едва успевшего вскочить на него, и помчался по арене. Его пытались перехватить, но конь не давался. Зрители разбегались.
Кровь запела в моих ушах — мужчина рождается для подвига! Вперед, Яяти! Ты — будущий король Хастинапуры. Король не знает страха. Иначе завтра станут говорить, что Хастинапура подчинилась коню, и боги, и асуры, все узнают. Вперед, Яяти, сын отважного короля Нахуши!
Я ринулся вперед, но чьи-то руки цепко ухватились за меня. Я оглянулся. Мать.
Я рывком высвободился и прыгнул на арену. Людское море пенилось вокруг, но лица вдруг стали похожи на каменные лики статуй, а потом я просто перестал их видеть.
Я видел только коня. Он повернулся и глянул на меня, будто бросая вызов всем королям Хастинапуры. Я сделал шаг к нему. Еще. И вдруг мне показалось, что это никакой не жеребец, а просто заяц.
Я сделал еще шаг.
Визгливый голос зазвучал во мне:
— Безумец! Куда ты? В долину смерти?
— Нет! — крикнул я. — К вершине славы! И не боюсь! Вершина близко! Я на вершине!
Не помню, как все было дальше. Только помню, что я уверенно взлетел на коня. Конь понесся ураганом. Мне казалось, я мчусь на грозовой туче и молнии подвластны мне.
Круг. Еще круг. Толпа восторженно вопила.
Конь и всадник, животное и человек, белоснежный жеребец и юноша — они слились, их невозможно было отделить, как дурные и добрые деяния, совершенные в прошлых жизнях.
Пятый круг. Последний.
Я понимал, что победил. Мысли мои неслись быстрее коня, унося меня, увлекая за собой. Я не заметил, как падает пена с конской морды, как замедляется бешеный бег.
Пятый круг завершался чуть дальше королевского балдахина, где были мать и отец. Осталось совсем немного. Мне так хотелось увидеть гордость в глазах матери — ведь она пыталась удержать меня! Я повернул голову.
Миг оказался роковым. Я, видимо, ослабил хватку, и жеребец сбросил меня наземь — со всей ненавистью дикого животного к несвободе. Падая, я еще слышал истошные крики, но тут меня поглотила черная бездна.
Одинокий лучик света трепетал на краю бездны. Я не знал, где нахожусь. Сознание вернуло меня к боли, бившейся во всем теле. Кажется, меня швырнуло в воздух, как сухой листок, заверченный ветром. Я упал? Какая боль! Я потянулся рукой к голове. Тяжелое и мокрое.
— Мама! — закричал я во весь голос.
Мои губы едва шевельнулись.
Нежно звякнули браслеты. Мама. Я всмотрелся — нет, не мать. Чужая, незнакомая тень. Где я? А вдруг я уже умер? И лежу не в постели, а у смертных врат? И сама смерть склоняется надо мной? Но если она так прекрасна, отчего же человек ее боится?
— Принц?
— Кто это? Алака?
— Да, принц.
— Праздник уже закончился?
— Давно, принц! Восемь дней назад.
— Восемь дней?
Восемь раз восходило солнце, восемь раз заходило оно. Где же я был все эти дни? Мой разум устал от вопросов. Может быть, это уже не я — только мое тело сохранило прежнюю форму? Потому что я не существовал эти восемь дней!
Я спросил, где мать, и Алака ответила:
— Ее величество в своих покоях. Королева все это время отказывалась принимать пищу. Когда вчера она пришла взглянуть на вас, то лишилась чувств, едва только порог переступила. Лекарь распорядился, чтобы ее уложили в постель.
Поколебавшись немного, Алака добавила:
— От вас лекарь не отходил ни днем ни ночью. Молчал и хмурился. А вчера пощупал пульс и чуть не заплясал от радости. Алака, говорит, принц будет жить. Алака, я боялся, что изменило мне искусство врачевания, что опозорены мои седины. Но теперь я знаю: к полуночи или к рассвету, не позднее, сознание вернется к принцу. Не спи, Алака, пока он не откроет глаза. И помни, что повязка на его лбу все время должна оставаться холодной…
Тут Алака метнулась к подносу, стоявшему у постели. Теперь я мог получше разглядеть ее. Неужели это она склонялась надо мной? Или то была небесная танцовщица?
Я улыбнулся своим мыслям.
Возможно ли, чтобы красота прибывала, как приливная волна в океане?
Я глаз не мог оторвать от Алаки.
— Как же я могла забыть?! — торопилась Алака, выбирая фиал на подносе. — Принесла лекарственный отвар и забыла смочить им повязку… Закройте глаза, мой принц.
— Зачем?
— Лекарь предостерег меня, что ни единая капелька лекарства не должна попасть в глаза.
— Мои глаза не закрываются.
— Почему не закрываются?!
Ну как было объяснить ей, что я не в силах оторваться от ее внезапно расцветшей красоты? А вдруг Алака обидится? Она ведь мне почти сестра — мать Алаки была моей кормилицей. Даже мой отец выказывал Калике знаки почтения, а мать относилась к ней как к родной. Когда я был ребенком, мне говорили: слушайся Калику, она тебе вторая мать.
Алака — дочь Калики, а я тут…
— Не закроете глаза, я с вами разговаривать перестану! — совершенно по-детски объявила Алака, я сразу почувствовал себя мальчишкой, будто эти слова погнали реку жизни вспять и ее воды отнесли меня обратно в детство.
Я быстро зажмурился.
Мы с Алакой вместе росли во дворце. Малышами мы были постоянно вдвоем, играли, ссорились, мирились. Когда мне исполнилось шесть лет, меня стали выводить на дворцовые приемы, возили по городу, наряжали на торжественные церемонии, брали на праздничные шествия — я все реже играл с Алакой, а потом и вообще забыл о ней.
Алака жила с матерью в задних комнатах на женской половине дворца. Она подрастала, ей поручали мелкую работу. Мне было предназначено стать королем и воином, Алаке — прислужницей. Наши пути расходились.
Цветочное благоухание пересилило горьковатый лекарственный запах. Не открывая глаз, я осторожно приподнял правую руку. Алака низко склонилась надо мной с фиалом в руках, кончик ее косы упал на мою щеку. Я зажал между пальцами шелковистые волосы, и сладостная истома разлилась по телу.
— Какой сильный запах…
— Это жасмин.
— Дай понюхать хорошенько.
Алака не ответила.
Все сады рая едва ли могли так благоухать, как жасмин, вплетенный в косы Алаки. У меня закружилась голова от аромата и от прикосновения ее волос.
Не понимая, что делаю, я притянул Алаку так близко, что губы ее коснулись моих. У нее они были влажными, а мои сразу пересохли, как у путника, давно блуждающего по пустыне. Умирая от жажды, припал я к влаге ее губ, но не утолил желания. Родник счастья, изливаясь, не приносил свежести, а обжигал, и я тянулся к влаге, чтобы унять жжение…
Я попытался приподняться, но резкая боль пронзила меня.
Вскрикнув, я снова рухнул во тьму.
Почти четыре месяца понадобилось мне для выздоровления.
Крик, что я испустил той ночью, возвестил мое возвращение к жизни. Горячка отпустила, однако боль продолжала терзать мое тело. Придворный лекарь прослышал о некоем искусном костоправе из дикого племени, обитавшего в лесах восточной Арияварты. Костоправа доставили в Хастинапуру, он умело вправил сместившиеся кости так, что мои члены обрели былую подвижность.
Яяти, думал я. Яяти — это я. Мое тело. Но внутри есть нечто иное, отличное от плоти. Что это? Как понимать природу бестелесного Яяти?
Мысли утомляли меня.
Еще раз: вот мое тело, но есть ведь еще сознание, душа. Видимо, Яяти способен существовать отдельно от них. В те восемь дней, что я провел без сознания, когда я глотал целительные настои — а мог бы проглотить и яд, — где был в те дни мой разум? А сознание? А душа?
Ответа не было.
В изнеможении я снова и снова смотрел на свое тело и говорил себе: «Ты заблуждаешься. Разве всегда враждебна твоя плоть? В ту ночь, когда ты целовал Алаку, разве не через плоть твою единственно ты наслаждался?»
Но не только мечты об Алаке скрашивали тягостные дни неподвижности.
Костоправ исходил всю Арияварту и многое повидал. Я был готов без конца слушать его повествования о пещерах и лесах, о морях и горах, о древних храмах и богатых городах, о разных людях, что живут на земле ариев.
Мне хотелось собственными глазами обозреть королевство, которым я рано или поздно буду править. Я представлял себе, как следую во главе войска за конем, как покоряю весь свет, победителем возвращаюсь в Хастинапуру, столица ликованием встречает меня, а впереди женщин, вышедших навстречу мне, — Алака с горящим светильником в тонкой руке.
Наконец, придворный лекарь возвестил, что принц Яяти здоров.
Я посвятил в свои мечты первого министра и моих наставников. Министр доложил отцу, и, как ни противилась мать, отец назначил день, когда жертвенный конь будет выпущен на волю.
Восемнадцать лун провел я, следуя за конем.
Конь поскакал сначала к северу, потом его путь повел нас на запад, юг и восток. Как прекрасна была моя страна! Сменялись времена года. Арияварта облекалась во все новые наряды, убирала себя новыми украшениями. Иногда она мне снилась, как живая женщина — с грудей ее холмов стекают реки, струясь материнским молоком, питающим миллионы ее детей!
Мне часто вспоминалась клятва, которую взяла с меня мать. Как можно променять эту красоту на жизнь в обители! О нет, я рожден, чтобы умножать славу и величие моей страны!
Не многие отваживались оказать сопротивление моему войску. Отец в свое время показал всей Арияварте, как сражаются хастинапурцы — король Нахуша победил самого Индру. Кому б достало безрассудства выступить против нас? А кто пытался, скоро убедились, что Яяти достоин своего отца.
Я радовался каждой стычке с непокорными.
Меткий стрелок, я всегда возвращался с добычей с охоты. Мой охотничий пыл не остывал, но охота — даже на крупного зверя — не могла сравниться со сражением, особенно против равного по силе неприятеля, которого ты должен одолеть.
Я с детства мечтал о битвах, победах, славе. Ринувшись на арену во время конных состязаний, я впервые узнал, как пьянит победа, даже победа, одержанная всего лишь над животным.
Я плохо спал ночами. Вваливался в свой шатер, шатаясь от усталости, но не мог заснуть до самого утра. Случалось ли вам видеть, как одна лошадь в упряжке играет и срывается в галоп, а вторая вяло цокает подковами? Вот так же мой разум неутомимо влек меня вдаль, хотя тело жаждало покоя.
Я думал о жизни, смерти, любви, боге. Запутавшись в мыслях, я лежал без сна.
Каждая клетка моего тела требовала одного — жить! Жить!
А разум вопрошал: «Зачем? И чего ради следовать за жертвенным конем? Ты ведь понимаешь, что можешь погибнуть в любой стычке с неприятелем. Ты жаждешь жизни, почему же тебя тянет туда, где привольно резвится смерть?»
Я не находил ответа и метался без сна.
В походе перед нами распахивались и величественные храмовые врата, и призывно приотворялись двери в домики танцовщиц.
Я входил в пещерные храмы, где из одного камня были вытесаны исполинские изваяния воителей былых времен и грациозно изогнутые женские фигуры.
Одна из них заворожила меня своей прелестью, и я приблизился, чтобы вглядеться в него. Пещера была пуста, мои воины остались ждать меня у входа. То была Рати, богиня страсти, оплакивающая бога любви Мадана, которого в ярости испепелил Шива. Я, не отрываясь, смотрел на ее небрежные одежды, на бессильно повисшие пряди распущенных волос, и жалость сжимала мне сердце. Забыв, что передо мной безжизненный камень, я шагнул к Рати и поцеловал ее в губы. Холод пещерной стены отрезвил меня…
Край изобиловал дикими слонами, и я решил поохотиться. Местные жители указали лесное озеро, куда сходились по ночам слоны на водопой. Я объявил, что на охоту пойду один.
В полночь я отправился к озеру, забрался на высокое дерево, облюбованное еще днем, и приготовился ждать.
Ночь была непроглядна — я ничего не видел на расстоянии вытянутой руки, напрягал слух, чтобы, уловив бульканье, издаваемое пьющим слоном, выпустить стрелу по звуку. Напряженно вслушиваясь, я ждал, не замечая других лесных шумов.
Плеснула вода. Я изготовился: слон заревет, когда в него вопьется стрела, и я по реву определю, куда послать вторую.
Всплеск. Слон!
Я спустил тетиву. Свист стрелы и человеческий голос одновременно донеслись до моих ушей:
— Кто там стреляет? Покажись, посягнувший на жизнь, не то…
Белка не могла бы скользнуть вниз по стволу проворнее меня.
Я помчался в направлении голоса. Лес редел у кромки озера, в рассеянном звездном свете я различил человека, похожего на призрак. Я пал ему в ноги, но человек отпрянул со словами:
— Убийца не смеет осквернять меня!
— Я не виноват, я охотился, мне послышалось, будто слон пьет воду. Я кшатрий, людям моей касты должно уметь владеть оружием.
— Ты смеешь говорить о долге мне, принявшему обет? Я — брахмачари, отрекшийся от мирской суеты. Говори правду — осквернены ли твои уста поцелуем женщины? Ибо лишь тот, кто чист, может коснуться моих ног!
Я не решился утаить истину. Воспоминание о ночи, когда я пылко целовал Алаку, жило во мне. Йогин, возможно, наделен даром всеведения и, разгневавшись на ложь, способен испепелить меня проклятием.
Я молча опустил голову.
— Распутник, — сказал йогин. — У меня нет времени на разговоры с человеком, погрязшим в пороках. Полночь давно миновала, скоро мне на утреннее омовение и на молитву.
Я стал на колени перед ним.
— Благослови меня, святой человек!
— Не хочу уподобляться Шиве, который готов благословить любого. Как я могу тебя благословить, не зная, кто ты?
— Я принц.
— Тем хуже. Ты не достоин благословения.
— Почему? — спросил я в страхе.
— Ты раб плоти. Чем выше вознесен человек над другими, тем меньше он заботится о душе. Подобные тебе всегда готовы поддаться соблазну низких наслаждений. Вы все пресыщены. Вы мните, будто правите, а на самом деле страсти правят вами. Женщина есть средоточие зла, поэтому вы не в силах устоять перед ней, а брахмачари избегают даже смотреть на нее. Иди своей дорогой, принц. Если желаешь благословения — отрекись от мира и приходи ко мне…
— Святой человек, я дал клятву, что никогда не отрекусь от мира!
— Почему? — спросил йогин с неожиданным любопытством.
— Мой старший брат все бросил, чтоб стать отшельником, Мать так и не оправилась от горя…
— Ты принц Яяти, наследник хастинапурского трона?
— Как вы могли узнать меня?
— Следуй за мной.
Йогин двинулся в лес, но, сделав несколько шагов, он оглянулся. Я стоял на месте.
— Яяти, — сказал он мягче, — Твой старший брат велит тебе следовать за ним.
У страха много общего с надеждой — оба распаляют воображение.
Я в детстве собирался во что бы то ни стало отыскать Яти, я изо всех сил пытался представить себе, как он выглядит — мой старший брат… И вдруг — эта невероятная встреча в ночном лесу!
Но я ей не был рад.
Остуженный холодным высокомерием речей брата, я тщетно искал, о чем говорить с Яти, сидя в его пещере.
Ибо мы уже находились в пещере. Она была так скрыта перепутанной колючей лианой, что я не заметил входа, пока Яти не раздвинул колючки рукой.
И тут же послышался тигриный рык. Моя рука непроизвольно вскинула лук, но Яти с улыбкой оглянулся.
— Оружие ни к чему, — сказал он. — Тигр зарычал, учуяв незнакомый запах. Он кроток, словно кролик. Я вожу дружбу с ним, с другими обитателями леса. Дикий зверь чище человека.
Яти приласкал тигра, и тот замурлыкал, как котенок.
Я огляделся. Пещера освещалась неровным странным светом. Не сразу понял я, что он исходил от уймы светлячков под потолком. В углах пещеры извивались кобры — мне показалось, что посередине их раздутых клобуков мерцало по драгоценному камню, о которых рассказывается в древних сказаниях.
Яти указал мне направо — на свое ложе.
Мне пришлось склониться пониже, чтобы убедиться, не обманывает ли меня зрение.
Как мог Яти спать на ложе, где изголовьем служил плоский камень, а подстилкой — такие же колючки, что у входа… Яти, мой старший брат, спит на этом ложе? Ради этой жизни он причинил столько страданий матери, отказался от престола, бросил все? Но ведь чего-то Яти ждал от своего отшельничества? Чего? Что ищет человек, который отрекается от мира?
Яги перехватил мой взгляд и, видно, догадался, о чем я думаю. Он раскатал по неровному полу свернутую шкуру антилопы и жестом пригласил меня садиться. Сам сел на ложе из терниев.
Я пребывал в смятении: обстоятельства, которые свели нас в лесу, суровость речей Яти и эта пещера — как будто ожили истории сказителей: покорный тигр, кобры, ложе из колючек…
Передо мной вновь обретенный старший брат — я должен был обнять Яти, заплакать на его плече, помчаться вместе с ним в Хастинапуру, к матери. Но это было явно невозможно, и я растерянно молчал.
И Яти сидел не размыкая губ. Чтобы прервать тягостное молчание, я проговорил:
— Мать будет так счастлива!
— Высшее счастье жизни — отречение от жизни. Все плотские радости — залог будущих горестей. Сам вид красоты лжив, приближение к красоте обнаруживает тленность ее. Нет у человека врага коварней и страшней, чем его собственная плоть. Нет у человека долга священней, чем борьба с ней. Видишь эти плоды? Попробуй. Ничего другого я не ем.
Яти протянул мне горсть плодов, похожих на сморщенные дикие яблочки.
Я взял один и, разломив, положил половинку в рот, как кладут жертвенную пищу, освященную в храме.
Плод оказался страшно горьким. Я, должно быть, поморщился, как Яти и ожидал, потому он тут же изрек:
— Человеку приятно сладкое. Плоды, приятные на вкус, понуждают человека желать их снова и снова, пока не делается он рабом своих желаний. Потворствуя желаниям, лелея плоть, человек скудеет духом. Воздержанием же укрепляется душа. Я питаюсь горькими лесными плодами, дабы очистить и освободить мой дух.
Яти спокойно разжевал и проглотил плод. Я был не в силах последовать его примеру — мне хотелось выйти из пещеры и выплюнуть отвратительный кусочек, который так и остался у меня во рту.
Мы с Яти — единокровные братья, но между нами бездна.
— А плоть бунтует, — продолжал Яти, — и чтобы смирять ее, нужна отвага не меньшая, чем для ратных подвигов. И человеку трудно быть уверенным в себе…
— Как ты решил пойти путем отречения? — осмелился спросить я. — Ведь ты тогда был моложе, чем я сейчас!
— С помощью отшельника, благословением которого я был рожден. Мать часто меня возила к нему в ашрам. Однажды, когда мы там заночевали, я проснулся среди ночи. На цыпочках, чтоб не проснулась мать, я вышел из хижины. Обитатели ашрама беседовали у костра, и когда я приблизился, никем не замеченный, то услышал, о чем шла речь: наш отец, король Нахуша, проклят, и никогда его потомки не познают счастья…
Я вздрогнул — и мне мать говорила о предсказании астролога. Я только посмеялся, а Яти… Мы оба сыновья Нахуши, так что же, счастье не суждено ни одному из нас?
— Кто проклял нашего отца и нас? — спросил я.
— Не знаю. Тебе пора в дорогу, Яяти, мне — на молитву… В ту ночь я решил, что лучше быть счастливым отшельником, чем несчастным принцем. Пойдем, я покажу дорогу.
Мы вместе вышли из пещеры.
— Я хочу просить тебя о милости, Яти.
— О какой?
— Позволь мне привезти мать, чтобы она еще раз увидела тебя.
— Нет, Яяти. Желание — враг духа, привязанность — помеха свободе. Мне еще не время встречаться с матерью.
Мне только и осталось, что проститься с братом. Мой голос был нетверд, когда я произнес:
— Прощай, Яти. Помни — мы братья.
Яти, который до тех пор ни разу не коснулся меня, положил руку на мое плечо.
— Яяти, наступит день, когда ты взойдешь на престол. Будешь властвовать, совершишь тысячу жертвоприношений, покоришь весь мир. Но помни, Яяти: миром властвовать легче, чем страстями.
Победителем я возвратился в Хастинапуру, следуя за жертвенным конем. Столица встретила меня бурным ликованием — нарядилась, как невеста, плясала и пела, как неутомимая танцовщица, осыпая меня цветами.
Все было прекрасно, но мне недоставало любимого цветка в душистой гирлянде, которой меня встречала Хастинапура. По обычаю, красивейшие жены города вышли мне навстречу с зажженными светильниками, но среди них я не увидел Алаку.
Мать просто сияла счастьем, она даже помолодела. Ее глаза изливали на меня беспредельную любовь, но материнская любовь не могла заполнить мое сердце, ожидавшее иного чувства. Не вытерпев, я спросил с притворным безразличием:
— Мне показалось, что я не видел Алаку. Где она?
— Уехала к тетке.
— И далеко?
— Очень. Тетка живет в предгорьях Гималаев, где начинаются владения асуров.
Всю ночь мне не давали покоя мысли то о Яти, то об Алаке.
Наутро во дворце начали готовиться к обряду ашвамедхи, и радостная суматоха отвлекла меня. К тому же, не успели завершиться все необходимые приготовления к жертвоприношению коня, как в Хастинапуру явился гонец с посланием отшельника, некогда благословившего отца мужским потомством.
Никто в нашем роду никогда не упоминал имя отшельника — так было установлено, не знаю, из благоговения ли перед ним, или от обиды за него. Не знаю.
Но, взявшись за перо, чтобы изложить историю моей жизни, я много раз давал себе слово писать всю правду, без утайки.
Святого человека звали Ангирас.
В послании Ангирас извещал отца о том, что может начаться страшная война богов с асурами. Желая предотвратить кровопролитие, святой Ангирас принял обет неслыханной суровости. Подвергая плоть свою жестоким истязаниям, духом объемля единство мироздания, уповал Ангирас сподобиться высшей силы, перед которой склонились бы и боги, и вечные противоборцы их — асуры. Каче, лучшему из учеников Ангираса, было назначено помогать гуру в его подвижничестве.
И все-таки опасался Ангирас, что асуры могут помешать жертвоприношению во имя мира, а потому просил великого и справедливого короля Нахушу прислать своего сына, прославившегося ратными деяниями, оберегать обитель от зла.
Мне оказывали честь, в сравнении с которой меркла слава похода за конем.
Я буду охранять обитель, никто не сможет помешать Ангирасу накапливать в себе силу, которая не даст разразиться войне. Люди будут спрашивать: кто этот молодой храбрец, который защищает ашрам Ангираса? Слух обо мне дойдет до самого Индры, и король богов призовет меня к себе. Я поднимусь в его небесный дворец, где меня сразу окружат небожительницы-апсары, прекрасные и нежные, куда красивей Алаки. Но я пройду мимо и, став перед троном Индры, скажу:
— Бог Индра! Я готов всегда сражаться на твоей стороне, но ты за это должен даровать мне милость. Проклятие лежит на моем отце — не будет счастья его потомству. Сними проклятие, о Индра!
Мой телохранитель отстал. Конь, заскучавший было от ровной рыси, мчался вихрем и скоро вынес меня к скромной обители.
Смеркалось.
Из-за рощи в бледнеющее небо уплывали клубы дыма. Дым вился плавно, как движется девушка в танце. Перекликались птицы, устраиваясь на ночлег. Западный край неба пылал — будто зажегся в храме жертвенный огонь, на котором медленно сгорали облака под звуки священных птичьих песнопений.
Даже во дворце не приходилось мне видеть такое торжество красок. Я натянул поводья, зачарованный птичьими голосами и безмолвным пожаром облаков. Вдруг огненно-яркая птица взметнулась в небо совсем рядом со мной — моя рука непроизвольно натянула тетиву.
— Остановись! — раздался голос.
Это был не окрик, а повеление.
Оглядевшись, увидел, что я не один. Слева от меня стояло манговое дерево, с которого спрыгнул на землю стройный мальчик.
— Ты в обители святого Ангираса, — сказал он.
— Знаю!
— И вознамерился пролить здесь кровь? Вблизи ашрама?
— Я кшатрий. Охота предписана мне кастой.
— Долг кшатрия — владеть оружием, чтобы защищать себя, чтоб защищать добро от зла. Какое зло могла причинить эта птица?
— А если мне просто понравилось ее оперение?
— Ты любишь красоту. Ты забыл, однако, кто наделил тебя любовью к красоте, тот наделил жизнью птицу.
Мальчишка раздражал меня.
— Тебе бы читать проповеди в храме!
— Мы с тобой в храме, — улыбнулся мальчик. — Взгляни на запад — там догорает храмовый огонь, если поднимешь голову, то увидишь, как один за другим зажигаются светильники.
Я уже догадался, что он, скорее всего, послушник в обители, но речь его была прекрасна, как речь поэта.
— Поэт, — спросил я, — а ты умеешь ездить верхом?
— Нет.
— Значит, тебе неведом азарт охоты.
— Но я охочусь.
— Великий боже! На травки и цветочки?
— На моих врагов, — спокойно ответствовал он.
— Возможно ли, чтоб у пустынника, одетого в кору древесную, был хоть один враг?
— Их много.
— Молю тебя, скажи: чем ты сражаешься с ними?
— Есть у меня горячий конь, который обгоняет колесницу Индры, колесницу Солнца…
— Но ты же не обучен верховой езде!
— Нет. На таких конях, как твой, — нет. Иной конь уносит меня, легконогий и прекрасный. Что я скажу тебе о том, как он летит? Он в мгновенье ока может перенестись с земли на небеса. Он может унести меня туда, куда и свету не проникнуть. Ни один конь победы не может с ним сравниться. Человек, который скачет на этом коне, становится подобен богу.
Я ничего не понял.
— Ну покажи мне своего коня! — бросил я, рассерженный дерзостью юного отшельника.
— Не могу, хоть он всегда со мной, всегда готов служить мне.
— А как зовут его?
— Мысль.
Я хлестнул коня и ускакал. Мальчишка наверняка не узнал меня, принял за обыкновенного воина. Ну и для меня эти отшельники — как холмы, все одинаковы. Встреться мне этот послушник еще раз — я его не узнаю.
Но я его узнал. Тем же вечером Ангирас назвал мне его имя, и я изумился — юноша оказался Качей, сыном великого мудреца Брихаспати, наставника богов. Кача должен был возглавить жертвоприношение во имя мира. Я никак не мог понять, отчего Ангирас избрал Качу. Правда, Кача оказался старше, чем я думал, впервые его встретив, — года на два старше меня. И все же очень молод. Поистине, любовь ослепляет, любовь ли матери к сыну или учителя к ученику.
Кача был тоже поражен, узнав, кто я.
Когда мы остались вдвоем, Кача сказал:
— Гуру Ангирас учит меня всегда говорить правду, но не подчеркивать при этом собственного превосходства… Этот урок учителя еще не постигнут мною. Я прошу твоего прощения. Гордыня, как необъезженный конь, ее трудно взнуздать. Прости меня.
Кача коснулся лбом земли перед моими ногами.
Удаляясь, он бормотал, будто разговаривал с собой:
— О человек, услышь, что говорит твоя душа и следуй ее велениям. Познай себя, ибо нет у тебя иной цели. Над этим и трудись душой.
Мне отвели хижину рядом с той, где жил Кача.
— Принц, мы теперь соседи, — улыбнулся он.
— Слышал, Кача, есть такая пословица: «Хуже соседа нету врага»?
— В пословицах обычно половина правды, — засмеялся Кача.
Жизнь в обители мне не нравилась: хоть и получше, чем у Яти в пещере, но я привык жить во дворце! Однако я воин и приехал оборонять ашрам, где Ангирас скоро начнет моление. Святой Ангирас больше не тревожился — он сказал мне:
— Асуры знают, принц, что ты в нашей обители, и оттого не смеют чинить нам препятствий.
К тому же я стал находить приятность в беседах с Качей, в которых он выказывал и знания, неведомые мне дотоле, и подлинную чистоту, и ясность помыслов. Я все меньше замечал убогость жизни в ашраме, вначале мучившую меня, и получал все больше удовольствия от ощущения причастности к святому делу.
Каче предстояло совершать все обряды при жертвоприношении Ангираса, поэтому он постился, жил на одной воде. Как охранителю жертвоприношения мне следовало целую неделю тоже соблюдать строжайший пост, но премудрый Ангирас смягчил для меня суровость подготовки: он выбрал шестерых из моих телохранителей и распорядился, чтобы каждый из нас не касался пищи только один день. Но даже один день без еды длился очень долго. Голод так и грыз мои внутренности, я просто не находил себе места.
Странно, думал я. Выезжая на охоту, я мог сутками забывать о еде; следуя за конем, я делил с моими воинами все тяготы походной жизни, терпел и голод и жажду, но тогда мой ум был увлечен другим и тело не роптало.
Кача, казалось, ничуть не затруднялся постом, он сохранял улыбчивость и ровность обращения. Я не мог понять, как ему удается так легко терпеть голод — и не один день, как мне, — а целую неделю. Не в силах объяснить спокойствие Качи, я удовлетворился оправданием собственной слабости.
Рассуждал я так.
Я — кшатрий, воин. Я должен быть сильным и крепким, иначе мне не выполнить мой долг. Я обучен телесной ловкости и владению оружием. Тело мое нуждается в пище, поэтому я не умею голодать. Вот чем я отличаюсь от Качи, вот почему он может терпеть голод, а я нет. Плоть отшельника может иссохнуть, его члены превратиться в подобие сучьев, но мышцы воина должны всегда быть упругими, как сталь. Значит, нет ничего дурного в том, что я не могу поститься, как Кача. А смог бы Кача проследовать за конем победы по всей Арияварте? Если Кача красив, то это потому, что он молод и ведет добродетельную жизнь. Ну и что? Зато Каче нипочем не натянуть мой лук и не попасть стрелою в цель.
Занятый этими мыслями, я, однако, исправно исполнял все, что от меня требовалось. Жертвоприношение началось, окрестные жители стали стекаться в обитель на трехдневное празднество в ознаменование благополучного начала.
С началом жертвоприношения заканчивался очистительный пост Качи, чему юноша радовался, как ребенок. Он с удовольствием участвовал в празднестве, танцевал и пел со всеми — у Качи был красивый голос и очень тонкий слух. Ему вообще все было дано. Он, например, отлично плавал — будто в минувшей жизни был рыбой. Однажды, в час молитвенных песнопений, расплакался грудной младенец на руках одной из женщин, и мать никак не могла унять его. Тогда Кача подошел, взял младенца из ее рук и дурашливо показал ему язык. Тот замолк и заулыбался. Кто бы мог поверить, что смешливый юноша, играющий с ребенком, остался за главу обители и всего минуту назад так проникновенно выпевал звучные слова священных гимнов. Кача мог быть каждую минуту другим, оставаясь при этом всегда собой. Я не переставал удивляться ему. Как-то в обитель принесли корзинку спелых плодов. Кача разломил краснощекое, спелое яблоко и уже приготовился протянуть мне половинку, как вдруг увидел червяка. Он усмехнулся:
— Вот, принц, как устроено все в жизни. Никогда не знаешь, не обнаружится ли червь в прекрасном и сладостном.
Кача задумался и медленно, как будто бы про себя, добавил:
— Чем слаще жизни плод, тем легче он гниет.
Однажды мы с Качей забрели в деревушку, где маленькая девочка схватила Качу за руку и потянула смотреть цветок, который расцвел перед ее домом. Мы, посмеиваясь, пошли за ней, но в саду девчушка чуть не расплакалась: она вдруг сообразила, что гостей двое, а цветок — всего один! Она растерянно переводила глаза с одного на другого, не зная, как поступить.
— Подари принцу, — шепнул ей Кача.
— Нет, нет — великому мудрецу, — возразил я.
Девчушка уже потянулась было к цветку, но Кача остановил ее:
— Зачем срывать цветок? Он мне очень нравится — пускай себе растет, а я буду приходить и беседовать с ним, хочешь?
Девчушка была совершенно счастлива.
Я же весь день размышлял над словами Качи, а вечером сказал:
— Ну что ж, премудрый Кача, тот цветок еще день или два будет радовать взгляд, потом начнет увядать, потом осыплется. Разве приятно наблюдать за увяданием красоты? Уверен ты, что красотой нужно любоваться на расстоянии? Разве подлинное наслаждение не в том, чтобы сорвать цветок, насладиться прикосновением к его упругим лепесткам, вдохнуть запах… Из цветов плетут гирлянды для украшения кудрей, а лепестками устилают душистое ложе…
Кача улыбнулся моим словам:
— Ты прав, принц, это прекрасно. Но это простое удовлетворение желаний, а радость от него недолговечна.
— Что плохого в минутной радости?
— Ничего плохого, принц, если от этого никто не страдает. Но в жизни есть иные радости, не только удовлетворение желаний.
— Какие же?
— Радость от ограничения желаний.
Мне сразу же вспомнился Яти в пещере, ложе из колючек…
— Отшельник Кача, неужели счастье только в отказе от земных благ?
— Да нет! — рассмеялся Кача. — Каждому свое, принц. Твое дело, например, справедливо править королевством, печься о благе подданных. Удел правителя ничуть не ниже, чем удел аскета. Один правит миром, другой уходит от мира.
— Скажи мне, Кача, а можно жить аскетом и оставаться королем?
Кача ответил мне с большой серьезностью:
— Принц, земные радости, семья и дети — в природе вещей, и человеку присуще стремление к ним. Если бы бог назначил человеку жить только духовной жизнью, он бы сотворил его бесплотным. Радость жизни, о которой ты говоришь, невозможно испытать, не имея плоти. Но не одна эта радость составляет смысл жизни, потому что вместе с телом бог дал нам душу. Душа должна сдерживать порывы плоти, а потому душа должна постоянно бодрствовать. Опьяненный возничий не совладает с упряжкой, кони разнесут колесницу, погибнет ездок.
Кача смолк. Потом добавил, глядя в небо, усыпанное звездами:
— Вот я и провинился, принц. Конь моей страсти понес меня. Все, что сказал я, — истинно, но только помни, принц: как и ты, я молод. Я не знаю жизни.
Кача часто говорил такие вещи, но убедить меня не мог. Он казался мне наивным, как дитя. Он действительно не знал жизни.
Уже много-много лет враждовали боги и асуры. Ну а после того, как наставник асуров, премудрый Шукра, упражняя неустанно свой дух, обрел способность возвращать мертвых к жизни, асуры начали готовиться к большой войне. Чтобы предотвратить пролитие крови, и решился святой Ангирас на жертвоприношение.
Пусть Индра собирает воинство богов, чтобы сразиться с асурами, — наставник Ангирас, сын наставника богов, изнуряет себя подвижничеством, чтобы помешать войне.
Ангирас не уставал повторять:
— Боги рвутся к наслаждениям, асуры ненасытно рвутся к власти. Кто бы ни победил — ни одни, ни другие не смогут дать миру покой. Войны не должно быть.
Мне были странны эти речи. Я много времени провел в общении с Ангирасом и очень привязался к старцу, однако так и не понял, что он за человек. Иной раз он казался мудрейшим из людей, иной раз был наивней Качи — мечтательный ребенок.
И расставаться мне с ним не хотелось, хотя я понимал, что мне неминуемо придется оставить обитель.
Время расставания наступило неожиданно. Гонец из Хастинапуры привез весть о том, что отец мой тяжко заболел, находится на смертном одре. Я должен был немедля возвращаться в Хастинапуру. В растерянности и смятении бросился я к Ангирасу.
Ангирас отечески положил руку на мое плечо:
— Возвращайся, не теряя времени, принц. И не тревожься за ашрам. Твое присутствие в обители позволило нам без помех совершить самую важную часть обряда. Сыновний долг не ниже долга веры, спеши в Хастинапуру, принц.
Я благоговейно коснулся земли у ног Ангираса.
— Я не благословляю тебя, принц, и не произношу пожеланий счастья. Годы и годы провел я в поисках познания, но и теперь неизвестно мне — счастье ли тень страдания, или страдание сопровождает счастье, как тень. Не трать, принц, время на эти мысли. Заботься о государственных делах. Твой долг как короля и кшатрия — укрепление доброчестия, приумножение богатства и наслаждение земными радостями. Но помни, принц, жажда благоденствовать и наслаждаться таит в себе опасность, как острый меч таит в себе смерть. Как женщину делает прекрасной покорность, так и земные радости тогда прекрасны, когда ведет к ним путь праведности. Ты спросишь, принц, в чем суть его. Нужно поступать так, как желал бы ты, чтобы поступали с тобою, и постоянно помнить об этом. И вот тебе мое пожелание, принц, — да пребудет с тобою всегда эта память.
Тревога за жизнь отца понудила меня задать вопрос Ангирасу: не оттого ли болен отец, что на нем проклятие? Что это за проклятие? И может ли оно быть снято?
— Лежит ли на моем отце проклятие? — спросил я.
Печаль окутала чело Ангираса. Лишь после долгого молчания он ответил:
— Да. — И добавил — Но проклятие лежит на каждом человеке, принц.
— На каждом? — Дрожь в голосе выдала мой ужас.
— Не нужно бояться, принц. Поистине, можно сказать, что все мы прокляты — я, Кача, твой отец.
— Значит, сама жизнь есть проклятие?
— О нет! Жизнь — драгоценнейшее из благословений, даруемых нам богом в его щедрости. Но благословенный дар несет в себе проклятие.
— В чем же смысл дара? Зачем он человеку? Чего ради человек рождается на свет?
— Чтобы освободиться от великого проклятия. Живым существам не дано выйти за пределы их телесного воплощения. Одному только человеку дано больше, он карабкается вверх по крутому склону, имя которому — понимание. Наступит день, когда человек достигнет вершины и освободится от проклятия. Запомни, принц, — не наслаждение тела есть истинная цель жизни, но радость духа.
Ангирас внезапно смолк.
— Желаю тебе счастливого пути, и да пребудет с тобой милость божья, — сказал он, помолчав.
До самой Хастинапуры мой разум не оставляли мысли о том, что узнал я от Качи и Ангираса. Но они отлетели прочь, едва я вступил в город. Теперь меня снедала тревога за отца и страх не застать его живым.
Я бросился к ложу отца, я звал его. Отец невнятно пробормотал какие-то слова, но они не были ответом на мой зов, ибо отец уже принадлежал иному миру.
Ко мне приблизился главный министр и, положив мне на плечо худую старческую руку, мягко подтолкнул к двери.
За дверью он сказал дрожащим голосом:
— Вы молоды, принц, и еще не знаете, как устроен мир. Все бренно в этом мире. Вам не нужно видеть смертных мук отца. Ашокаван недалеко отсюда, там тишина и покой, приют этот отдален от суеты, как пещера в чистых Гималаях. Подземный ход ведет из дворца прямо в храм Ашокавана. Побудьте там. Дважды в день вы сможете навещать отца.
Главный министр, видимо, не сомневался в моем согласии — в Ашокаване все было приготовлено для моего удобства и покоя. Но я скучал, не знал, куда девать себя, что приказать бесчисленной челяди, за чем послать. Одну из служанок звали Мукулика — мне не случалось ее раньше видеть. Ей было лет двадцать пять, и была она миловидна и умна. Видя, что я не нахожу себе места, Мукулика стала отсылать под разными предлогами всю челядь. Сама она оставалась при мне и, угадывая мои желания, безмолвно исполняла их.
Но самым страстным моим желанием было освободиться от мыслей о смерти, день и ночь обуревавших меня. Тщетно пытался я забыться, ибо всякий раз, как я посещал отца, смерть представала перед моими глазами.
Смерть безраздельно правит этим миром, никто не в силах противостоять ей, и разум беспомощен перед сознанием ее неизбежности. Я все время думал о том, что придет время, когда на смертном одре буду лежать я, как сейчас лежит отец. Меня не покидало детское стремление: убежать, убежать побыстрей и подальше, юркнуть в расщелину, спрятаться, чтобы до меня не могла дотянуться холодная рука смерти.
Судя по тому, что происходило с отцом, смерть была ужасна.
Иногда горячка отпускала отца. Однажды, не замечая моего присутствия, он поманил к себе мать. Она наклонилась над ним, он с усилием поднял иссохшую руку и коснулся ее груди.
— И с этой красотой я расстаюсь… — прошелестел отец.
Мать была в смущении, не зная, как обратить внимание отца на то, что я вижу эту сцену. Вдруг отец расплакался, как ребенок.
— Как мало я вкусил от меда! — рыдал он.
Мать знаком приказала мне уйти.
Я удалился к себе, но плач отца так и стоял в моих ушах, а мысли об увиденном язвили мою душу.
Непостижимо — жалобный плач героя, чья воинская доблесть сотрясала небеса; слезы всесильного владыки Хастинапуры… Я пытался проникнуть в смысл его слез, ибо они таили в себе великую тайну жизни, которую я силился понять.
Но сильней всего обжег мое сердце другой случай. Бессонные ночи изнурили мать, и я умолил ее отдохнуть днем, оставить меня у ложа отца. Отец лежал без сознания и не приходил в себя, хотя время от времени лекарь приближался к нему и осторожно вливал ему в рот капельку какого-то снадобья. День уже догорал, опочивальня быстро погружалась в сумерки, когда отец неожиданно открыл глаза.
— Яяти…
Он схватил меня за руку и, перепуганным ягненком прижимаясь к ней, быстро заговорил:
— Яяти, не отпускай меня! Я жить хочу, Яяти! Я не хочу умирать! Смотри, Яяти, ты видишь их, посланцев смерти? Но ты же сильный, у тебя такие сильные руки, как же ты допустил их ко мне? Почему ты не прогонишь их?
Его била дрожь. Голос неожиданно перешел в крик:
— Неблагодарный! Вы все неблагодарные! Если бы каждый из вас пожертвовал мне по одному дню жизни… Спаси меня, Яяти! Держи меня покрепче!
Он вновь лишился чувств, но его рука, стиснувшая мою, была красноречивей невысказанных слов. Отец прильнул ко мне словно олень, почуявший в сердце смертоносную стрелу.
Если смерть есть неизбежное завершение жизни, зачем тогда вообще рождается человек?
Я призывал на помощь философию, в которую Кача и Ангирас посвятили меня, но не находил в ней разрешения своим терзаниям. Могут ли светлячки рассеять темноту ночи новолуния?
В смятении я возвратился в Ашокаван. Мир утонул в ночной тьме, такая же тьма сгущалась в моей душе. Бесшумно появилась Мукулика с золотым светильником в руке. Мягкий свет залил покой. Мукулика наклонилась, поправляя фитиль; в этом золотистом освещении она казалась мне божественно-прекрасной.
Мой взгляд заставил ее оглянуться. Мукулика медленно приблизилась к моему ложу грациозным шагом танцовщицы.
— Вам нездоровится… ваше высочество?
Голос ее был мелодичен.
— Я не могу прийти в себя, Мукулика. Состояние отца…
— Но, говорят, опасность миновала. Только сегодня я слышала, придворный астролог сказал, что опасное влияние звезд скоро…
— Принеси вино! Звезды, болезни, смерть — я хочу обо всем забыть!
Она не двинулась с места.
— Вина! — раздраженно повторил я.
Мукулика потупилась.
— Ваше высочество, королева распорядилась не держать здесь вина…
Почему у женщин так развита интуиция?
Или они просто уверены в неотразимости своих чар?
Глаза Мукулики были опущены — как же могла она видеть, каким взглядом смотрю я на нее?
Мукулика на миг подняла веки — будто молния расколола безоблачное небо, и яркая вспышка осветила улыбающиеся губы, ямочки на щеках.
Я всмотрелся. Мукулика стояла в прежней позе, потупившись. Стояла совсем рядом с моим ложем. Я не пил, но опьянение бурлило в моей крови. А в ушах звучал отцовский голос: «Я жить хочу, Яяти! Не отпускай меня!»
— Почему мать распорядилась не держать здесь вина?
— Ашокаван — приют, удаленный от столичной суеты. Здесь останавливаются святые люди, сюда заходят переночевать отшельники. Здесь нельзя держать вещи, которые их могут осквернить.
В ушах как звон стоял — я слышал страшный крик отца.
Меня охватила дрожь. Я боялся оставаться в одиночестве. Я тоже нуждался в поддержке.
Я сжал руку Мукулики.
И была ночь.
Вновь и вновь твержу я себе — нельзя рассказывать о той ночи. О ней даже нельзя упоминать!
Но я же решил писать всю правду! Стыдливость украшает красоту — не истину. Истина нага, как новорожденный младенец. Такой она должна всегда быть.
Все началось с того… Я стиснул пальцы вокруг ее запястья. Этого было достаточно — лопнули цепи, стягивавшие мир!
В ту ночь я впервые узнал дурманящее возбуждение тела прекрасной юной женщины, божественное блаженство, источаемое каждой его частичкой. Так было впервые. Я был пьян Мукуликой в ту ночь.
Меня разбудил птичий гам. Я выглянул в окно. Колесница солнца, оставив позади врата востока, быстро взбиралась вверх. Как прелестна была золотая пыль, вздымаемая ее колесами!
В дверь заглянула Мукулика. Увидев, что я проснулся, вошла с вопросом:
— Хорошо ли вы спали, принц?
Мукулика — великая актриса! Как она лицедействует! С каким совершенством играла она ночью роль возлюбленной, а сейчас изображает вышколенную прислужницу.
— Милая Мукулика! — вырвалось у меня.
Она торопливо оглянулась и притворила за собою дверь.
— Ваше высочество звали? — спросила она, приближаясь к ложу.
Звал, звал. Но зачем? Я сам не знал и молча смотрел на нее.
Мукулика сложила ладони перед грудью.
— Я провинилась, принц?
«Не ты, а я». Этого я не сказал — только подумал, продолжая в молчании смотреть на Мукулику.
В дверь постучали. В опочивальню быстро вошел слуга и с поклоном подал свиток.
— Ваше высочество, главный министр повелел без промедления вручить вам!
Это было письмо от Качи.
Кача писал:
«Принц, мне тоже вскоре предстоит оставить обитель. Мы без помех завершили жертвоприношение, но война между богами и асурами все же вспыхнула. Если помните, принц, еще в вашу бытность в обители ходили слухи, будто святой Шукра взрастил в себе способность возвращать мертвых к жизни. Шукра действительно обрел эту силу — сандживани, и поскольку теперь он может воскрешать павших воинов, что воспрепятствует войне?
Война и насилие всегда казались мне противными природе человека. Как прекрасен и богат этот благословенный мир, сотворенный высшими силами. Разве не может человек жить в нем, вкушая покой и счастье? И хоть мне кажется, что это вполне возможно, я не знаю, наступит ли время, когда человек поймет бессмысленность войны. Сейчас мечтать о мире — все равно что тянуться рукою к луне!
Нет сомнения — боги потерпят поражение. Что мне делать? В войнах не бывает победителей, но как же трудно быть отрешенным свидетелем поражения тех, на чьей ты стороне. Мой долг — помочь богам избежать разгрома. Но как? Я провел много бессонных ночей, тревожимый этими мыслями. Однажды я всю ночь ходил по дворику обители. Надо мной искрилось небо, усыпанное звездами, но неспокойный разум мой был погружен во мрак. Перед рассветом я понял, что нужно делать. Нет, не разумом — озарение вдруг осветило мне путь, и понимание пришло, как стихотворение приходит к поэту.
Ни одна из сторон не смеет обладать уверенностью в своей безнаказанности — иначе война захватит весь мир. Боги сумеют противостоять асурам, если станет им известен секрет сандживани… Я подумал, что Шукра согласится посвятить в тайну лишь того, кто станет его любимым учеником. И потому я отваживаюсь отправиться во владения короля Вришапарвы и, припав к ногам учителя, молить его принять меня. Быть может, он посвятит меня в секрет сандживани. Но может случиться и так, что я сложу там голову.
Святой Ангирас благословил меня. Благословляя, он сказал: ты брахмин, а значит, по рождению тебе назначено владеть знанием. Поистине, ты отправляешься на поиск знания, однако цель твоя скорее подобает кшатрию. Я ответил: будь принц Яяти здесь, мы бы вместе отправились во владения асуров. Принц исполнял бы долг воина, а я отдался бы обретению знания.
Я думаю, принц, нет порока в том, чтобы люди разных каст совместно исполняли долг человечности. Разве не смешиваем мы воды разных рек, чтобы омыть изображение бога перед молением?
Ангирас посылает вам благословение, и мы вместе молимся о скорейшем выздоровлении короля Нахуши».
Письмо Качи смутило мою душу. Кача рискует жизнью во имя того, что считает справедливым. И во имя тех, на чьей он стороне. А я? Прошлой ночью я позабыл о том, что отец лежит на одре смерти, так погружен я был в радость жизни.
Должен ли я стыдиться этого?
Чувство вины лишило меня покоя. Если не виноват, то почему вдруг загудел весь улей, едва я прикоснулся к меду, и пчелы так больно меня жалят?
Отцу не становилось лучше.
Мать сидела в молитвенной позе перед крохотным золотым алтарем, который установили в отцовских покоях.
Я сел рядом, и она легко провела рукой по моему плечу — будто сама любовь прикоснулась ко мне.
Глухая тоска охватила меня от вида истаявшего материнского лица и изваяний, перед которыми она замерла. Только одно могло спасти меня от тоскливого страха — память о том, что было ночью…
Мать закончила молитву, я помог ей подняться на ноги. Посмотреть ей в лицо я не смел.
Заметив, что я прячу глаза, она спросила:
— Что ты скрываешь от меня, сын? Тебе, наверное, даже в Ашокаване не спится по ночам… Нельзя так, сын. Тревожные ночи подтачивают молодые силы. Брать на себя бремя страданий другого — удел тех, кто пожил на свете. А тебе нужно отвлечься — музыка, танцы, представления помогут тебе рассеяться.
И, обращаясь к главному министру, который как раз присоединился к нам, спросила:
— Достаточно ли удобно устроен принц в Ашокаване?
— Ваше величество, — откликнулся министр, — я лично проследил за тем, чтобы принц ни в чем не нуждался. В Ашокаване новая прислужница, Мукулика. Она недавно взята ко двору, но показалась мне весьма сообразительной. Ей наказано следить, чтоб исполнялись все желания его высочества.
Да неужели… Сердце мое оборвалось.
— Не сомневаюсь, вы обо всем подумали, — продолжала королева, — но мой сын тоскует. Я бы хотела, чтобы он отвлекся от тягостных мыслей.
— Мадхав, средний сын придворного стихотворца, славится как знаток и ценитель искусств. Речь его тонка и изящна, беседа с ним услаждает ум. Я распоряжусь, чтобы его пригласили к принцу.
Я попытался, улыбнуться:
— Велите этому Мадхаву найти для меня собеседника, которого занимают не стихи, не танцы, а вопрос о том, зачем живет на свете человек. И для чего он умирает.
…Мадхав действительно повел меня в дом к известному философу, к человеку, о великой учености которого слагались легенды. По дороге, однако, Мадхав развлекал меня презабавными историями о пандите.
Пандит жил по собственным законам: если случалось вельможным персонам заглянуть к нему домой, он неизменно предлагал каждому пищу и кров, но высокие гости должны были делить трапезу с домашними и со слугами.
Говорили, будто однажды глухою ночью к пандиту забрался вор. Пандит в это время ломал себе голову над туманной строкой из древнего трактата. Со светильником в руках бродил он по своей библиотеке в поисках нужного комментария и, натолкнувшись на незнакомца, приказал, чтобы тот хорошенько посветил ему.
Ученый редко являлся ко двору — только в особо важных случаях, ибо он считал, что во дворце чересчур шумно, к тому же выступления танцоров и певцов отвлекали его от размышлений. Отрываясь же от своих мыслей, он мог огорошить любого встречного неожиданным вопросом.
Рассказывают, что однажды к нему явился заросший волосами пустынник, которому понадобилось узнать, как смотрит пандит на природу бога. Затеялся долгий, многоумный спор. Неожиданно пандит спросил пустынника, не намерен ли тот обриться. Пустынник рассердился — какая связь между волосатостью и тонкими материями, занимавшими его? Ученый пояснил свою мысль:
— Солнечные лучи с трудом пробиваются сквозь густую листву. Не кажется ли тебе, что нечто подобное происходит и с тобою, ибо похоже, что копна нечесаных волос не пропускает мысли в твою голову.
В другой раз монах из западной Арияварты поинтересовался, сколько детей у ученого мужа.
— Не знаю, — последовал ответ, — спроси мою жену. У меня нет времени на пустяки, после того как я сделал главное.
Мадхав и вправду оказался занимательным собеседником. Он был остроумен без злости, к тому же обладал даром рассказчика. Самые обыкновенные вещи вызывали смех, когда о них говорил Мадхав. Принято думать, что люди большой учености всегда чудаковаты, но истинная ученость встречается редко, от этого и люди, ею наделенные, кажутся странными в сравнении с простыми смертными, а те, желая доказать, что они ничем не хуже, распространяют истории о чудачествах книжных червей.
Я не сомневался, что таковы были и истории Мадхава, но столь забавны были они в его изложении, что меня ничуть не занимала мера их правдивости.
Во всяком случае, Мадхав отвлек меня от тягостных мыслей.
Ученый принял нас в своей библиотеке. Мне было ясно, что книги, манускрипты, словари — средоточие всей его жизни. С истинным упоением показывал он мне редкую старинную рукопись. Обширность его знаний не могла не вызывать почтения: отвечая на простой вопрос, который я ему задал, он процитировал на память многих мудрецов древности, чтобы подкрепить свою точку зрения.
Однако всей его эрудиции не хватило на удовлетворение терзавших меня вопросов. Когда я признался, что мой разум отравлен размышлениями о смерти, он только и сказал:
— Кто может избежать смерти, принц? Когда изнашивается платье, мы сбрасываем его. Так же и душа сбрасывает тело, когда оно отслужило свое.
Я остановил пандита:
— Я согласился бы с этим, если бы все люди умирали от старости. Однако жизнь не знает такого закона, и всякий день мы видим, как смерть уносит людей совсем молодыми, в расцвете сил.
— Но, принц, здесь нет противоречия. Усвоив это, вы снова обретете душевный покой.
— Не понимаю!
— Что вам внушает уверенность в истинности жизни, которую вы наблюдаете, ваше высочество?
— Но…
— Истинна только сама жизнь, и она вечна. А вот Мадхав, пандит или принц — это всего лишь формы, которые мы способны воспринять нашими чувствами. Дом, книги, страх смерти — это игра наших восприятий.
Страх смерти, мои муки — просто игра чувств! Блаженство объятий Мукулики — игра чувств, и укоры совести наутро после той ночи — тоже! А боги и асуры, а война — что это, всего лишь игра чувств? Ради чего же изнурял себя жертвами, во имя мира святой Ангирас? Зачем тогда Кача, рискуя жизнью, отправляется добывать секрет сандживани? Если весь мир, живой и неживой, в котором мы обитаем, если и радость, и боль жизни — всего только мимолетная игра чувств, обман, иллюзия, отчего же я так страдаю при виде слабеющего тела короля Нахуши? Человеческое тело тленно, но не может оно быть плодом игры чувств. Острое наслаждение и томительная боль могут забыться с течением времени, но они же были и были подлинными — пока длились! Голод — голод тоже бывает настоящим и по-настоящему убивает человека.
Пандит с видимым наслаждением читал мне прекрасные строки из мудрых книг, тонко истолковывал понятия добродетели, долга, любви, вечности. Я слушал его с безразличием — не за этим я сюда шел, не этих ответов ожидал на неотвязные вопросы.
Мадхав почувствовал мое настроение и приуныл. Желая сделать ему приятное, я согласился отобедать в его доме. Потом я снова отправлюсь во дворец…
Мадхав мне говорил, что его старший брат писал стихи. Он добился славы, но тут скоропостижно умерла его молодая жена… Поэт все бросил и отправился странствовать по святым местам. Значит, подумал я, философия ученейшего пандита не помогла и брату Мадхава, значит, она по самой сути расходится с реальностью жизни.
На веранде Мадхава ожидала его маленькая осиротевшая племянница. Девчурка была прелестна — блестящие кудри, искрящиеся глаза, изящно очерченный рот. При виде нашей колесницы она замерла — ну точно бабочка, присевшая на цветок. Но тут же сорвалась навстречу нам. Она повисла на шее Мадхава, потом строго глянула в мою сторону:
— Кто он?
— Ты должна сначала поклониться, Тарака!
— Разве он бог? — с любопытством спросила девочка.
— Он принц.
— Кто это — принц?
Мадхав не сразу нашелся что ответить.
— Видишь, — терпеливо начал он объяснять, — вот эта колесница, кони и вообще все вокруг — всем этим владеет он. Поэтому он принц.
Тарака подумала, сложила ладони перед грудью и низко склонилась передо мной.
— Приветствую тебя, принц!
Был бы я художником, я бы именно так изобразил Тараку — в грациозном поклоне, с выражением сосредоточенности на милом личике.
— Приветствую тебя, Тарака, — ответил я на поклон.
— Принц, — серьезно сказала Тарака, — ты не можешь дать мне одного коня? Для свадьбы.
— Чья свадьба? Твоя?
— Да нет же! Моей куклы!
— Когда ты выдаешь ее замуж?
— Послезавтра.
— А кто жених?
— Жених?
Тарака явно не подумала о женихе. Она с надеждой посмотрела на Мадхава.
Мадхав покачал головой — жениха у него на примете не было.
— Я дам коня на свадьбу, — пообещал я. — Но как быть с женихом?
— Как быть с женихом? — Тарака погрузилась в глубокое раздумье. Вдруг ее осенило — А может, ты будешь женихом, принц?
Мадхав тихонько фыркнул, но тут же метнул быстрый взгляд в мою сторону — не оскорбила ли меня детская болтовня? Я с трудом сохранял серьезность, ибо мое воображение уже нарисовало мне картину свадебного шествия: разодетую куклу, а рядом с ней здоровенного Яяти — в старом плаще Мадхава!
Мы отправились обедать. Мне не хотелось разрушать очарование дня. Я услал возничего, приказав вернуться за мной на заходе солнца, чтобы я мог провести весь день с Мадхавом и Таракой. А на ночь я отправлюсь во дворец.
Мадхав дал мне почитать стихи своего брата. Там оказалось множество прекрасных стихов о море. Мне сначала понравилось одно — о море в бурю, где поэт сравнивал пенные буруны со взмыленными гривами бешено скачущих коней.
Однако потом мое внимание привлекли другие стихи о море:
Я взялся за другую пальмовую дощечку: стихи о любви.
Мукулика… За что я был так холоден и груб с ней наутро? Разве она повинна в том, что я терзался чувством вины?
Прощаясь с Мадхавом и усаживаясь в колесницу, я все продолжал размышлять о только что прочитанных стихах. Колесница помчала было в сторону дворца, но — неожиданно для меня самого — я велел возничему остановиться. Я намеревался провести ночь во дворце, рядом с отцом, но сейчас я был не в силах отправиться туда… Стыдясь, я почти шепотом сказал:
— В Ашокаван. Мне нездоровится.
Моя опочивальня была убрана свежими цветами, светильники, наполненные маслом, лили золотистый свет. Как странно. Ведь я предупреждал Мукулику, что на ночь останусь во дворце.
В опочивальню вошла Мукулика с кувшином вина. Налив вино в узорчатую чашу, она с поклоном подала ее мне.
— Я полагал, что королева не велит…
— Ваше высочество, я служу вам, и ваши желания — закон для меня.
— Отлично. Но разве я сказал, что буду ночевать в Ашокаване?
— Нет, ваше высочество.
— А между тем ты приготовила опочивальню!
— Я исполняю желания вашего высочества. Ведь вам хотелось здесь провести ночь…
…Я будто раздвоился и жил в постоянном разладе с невидимым двойником.
Уступив соблазну, я делал первый шаг к пропасти — к освобождению от долга. Свобода, счастье — я упивался ими. И в то же время понимал, что пал.
Однажды вечером, когда мы с Мадхавом возвращались с представления, меня разыскал гонец министра: отец пришел в сознание и пожелал видеть меня.
Я ринулся в отцовские покои.
Отец был слаб и бледен — мне вспомнилось солнце в миг затмения, — и я собрал все силы, чтобы не показать, как потрясен я его видом.
Отец протянул мне руку. Ему понадобилось сделать немалое усилие, и я почувствовал, что из моих глаз вот-вот прольются слезы. С самого детства я привык искать опору в этой руке, всю жизнь она была моим щитом, моей надеждой. И вот теперь…
По знаку отца и первый министр, и челядь покинули покои. Мы остались наедине. На низеньком столике, у изголовья стояли кувшин с вином и чаша.
Отец глазами показал на кувшин.
Я налил вина на дно чаши, но отец сделал знак, чтобы я долил до краев.
— Мне многое нужно сказать тебе, сын. Вино укрепит мои силы.
Я наполнил чашу и поднес ее к губам отца. Сделав глоток, он долго лежал с закрытыми глазами, а когда открыл их, мне показалось, что он выглядит освеженным.
Отец взял меня за руку.
— Я хочу жить, Яяти. Даже сейчас я хочу жить. Я отдал бы Хастинапуру, все королевство отдал бы за один день жизни… Увы.
Отца именовали львом среди людей… Но на меня смотрели глаза смертельно раненного оленя.
Собравшись с силами, отец заговорил размеренно и очень внятно:
— Яяти, я оставляю тебе процветающее королевство.
— Отец, мне известны и ваша мудрость, и ваша доблесть. На мою долю выпало счастье — я родился от великого отца…
— И несчастье тоже, — прервал отец.
Я смолк в растерянности.
Неужели отец расскажет о проклятии, которое лежит на нем и на его злосчастных потомках?
— Яяти, ты с детства слышал, что твой отец одолел в поединке бога Индру, короля богов, и был готов взойти на небесный трон. Но не пришлось мне воссесть на престол Индры — а знаешь ли ты отчего?
— Я ничего об этом не знаю…
— Предвкушение неограниченной власти изменило меня. Запомни, Яяти: гордость и гордыня не одно и то же. В моей гордыне я решил супругу Индры взять в наложницы. Она склонилась перед моей волей, но поставила условие — я должен был за ней приехать в экипаже, которого не видывали ни люди, ни боги. Я повелел, чтобы величайшие из мудрецов несли мой паланкин, украшенный драгоценными камнями со всей земли. Подгоняемый нетерпением, я пнул одного из мудрецов, требуя, чтоб тот бежал резвее… И угодил в голову премудрого Агастьи. Агастья меня проклял…
Отец уже не мог отделять слова друг от друга, он задыхался… Мне казалось, будто он начинает бредить…
Но он снова показал мне глазами на кувшин с вином. Я наполнил чашу и поднес ее к губам отца, стараясь не видеть его лицо…
И снова вино укрепило его силы, губы шевельнулись, готовясь говорить дальше…
— Отец, — остановил я его, — вам нужно отдохнуть! Вы можете продолжить завтра…
— Завтра? — Вся горечь мира прозвучала в этом вопросе.
Отец надолго смолк, будто забыл о моем присутствии. Наконец, он произнес:
— Я, король Нахуша, как и дети мои, как дети детей моих, — никто из нас не изведает счастья. Таково было проклятие Агастьи. И добро и зло, содеянные раз, многократным злом отзываются через поколения и поколения — закон этот непреложен во всей подлунной. Яяти, твой отец виноват перед тобой, прости отца за зло, совершенное в ослеплении страстью. Сын, помни обо мне и никогда не разрывай узы долга, которыми соединено все во Вселенной. Ибо именно это сделал я…
Отец закрыл глаза, лицо его потемнело, губы чуть двигались, и я уже не мог расслышать слов. Я наклонился к нему, и мне показалось, что он пытается выговорить: «Проклятие… Яти… Смерть…»
— Яти не умер, — наугад сказал я. — Яти жив, отец.
И снова силы возвратились к отцу.
— Где он?
— Я его встретил, когда следовал за конем победы.
— И ты молчал так долго? — дрожащим голосом спросил отец. — Почему? Боялся, как бы Яти не занял мой престол?..
Лицо его перекосилось в жуткую гримасу.
— Мама! — вскрикнул я.
Вбежала мать, за ней — лекарь, слуги… Лекарь умело приподнял голову отца и смочил его губы эликсиром, который тут же подействовал — отец задышал ровнее и спокойнее. Он обратился к министру:
— Близится конец. Подай печать, вырезанную в честь моей победы над Индрой. Я хочу видеть ее, умирая. Воитель должен умирать в лучах победы!
Мать явно испугало упоминание победы над Индрой. Но она не смела противоречить.
Министр вручил отцу печать.
— Печать победы! — слабо улыбнулся отец. — Но почему я не вижу знаков моей боевой славы? Где лук и стрелы на печати? Мой лук… стрелы, мной выпущенные…
Отец поворачивал печать в пальцах.
— Яяти! — позвал он. — Здесь вырезана подпись?
— Да, отец.
— И что написано?
— «Победа, победа короля Нахуши».
— Почему я не вижу этих слов? Все видят, кроме меня! Все в заговоре против меня, даже вещи… — Он заплакал, — Не вижу, ничего вижу… Победа короля Нахуши — ложь! Король Нахуша сегодня разбит наголову, он побежденный, а не победитель. Побеждает смерть… Смерть… я ничего не вижу… я… я…
Отец лишился чувств. Мать больше не пыталась сдерживаться и рыдала в голос. Лекарь с помощью слуг хлопотал вокруг отца, отирая пахучим эликсиром его лицо, вливая ему в рот снадобье за снадобьем.
Смерть проскользнула в королевскую опочивальню. Ее никто не видел, но тень, отбрасываемая ею, упала на лицо каждого.
Не в силах вынести ее присутствия, я выбежал, закрыв руками глаза. Мне хотелось плакать, но слез не было.
Наконец, ко мне вышли главный министр и лекарь. Лекарь коснулся моего плеча:
— Принц, успокойтесь, его величеству немного лучше. Но теперь нам остается только уповать на бога. Вам лучше отдохнуть пока в Ашокаване, принц. Если будет нужда, за вами пошлют.
Колесница помчала меня в Ашокаван королевской дорогой. Вечерний воздух веял прохладой, и дорога была полна гуляющих: куда бы я ни глянул, я видел беспечные, веселые, смеющиеся лица. Мне стало еще горше от вида чужого счастья.
Мукулика ждала меня у врат Ашокавана, но я прошел мимо нее, не сказав ни слова. Она последовала за мной в покои, желая помочь мне снять запыленную одежду, но я жестом приказал ей остаться за дверью. Она повиновалась и только робко взглянула на меня.
Позднее Мукулика постучалась в опочивальню — спросить, когда я буду ужинать.
— Завтра утром, — сказал я в ответ, — ты отправишься во дворец. Запомни — ты здесь появишься не ранее, чем я за тобой пошлю.
Меня душил гнев. Я ненавидел себя, ненавидел весь мир, ненавидел жизнь, смерть и Мукулику. Я не вдумывался в смысл собственных слов, мне хотелось, чтобы меня никто не трогал.
Я лег, не сняв одежды.
Отец. Печать победы, его стремление еще раз прочитать гордые слова — и неспособность разобрать их. Значит, вот так играет с человеком смерть: отнимет зрение, потом вернет, чтобы отнять опять… Не только зрение. Во всех концах света прославлен отец тем, что самого бога Индру поставил на колени, а сейчас он и рукою двинуть не в силах. Еще немного — и его тело будет лежать безжизненное, как бревно.
Неодолимый страх смерти объял меня, и я, как перепуганный младенец, боялся открыть глаза.
Я не заметил, как заснул. Проснулся я в холодном поту: мне приснилось, будто не король Нахуша лежит на ложе смерти, а король Яяти. В полубезумии стал я ощупывать себя, чтобы удостовериться, что жив, что мое тело не остыло, что я способен чувствовать.
Пусть это правда, что душа живет и после смерти телесной оболочки, пусть — но когда тело умирает, какую из земных радостей может испытывать душа?
Не мне судить о неземном блаженстве, но вот земные радости…
За что я так сурово отчитал Мукулику? В чем ее провинность? Ее мир ограничен дворцовыми стенами, она не думает о том, что вне дворца!
— Мукулика! — позвал я.
Она, должно быть, ждала под дверью.
Мукулика вошла, тихонько притворив за собою дверь. Нерешительно шагнула и остановилась с опущенными глазами перед моим ложем.
— Почему ты так стоишь? Обиделась, что я не велел тебе приходить без спросу?
Мукулика улыбнулась, но глаз не подняла. Мне показалось, что она плакала, но недавние слезы сделали ее еще прекрасней — как сад, омытый живительным дождем.
Я потянулся было к ней, но мне послышалось, будто меня позвали.
— Это ты зовешь меня, Мукулика?
Она покачала головой, но я видел по ее лицу, что она тоже слышала.
Мукулика испуганно скользнула к двери и замерла, прислушиваясь.
— Принц?
Теперь я понимал, что голос мне не чудится. Но кто зовет меня? Откуда? Голос доносился из-за стены… И тут я вспомнил. Мне же говорили о потайном ходе, соединяющем дворец с Ашокаваном. Поспешно оглядев стену, я обнаружил небольшой выступ, нажал — часть стены бесшумно ушла вниз. Передо мной открылась лестница, на верхней ступеньке стоял Мандар, приближенный слуга главного министра.
— Скорее, принц! — голос его срывался. — Король…
Даже не оглянувшись на Мукулику, я бросился вниз по ступеням.
Для всего мира Яяти теперь король. Властитель великой Хастинапуры. На самом деле Яяти — сирота, которому не у кого искать защиты…
Бывали дни, когда меня захлестывала тоска по отцу. Придворный гуру пытался прийти мне на помощь:
— Ваше величество, душа короля Нахуши теперь свободна от телесного плена.
Бедный гуру! Я выслушивал шлоки из «Ригведы» и в раздражении думал: где же она помещается, человеческая душа? Как она выглядит? В чем ее жизнь? И что в ней есть такого, чего не бывает во плоти? Гуру твердит, что теперь душа отца испытывает блаженство… Но когда был зажжен погребальный костер и совершались обряды по умершему королю, гуру молился:
— О бог огня! Верни к жизни мертвое тело, которое принесено тебе в жертву, дай этой душе новое тело ради служения жизни! Да обретет новое тело душа короля!
В чем же смысл молитвы? Лишить отца блаженства, но вернуть его на землю? А если душа отца вселится в другое тело, кем он будет?
Узнаю ли я его — а он меня? Возродится ли он моим другом? Или врагом? Отец и сын — враги? Наверное, и так бывает…
А вдруг отец пожелает родиться снова уже как сын Яяти? Это возможно? Кто знает. Быть может, переселение душ — просто метафора? Если бы знать… А все ли нужно знать? Маленький Яяти любил и цветы во дворцовом саду, и искры, летевшие из жертвенных костров.
Сегодняшний Яяти не станет подставлять ладони искрам, он знает, что огонь жжется. И поверять свои тайны бутонам — он знает, что назавтра они раскроются, а еще через день осыплют лепестки.
Так что такое знание — благословен им человек или проклят? А молодость — благословение или проклятие? Молодость есть начало старости, а старость — это конец жизни. Потом — смерть. Счастье юности не более чем приманка жизни, а потом капкан захлопывается! Проклятие!
Все люди прокляты, но я вдвойне. Последнее признание отца: король Нахуша, его дети, дети его детей — никто не изведает счастья… Будто огненными буквами были написаны эти слова на темном небосводе…
Отец сказал, что гордыня одолела его и он посмел ударить премудрого Агастью. Может быть, и вправе был Агастья проклясть отца… Но его дети и дети его детей — они в чем виноваты? Я тогда еще не родился на свет, я был проклят до зачатья, какая же судьба уготована мне?
Странная вялость объяла мою душу. Мне ни с кем не хотелось разговаривать, я не испытывал ни голода, ни жажды и целыми днями не покидал своих покоев.
Найти бы Агастью, думал я, отыскать бы премудрого старца где-нибудь в гималайской пещере и спросить: по какому праву проклял он семя отца моего? Как могут дети искупать проступки отцов, как?
Я вспомнил и Яти. Не волей ли Агастьи обречен он на скитания?..
Мать совещалась с главным министром о делах, предстояло определить время моей коронации, но я избегал разговоров на эту тему. Я унаследовал престол отца… И его судьбу тоже?
Мое безразличие все сильнее тревожило мать, она все чаще справлялась о моем здоровье.
Я отвечал: нет, я не болен.
— Вчера из Ашокавана приходила твоя прислужница, Мукулика. Она мне показалась и миловидной и смышленой. Я хочу взять ее во дворец. Она сказала, что принц угрюм, ни с кем не говорит, приходится угадывать его желания. Я подумала: не послать ли сегодня же за ней?
— Мукулика глупа, но королеве не должно бы уподобляться ей. Мне просто ничего не хочется. Я думаю, что если бы я отринул мир с его суетой…
Мать отпрянула, будто увидев змею. Осторожно коснувшись моей руки, она спросила:
— Ты не забыл, что дал мне слово, Яяти?
— Когда я был ребенком, ты чуть не всякий день брала с меня слово: Яяти, обещай, что не будешь делать то, не будешь делать это! Я дал слишком много обещаний.
Мне вдруг захотелось рассказать ей про Яти. Пусть мать найдет его, пусть своей любовью заставит вернуться в Хастинапуру. Яти ведь старший сын, престол принадлежит ему по праву старшинства. А я не хочу править королевством. Я ничего не хочу.
Если бы даже мать отыскала Яти, едва ли хватило бы у нее слез, чтобы заставить его вернуться. Легче приручить льва или тигра, чем преодолеть упрямую святость Яти. Что ему уготовано судьбой? Достигнет высшей цели — почувствует в себе бога? Если бы он этого достиг, его прославили бы как великого святого. Но снежные вершины отказа от мирских желаний и холодны, и круты; что, если Яти оскользнется на трудном восхождении к ним? Ведь если подтают снега, Яти может смести лавиной…
— Мы не торопим твое решение, — продолжала мать, — но рано или поздно придется назначить день коронации. Ты с детства был упрямцем, Яяти, ты весь в отца. К тому же ты теперь король, все подчиняются твоему упрямству. Но и у королевы-матери есть власть… Яяти, хочешь, я объясню тебе, отчего ты так тоскуешь?
Сердце матери обливается кровью, когда обыкновенная колючка смеет оцарапать ее дитя, а тут… Конечно же, мать истерзалась, видя, что со мной творится! Стыд обжег меня.
— Не нужно, мама. Все пройдет, не мучай себя понапрасну.
— Ты вступаешь в новый возраст, сын, — мать уже улыбалась. — Давно пора подумать о невесте для тебя.
Сначала коронация. Потом женитьба.
У матери много хлопот.
Я должен был считать себя счастливцем. Я — король Хастинапуры! Прекраснейшая из принцесс за честь почтет разделить со мной ложе и престол. Кто станет королевой, где она сейчас, что думает, что делает? Я пытался представить себе ее… Но мысли мои возвращались к матери.
Как я боялся, что она не переживет смерть отца, что горе и ее сведет в могилу.
Но нет. Погоревав немного, мать взялась за государственные дела, и довольно быстро бразды правления оказались в руках королевы. Она вникала во все мелочи, была занята с утра и до ночи, но королевские труды увлекали ее, и, казалось, — новая жизнь ей по душе.
Страстная жажда жизни пробудилась в королеве. Она выглядела чуть ли не моложе меня, ее глаза искрились, походка была упругая, и кто знает, какие сны ей стали теперь сниться.
Я ошибался, полагая, будто отец составлял смысл ее существования.
Ну что же, значит, в этом мире каждый живет собой, своими интересами. Как корни деревьев и лиан ищут под землею влагу, так человек тянется за помощью и поддержкой к родным и близким. Люди именуют это либо любовью, либо расположением, либо дружбой. На деле это просто себялюбие. Если пересыхает один источник влаги, деревья и лианы не погибают — их корни тянутся к другим источникам и иногда находят их в немалом отдалении. Но корни все равно отыскивают влагу, впитывают ее и живут.
Еще недавно мать была августейшей супругой великого короля Нахуши. Если она и обладала властью, то в той лишь мере, в какой муж и властелин был подвластен чарам ее красоты. Как она должна была страшиться появления всякой новой наложницы короля!
Мать потому не кормила меня грудью, что боялась утратить красоту. Материнский долг отступил перед долгом королевы быть красавицей. Ну что ж, зато теперь она правила, теперь она королева-мать, каждое ее слово, каждый поступок показывают, что от меня требуется повиновение во исполнение сыновнего долга.
Ко мне наведался Мадхав, пришел не один — с ним была Тарака. Я обрадовался ей.
— Ваше величество, — церемонно поклонился Мадхав, — Тарака пришла сегодня к королю по делу.
— Какое же дело привело ко мне Тараку?
Тарака искоса глянула на меня и осторожно спросила:
— Раз ты теперь король, значит, ты будешь сидеть на льве?
— Король сидит на троне, а трон поддерживают львы, Тарака. Иначе люди не поймут, что король — самый главный человек.
— Они не кусаются, эти львы?
— Нет, — серьезно ответил я. — Они не живые.
— Тогда, может быть, ты возьмешь меня в королевы?
Значит, Тарака явилась взять меня в мужья! Ну что же, у нас же издавна известен обычай сваямвара — невеста выбирала достойнейшего из юношей себе в женихи. Правда, Тарака немного переиначила обряд, но что за важность?
— Ты еще маленькая, Тарака, — сказал я. — Подрасти и станешь моей королевой.
Тарака ушла с полными руками подарков, а я весь день улыбался, вспоминая ее приход и предложение.
Вечером явились гонцы от святого Ангираса с письмом от него. Я прочитал письмо, которое сразу перенесло меня в мир, столь отличный от ясного мира Тараки.
Святой Ангирас писал:
«Мне с опозданием стало известно, что великий король Нахуша оставил этот мир.
Вскоре после твоего отъезда Кача отправился во владения короля Вришапарвы в надежде открыть тайну возвращения умерших к жизни. Наших жертв недостало, чтобы предотвратить войну между богами и асурами, но сойдет с пути праведности тот, кто бездействует перед лицом зла! И оттого расстался я с обителью, чтобы в удалении ото всех очистить себя покаянием и собрать силы для новых жертвоприношений. Возвратившись в ашрам, узнал я, что нет больше короля Нахуши.
Яяти, все живое противится смерти, но не может избежать ее. Таков закон творения, в котором рождение и смерть едины. Извечная сила заставляет древесные ветви одеваться юной листвой, и она же осыпает пожухлые листья. Все живое от рождения несет в себе семя смерти. Все двуедино: восход и закат, тепло и холод, свет и тьма, день и ночь, женщина и мужчина, наслаждение и страдание, тело и дух, жизнь и смерть. Уток и основа бытия, ткань мироздания, в которой проявляет себя изначальная сила.
Король Нахуша был великим воителем. Да вдохновишься и ты его примером. Но помни, Яяти, тот правитель превыше всех благословен, чьи подданные благоденствуют; истинно добродетельный король должен быть подобен Камадхену, священной корове, чье молоко неиссякаемо, ибо король бывает счастлив счастьем своих подданных. Служи им хорошо, а я буду молиться о ниспослании тебе сил на это.
На сем намеревался я завершить мое письмо, но истинно говорится — беда не приходит одна.
Молодой послушник возвратился из королевства асуров и поведал нам о гибели Качи. Премудрый Шукра принял Качу и сделал своим учеником. Однако асуры, не доверяя Каче, строили всяческие козни против него. Они подстерегли Качу на лесной опушке, когда он пас там стадо своего учителя, убили его и тело бросили волкам.
Вот все, что удалось узнать послушнику, который и своею жизнью рисковал, отправившись лазутчиком к асурам. Качи больше нет.
Яяти, слезы невольно пролились из моих глаз и размыли строки, обращенные к тебе. Не смог я удержать их, ибо и отшельник, отринувший все земное, не более чем человек.
Я томлюсь воспоминаниями о Каче, о великих его добродетелях. Я уповал на то, что чистота его души поможет нам остановить войну. Но человеку дано только надеяться, а свершение его надежд…
Призывая тебя помнить, что смерть есть естественное продолжение жизни, я сам оплакиваю гибель Качи. Не сделаешь ли ты из этого вывод, что мудрость лишь на то годна, чтобы утешать других? Нет, Яяти, нет, поверь мне: все сущее едино, но человеку трудно прозреть единство, ибо безмерно многообразие, через которое оно явлено.
Поклонись за меня королеве — я молю бога, чтобы укрепил он ее дух».
Меня тронуло лишь то, что написал Ангирас о своих слезах и о размытых ими строчках. Все остальное — слова, пустое философствование.
Разве философией живет человек? Отнюдь — живет надеждой, мечтами, любовью, славой, доблестью. Все эти бородатые святоши любят поучать, а сами… Другое дело — Кача, который смертью утвердил то, во что верил. Так сильна была его вера, что заменяла ему оружие. Я представил себе лицо Качи, озаренное отвагой, — он наверняка смотрел прямо в глаза асурам, когда они набросились на него. Взялся рукой за коралловые четки, которые всегда носил на шее, и сказал:
— Можете растерзать на куски мое тело, душа все равно будет жить!
А я вместо того, чтоб совершать подвиги, прозябаю во дворце!
Но что мне делать? Несмотря на смерть отца, нигде не вспыхнуло ни единого бунта, все тихо и спокойно, государственные дела не требовали моего вмешательства. Я сидел, как павлин в золотой клетке, а Кача тем временем орлом воспарил в небеса! Мне хотелось доказать, что я способен на подвиг, что я отважен, силен, решителен! От этих мыслей я не спал всю ночь, а заснув под утро, во сне увидел Яти.
— Эй ты, — насмешничал Яти, — никчемный, низкий трус и коварный негодяй! Вон с моего престола, не то я прокляну тебя!
Наутро я рассказал матери о сне и о словах Яти.
Она спросила, пристально глядя мне в глаза:
— Яяти, я надеюсь, ты говоришь правду?
— Клянусь отцом!
— Не надо! — резко оборвала мать. — Лучше бы ты нашел другую клятву! Твой отец был храбрым воином, но он не умел выполнять обещания, которые давал мне!
Мать впервые так заговорила об отце… Я всегда думал, что родители нежно любят друг друга, но, видимо, то было просто лицедейством. Мать изображала счастливую супругу, а отец… Тоже разыгрывал роль?
— Сын, — смущенно прошептала мать, — кому не было больно, тот не понимает чужой боли… Ты мужчина, ты никогда не сможешь понять женскую муку. Разве была я королевой? Я была всего лишь безропотной служанкой короля. Исполняла его желания, свои же таила в себе. Неужели мне суждено и дальше жить так?
Может быть, впервые в жизни мать произнесла слова горькой правды. Жалость к ней стиснула мое сердце:
— Я не хочу быть причиной твоей боли!
В порыве сострадания и нежности я простерся перед матерью и коснулся ее ног.
Мать тихо плакала.
С великой неохотой дала она согласие, чтоб я отправился на поиски Яти в восточную Арияварту. Мать не возражала и когда я заявил, что желаю уехать незаметно, в сопровождении немногих воинов.
Однако она взяла с меня клятву, что, если мне не удастся обнаружить Яти, я вернусь в Хастинапуру.
Мать сначала хотела было сама сопровождать меня, но я сумел убедить ее, что походная жизнь ей будет не по силам, а главному министру не справиться с делами без нее. Тогда мать настояла, чтобы со мною ехал Мандар — доверенный слуга главного министра, который должен был безотлучно находиться при моей особе. Мать даже уговаривала меня взять с собой прислужниц — чтобы я не терпел неудобства ни в чем.
— Ты не против того, чтобы с тобой поехала, скажем, Мукулика? — спрашивала мать.
— Почему не Калика? Где она?
— Боже мой, она давно уехала к замужней дочери! Кстати, когда ты вернешься, мы устроим смотрины — у меня на примете есть две невесты!
— Зачем же две? Мне что же, на двух жениться?
Мать смутилась, но твердо ответила:
— Вторая — для Яти. Если ты найдешь его.
Право, не знаю, кто был наивней: маленькая Тарака, пожелавшая взять меня в мужья, или мать, которая потихоньку начала присматривать невесту для Яти. Неужели в материнском сердце навеки сохраняется детская вера? В немом изумлении следил я за матерью, спрашивая себя: дано ли вообще человеку понять другого? Моя мать — а знаю ли я ее? Легче проникнуть взглядом небесные глуби, чем заглянуть в душу ближнего своего!
Обитель Ангираса была не по пути, но я все равно посетил святого человека. Ангирас с большой сердечностью принял меня.
Я не успел сказать и слова, как к его ногам бросился юный послушник. Послушник был до такой степени потрясен, что едва заметил меня.
— Асуры, — переводя дыхание, выпалил он, — асуры устроили праздник… Шумят, ликуют… Собрали останки Качи, сожгли, а пепел подмешали в вино для Шукры… Все знают, Шукре не устоять перед вином… Он выпил, и теперь асуры радуются оттого, что душа Качи больше не обретет себе плоти…
С тяжелым сердцем расставался я с Ангирасом, пускаясь в дальний путь.
Мне не терпелось добраться поскорей до восточной Арияварты, но Мандар был больше озабочен удобством моего путешествия, нежели его целью, поэтому продвигались мы медленно.
…Яти в пещере не оказалось. Я объехал все деревни окрест, расспрашивал их обитателей — и стариков, и молодых, но никто не знал, где он. Мне говорили, что в последнее время Яти смягчился: перестал прогонять прочь тех, кто приближался к его пещере, потом стал и сам захаживать в деревни. Крестьяне с большим почтением относились к Яти: ходили слухи, будто он может пройти по волнам и по горячим угольям. Однако при виде женщины Яти впадал в неистовую ярость, поэтому крестьянки прятались от него, а Яти пророчествовал: уверял, что наступит день, когда он обретет силу, способную всех женщин превратить в мужчин.
Но все это рассказывали неотесанные пахари и пастухи, и можно ли было им верить? Тот край был дик, редкие деревни отстояли далеко одна от другой, крестьяне радовались новым людям и с великой охотой передавали всякие небылицы и слухи… Кто знает, истинные ли события были поводом для деревенских россказней?
Одно лишь было ясно — Яти покинул свою пещеру.
Пора было выступать в обратный путь. Мы старались нигде не задерживаться, и привалы наши были краткими. На пятый день похода лошади выбились из сил, и я распорядился искать место для дневного отдыха.
Шатры разбили в лощине, у подножия пологого холма, где и журчание речушки, и лесная тень источали удивительный покой. Мягкие очертания холма, неспешность течения речки и ласковая зелень леса, больше похожего на запущенный сад, — я подумал, что этот уголок бог должен был сотворить в детстве, еще играя в мироздание. Хотя поблизости не видно было ни единого поселения, без-людность этих мест не вызывала настороженности. Птицы оживленно переговаривались между собой; речка тихонько бормотала бесхитростную песенку, вроде тех, что напевают девушки, идя по воду; лощина манила, как свежезастланное ложе, а холм возвышался над ней, будто жертвенный алтарь. Гармония, не оскверненная ни величием, ни приниженностью, — очарование для глаза и души.
Я знал, что мать с нетерпением ожидает моего возвращения в Хастинапуру, но не в силах был расстаться с этим прелестным уголком. Часами бродил я по окрестностям, наслаждаясь покоем, и мне хотелось жить здесь еще и еще… А как же Яти? — приходило мне в голову. Уйдя от людей и скитаясь по свету, он, наверное, не раз открывал для себя красоту уголков, подобных этому. Что же мешало Яти остаться в одном из них навеки, проводить свои дни, наполняясь чистотой и покоем? Что привлекательного он нашел в тяжелом восхождении к вершинам духа? Откуда в Яти отвращение к прекрасному, к женской прелести, толкнувшее его на поиск силы, которая избавит мир от женщин? Яти… Очутись он здесь, он мог бы пожелать превратить все в голую пустыню…
Прошло уже два дня, но и на третий день я не мог заставить себя оторваться от полюбившегося мне уголка. Когда я снова окажусь здесь? Скорей всего, никогда. Безразличная судьба заполняет страницы в книге жизни неразборчивой рукой, и никому не прочесть, суждено ли мне сюда вернуться. Жатва счастья длится, пока жнец счастлив… И потому я все медлил и медлил.
На пятый день ко мне приблизился Мандар с почтительным, но твердым объяснением, что наутро мы выступаем в путь.
Мне не понравилась настойчивость Мандара. Однако я и сам знал, что пора в обратный путь, поэтому с тяжелым сердцем пошел на прощанье побродить по лесу и лощине. Я вел себя будто влюбленный в ночь перед расставанием с любимой.
Вечерние тени все удлинялись, пока не накрыли верхушку холма, поглотив последние косые лучи солнца. Сумрак повис на древесных кронах, окутал травы и спокойную поверхность реки. Я удобно устроился в развилке огромного дерева и замер, чтобы не нарушать удивительный покой, с которым мне так скоро предстояло расстаться. Ветки на другом берегу качнулись, пропуская к реке лань. Лань остановилась, вскинула точеную головку, вдыхая лесные запахи, потом неспешно наклонила шею к воде. Вдруг — движением неожиданным и молниеносным — моя правая рука схватилась за лук, а левая приготовилась подать стрелу! Во мне пробудился охотник, но что-то мешало стрелку погубить лань, полную трепетной жизни. Стыд и отвращение к себе заставили меня опустить глаза, и под самым деревом я увидал — не лань, а девушку, стоявшую ко мне спиной! Почудилось? Откуда взяться девушке в этом безлюдье?
Она подняла голову к небесам, сложила ладони перед грудью и… бросилась в реку!
Я прыгнул вслед за ней быстрее, чем успел подумать, что делаю, и девушка ли это, или… Вытащив ее на берег, я едва поверил собственным глазам — то была Алака!
…Придя в сознание, Алака прошептала:
— Мама, когда приехал принц?
Алака явно не понимала, где она.
— Я больше не принц, Алака! Я король.
Глаза Алаки широко раскрылись.
— Ваше величество! Прошу простить меня…
Алака была теперь еще прекрасней, чем тогда, когда я познал с ней сладость поцелуя. Воспоминание о свежей упругости ее губ разгорячило мою кровь. Я хотел помочь Алаке убедиться в яви происходящего и уже было склонился к ее губам, но она отпрянула:
— Нет!
Ее голос был слаб, но резкость тона не оставляла сомнений.
Я распрямился.
Алака медленно сказала:
— Я принадлежу другому, принц.
Губы ее подрагивали.
Запинаясь, ища слова, прерывая свою речь долгими вздохами, Алака рассказала, как ей жилось в те годы, что я ее не видел. Я пытался было остановить ее, но тщетно — Алака не обращала внимания ни на меня, ни даже на свое мокрое сари и волосы!
Алаку выдала замуж ее тетушка. Подыскала ей в мужья молодого, привлекательного, зажиточного крестьянина. Только после свадьбы узнала Алака о тайном пороке мужа: о том, что он безнадежный картежник. Вдобавок его ближайший друг занимался колдовством.
Началось с того, что муж решил повезти Алаку на ярмарку в близлежащую деревню. Друг, конечно же, поехал с ними. На ярмарке муж Алаки сразу же уселся за карты, проиграл все, с чем приехал, остался еще должен и насилу убежал с Алакой и другом. С того дня муж Алаки жил одной надеждой: что с помощью колдовства отыграется и опять разбогатеет. А другу было не до того: он мечтал научиться превращать людей в животных. В ослов, в баранов, в собак. И все твердил, что цель близка, что недостает ему лишь особых трав и корней для колдовского зелья. Муж с другом скитались по горам и по лесам, ища один травы, другой — секрет удачи в игре. Алака безропотно плелась за ними. Как было ей роптать, когда муж пригрозил, что позволит другу обратить ее в собаку, если не будет подчиняться! Не просто пригрозил — они с другом разложили костер, стали жечь какие-то корешки и читать мантры… Алака им в ноги повалилась, умоляя пощадить ее, не отнимать человеческий облик!
Но и тем не кончились ее злоключения.
Несколько дней назад муж проиграл Алаку в карты случайно встреченному на дороге человеку. Тот с жадным предвкушением разглядывал свой выигрыш. Алака, улучив миг, скользнула в кусты и убежала. Ее преследовали, но ей удалось скрыться.
Алака днем бродила по лесам, ночами старалась найти хоть какое-нибудь укрытие, питалась дикими плодами и ягодами, пока, обезумевшая и ослабевшая, не решилась покончить с собой.
Слушая Алаку, нелегкую и дикую историю ее замужества, я думал о том, как беспомощен человек перед жестокостью жизни.
Солнце село, мир потускнел. Стараясь ободрить несчастную Алаку, я ласково провел рукой по ее мокрым волосам:
— Все это позади, сейчас я с тобой, Алака. Ты же моя…
— Я не ваша, принц! Я принадлежу другому! — Алака сбросила мою руку.
— Моя сестра, Алака. Разве не вспоен я молоком твоей матери? Ты мне сестра…
Какой силой обладает искренняя нежность! Алака расцвела в улыбке, будто в гаснущий светильник подлили свежего масла.
Ночь стремительно опускалась на землю. Нам не следовало долее оставаться в лесу, а Алаку нужно было поскорее переодеть в сухое — ее уже била дрожь.
Последний солнечный луч неожиданно вырвался из-за холма и бросил золотой блик на волосы Алаки. Я впервые заметил, что они отливают золотом.
…Среди ночи меня разбудило прикосновение к моим ногам. Я вскочил — светильник еле мерцал, но и в его тусклом свете я разглядел, что у моего ложа стоит Алака.
— Что случилось?
Алака не могла выговорить и слова: стояла, трясясь от ужаса, и плакала. Усадив Алаку на мое ложе, я, как ребенка, гладил ее по спине и волосам, говорил ей разные пустяки, чтобы она пришла в себя. Вдруг мне почудилось, будто тень мелькнула перед входом в шатер, но когда я поднял голову, никого не было.
Алака постепенно успокоилась. Ей приснился страшный сон: будто муж нашел ее, потащил на вершину скалы и пытался столкнуть вниз… В страхе прибежала она в мой шатер.
Влетевшая из ночи бабочка загасила светильник. Мы с Алакой сидели, взявшись за руки, как дети, и слушали мерные шаги часового.
Я думал, что на следующую ночь Алака больше не придет, но она пришла, опять дрожа от ужаса — снова страшный сон с картежниками и колдунами. Правда, в этот раз Алаке еще привиделось, будто к ее ложу подкрался призрак Мандара. Призрак тянулся поцеловать ее в губы, но исчез, едва она шевельнулась.
Я приказал постелить Алаке в моем шатре, но держать переднюю полу откинутой, чтобы Алака могла видеть — нас охраняет часовой. К тому же я надеялся, что не брошу тень на доброе имя Алаки, если все будет на виду.
Понемногу Алака стала приходить в себя после того, что ей пришлось пережить, и страшные сны все реже пугали ее по ночам.
Вспоминая те времена, я до мелочей восстанавливаю в памяти обратный путь к Хастинапуре — ни единого раза не испытал я влечения к Алаке, даже когда по ночам мы с ней сидели, сплетя руки, на одном ложе. Алака доверилась мне, и доверчивость волновала меня сильней, чем ее прелесть. Видя, как спокойно она спит, я чувствовал себя счастливым — более счастливым, по-другому счастливым, чем если бы она лежала в моих объятиях.
Как быстро пролетели те дни! Не знаю, так и не узнал, чем наделил бог женщину, когда сотворял мир, но помню, как присутствие Алаки создавало удивительную гармонию всех моих чувств и были они созвучны Вселенной. Будь я поэтом, я попытался бы рассказать в стихах не о любви — о самозабвенной нежности.
Они миновали — дни невинного счастья. Двадцать миль осталось нам до Хастинапуры. Мандар спросил позволения отправиться вперед с вестью о нашем возвращении, чтобы столица успела приготовиться к встрече. Я согласился, хотя в глубине души понимал, что никакая пышность встречи не сравнится с радостью в глазах матери, с нежностью взгляда Алаки.
В Хастинапуру мы вступали поздно вечером.
Я рассказал матери о том, какие удивительные обстоятельства свели нас с Алакой, и поручил ее материнскому попечению.
После трапезы я сразу же отправился к себе, подумав, что мать спросит меня про Яти утром. Но нет, она молчала. Как видно, не-сбывшаяся надежда на то, что я вернусь с братом, таким тяжелым камнем легла ей на сердце, что мать не желала даже упоминать о ней. Что в жизни горше умерших надежд?
Мне сразу же пришлось заняться делами, главный министр пришел с отчетом, министр двора нуждался в моем согласии на подготовку к коронации… Пришли приветствовать меня Мадхав и Тарака. Я велел кликнуть Алаку, чтобы она угостила девочку сластями, но с подносом вошла незнакомая мне прислужница.
Только за вечерней трапезой нашел я время спросить мать:
— Почему не видно Алаку? Где она?
Мать словно не расслышала вопроса. Я повторил.
— Яяти, ты король Хастинапуры. Тебе пристало думать о принцессах, а не о прислуге!
Голос матери был безразличен, она не сердилась, не укоряла, но от ее слов еда сразу утратила свой вкус.
После трапезы мать пригласила меня в свои покои.
— Твоя Алака, — сказала мать, — доживает последние минуты жизни.
Мне показалось, что я ослышался.
— Что такое?
— Мы приходим в жизнь одним путем, но уйти из жизни можно многими.
— Почему мне раньше не сказали? Где придворный лекарь?!
— В его услугах нет нужды. Король Хастинапуры должен ставить честь и долг превыше всего.
С неожиданной яростью мать повернулась всем телом ко мне.
— Ты отлично развлекся в походе! Во дворце же ты будешь вести себя как подобает королю! В твое отсутствие я удалила из Ашокавана Мукулику и предупредила ее: если она появится в Хастинапуре, это будет стоить ей жизни! Я не забыла, как тебе нездоровилось! Была бы здесь Мукулика, ты бы и сейчас объявил, что болен, что хочешь отдохнуть…
Я пристыженно опустил голову.
— Твой отец умирал, а ты думал только о том, чтоб поскорее оказаться в постели со служанкой!
Откуда мать знает?.. Ах вот в чем дело: когда главный министр послал за мной подземным ходом Мандара, Мукулика стояла у моего ложа, а мне и в голову не пришло услать ее, прежде чем открыть потайную дверь!
Я никак не мог собраться с мыслями… Мерзавец Мандар! Зачем он рассказал матери? На что рассчитывал?
Я готов был поведать матери без малейшей утайки обо всем, что пережил в Ашокаване, но стыд мешал мне. Как можно говорить с матерью о таких вещах? И не поверит она мне, подумает, что это лишь увертки…
— Ты не виноват. Это моя карма. И твоя кровь — ты весь в отца. Сколько я выстрадала из-за него! Я молилась, надеялась, что сын не заставит меня мучиться, так нет же!
Мать замолчала, знаком приказав мне следовать за ней. Я догадался, что в ее покоях тоже есть потайная дверца в подземный ход, но спрашивать я ни о чем не решался.
Мы шли недолго и остановились у дверцы какого-то чулана. Ее охранял свирепого вида стражник.
Мать повернулась ко мне.
— Войди. Но на десять минут, не больше.
Я шагнул, но ее рука меня остановила.
— Принц!
Мать называет меня принцем?
— Помните, принц. Вы скоро взойдете на престол. Стоит королю пожелать, и каждую ночь новая красавица будет делить с ним ложе.
Мать ушла. Стражник отпер замок.
В душной полутьме чулана ничего нельзя было рассмотреть вначале, но постепенно глаза мои привыкли, и я увидел в углу Алаку — на корточках, голова повисла между колея. Я бросился к ней, но она будто не слышала меня. Я в ужасе схватил ее за плечо, повернул лицом к себе — невидящий взгляд, полуоткрытый рот…
— Алака!
— Кто это?..
Алака меня не узнавала.
— Алака! — Я тряс ее за плечи.
— Принц… — нежность прозвучала в ее еле слышном голосе.
С трудом указала она на чашу на полу.
— Чаша любви… я выпила… Мандар…
Алака не могла говорить. Ее губы судорожно кривились, веки наползали на глаза.
— Не забывайте меня… принц… не забывайте…
Алака умирает. Умирает из-за меня. Как помочь ей в последние минуты, чем одарить, прежде чем уйдет…
У врат смерти нищим становится даже король. Я мог только припасть к губам Алаки. Мой первый поцелуй — и этот! Трагическая шутка — жизнь. И смерть.
Алака была мертва. Я бережно опустил наземь бездыханное тело. Бездыханное — с последним дыханием отлетела ее душа. Куда? Где она теперь, душа Алаки?
…Мне сказали, что в приемном зале меня дожидается главный министр. Он попросил извинения — только добрые вести, срочно доставленные ему, побудили его нарушить мой ночной покой.
Я равнодушно кивнул.
— Закончилась война между богами и асурами. Кача добыл секрет сандживани, стал воскрешать павших воинов, и асуры тут же запросили мира. Это чрезвычайно важно, ваше величество, ибо, если бы асуры одержали победу над богами, они двинули бы войска и против нас.
Я опять кивнул, ничего не понимая.
Мертвый Кача одержал победу… Кончилась война. Сандживани — жизнь для тех, кто умер…
Алака, где ты?
Моя Алака, сестра моей души, Алака, открывшая мне щедрость чистой любви, Алака, где ты?
Весна. Душистый, легкий ветерок колышет ветки. А мне так душно в моей спальне. Луна четырнадцатого дня висит, как лотос в полном цвету, а мое сердце сморщилось, как увядшая ночная красавица. Мелодично кличет кукушка, а мне эти звуки — как скрип пересохшего тростника.
Правду ли говорят, будто во сне приходит то, о чем стараешься не думать наяву? Едва ли.
Какой отвратительный сон! И страшный — я вся дрожала, когда проснулась.
Может, я на Качу сердита? А почему «может»? Конечно, сердита. Очень сердита. Я ненавижу Качу. Когда он собрался в дорогу — будто не замечая, что делается со мной, — я ведь могла проклясть его! Могла сказать: та сила, что обрел ты, да не пойдет она тебе впрок!
Так почему во сне…
Сколько прошло с тех пор, как Качи нет, а я все терзаю себя. То плачу втихомолку, то есть не могу.
Сказала отцу:
— Что за беда, если не ты один способен оживлять мертвых! Святость твоя велика, ты укрепишься духом, подвергнешь себя новым испытаниям, суровей прежних, и бог Шива снизойдет к твоим молитвам — благословит тебя другим даром! Только верни мне Качу — бессердечного, коварного, неблагодарного Качу…
Я хочу проучить его, чтобы он на всю жизнь меня запомнил! Хочу отомстить ему! Повернулся и ушел, отверг мою любовь, разбил мне сердце! И еще сказал: ни один брахмин не возьмет тебя в жены…
О, как я помню этот день!
Король Вришапарва объявил:
— Великий Шукра, прославленный своею мудростью наставник, решился на суровое испытание духа и плоти ради нашего благополучия. Но перед тем, как удалиться от тщеты, он взял с нас слово заботиться о Деваяни. Нам известно, как оскорбил Кача чувства Деваяни, и потому мы приказали доставить его к нам из царства богов. Он — раб Деваяни. Пусть она назначит ему кару и будет по слову ее.
Какую кару может назначить влюбленная дурочка тому, кого любит? Хоть бессердечен был Кача со мной, чем я его покараю?
Велю, чтоб навеки остался со мной? Невозможно, Один поцелуй — и я велю освободить его! Но Кача предпочел бы смерть.
Кача сказал мне:
— Деваяни, я был убит. Потом мои останки сожгли, пепел подмешали к вину в кубке твоего отца, и дух мой проник внутрь его тела. Так узнал я заклинание, возвращающее мертвым жизнь, так проник я в великую тайну. Но так сделался я братом тебе. Сестра и брат — вот кто мы друг другу. Едины наша кровь и плоть.
Я потеряла терпение.
— Ты думаешь, Деваяни глупенькая девочка! Большого ума не надо, чтобы уразуметь — единоутробными бывают дети, рожденные из утробы одной матери. Не отца. Не сестра я тебе, и ты мне не брат. Любовь к тебе меня сжигает. Поцелуй меня, единожды только поцелуй, и я велю тебя освободить…
— Какова же будет воля Деваяни? — торопил меня король Вришапарва.
Мой отец проглотил пепел Качи с вином, а я, знавшая, ценой каких испытаний достиг отец силы воскрешения мертвых, я, все знавшая, пала ему в ноги, моля даровать Каче жизнь. Каче, которому теперь я должна произнести приговор… Кача…
И я сказала Вришапарве:
— Хочу, чтоб он был обезглавлен, чтоб голова его была доставлена во дворец и чтоб весь двор увидел, как я умею танцевать!
…В зал вошел начальник стражи с золотым подносом, на котором лежала окровавленная голова Качи. Я приняла поднос, я опустила его на ковер, вокруг подноса я танцевала танец любви. Мое сердце, изведавшее любовь, мне говорило, что любовь может раскрыться, как цветок под солнцем, может взметнуться огненным языком, может мерцать звездой издалека или ударить смертоносной молнией. Пугливой ланью может быть любовь, но и холодной коброй тоже! Я танцевала то, что знало мое сердце.
Долго ли длился мой танец? Я видела только голову Качи, и кровь на ней казалась мне благословенным алым кумкумом брачной ночи. Не помнила я больше, что Кача мертв, поэтому легко поцеловала безжизненные губы:
— Любимый, ты не целовал меня, но наши губы слились, исполнено мое желание…
Я люблю Качу. Люблю? И способна на такую жестокость? Неужели любовь — это неутолимая страсть к обладанию?
Кача говорил, что в обители он принял обет безбрачия. Жизнь духа должна быть свободна от пылания плоти. Кача подносил мне лесные цветы, но с неизменной почтительностью клал их передо мной — никогда не соглашался вколоть их в мои волосы. Но я видела, я же все видела — даже мимолетное мое касание было небесным блаженством для него, глаза Качи вспыхивали… И потому Кача опускал глаза и избегал приближаться ко мне.
А вдруг все это чудилось глупому влюбленному сердцу? Люблю Качу? Но я же всей душой ненавижу его! Любовь и ненависть. Огонь и вода.
Женское сердце слепо и глупо, но глупость не мешает изобретательности, какая была бы не под силу уму. Кача ни разу не справился обо мне. Сердце Качи не мешало его замыслам. Ему требовалось добыть секрет сандживани, и если моя любовь могла ему помочь — тем лучше! Кача передал богам раскрытую им тайну и был восславлен — за отвагу и за чистоту души! Еще бы, благодаря Каче воинство богов теперь рвется к победе над нами! Пожелай того Кача, прекраснейшая из небесных дев будет отдана ему… Зачем же Каче вспоминать о Деваяни? Все мужчины на один лад, неблагодарны, бессердечны и коварны. Как в притче про птицелова: женщина сплетает сеть из любви, из нежности, из верности, но птица вырывается и улетает вместе с обрывками сети… Женщине остается лишь обливаться слезами…
Но я иной породы. Я не из тех, кто станет жить в слезах. Я родилась красавицей, а отец научил меня наукам, он огранил мой ум.
Я дочь святого Шукры, учителя людей. Отец подверг свой дух и тело суровейшим испытаниям, чтобы обрести способность воскрешать мертвых. Когда же оказалось, что в эту тайну проник другой, отец вновь удалился от тщеты, взял еще более суровые обеты, и я знаю, он сумеет достичь новых высот духа. Мой отец возвышен над людьми. Я его дочь. Я забуду Качу.
Каче нет места в моих мыслях. Ведь он проклял меня на прощание, что же мне сомневаться в его чувствах? Ни один брахмин не возьмет меня в жены, подумаешь, беда! Творец наделил меня редчайшей красотой — неужели ради того, чтобы брахмин убрал ее цветочками? Принцесса Шармишта довольно миловидна, но умирает от зависти к моей красоте. Только и думает, что бы ей такое надеть, как бы затмить Деваяни. Завтра праздник весны, принцесса со своими придворными выедет к лесному озеру омываться весенней водой. Ради отца и я поеду с ними. Поеду в новом карминном сари, которое привез мне Кача из царства богов. Я еще ни разу не надевала этот наряд, берегла для торжественного случая. Шармишта даже не подозревает о карминном сари, и когда увидит Деваяни в нем…
Да, но это же подарок Качи! Он привез его, когда приехал к моему отцу. И влюбился в меня! Я знаю, знаю, знаю, Кача любил меня тогда! И я полюбила его с первого взгляда… Почему я не носила карминное сари на глазах у Качи, а вздумала надеть его теперь?.. Нет, надеть сари — значит опять начать думать о Каче. Вспоминать, как он карабкался по горам за цветами, которые я люблю, как он смотрел на меня, когда я танцевала — следил глазами за каждым движением, будто змея, завороженная музыкой, — как на рассвете тихонько напевал в саду под моими окнами. Сколько нежности вкладывал он в слова, увы, так редко им произносимые:
— Деваяни, ты прекрасней красивейшей из апсар, небесных танцовщиц!
— Ты льстец! — смеялась я в ответ, а Кача говорил мне:
— Мир поклоняется красоте.
Не хочу вспоминать.
Я решила вытравить из сердца любовь к Каче. Карминное сари мне очень к лицу, но я надену другое! А подарок Качи я изорву и выброшу лоскутья! Неблагодарный Кача, вот твоя кара!
Я выхватила сари из стопки нарядов, отложенных мною для праздника на воде. Но руки отказывались рвать нежную ткань. Может быть, мужчина смог бы сделать это. Кача смог бы. Но я не мужчина, любовь к красивым вещам в крови у женщин. Женщина не в силах занести руку на красоту.
Сама луна словно застыла за окном, залюбовавшись каскадом пылающей ткани.
Если я завтра появлюсь в карминном, я буду ослепительно хороша, а эта Шармишта, которая корчит из себя неизвестно что — принцесса, дочь могущественного короля… Пускай она посмотрит завтра. Надену это сари!
Да и к чему мне рвать его, когда столько других вещей напоминает мне о Каче!
Как прелестна цветочная клумба в саду! Любимое место Качи — так что же, велеть, чтобы ее немедленно перекопали? Но цветы нравятся и отцу, что, если он спросит, в чем дело? Сказать, что Капила, его любимая телочка, сорвалась ночью с привязи, носилась по саду и ископытила всю клумбу? Или что-нибудь в этом духе…
Я двинулась к клумбе, но услышала, как меня зовут:
— Деви!
Отец. Хорошо, что он стал звать меня Деви, а не Дев, как раньше. Звал меня мальчишечьим именем, даже при посторонних, Я прямо заливалась краской, когда отец при Каче говорил мне — Дев! У всех великих людей бывают странности. А отец еще смеялся: «Ты же не превратишься в мальчика оттого, что я тебя так зову!»
Услышав оклик, я остановилась. Отец медленно подошел ко мне, поднял мое лицо за подбородок и, заглядывая в глаза, спросил:
— Отчего не спится моей девочке?
— Просто так, отец. От духоты, наверное, Я решила прогуляться перед сном…
Отец ласково погладил мои волосы:
— Я знаю, что с тобой. Ничто не мучит сердце сильнее, чем безответная любовь…
Мне не хотелось говорить о Каче, и чтобы перебить ход мыслей отца, я поспешила спросить:
— Это я разбудила тебя, отец?
— Нет.
Мы в молчании медленно шли по дорожке.
— Я проиграл, Деви, и мысль об этом сидит во мне, как колючка. Я все время думаю об одном — я должен пройти через неслыханные доселе испытания, должен накопить в себе силы на нечто такое, что ослепило бы весь мир.
— Почему же ты медлишь? Я была совсем маленькая, когда ты принял тот обет и обрел силу возвращать жизнь мертвецам. Я тогда еще не понимала, как велик мой отец. А теперь я буду рядом во время твоих испытаний…
— Нет, нет! — Отец странно усмехнулся.
Я поняла: мать умерла, оставив меня ребенком, отец холил и нежил меня, как редкостный цветок, и теперь отцу кажется, что его избалованная Деваяни не сможет быть рядом с ним во время испытаний. Но почему отец решил, что я не в силах помочь ему, почему?
Мы вышли на лужайку, залитую ярким лунным светом.
— Дев…
— Деви!
— Опять забылся! — улыбнулся отец. — Мне легче отказаться от привычки к вину, чем от имени, которым я звал тебя с детства… Деви, пока мне одному была открыта тайна сандживани, передо мной трепетал весь мир. А сегодня я всего только один из тысяч гуру, шатающихся по белу свету. Я не могу смириться с этим, Деви. Зачем жить льву, когда затупятся его клыки и когти?
Отец с трудом выдавил из себя эти слова.
Снова Кача! Какой же удар нанес он отцу, вызнав его великую тайну! Прошло уже столько времени, а отцовская рана все кровоточит.
— Ты станешь сильней людей и богов после нового испытания!
— Не сомневайся, Деви. Сильнее всех. Но сколько мне придется вынести ради этого, и сколько лет уйдет — богу Шиве трудно угодить. В тот раз ты была маленькая, а теперь тебя пора замуж выдавать.
— Отец…
— Ты еще не умела ходить. Я был тебе и отцом и матерью. Твои детские проказы приносили мне больше радости, чем знание и вино. Пока один я обладал силой возвращать жизнь мертвым, могущественнейший из богов или людей. Мудрейший из ученых мужей за честь почел бы взять тебя в жены. Но нет, мне понадобилось стать на сторону асуров, и, соревнуясь с богами, я все потерял. Сегодня, Деви, твой отец уже не возвышен над мудрейшими из мудрых, он нищ и жалок! И ему придется припадать к стопам тех, кто вчера еще взирал на него снизу вверх, умолять, чтобы тебя взяли в жены…
Ярость стиснула мне горло. Умолять, чтобы Деваяни взяли в жены! Пускай отец утратил свою власть, но не утратила же Деваяни красоту! И этого достаточно!
Рано утром девушки собрались на берегу уединенного лесного озера. Занялся упоительный весенний день; безоблачное синее небо, казалось, изливается в озерную гладь, едва возмущаемую покачиванием ветвей плакучих ив.
Девушки резвились у воды, вбегали в волны, брызгались, но ни одна не решалась отплыть подальше.
— Это не праздник — обливать водой друг дружку, — сказала я Шармиште. — Какие все они трусихи! Смотри, Шармишта! Видишь, лебеди подплыли к лотосам и щиплют их, из-за белых лебедей озеро стало похоже на небо в легких облаках… Поплывем до лотосов и обратно, хочешь? Поплывем наперегонки!
Шармишта улыбнулась.
Мы бросились в воду. Я плаваю, как рыба, и, быстро удалившись от берега, я взглянула через плечо — Шармишта барахталась далеко позади.
Отлично, подумала я, Шармишта будет посрамлена, ей не перегнать меня! А когда выйдет на берег с кислым видом, я еще пройдусь перед ней в карминном сари.
Я сорвала лотос и поплыла обратно. Шармишта осталась далеко позади, но я чувствовала, что устала. Мне пришлось немного отдохнуть на спине, а тем временем Шармишта стала догонять меня. Я устала, сильно устала, к тому же резкий порыв ветра хлестнул озеро ивовыми ветвями, понес пыльное облако над водой, я перестала понимать, где нахожусь, и испугалась.
Шармишта проплыла мимо меня. Я ее окликнула, но она не расслышала моего зова. Когда я с трудом выбралась на берег, Шармишта уже готовилась переодеваться. Я видела издалека, как она подозвала служанку и вместе с ней скрылась за кустами. Ей все равно — жива я или утонула!
Мне тоже нужно было переодеться. Когда моя служанка подала мне сари, я чуть не ударила ее — это был чужой наряд! Подняв глаза, я увидала, что ко мне приближается Шармишта в карминном сари, подаренном Качей… Болтливые служанки перепутали наши наряды, и теперь Шармишта разгуливает в том сари, которое я с таким тщанием выбрала для праздничного дня! Я просто потеряла голову от злости и, подбежав к Шармиште, сильно дернула ее за сари.
— Ты что, Деваяни? — с негодованием обернулась Шармишта. — Что ты злишься? Недовольна, что я первой приплыла? Не умеешь плавать, так…
— Потом поговорим, кто не умеет плавать! Но зато мои глаза умеют видеть, а твои? Ты чей наряд надела?
— Мой собственный, конечно!
— Ты что, ослепла? Это мое сари!
— Мать вечером сказала, что приготовит мне новое сари, которое ей вручила жена Индры, когда закончилась война!
— Снимай сейчас же мое сари!
— А если не сниму?
— Ты знаешь, что я с тобой сделаю? Ты знаешь, кто я?
— О да. Мне хорошо известно, что ты дочь подданного короля Вришапарвы!
Ярость лишила меня дара речи.
— И впредь не забывай, — торжествовала победу Шармишта, — что я принцесса, а ты дочь подданного моего отца.
Подруги Шармишты, столпившиеся вокруг нас, угодливо хихикали.
Этого унижения я не могла перенести.
Я побежала прочь.
— Деваяни, постой! Постой! Деваяни! — кричала вслед Шармишта, но я даже не оглянулась, — Деваяни, куда ты?
Задыхаясь от бега, Шармишта схватила меня за руку. Из-за деревьев доносились голоса ее подруг. Через минуту и они появятся.
Как убежать? Куда мне скрыться?
Мы были на опушке. Редкий подлесок, а чуть поодаль — широкий полуобвалившийся колодец, край которого чуть виден над густой травой. Я рванулась к нему, но Шармишта не отпускала мою руку.
— Пусти, принцесса! Что тебе надо от меня? Я же дочь подданного твоего отца, это я должна за тобой бегать!
— Но, Деваяни…
— Снимай мое сари! — Тигрицей набросилась я на нее.
— Что ты делаешь! — уворачивалась Шармишта.
— Снимай сейчас же! — Я тянула с нее сари.
— Ой!
Я даже не сразу поняла, кто вскрикнул. Шармишта? Я ее столкнула в колодец?
Кричала я сама. Со дна колодца, в котором — так и не знаю каким образом — я оказалась.
А сколько времени прошло? Как давно я здесь?
— На помощь! — позвала я.
Потом еще. И еще.
Никто не откликался. Негодяйка, сбросила меня в колодец, чтоб я в нем утонула, а сама сбежала!
Хотя колодец был довольно глубок, вода в нем едва доставала мне до пояса. Но мне не выбраться самой… А кто придет на помощь? Одна, в колодце, в лесу… Здесь могут водиться змеи…
Деваяни, вымокшая и беспомощная на дне колодца, Деваяни, дочь самого Шукры!
Меня жег стыд, хотя я и дрожала от холода.
Страх остаться надолго одной в мокрой яме, а может быть, и умереть в ней смешивался с жаждой мщения. Я вдруг представила себя, как умираю в колодце, и громко расплакалась.
— Кто там? — гулко раздался мужской голос.
Тень заслонила собою свет — кто-то наклонился над колодцем, вглядываясь в темноту.
— А ты кто? — решилась я.
— Яяти.
Может быть, мне вообще все это снится?
— Принц Яяти из Хастинапуры?
— Да, я король Хастинапуры, Яяти. Я здесь охотился, забрел в незнакомые места, искал, где бы напиться, и наткнулся на колодец… Меня, должно быть, уже ищут ловчие. Но кто ты?
— Я назову свое имя, но сначала помогите мне выбраться, ваше высочество!
— Сейчас!
— Но как вы это сделаете?
Он засмеялся.
— Яяти с детства обучен обращению с луком и стрелами. И не одной только стрельбе!
Послышалось пение тетивы — стрелы по спирали вонзались в стену колодца, как лепестки лотоса, до самого верха.
Когда принц Яяти помог мне ступить на землю, я вспыхнула под его взглядом, вдруг вспомнив, что одежды мои промокли и облипают тело.
— Могу ли я узнать имя небесной девы?
— Я не дева с небес.
— Возможно ли вообразить такое совершенство на земле?
Искоса взглянув на Яяти, я прочла на его лице восхищение моей красотой. Но ведь это было еще не все!
— Меня зовут Деваяни, — скромно объяснила я. — Мой отец — премудрый Шукра.
— Тот самый Шукра? Великий гуру асуров?
— Да.
Принц поклонился мне с улыбкой.
— Сегодня я оказался полезен святому Шукре. Благословенна моя охота!
Я протянула ему правую руку. Принц взял ее в свою, помогая мне выбраться из высокой травы.
— Ваша правая рука коснулась моей, ваше величество, — сказала я. — По обычаю, это делает меня вашей женой.
Мне показалось, что Яяти удивился.
— Увы, прекрасная, ваша каста выше моей. Вы дочь брахмина, я же — король, а значит, кшатрий.
— И все же наш брак возможен. В старину так делали.
— О нет!
Я взглянула в глаза Яяти.
— Разве не видит ваше величество, что сама судьба назначает меня вам в жены? Не то зачем бы вы, столь искушенный охотник, вдруг сбились сегодня с пути в лесу и вышли как раз к колодцу, где оказалась я?
— Но, прекрасная…
— Не сомневайтесь, принц, нас соединила судьба. А я, едва увидев вас, отдала вам мое сердце. Вы свободны принять или отвергнуть его. Если вы отвергнете меня, я удалюсь в гималайскую пещеру молиться за вас. Лишь любовь с первого взгляда могла побудить невинную девушку протянуть вам правую руку…
— Но, Деваяни, святость и мудрость великого Шукры прославили его и в этом мире, и в небесном, и в подземном. Что, если наш союз не будет им благословлен?
— Отец благословит нас… Но как же я могла забыть о вашей жажде? Я принесу воды.
— Вид совершенной красоты утолил и жажду мою, и голод. Выезжая утром на охоту, я мечтал о лани. Я отыскал ее, но лань оказалась охотницей, а я счастливой жертвой.
Я отвернулась, изображая смущение.
— Мой отец, святой Шукра, готовится принять суровый обет. Только вчера он говорил, что хотел бы вначале выдать меня замуж. Как удивится отец, когда я коснусь его ног и попрошу, чтобы он благословил меня стать королевой Хастинапуры…
Яяти улыбнулся, а я подумала, что утаила главное: как мне хотелось бы, чтобы неверный Кача видел это! Поистине, сладка месть!
Принц настаивал, чтобы немедля отправиться в его колеснице к моему отцу, но я предпочла бы встретиться с заносчивой принцессой Шармиштой не ранее, чем все узнают, что Деваяни — супруга короля Хастинапуры.
Мне не пришлось искать отговорок: из-за деревьев показались скачущие кони — возничий еле сдержал их бег, и из колесницы выпрыгнули мой отец и король Вришапарва.
Отец заключил меня в объятия. Слезы радости лились по его лицу — аскет, возвысившийся над мирской тщетой, плакал как ребенок, убедившись, что его дочь жива и здорова.
— Дев…
Рыдания мешали отцу говорить.
— Отец, — сказала я, — Деви больше не принадлежит тебе.
Он в изумлении воззрился на меня. Я многозначительно повела взглядом в сторону Яяти и потупилась.
Принц сделал шаг вперед и коснулся ног святого Шукры.
Вдвоем с Яяти мы рассказали отцу о том, что произошло.
Выслушав, отец обратился к королю Вришапарве:
— Что человеку кажется бедой, может быть путем к счастью! Вели, король, готовить свадьбу моей дочери, вели, чтоб вся столица надела праздничный наряд, чтоб ликовали все асуры. Ибо, когда Деваяни отправится в дом своего мужа, я смогу отрешиться от всего и принять обет. Меняется судьба асуров! Ваше высочество, мы отвезем вас в город в этой колеснице, а Деваяни отправим в вашей вперед…
Я не двинулась с места.
Король Вришапарва приблизился ко мне:
— Забудь обиду, Деваяни…
Забыть?
Я возразила:
— Легко забывает обиду тот, кто наносит ее. Я могла бы простить Шармишту, но что она говорила об отце! Ее слова уязвили меня в самое сердце…
— Что Шармишта сказала обо мне? — резко спросил отец.
— Мне даже повторять эти слова больно! «Я — принцесса, а ты всего лишь дочь одного из наших подданных…»
— Деваяни, — умоляюще сложил руки Вришапарва, — Деваяни! Шармишта молода, ты тоже! Шармишта рассказала, что вы поссорились из-за какого-то там сари. Она погорячилась, слово за слово… Наговорила глупостей…
— И столкнула меня в колодец! Или она и в этом неповинна?
— Кто говорит, будто Шармишта ни в чем не виновата! Гнев ослепляет человека. Ради бога, прости ее, Деваяни!
— Жить ради бога — дело моего отца! Жалкого подданного вашего величества! Если отцу угодно, он может отправляться в вашу столицу! А я не хочу вступать в город, где живут те, кто унижает моего отца и меня!
Отец прервал свое долгое молчание.
— Я тоже не хочу, король! Меня оскорбили, но хуже того: мою дочь пытались убить!
— Великий гуру, Деваяни неверно поняла…
— Нет, нет, король! Я покидаю асуров и мне недосуг разбираться, кто прав, а кто неправ!
Вришапарва пал к ногам отца.
— Если великий гуру лишает нас поддержки, мы погибли! Я сейчас же пошлю за дочерью и прикажу ей по сто раз простереться перед вами и перед Деваяни, вымаливая у вас обоих прощение. Покажется вам мало — я изгоню ее из королевства!
— Она покушалась на жизнь Деваяни. Я возвращусь в столицу, если Шармишта безропотно примет любую кару, которой возжелает моя дочь!
— Деваяни! — бросился король ко мне — Клянусь! Любую кару!
— Король, — остановила я его, — зачем вы клянетесь, не зная, сможете ли сдержать клятву? Что, если кара покажется Шармиште слишком страшной?
— Но, Деви, вы же подруги с Шамой! Вы вместе выросли, ты будешь милосердна к ней! У ног святого Шукры я клянусь, что безропотно соглашусь на любую кару для моей дочери…
— Хорошо же! — И я медленно проговорила: — Пусть станет Шармишта моей прислужницей.
— Прислужницей?.. — Король Вришапарва повернул ко мне вдруг осунувшееся и постаревшее лицо.
Я победила!
Не в силах сдерживаться, я почти закричала:
— Да, прислужницей! Шармишта должна стать прислужницей королевы Хастинапуры, уехать в Хастинапуру и услуживать мне всю жизнь!
Ударил гонг. Прошел час из тех двух, которые мне дали на размышление. Через один только час — как скоро! — мне предстоит объявить, какое я приняла решение. Стать прислужницей Деваяни или…
Письмо отца лежит передо мной. Первое и единственное письмо, которое написал отец своей любимой дочери. Мы никогда не разлучались, как же было нам переписываться? А сегодня отец прислал мне это письмо, потому что мы оказались разделенными. Отец по одну сторону стены, дочь — по другую. Будто обидела я кого-то в одной из прошлых жизней и теперь обиженный ворвался, требуя возмездия.
Сегодня утром, в начале весеннего праздника, солнце поднялось над верхушками деревьев, будто в обыкновенный день моего безмятежного детства, и медовым светом залило опочивальню. Мне вдруг пришло в голову, что солнце пылает, как брачный огонь, вокруг которого семь раз обводят жениха с невестой, и я так и вспыхнула от этой мысли. Все потому, что предыдущим вечером мама заглянула ко мне и стала говорить, как это замечательно, больше нет войны, можно поискать достойного принца моей Шаме в мужья, вот, к примеру, молодой король Хастинапуры, по слухам, и отважен и добросердечен. Подумать только, совсем юным уже совершил поход, следуя за конем победы, И говорят, что он красив, а если так, чем не жених для моей Шамы, для нежного цветка, который мы взрастили?
Я притворилась недовольной, надула губы, отвернулась…
А всю ночь мне снились сладостные сны! Во сне въезжала я в Хастинапуру рядом с прекрасным и доблестным королем Яяти! Проснувшись, я не сразу поняла, где нахожусь…
И что же? Еще не закатилось солнце этого дня, а мне судьба назначила ехать в Хастинапуру. Не королевой, но служанкой!
Когда мы утром были на озере, я наговорила Деваяни много обидных слов, сгоряча наболтала глупостей. Конечно, нельзя было так вести себя… Ну а что, что мне было делать? Моя ли в том вина, что она родилась дочерью гуру, а не короля? А Деваяни просто не может мне этого простить и всякий раз старается уколоть, показать, что она во всем лучше меня!
Я хорошо помню, как еще совсем маленькими нас повезли кататься на лодке. Деваяни перевесилась через борт, увидела свое отражение в воде, забила в ладоши и говорит:
— Шама, смотри же, Шама, какая красивая девочка, она зовет меня играть с ней!
Я посмотрела в воду и увидела улыбающуюся девочку, похожую на меня, и сказала:
— Деви, меня тоже девочка зовет играть!
Деваяни надулась и чуть не расплакалась:
— Твоя девочка противная! Моя красивая!
Потом, когда мы уже учились, в школе начали готовить к празднику представление. Мы обе должны были участвовать в нем: Деваяни — Королева цветов, а я — Лесная королева. Деваяни уже тогда была самой красивой и танцевала лучше всех, поэтому ее и выбрали на роль Королевы цветов. У нее было три танца, а у Лесной королевы роль была совсем без танцев. Но Деваяни все равно потребовала себе эту роль, потому что она была главная в пьесе. Меня уговорили танцевать, хотя танцую я не очень хорошо, вот наше представление и не удалось.
Нам исполнилось по шестнадцать, когда при дворе устроили состязание для девушек — кто лучше всех танцует, поет, складывает стихи, рисует… Конечно, Деваяни всех затмила — и танцами, и пением, и красотой. Но мои стихи оказались лучше.
Как Деваяни рассердилась!
— Мой отец — великий Шукра, он прославлен в трех мирах и как поэт, а значит, мои стихи должны быть лучше! Шармиште присудили главный приз, потому что она принцесса!
Пришлось поделить этот приз между нами. Правда, в рисовании я все же была первой, но только потому, что Деваяни вовсе не умеет рисовать.
А что было делать? Святой Шукра в то время подвергал себя мучениям, чтобы набрать силу для оживления мертвых. Я знала, что, когда великий Шукра научится возвращать жизнь павшим воинам-асурам, мы победим богов. И знала, что мой отец не желал бы прогневить обожаемую дочь Шукры. Потому я все сносила.
Деваяни просто проходу мне не давала — все старалась доказать, что она лучше, задирала нос, а я делала вид, будто ничего не замечаю. Сегодня утром, когда она чуть не сорвала с меня сари, я не вытерпела и потеряла голову от ярости, не помню, что было потом…
Натворила бед, за которые теперь должна всю жизнь расплачиваться… Неужели одна ошибка, один порыв — и принцесса превращается в служанку?
Шармишта — и прислужница? Я прислужница этой самовлюбленной Деваяни, которая прямо молится на себя! Немыслимо! Что угодно, но не это!
Боже мой, но ведь это же неправда, будто я виновата только в том, что наговорила Деваяни обидных слов. Ведь сари действительно принадлежит ей — это уж я потом узнала от матери. И что это сари — подарок Качи. А я его надела. Оно и сейчас на мне. Ах, нужно было мне с вечера осмотреть наряды, приготовленные матерью! Тогда я, может быть, заметила бы чужое сари… Все оттого, что я рождена принцессой и не приучена ничего делать сама. И вот мне наказание — теперь я буду прислуживать.
Деваяни утверждает, будто я столкнула ее в колодец… Было ли так на самом деле? Сейчас припомню — я побежала за Деваяни, поймала ее, она вырывалась, и оскользнулась, и упала в этот колодец. Сама упала. Это правда.
Кача любил говорить, что лишь двое судей знают, где добро, где зло, где правда, а где ложь, где справедливость, а где нет. Это — совесть человека и господь всеведущий.
Если бы был здесь Кача, я бы умолила его решить за меня — как поступить? Я бы сказала: Деваяни требует, чтоб стала я ее рабой, смириться мне или нет?
Отец написал:
«Милая дочь моя, если ты спросишь твоего отца, стать ли тебе прислужницей, то я отвечу: никогда!
Но я не только твой отец. Я король асуров. Всякому человеку приходится в одно и то же время представать в разных качествах. Кача выведал тайну сандживани, и мы, асуры, беспомощны перед нашими врагами. Один только святой Шукра может спасти нас. А его любовь к Деваяни не знает пределов. Если святой Шукра покинет королевство, наши враги будут торжествовать победу, асурам же, возжелавшим покорить небо, не останется места даже на земле.
Если ты согласишься на условия Деваяни, если станешь ее прислужницей, Шама, ты загубишь свою жизнь. Я не могу вообразить мою единственную дочь в положении рабыни, я содрогаюсь при одной этой мысли.
Твой отец поймет тебя, Шама, если ты ответишь отказом, ибо и злейшему врагу я не пожелал бы судьбы, ожидающей тебя. Но намного ли лучше судьба твоего злосчастного отца? Я пишу тебе это письмо, потому что не в силах высказать в разговоре то, что пытаюсь изложить тут.
Шама, любимая Шама. Да наставит тебя всеведущий Шива, и да поведет он тебя к свету истины!»
Я с детства слышала, как во время свадьбы произносятся слова: миг настал! Я вначале не понимала, что это означает: настал миг высшего благоприятствования звезд, когда две судьбы должны стать судьбой единой. С той же поры, когда мне открылся смысл этих слов, я всегда испытывала трепет, думая о них.
Какими зловещими сделался их смысл сейчас! Лучше бы этому мигу никогда не настать… Но он настанет, войдет мать, зарыдает. Мы пойдем к отцу и…
Великий боже! Что я отвечу на вопрос отца? Скажу, что смирилась, что готова стать прислужницей? Я не могу! Ведь это значит навсегда расстаться с надеждой на любовь, на счастье, на радость материнства…
Нет, я скажу отцу, что лучше пойду с протянутой рукой по свету, чем в рабство к Деваяни! А если она будет требовать возмездия, отец, можешь послать за ней и на ее глазах своей рукой отсечь мне голову. Но помни, отец, скажу я, даже моя мертвая голова не должна скатиться к ее ногам! Ни за что!
И ни за что Шармишта не станет ее служанкой!
Что я такого сделала? Надела по ошибке сари, которое ей подарил Кача. Но по ошибке ведь, клянусь!
За дверью послышался звук шагов…
Думай, думай, думай, думай. Близится время объявления решения.
Сколько в этой истории поразительных совпадений! Может быть, это и есть судьба?
Кача пришел к нам, чтобы выведать, как воскрешают мертвых. Он враг нам, но я все равно втайне восхищаюсь его ученостью, его самоотверженностью, его подвигом. Я часто жалела, что нет у меня старшего брата. Такого, как Кача.
Правда, Деваяни ни разу не дала мне побеседовать с Качей. Она ревновала, я знаю. А мне ничего не нужно было, мне просто нравилось бывать возле него. Я радовалась каждому его взгляду, случайному слову.
А потом… Трижды асуры заставили Качу умирать мучительной смертью. Кача вынес все муки с улыбкой.
— Принцесса, — говорил Кача, — часто предчувствие бывает тяжелей свершения. Такова и смерть. Верьте мне, принцесса, я это испытал.
Может ли быть, что Каче дано провидеть будущее? Стать прислужницей — разве это не смерть? Конечно, смерть. Смерть принцессы Шармишты. Я больше не буду ею.
Не буду принцессой. А от рождения ли, от касты ли зависят достоинства человека? Вот Кача и Деваяни — он и она по касте брахмины. Тогда почему совсем нет в ней того, чем наделен Кача? Нет, неправда, будто добрые свойства человека накапливаются в нем жизнь за жизнью, определяя собой, в высокой или в низкой касте ему родиться…
Касты! Брахмин Кача повел себя отважней любого воина — кшатрия, когда явился к нам, прямо в стан врагов, за тайной сандживани. И был героем до самого конца.
А это сари… Раз оно у меня, пусть будет подарком Качи мне, хоти Кача и не подозревает, что сделал мне подарок. Сари — причина моей беды, и в час беды я вспомнила о Каче.
Кому дано прожить без бед? Напротив, кажется, что беды с особенным упорством преследуют тех, кто добродетелен и чист душой. Кача и добрый, и ласковый, и бескорыстный — и сколько же выпало ему на его недолгий век! Но страдания его не ожесточили. Когда он пришел со мной прощаться после того, как Деваяни его прокляла, лицо его было ясным.
Я сказала:
— Как было бы прекрасно, если бы ты уезжал в обитель богов с молодой женой!
Кача улыбнулся и ответил:
— Совершенное счастье недоступно смертным, но в этом-то и прелесть жизни.
Возможно, это справедливо для мудреца, но мне понятней то, что говорят поэты о любовных муках. Я обливалась слезами, когда читала о страданиях влюбленных, которых разлучила судьба.
— Не лучше ли, — спросила я, — вообще не знать любви?
— О нет, — возразил Кача, — одна только любовь дарует нам способность объять душу другого.
Каче было пора собираться в путь, Прощаясь, он признался:
— Милая принцесса, не нужно огорчаться из-за того, что не познал я счастья в любви. Моя в том вина, я не сумел любить самозабвенно, но все же я испытал это чувство. Теперь я до конца жизни не забуду, что такое любовь. Принцесса, Деваяни ваша подруга, поэтому вы знаете — она упряма, вспыльчива, тщеславна, Я это знаю тоже. Но не в том ли великое чудо любви, что она нас учит, все видя, ничего не замечать. Любовь открывает в человеке иное зрение, и Деваяни я вижу новыми, любовью мне дарованными глазами. Что поделаешь? Как ни возвышенна любовь, но она не выше долга, ибо долг связует мир узами праведности. Если случится Деваяни распахнуть свое сердце перед вами, принцесса, скажите ей: Кача предан своему долгу, но Деваяни вечно пребудет в его сердце.
Великий боже! Ведь Кача все мне объяснил. Почему же я так долго блуждала впотьмах, неужели я нарочно старалась не видеть света? Но вот я вспомнила прощальные слова Качи и как прозрела! Я знаю, что мне нужно делать!
Я кинулась к дверям в тот самый миг, когда они распахнулись перед матерью. Я радостно приникла к ней со словами:
— Скорей скажи отцу, чтоб он велел собирать меня в дорогу, Шармишта готова пойти в служанки к Деваяни!
…Не стану скрывать: мое сердце дрогнуло, когда я в первый раз переступила порог хастинапурского дворца. Однако я оправилась и приступила к исполнению моих новых обязанностей.
Деваяни вступила в покои королевы-матери. Я скромно следовала за ней.
— Деваяни, дочь моя!
После объятий и поцелуев, когда королева-мать усадила Деваяни рядом с собой, она обратила внимание и на меня.
— Мне приятно, Деваяни, что твоя подруга так же прекрасна, как ты!
Я опустила глаза.
— Матушка, — надменно вздернула подбородок Деваяни. — Ваша догадка верна лишь отчасти. Это принцесса Шармишта. Но здесь она не принцесса и, уж конечно, не моя подруга. Шармишта прислуживает мне.
— Я что-то не пойму, Деваяни…
— Его высочество может рассказать вам о могуществе моего отца…
— Постой, Деваяни. Мой августейший супруг был могущественным королем, прославившимся своими победами. Кшатрий по касте, великий воитель Нахуша не допустил бы, чтобы в его дворце с принцессой из касты кшатриев обращались как с прислугой. Я тоже считаю это недостойным хастинапурского двора!
— Но я сама буду решать, кто мне прислуживает!
Так я послужила поводом для первой стычки между свекровью и невесткой.
Стычки следовали одна за другой. Деваяни росла балованным и своевольным ребенком и даже, когда подросла, ни в чем не знала отказа. Быть может, королева-мать тоже не привыкла, чтобы перечили ее воле. Свекровь с невесткой были подобны двум грозовым тучам — стоило им сблизиться, как тотчас ударяла молния. Зачем только судьба свела их под одной крышей?
Как ни странно, их постоянная война помогла мне освоиться на новом месте. Я сильно тосковала без матери, без ее нежных рук и негромкого голоса. Чуть ли не после каждой ссоры с Деваяни королева призывала меня в свои покои и всячески старалась обласкать. То ли делала она это, чтобы досадить Деваяни, то ли желала напомнить придворным, что я принцесса и одной с ней касты — не знаю. Знаю только, что мне становилось чуть полегче. Пусть даже королева выказывала чувства, которых не испытывала на самом деле, пусть это был обман, но разве обман не помогает нам переносить тяготы жизни?
Но тут произошла престранная история.
В один прекрасный день в Хастинапуру явился известный предсказатель. Узнав об этом, Деваяни немедленно потребовала, чтобы за ним послали.
Королева тоже пожелала видеть предсказателя и велела мне быть в ее покоях, когда он явится.
Посмотрев ладонь Деваяни, предсказатель объявил, что года не пройдет, как она родит сына.
Деваяни так и зарделась от радости, королева тоже была счастлива, но вдруг ей пришло в голову узнать и мое будущее.
Она усадила меня перед собой и приказала предсказателю посмотреть мою ладонь.
Мне оставалось только подчиниться.
Предсказатель долго молчал, изучая линии моей ладони.
— Линии не предвещают счастья, — тихо проговорил он наконец.
Он посмотрел на меня, опять на мою ладонь.
— Линии предвещают много горя, но когда родится сын…
Деваяни громко расхохоталась.
— Сын у моей служанки? И что же, он будет принцем, да?
Предсказатель вспыхнул — такие люди не выносят насмешек над их искусством.
— Простите меня, ваше высочество. Возможно, я глуп и многого не понимаю. Но я владею знанием, которое раскрывает передо мной будущее. Будущее этой особы ясно начертано на ее ладони. Я знаю, что говорю: ее сын унаследует престол.
Деваяни уже не смеялась, когда, резко встав с подушек, бросила предсказателю:
— О каком престоле речь? Взгляни внимательней на ее руку — может быть, ее сын унаследует шкуру издохшего льва?
Я не выдержала и, вырвав руку, бросилась вон, чтобы никто не услышал моих рыданий.
Зато ночью я наплакалась всласть. Какая девушка не мечтает о замужестве, о детях? Где та девушка, которая не металась ночами в постели, разгоряченная попытками вообразить того, кто станет ее суженым?
Разве не снились и мне эти сладкие сны? Пеплом развеялись они, когда я решила ехать в Хастинапуру.
Согласившись прислуживать Деваяни, я стала ее рабыней. Нужно ли сомневаться, что Деваяни никогда не даст мне позволения выйти замуж? А коль не быть мне ничьей женой, то и сына у меня не будет — сына, которому суждено наследовать престол… Я же прислуга! Но предсказатель так рассердился, когда ему не поверили… Как можно увидеть будущее в линиях руки? Все это сказки. А если и не сказки, что толку мне об этом думать!
Как слабенький росток пробивает себе путь к солнцу через тяжкую могильную плиту, так прорастали слова предсказателя в моей душе. Шармишта, которая не уронила ни слезинки, прощаясь с отцом и матерью, плачет теперь в глухом одиночестве хастинапурского дворца. Хорошо, что не видят мои родители меня сейчас…
О, день отъезда! Впервые мне предстояло покинуть дворец, в котором я прожила всю жизнь. Отец стоял прямой и неподвижный — как гора. Я опустила глаза и подошла к его благословению — и вдруг отец рухнул и простерся у моих ног! В растерянности я сначала отпрянула, потом хотела поднять отца… Отец сам встал и, молитвенно соединив ладони, сказал:
— Дочь моя милая, я недостоин знаков твоей преданности. Теперь я вижу в тебе не дочь, но мать. О матушка, мы, твои дети покорные, молим тебя благословить нас!
Во мне все задрожало.
— Отец, — спросила я, — будь я не дочерью твоей, а сыном, который готовится к битве, какие чувства ты бы испытывал?
— Я бы гордился сыном!
— Тогда гордись мной! Я, твоя Шама, отправляюсь в поход. Благослови меня, отец!
Отец послал со мной в Хастинапуру моих служанок, которые относились ко мне по-прежнему, как к принцессе. Собственно, так относились ко мне все при хастинапурском дворе. Меня никто не пытался там унизить, я никому не прислуживала. Одной только Деваяни. Когда же я освобождалась от ее поручений, мне было нечего делать и нечем занять себя. Часы тянулись томительно и тоскливо, я изнывала от пустоты. В конце концов я нашла себе занятие: я с детства любила рисовать. Теперь я отыскала кисти, краски, доски и отдалась живописи.
Не знаю, хороши ли были мои рисунки, но радости они мне доставляли много. Я могла подолгу бродить по дворцовому парку, запечатлевая кистью пугливую красоту оленей, яркость павлиньего оперенья, змеиную гибкость лебединых шей. А как пышно наряжала себя земля изобилием цветов, лиан, деревьев! Всякий раз неповторимы были восходы и закаты, весенние лунные ночи, темнеющее серебро реки под дождем, ровная зелень осенних полей, узоры обнаженных ветвей на фоне чистой зимней синевы.
Живопись вновь пробудила мою душу. Я вновь прозрела к многообразной красоте жизни и понемногу начинала понимать ранее скрытое от меня. Сама суть жизни заключена в мимолетности ее проявлений.
С королем Яяти мне почти не случалось встречаться. С первого же дня Деваяни постаралась устроить так, чтобы я не попадалась королю на глаза. Причину легко было угадать: король испытывал неловкость в моем присутствии и явно избегал моих услуг. Когда он видел меня с подносом в руках, то с неудовольствием спрашивал, куда девалась челядь, и посылал меня за слугами.
Однажды король Яяти кликнул из своего покоя, чтоб ему подали воды, и я вошла с подносом.
— Зачем здесь ты? — сердито спросил он. — Пришли кого-нибудь из слуг!
— Я тоже прислужница.
— Можешь быть прислужницей у Деваяни. Не у меня.
Его величество любил бетель, и обыкновенно Деваяни собственноручно заворачивала в свежий бетелевый лист толченый арековый орех с пряностями.
В тот день Деваяни лежала в своей опочивальне, а я обмахивала ее опахалом, Яяти пришел за бетелем. Было очень душно, Деваяни не хотелось двигаться, и она распорядилась, чтоб я приготовила бетель для короля.
Жуя бетель, Яяти встал перед зеркалом и вдруг сказал:
— Ого! Посмотри на мои губы!
— Что такое?
— Видишь, как они покраснели от бетеля? Не зря говорят, что из милой ручки бетель краснее!
— Неужели? — холодно уронила Деваяни.
Ах, не нужно было его величеству так шутить! В тот день Деваяни измучила весь двор придирками и капризами.
А король после этого взял в привычку, если Деваяни не было поблизости, спрашивать, не приготовлю ли я ему бетель. И кончилось тем, что я стала постоянно носить при себе бетель, а Яяти иной раз, жуя мой бетель, громко говорил Деваяни:
— Какой красный сок!
С чем сравнить память? С мотыльком? С детьми, играющими в прятки? С оттенком цвета, сообщающим картине сочность? Со вспышкой молнии? Не знаю.
Но бывают вещи, которые память как будто старается подальше спрятать…
…С великой пышностью Хастинапура праздновала свадьбу молодого короля. Астрологи с особым тщанием вычислили и день, и час, и миг для благословенного союза.
Я твердила себе, что не смею выглядеть несчастной в этот день. Судьба Деваяни возвела ее на трон, моя судьба низринула меня в бездну. Кто может спорить с судьбой? Величие — в покорности. А коли так, то почему должна Шармишта противиться своей доле?
Но не судьба враг человека — он сам себе самый страшный враг. Мое спокойствие бесило Деваяни — может быть, ей недоставало вида моих заплаканных глаз для полного счастья. Ну, а я дала себе клятву держаться по крайней мере до тех пор, пока Деваяни не отведут в покои мужа. Мне казалось, будто я одержала великую победу. Я рано торжествовала, ибо, проходя мимо меня, Деваяни распорядилась:
— Шармишта, его величеству пришелся по вкусу бетель, который готовишь ты. Приготовь бетель, разложи на блюде и жди перед королевской опочивальней. Когда я позову, подашь его. Без моего зова не входи и не стой под самой дверью. У челяди есть дурная привычка — подслушивают разговоры, а потом разносят сплетни. Я этого не люблю. Стой в стороне и не вздумай уйти спать — его величество сегодня поздно заснет, а остальных слуг я отпустила.
Не проще ли было приказать, чтобы блюдо поставили у ложа?
Я приготовила бетель, уложила его на золотое блюдо и села в уголок. Спустя немного времени прошел король. Я предложила ему бетель, но он нетерпеливо отвел рукой блюдо. Меня он просто не заметил — служанка! Неудивительно, за дверью его ждало прекрасное создание, чьей красоте могла бы позавидовать небесная танцовщица Тилоттама, так до меня ли ему было?
Дверь затворилась. Я стояла, прижимая к груди ненужное блюдо, и мысли мои неслись ураганом. Не поссорься я с Деваяни в тот злополучный день, я не была бы столь унижена сегодня. Но не в том только была моя мука. Мне так хотелось знать, какое оно — слияние в любви!
Вдруг мне почудилось, что я слышу рассерженный голос Деваяни…
Как? В первую ночь любви? Я столько слышала о неземном блаженстве, венчающем союз влюбленных, столько стихов читала: кубок звенит, пока льется в него влага, но, заполнившись до краев, стихает. Когда сердца полны любви, словам не остается места.
Но сомневаться было невозможно: гневные слова Деваяни доносились до моего слуха из королевской опочивальни — и приглушенный голос Яяти…
Дверь рывком распахнулась, вылетела Деваяни. Я шагнула вперед с моим блюдом. Деваяни обожгла меня взглядом, отшвырнула блюдо и бросилась вон, топча рассыпавшийся бетель.
Первая ночь вместе. Ночь, из которой должно родиться супружество. Ночь, от которой юные супруги ожидают свершения таинства, неизведанного ими дотоле. Ночь, воспетая поэтами, — слияние двух рек, поцелуй земли и неба. Но нет! Как бы прекрасны и возвышенны ни были стихи, никакими словами невозможно передать трепетное предощущение единения, которое обещает эта ночь.
Смеркалось. Огромные толпы стекались к дворцовой площади на праздник огней в честь королевской свадьбы, Я стоял на верхней террасе, всматриваясь в вечереющее небо, где звезды медлительно появлялись одна за одной меж деревьев, как туго свернутые бутоны среди листвы.
Время остановилось. Небо изливало ночь на землю, и она понемногу наполнялась темнотой, как чаша, в которую неспешно вливается густая винная струя. Неторопливость природы была мне нестерпима.
Деваяни так близко. И так отдалена. Облик Деваяни множился перед моими глазами: Деваяни в мокрых одеждах, прилипших к телу, выступает из колодца… Деваяни смеется… Хмурит брови… Деваяни, сверкая украшениями, сидит рядом со мной перед жертвенным огнем… Сколько ни упиваюсь я ее несравненной красотой, мои глаза все жаждут… Сердце мое рвется познать Деваяни, скрытую пока множественностью обликов.
И вот я распахнул дверь в мою опочивальню.
Деваяни полулежала на парчовом ложе. Глаза ее мерцали. Пылая нетерпением, шагнул я к ложу. Деваяни потянулась навстречу мне. Я произнес с улыбкой:
— Правой рукой я коснулся красавицы, помогая ей выбраться из колодца. Желает ли она снова опереться на мою руку?
Я ожидал, что Деваяни улыбнется мне в ответ.
Она молча поднялась на ноги. На ее сияющем лбу прорисовалась морщинка, ноздри затрепетали — я не понимал, был ли то испуг, неудовольствие или любовное притворство?
— Прекрасная Деваяни, — продолжал я, — мой отец одержал победу над богом Индрой. Мне предстоит свершить не меньший подвиг…
Конечно, я надеялся, что Деваяни прильнет ко мне и в нежном смущении скажет, например:
— Зачем нам вспоминать о войнах, когда мы вместе?
Или другое:
— Я поведу твою колесницу!
А я бы ей ответил:
— Если ты со мной, я покорю бога Индру, чтобы спросить, видал ли он на небе красоту, подобную твоей!
Однако Деваяни не дала мне даже раскрыть рта.
До чего прекрасна женщина во гневе! Я позабыл слова, просто привлек Деваяни к себе и, опуская ее на ложе, склонился к ее запрокинутому лицу.
Деваяни выскользнула из моих объятий с силой и гибкостью разъяренной кобры. Я был ошеломлен! Конечно же, я знал, как Деваяни вспыльчива и своенравна. Еще бы — чего стоило одно ее настояние иметь своей прислужницей принцессу Шармишту. Но все же я ее муж! Как она может так вести себя со мной?
— Деваяни, я не понимаю, — начал я, сдерживаясь с немалым трудом, — может быть, тебе что-то наговорили?..
— Здесь нечего понимать. И я никого не слушала!
— Тебя оскорбили?
— Еще бы!
— Но кто посмел?
— Да ты! В эту благословенную ночь, в счастливейший час моей жизни — мой супруг приходит пьяным! Отвратительный запах…
Я опешил…
— Я — пьян?! Я пил вино, но, на мое счастье, я не брахмин, а кшатриям вино не возбраняется!
Гнев и печаль смешались в моей душе. Все осквернить, всю тайну этой ночи — и из-за чего?
— Ты не брахмин, но я дочь брахмина! — не унималась Деваяни. — И не забудь: я дочь святого Шукры, я не выношу этот гадкий запах!
— Я не забыл, что ты дочь Шукры, Деваяни. Но ты моя жена. Жена кшатрия, которому не возбраняется вино. К тому же, всем известно, твой отец…
— О, это было раньше! Отец давно не притрагивается к вину! А он вообще всегда считал вино злом!
— Кто это — он?
Деваяни прикусила язык.
— Кого ты имела в виду?
Подозрение закрадывалось в мое сердце.
— Я жду! Чего ты испугалась?
— Я испугалась?! Я говорю о Каче! И не боюсь назвать его имя!
Кача! Меня кольнула ревность.
— Деваяни.
Я знаю, что мой голос был и сух и резок.
— Ты во дворе королей Хастинапуры. Это не обитель святого Шукры и не хижина Качи. Я — Яяти, король Хастинапуры, а не послушник богобоязненного гуру. Здесь я властелин всего, и ни Кача, ни премудрый Шукра не смеют вмешиваться в мои дела! А ты — моя жена, и твой первейший долг — радеть о моем удовольствии.
— Сам радей о своем удовольствии! — взвизгнула Деваяни и, хлопнув дверью, выбежала вон.
В тоске и бессилии рухнул я на брачное ложе.
Как страшно был проклят мой отец: и дети короля Нахуши не изведают счастья…
Вот она, ночь благословенного свершения. Мог ли я думать, что проклятие погубит даже первую ночь любви. Возбуждение плоти и упадок духа не дали мне заснуть до самого утра.
С трепетом ожидания вошел я в этот брачный покой. Как я желал Деваяни, желал познать и тело ее и душу. Яяти был готов к любви возвышенной, прекрасной, чистой, он жаждал не наслаждения — любви. И вот…
Я вспоминал об Алаке, о ее смерти.
В день коронации мать благословила меня с такой любовью, с такой радостью! Она не могла наглядеться на меня в парадном королевском одеянии, при всех регалиях власти. И вдруг заметила, как Калика, моя кормилица, мать погубленной Алаки, украдкой утирает слезы. Одна мать ликовала, другая проливала слезы.
— Вон из дворца! — приказала королева. — Сейчас же убирайся к сестре в деревню и не смей показываться мне на глаза! Ты что, не знаешь — слезы в такой день предвещают дурное!
Я ужаснулся бессердечию матери. И силе своего гнева на нее я ужаснулся тоже, хоть знал, что не оставлю неотмщенной гибель Алаки.
Мстил матери я тем, что едва разговаривал с ней. Впрочем, мы почти не виделись. Я много пил и редко бывал во дворце, предпочитая проводить время на охоте.
Мать приглашала в Хастинапуру принцесс из соседних королевств, но я всех отвергал — назло матери. Может быть, мать догадывалась, что причина — в смерти Алаки, но мы с ней избегали упоминания о произошедшем. Жизнь томила меня, и я искал, искал чего-то, не зная сам, что хотел бы отыскать.
В таком настроении уехал я охотиться к подножиям Гималаев; разгоряченный преследованием лани, заблудился в асурских владениях и возвратился в Хастинапуру с невестой. С Деваяни.
Поистине, то была любовь с первого взгляда! И обстоятельства нашей встречи были столь поэтичны и так взволновали меня. Мне чудилась какая-то тайна во всем этом…
Это правда: Деваяни ослепила меня своей красотой, и я влюбился в нее. Но к любви примешивалась и сладость мести: мать мечтала о невестке, которую она сама выберет, о принцессе из касты кшатриев. Я же привезу в Хастинапуру дочь святого брахмина, зная, что матери будет трудно примириться с этим. Но мать обрекла на смерть Алаку по гнусному навету, опасаясь, как бы сын не потерял голову из-за простолюдинки, не женился на ней — а подумала она при этом, какую боль мне причиняет? Бедная, ни в чем не повинная Алака…
Была и еще одна причина, по которой я вступил в брак с Деваяни. Я надеялся, породнившись со святым Шукрой, умолить его найти способ снять проклятие, тяготеющее над всем нашим родом.
Не подумав о прошлом или будущем, не подумав, чисты ли мои побуждения, я с превеликой охотой женился на Деваяни.
Деваяни стремилась воссесть на трон Хастинапуры — и я столь же страстно желал, чтобы она сидела рядом со мной.
Но премудрый Шукра оказался не совсем таким, как мне представлялось. Великий гуру не чаял души в единственной дочери, но в слепом обожании воспринял ее брак с могущественным королем как нечто само собой разумеющееся и менее всего заботился о том, чтобы завоевать расположение августейшего зятя.
Удивило меня и его отношение к Шармиште. Шармишта принесла себя в жертву ради того, чтобы Шукра не оставил асуров, чтобы отвести беду от своей страны. Нет сомнения, Шармишта проявила величие духа. Однако Шукра, аскет, прославленный своей святостью, в конце концов, просто человек, умудренный жизнью, друг и гуру короля Вришапарвы, — разве он не обязан был хоть словом утешения помочь Шармиште?
Возможно Шукра поглощен столь высокими мыслями, что ему трудно понять обыкновенные человеческие чувства. Недолгого времени, что я провел в асурском королевстве, достало, чтобы увериться, сколь высоко ставят себя и отец и дочь перед остальными.
Какой отец не уронит слезу, провожая дочь в ее новый дом после замужества? Прослезился и святой Шукра. Однако он тут же отвел меня в сторону со словами:
— Принц, Деваяни — моя единственная дочь. Ее счастье — это мое счастье, помни. И не забудь, что нет на земле ничего могущественней моего благословения. Ты видел, как принужден был смириться король Вришапарва, как низко пала Шармишта. Предупреждаю тебя: не обижай Деваяни, не забывай, что ее обида — это моя обида.
Я полагал, что он и к Деваяни обратится со словами назидания: в таких случаях полагается советовать новобрачной заботиться о домашнем очаге, угождать мужу, скромно вести себя в новой семье. Шукре это, видно, и в голову не пришло.
Ну что же, подумал я, он человек великой мудрости, что ему до мирских, житейских дел! Я простился с ним, убежденный, что мне его мудрость недоступна.
Было уже далеко за полночь а я все метался, не в силах заснуть. Начав вспоминать, я уже не мог остановиться.
Меня приводила в бешенство и мысль о том, что весь дворец наверняка не спит — за каждой дверью шепчутся о том, как убежала невеста из брачного покоя короля. Да слыхано ли такое? Что могло между ними произойти? Чем высокородней человек, тем больше глаз следит за ним. А случившееся этой ночью едва ли могло стрястись в самой нищенской из лачуг, не говоря уже о королевском дворце…
Неугомонное существо — человек, И зачем только наделил его бог воображением?
Сейчас Деваяни, конечно, тоже не может заснуть… Она посмотрится в зеркало, на цыпочках подойдет к моей двери, тихонько проскользнет ко мне, шепнет:
— Прости меня, Яяти, муж мой!
Я обниму ее, скажу:
— Деваяни, любимая! Мне следовало помнить, ты выросла в доме человека святой жизни. Прости меня и поверь, что больше никогда Яяти не приблизится к тебе с губами, пахнущими вином. Если хочешь, я готов поклясться тобой, что больше не коснусь вина. Нигде и никогда.
Деваяни обовьет меня руками и ответит:
— А ты, ты вырос во дворце. Король из касты воинов, ты был взращен, чтобы повелевать и воевать. Вино необходимо мужу действия. Я была неправа, я не смела осуждать тебя за то, в чем ты нуждаешься… Но как мне быть, если запах вина мне кажется непереносимым? Молю тебя лишь об одном — не пей вина, когда идешь ко мне!
Часовой ударил в гонг.
Прошел еще час.
Я поймал себя на том, что вслушиваюсь в тишину и ожидаю звука шагов Деваяни. Но все было тихо.
Я поднялся с ложа. Сжигаемое страстью тело и воспаленный обидой разум — они жалят как змеи. Пусть ранка едва заметна, но яд смертелен.
Подойдя к окну, я всматривался в непроглядность ночи, Я разделил с Деваяни престол в надежде на любовь, более возвышенную, но и более пылкую, чем та, которую мне дарили Мукулика и Алака. Но оказалось, что на ложе, устланном цветами, меня жалят змеи…
Я король. Король разгневанный. Любовные утехи я могу найти везде. Я король, я воин, я властитель, и стоит мне пожелать, как, начиная с этой ночи, прекраснейшие женщины земли будут делить со мной вот это ложе.
Наутро я проснулся в холодной ярости. Я не хотел оставаться во дворце и приказал готовить большую охоту.
В дверь постучали — вошла запыхавшаяся Шармишта. Она почтительно склонилась передо мной:
— Ее величеству нездоровится со вчерашнего вечера. Только что у нее побывал придворный лекарь, который сказал, что для тревоги нет причин. Но если ваше величество соблаговолили бы зайти к ее величеству, то это подействовало бы на нее лучше всяких лекарств.
Шармишта говорила, а ее личико светилось добротой и нежностью — так светит заходящее солнце. Я неожиданно сообразил, что видел прошлой ночью под дверью брачного покоя прислужницу — в руках она держала блюдо…
— Шармишта, — спросил я, — это ты стояла ночью с блюдом? Шармишта опустила голову, и я понял, что то была она. Как же мог я не узнать ее? Неужели я действительно выпил слишком много вина?
Неверно истолковав мою задумчивость, Шармишта сказала:
— Ваше величество, я с детства дружила с королевой Деваяни. Она всегда была несколько вспыльчива. Не принимайте это близко к сердцу….
И, чуть запнувшись, продолжила:
— Прислужнице не приличествует разговор о поэзии, но не напрасно все поэты пишут: без горечи размолвок не распознать всей сладости любви.
Я слушал ее, и мое сердце согревалось. Шармишта ищет оправданий для Деваяни, которая прошедшей ночью опять оскорбила ее чувства, заставив стоять под дверью брачного покоя.
— Кто научил тебя доброте? — полушутя спросил я.
— Разве для всего нужен учитель? — ответила она вопросом на вопрос.
— Истина познается у ног учителя — как еще? Доброта — это любовь, а любовь — высшая истина, и тайна ее больше, чем даже тайна сандживани!
— Если желаете, ваше величество, я назову вам имя моего гуру — Кача его зовут!
— Кача? — изумился я.
— Не соблаговолит ли ваше величество пройти в опочивальню ее величества? — заторопилась Шармишта.
Я отправился к Деваяни. Смятение и ярость улеглись от разговора с Шармиштой. Я был готов прощать.
Была ли Деваяни нездорова или притворялась? Она выглядела бледной, ее лицо походило на луну, едва просвечивающую сквозь облака. Я взял ее руку в свою. Касанием мы выразили то, что не могли сказать друг другу ни словами, ни взглядами. Я склонился к Деваяни и поцеловал ее отуманенные слезами глаза. Деваяни плотнее стиснула мою руку и неожиданно сказала тихонько, как говорят сквозь сон:
— Больше не надо…
Это она о вине?
Я почувствовал себя задетым. Но ведь Деваяни нездоровится. Моя Деваяни больна! И я не должен делать ничего, что может ее огорчить.
Ее пальчики, гладкие, как цветочные лепестки, скользнули по моей руке.
— Ради меня… больше не надо…
Деваяни уже улыбалась.
— Ну обещай — ради меня!..
Я улыбнулся одними губами и сказал:
— Ради того, чтоб эти пальчики вечно меня ласкали, я готов дать сотню обещаний!
— Не будь так легкомыслен! Я хочу, чтобы ты поклялся — ну поклянись, как если бы ты клялся у ног моего отца!
Я с трудом сдержался. Но все же сделал так, как хотелось Деваяни, и выдавил из себя слова клятвы.
Деваяни просияла. Не любовь была в ее глазах, а торжество. Торжество прекрасной женщины, гордой силой своей красоты, перед которой падает ниц мужчина.
Я потерпел сокрушительное поражение в моей первой любовной битве.
Слово свое я держал свято — не притрагивался к вину, и мы жили с Деваяни в мире и согласии.
Я хорошо помню эти дни. Собственно, дней я не помню. Конечно, были и дни — всплывало солнце и разлучало нас на целые четыре смены стражи. Дни были промежутками между ночами, когда Яяти неутомимо плыл и плыл по волнам блаженства, погружался в лотос, как росинка.
Я ненавидел утреннее щебетанье птиц в саду. Едва заслышав птичье пение, Деваяни поспешно поднималась, чтобы удалиться в свои покои.
— Они обезумели, эти птицы, — говорил я ей. — Луна их слепит своим сиянием, и птицам кажется, что встало солнце. На самом деле ночь еще длится.
Деваяни настаивала, я же пугал ее:
— Когда Урваси-небожительница оставила моего деда, он ушел скитаться по лесам. Смотри, как бы и я не убежал…
Я целовал ее еще и еще, но когда Деваяни отстранялась, я жаждал все новых поцелуев, как воды в жару.
А Деваяни нежно упрекала меня:
— Остановись… Нельзя же столько…
— Последний раз…
— Но это не последний…
— Ты выросла в обители и не знаешь арифметику любви. По этой арифметике всякий раз — последний, пусть даже дальше будет еще сотня или тысяча…
Воспоминания тускнеют в памяти, но эти… Не знаю почему, мне кажется, чем дальше их относит в прошлое, тем они ярче.
Ночи, танцуя, вступали в мою опочивальню, звенели звезды, как бубенчики на щиколотках танцовщицы, ночные запахи изливались кувшинами меда. Я пил и пил, но чем я больше пил, тем больше жаждал. А ночи, как спокойные озера, покачивали лотосы любви на темных водах…
Зачем пытаться рассказать об этом?
Считается, что неприлично открыто говорить о плотском счастье. Но почему? Мы мечтаем о вечном блаженстве для души, не смея даже заикнуться о блаженстве, которое рождается из единения мужчины и женщины. Разве оно постыдно? Оно недолговечно. Благоуханные воспоминания любви улетучиваются, лепестки осыпаются, и обнажаются острые шипы…
Я старался сотворить для нас с Деваяни отдельный мир… В том мире я не был сыном короля Нахуши и не нес на себе проклятья, а Деваяни не была дочерью могущественного святого. В том мире, если смерть призвала бы Яяти, Деваяни откликнулась бы на зов. Если вечность повлекла бы к себе Деваяни, Яяти вышел бы ей навстречу. В том мире Деваяни, не задумываясь, отвернулась бы от небес, если бы Яяти был обречен на муки ада, а соверши Деваяни страшнейшее из преступлений, все равно Яяти готов бы был сложить голову ради нее.
Такой была жизнь в моих мечтах…
Ей всякий цвет был к лицу. Как небо, которое красят любые облака, Деваяни была прекрасна во всем, что ни наденет. На ней и драгоценные украшения искрились ярче, и любая прическа ей шла. И Деваяни любила свою красоту. Она могла проводить долгие часы перед зеркалом, тщательно убирая себя. Мне это нравилось. Мне нравилось смотреть на нее перед зеркалом, но только с одним условием — наряженная и прекрасная Деваяни должна была быть неподалеку от меня. Днем тоже я этого хотел.
Хотел. Мое желание не угасало, но было во мне и другое чувство — нежная и чистая любовь. Как яростно ни обжигало солнце, не спадал и легкий ветерок.
Деваяни не верила этому. Возможно, ей казалось, что любят только женщины, мужчине же доступна одна лишь страсть. Моя августейшая супруга, наделенная совершенной красотой, любила собственное совершенство, как богу поклонялась ему, как храмовое изваяние убирала себя — а я здесь был ни при чем. Деваяни жила только собой и только для себя.
Шармишта рассказала мне, что Деваяни искуснейшая танцовщица, и мне, конечно, захотелось увидеть ее в танце. Однако Деваяни небрежно осадила меня:
— При дворе полно танцовщиц.
Живя в отцовском ашраме, она радовалась всякой возможности показать свое искусство. Но теперь Деваяни была королевой, и ей казалось, что, танцуя, она роняет свое достоинство.
Деваяни очень любила говорить о себе. Или о могуществе святого Шукры. Она иной раз проявляла ревность, но только потому, что желала полностью подчинить меня себе.
С тех пор как я неудачно пошутил по поводу бетеля, который Шармишта готовила лучше, Деваяни старалась убрать Шармишту с моих глаз.
Я хранил в шкатулке отливающий золотом локон Алаки. Деваяни увидела у меня шкатулку, пожелала узнать, что в ней, и, открыв крышку, ледяным голосом спросила:
— И где же теперь эта твоя девица?
— Она была моей названой сестрой, Деваяни!
— Но если ее больше нет, зачем здесь этот локон?
— На память…
— Если я завтра умру, тебе потребуется прядь моих волос, чтобы вспомнить обо мне? А без этого что, забудешь?
Деваяни хотела выбросить золотую прядку.
Мне стоило великого труда удержать ее.
Меня постоянно терзает моя неспособность изложить словами то, что я хочу сказать. Я все время сбиваюсь, все время уклоняюсь от главного. Неужели разум не в силах заставить сердце раскрыться до самого донышка. Как хитро утаивает сердце свои секреты. Сколько потайных дверок в человеческом сердце? Стыд, привычки, обычаи, приличия — я должен все отбросить в рассказе о первом годе нашей с Деваяни супружеской жизни. Увы.
Немыслимо трудно!
Только в одном уверен я: я знаю, что терзался собственным несовершенством. Я жаждал испытать всю полноту жизни, а несовершенство и тела моего, и духа мешало мне.
Деваяни дарила мне телесное блаженство, но не бывала она щедрой в своих дарах. С самого начала в ней не было избытка жизни, который изливался бы в меня. Потом настало время, когда Деваяни совсем охладела ко мне. Когда я входил в опочивальню, нередко Деваяни притворялась, будто спит. Я тихонько приближался к ней и осторожно будил поцелуем. Не жар встречали мои губы, но прохладу. Когда-то в походе я поцеловал каменное изваяние богини, Деваяни напоминала его. От этих поцелуев молния не пробегала в моей крови. Я оставался одиноким, несовершенным, незавершенным, лишенным полноты жизни, к которой я так рвался, мучимый незаконченностью бытия. Слепец, поднявший к солнцу голову. Даже когда наши тела соединял единый ритм, наши души не соприкасались.
Мукулика научила меня тому, что любовь может быть естественным укрытием от страха и тоски. Любовь Мукулики была лесной тропинкой — потаенной, неведомо куда ведущей, едва протоптанной в колючем кустарнике.
Любовь Деваяни была совсем другой — ни тайны, ни терниев, ни вины. Супружеское счастье, благословенное и богом и людьми. Эта любовь была как королевская дорога — устланная цветочным ковром, прямая и широкая.
Но я-то брел по ней, как одинокий странник.
Я ждал, что любовь распустится цветком и напоит жизнь нежным благоуханием.
Такой любви я не познал с Деваяни.
Была ли между нами душевная близость? Или хоть понимание? Нет.
Если б нашлось для Яяти место в сердце Деваяни, то, может быть, и жизнь моя пошла бы по-другому. Может быть, опять пустые выдумки. Кто знает, что может, чего не может быть? А правда в том, что супружество с Деваяни, прекраснейшей из женщин, не дало мне удовлетворения. И это — единственная правда.
Что такое голод по любви? Это просто голод: как хочется есть в полдень, или спать ночью, или пить. Голод по любви телесной знаком всякому подростку. Я говорю не об этом. О голоде души, которой недостает любви… Столько раз Деваяни лежала в моих объятиях, а я умирал от нестерпимого одиночества. Мне чудилось, что я на необитаемом острове, где никакая жизнь даже следа не оставила на песчаной почве…
Довольно быстро я понял, что обречен на одиночество, но я не мог, просто не мог вынести его. Я нуждался в друге, в поверенном, в товарище, с кем я мог бы поговорить, облегчить душу, пошутить, наконец. Я мечтал о возлюбленной, которая не вздрогнула бы даже от укуса скорпиона, только бы не потревожить мой сон. Я мечтал о друге, который понял бы мои золотые сны и не осудил бы меня за то, что я их недостоин. Я мечтал о товарище, который внушил бы мне уверенность в том, что, окажись мы вдвоем на необитаемом острове, мы все разделим пополам — и жизнь и смерть.
Однажды я сказал Деваяни, что есть у меня желание, которое едва ли выполнимо в этой жизни.
— Какое из желаний короля Хастинапуры может остаться неисполненным? — усмехнулась Деваяни.
— Желание быть бедным.
— Ты хочешь быть бедным?
— Я думаю иной раз о могущественном противнике, который вторгнется в пределы Хастинапуры… В битве разгромлены мои войска, но нам с тобой переодетыми удается бежать. Никем не узнанные, поселились мы вдвоем в горах. Я хожу на охоту, а ты готовишь простую пищу из того, что я добуду. Ночью ты прижимаешься ко мне, услышав шорох в кустах, — а вдруг это змея? А если светлячок закружится над нами и бросит трепетный свет на наши лица, ты зальешься краской, потому что будешь знать — это богиня леса хочет видеть, как мы друг друга любим.
Я совсем было увлекся, но Деваяни прервала мои мечты:
— Ты по ошибке родился во дворце короля Нахуши — тебе бы сыном виршеплета родиться!
Но она-то вышла замуж как раз за сына короля, ее привлекли королевское величие и престол! Деваяни желала быть королевой, и ради этого она была согласна даже делить со мною ложе.
Сознание того, что не я нужен Деваяни, а мой титул, не давало мне покоя.
Мне было худо оттого, что я все понимал. Но в то же время я потакал любой причуде Деваяни, я был готов на все ради нее. Она могла унижать Шармишту, ссориться с королевой-матерью, изводить двор своими выдумками — я ничему не противился. При дневном свете я видел недостатки Деваяни, но наступала ночь, я снова рвался к ней, хоть плакала моя душа. Я все больше запутывался в силках ее женских чар. Может быть, Деваяни верила, что дарит мне счастье… Тоски моей она не понимала.
Возможно, те, кто живет собой и поглощен собой, кто не видит в мире никого, кроме себя, становятся калеками: их разум слепнет, душа их глохнет.
Деваяни видела лишь то, что ей хотелось видеть, и так, как ей хотелось.
Вскоре после нашей свадьбы столица устроила пышное празднество в честь короля и королевы. Что ни вечер — спектакли, танцы, музыка, прочие увеселения. Обычай требовал, чтоб королевская чета показывалась на каждом из них. Деваяни была средоточием восторгов, она сияла красотой, народ не мог налюбоваться юной королевой.
В первый вечер празднества давалось представление о жизни моего прадеда, короля Пуруравы.
Мой прадед увел с небес апсару Урваси. Небожительница снизошла на землю с условием, что никогда не увидит короля без одежд. Когда же король нечаянно нарушил условие, Урваси покинула его. Король в отчаянии искал ее по свету и, наконец, настиг на берегу лесного озера. Он молил Урваси о прощении, но небожительница оставалась непреклонна. Тогда король сказал, что, если Урваси не вернется к нему, он бросится в озеро со скалы. Урваси отвечала:
— Не лишай себя жизни, король. Помни, невозможно завладеть навеки сердцем женщины, ибо ее душа, как волчица, ненасытна — ей нужна все новая и новая любовь.
С этими словами Урваси растаяла в воздухе.
Заключительная сцена драмы — исчезновение Урваси и безнадежное отчаяние короля, приникшего к голой скале, — заставила прослезиться многих зрителей. Одна лишь Деваяни радостно забила в ладоши, с победительной улыбкой глядя на меня. Ей, видимо, мнилось, что она — Урваси-небожительница, а я — новый Пурурава. Толпа недоуменно смотрела на королевскую чету… Впрочем, я не хочу об этом вспоминать.
На другой вечер было назначено представление: история Агастьи и Лопамудры из «Ригведы». Агастья был ученым брахмином, а Лопамудра — принцессой из касты кшатриев. Их союз был неравен, как и наш. Полушутя, сказал я Деваяни:
— Вот роли, которые подходят нам с тобой: я мог бы сыграть Агастью, а ты — Лопамудру.
Деваяни только усмехнулась.
Начался спектакль.
Святой долго хранил обет безбрачия, даже взяв в жены Лопамудру. Но однажды Агастья обратился с такими словами к своей супруге:
— Всякий рассвет возвещает рождение нового дня. Всякий новый день приближает нас к старости, гасящей пыл страстей. Нет человека, который избежал бы этой участи. Возлюбленная Лопамудра, для чего же мы до времени торопимся испить горькую чашу?
Однако Лопамудру мучают сомнения — она помнит, что муж ее связан обетом.
Агастья продолжает:
— Творец создал мужчин и женщин отличными друг от друга и наделил неизъяснимой сладостью единение мужского начала с женским. Значит, оно угодно творцу.
После долгих колебаний Лопамудра признается:
— Женщины, как и мужчины, жаждут сладостного мига единения, но мужчины говорят о том, а женщинам положено смущаться.
Зрители были в восторге. Но Деваяни поджала губы и уронила:
— Как глупа эта Лопамудра! Ей следовало повести себя как Урваси!
Зато ей понравилась комическая оценка, в которой принц переодевался танцовщицей и дурачил придворных.
Деваяни задумчиво сказала:
— Принц хорошо всех разыграл… Любопытно, ты мог бы так? Кого бы ты сумел изобразить?
Я пожал плечами.
— Отшельника, пожалуй, — продолжала Деваяни. — Ты лучше всего выглядел бы в роли отшельника: длинные волосы и борода, коралловые четки на шее, деревянные сандалии, в одной руке — чаша для подаяния, в другой — свернутая оленья шкура. Мне так легко вообразить тебя в этом виде!
Деваяни расхохоталась.
Я поддержал шутку:
— Жаль только, я еще ребенком поклялся матери, что не уйду в отшельники.
— Поживем, — увидим, — ответила Деваяни.
C севера все чаще прибывали гонцы с вестями о том, что на границе снова начались стычки с дасью. Отец когда-то предпринял поход и усмирил непокорные племена севера, теперь же они опять подняли голову. Необходимо было показать им силу Хастинапуры, пока они вконец не осмелели.
Я решил сам повести хастинапурские войска. Был выбран день, когда положение звезд благоприятствовало выступлению в поход. Занятый приготовлениями, я едва замечал, как летело время и приближался назначенный час.
Я полагал, что Деваяни будет опечалена, будет бояться за мою жизнь. Но она сохраняла спокойствие.
— Как мне трудно оторваться от тебя, — сказал я ей в последнюю ночь.
— Это действительно ты следовал за конем победы? — насмешливо спросила Деваяни.
На рассвете я испросил благословения у матери. Теперь Деваяни предстояло совершить обряд проводов мужа. Шармишта уже держала наготове серебряный поднос с зажженным светильником, свежесорванными листьями священного тулси, открытой коробочкой красного кумкума и другими ритуальными предметами. Деваяни протянула было руку к подносу, но в этот самый миг влетела запыхавшаяся служанка с объявлением, что к Деваяни прибыл гонец.
Деваяни заспешила к гонцу.
— Ваше величество, — зашелестели встревоженные жрецы, — благоприятный миг… ваше величество…
Жрецы перепугались: прервать обряд, время которого астрологи вычисляли с великим тщанием…
Мать побледнела и велела Шармиште продолжать совершение обряда.
Шармишта окунула палец в кумкум и под мантры, нараспев читаемые жрецами, отпечатала кружок на моем лбу.
Неужели может суть человека раскрыться в одном прикосновении? Деваяни была бесспорно красивее Шармишты, но ее касания напоминали холод статуи. Шармишта дотронулась до меня будто стебель вьющейся лианы.
Обведя светильник вокруг моей головы и осыпав меня рисом, Шармишта прошептала:
— Ваше величество, молю вас беречь себя…
Наши взгляды встретились. Я увидел слезы в глазах Шармишты. Шармишты — не Деваяни.
А Деваяни впорхнула в комнату, сияя радостью, со свитком в поднятой руке.
Неожиданно обратившись к матери, она вскричала:
— Ваше величество, не волнуйтесь — король возвратится с победой! Мой отец вовремя прислал свое благословение ему!
Деваяни подала мне свиток. Я прочел:
«Обитель опустела с твоим отъездом. Я живу как обычно, но все время чувствую, как мне чего-то недостает. Не знаю, всякий ли отец, выдав замуж дочь, переживает то же.
Я решился, наконец, подвергнуть себя испытанию, хоть и страшусь его. Утратив способность возвращать мертвым жизнь, боюсь, я прогневил бога Шиву, и потому мое испытание должно быть на сей раз предельно суровым. Но не беспокойся за отца, Деви. Твоего отца ничто не остановит. Пока не достигнет дух его силы, способной совершать деяния, равные воскрешению из мертвых.
Возможно, тебе покажется, что я напрасно готовлюсь принять суровые обеты и изнурить мою плоть ради этого. Знай же, Деваяни, что в этом мире сила ценится превыше всего. Твой отец обладал силой, выделявшей его среди людей, но утратил ее из-за собственной несдержанности, из-за пристрастия к вину. Сандживани давала мне власть, без сандживани я слаб и жалок. Власть — это жизнь, не обладающий властью — живой мертвец.
Прочтя это, ты поймешь, отчего я обрекаю себя на муки. Если ты отправишься ко мне без промедления, сразу по получении письма, мы с тобой простимся перед тем, как я удалюсь в пещеру.
Я жду тебя, Деваяни. Если свободен твой августейший супруг от исполнения государственного долга, пусть тоже приезжает. Я шлю ему мое благословение».
Я поднял глаза от свитка и снова встретился со взглядом Шармишты — полным надежды… вопрошающим. Шармишта ожидала, что святой Шукра пришлет и ей благословение или хоть просто о ней вспомнит. Шармишта не сомневалась, что я прочел бы это место вслух.
Я тяжело вздохнул.
Деваяни поняла мой вздох по-своему.
— Не огорчайтесь, ваше величество. Я повидаюсь с отцом и сразу же вернусь. Сердце женщины всегда в семье, даже когда она гостит в доме, вырастившем ее.
Жрецы все перешептывались, встревоженные нарушением обряда и тем, что был упущен наиболее благоприятный миг для его свершения. Теперь важно было не пропустить время, назначенное астрологами для выступления в поход.
Деваяни отмахнулась от них.
— Нужно подумать о большом жертвоприношении в помощь отцу. Чтобы он успешно выполнил обет. Мы это устроим, когда король вернется из похода.
— А если мне придется задержаться?
— Ну нет! Ты должен принять участие в жертвоприношении. Потом можешь опять вернуться к своим воинам!
Я был готов вспылить, но вмешалась мать, принявшая, к моему удивлению, сторону Деваяни, — мать радовала мысль о том, что королевское жертвоприношение привлечет во дворец святых и мудрецов со всей Арияварты.
Я склонился перед волей матери.
Деваяни просто ожила.
— Я не уеду, — объявила она, — пока не удостоверюсь, что начались приготовления к обряду. О, это будет большое жертвоприношение, мы созовем не меньше полусотни святых людей. И нужно непременно пригласить Качу…
Кача, подумал я. Чуть что — Деваяни вспоминает Качу. В чем дело? Кача довольно долго жил в обители святого Шукры. Понятно, что они с Деваяни часто встречались… и что? Влюбились? Какие чувства их соединяют?
Деваяни иной раз говорит во сне. Однажды она произнесла целую фразу… Кача, говорила она, Кача… Потом что-то о цветах — чтоб он ей к волосам их приколол… Что-то еще… Странно!
О нет, незачем приглашать Качу на жертвоприношение!
Я глянул на Шармишту — почудилось мне или нет, что и она повеселела при мысли о свидании с Качей? Правда — она же мне говорила: Кача научил ее быть доброй, а доброта — это любовь. Неужели и она влюблена в Качу? Если приезд Качи обрадует злосчастную Шармишту, принцессу в рабстве, — я согласен.
Я велел:
— Непременно посоветуйтесь с главным министром, когда будете рассылать приглашения. Я бы не желал, чтоб кого-то забыли. И пригласите святого Ангираса.
Оттого ли, что вспомнилась мне обитель Ангираса, или оттого, что, пока я скакал к северной границе, передо мной все время холодно сверкали в синеве снежные вершины Гималаев, среди которых я каждое утро выискивал глазами трехглавый пик, похожий на трезубец Шивы, — но я постоянно думал о Яти. В этот последний год Яти как-то выпал из моей памяти. Я побывал в асурском королевстве, я взял в жены дочь асурского гуру и ни разу не вспомнил, что мне говорили о намерениях брата тоже встретиться со святым Шукрой, Я даже не справлялся о Яти и понятия не имел, куда он девался, достиг ли цели своих исканий? Весь этот год я был сосредоточен только на себе и на своих переживаниях, иначе мысль о брате хоть раз, да посетила бы меня. И вот, я вспомнил Яти во время похода на север. А почему бы не отправиться к подножию Гималаев, продлив поход? Едва до дасью дошел слух, что против них выступил сам король Хастинапуры, как их летучие отряды рассеялись по джунглям, и мои воины почти не видели противника.
Свободный от ратных забот, я вполне мог отправиться на поиски Яти — я должен был узнать, где мой брат. Однако мысли о Деваяни, тоска по ней гнали меня в Хастинапуру. Осмотрев укрепления, возведенные вдоль северной границы, я поспешил обратно.
Деваяни уже вернулась из отцовского ашрама. Столица готовилась к великому жертвоприношению. Деваяни всем распоряжалась, и мне показалось, что мое возвращение из похода не обрадовало ее.
Причину ее неудовольствия я узнал той же ночью, когда Деваяни дала мне прочитать послание святого Ангираса:
«Не могу принять участие в обряде, пока не будут развеяны мои сомнения о том, что чисты и праведны помыслы Шукры, ибо велика и страшна сила, которую вознамерился он обрести…»
— Он просто завидует отцу! — негодовала Деваяни.
— Не приедет Ангирас — не приедет и его ученик Кача, — напомнил я Деваяни, но тут же, подумав, как огорчится и Шармишта, добавил: — Было бы хорошо, если бы приехал Кача. Я был с ним дружен в юности.
— Но если Кача приедет, приедет он ко мне! — возразила Деваяни. — Это я с ним дружила в юности. Он три года провел у ног отца!
Шармишту я ни разу не видел, вернувшись из похода. Когда я справился о ней, Деваяни раздраженно ответила:
— Я отослала ее в Ашокаван.
Позднее Деваяни мне сообщила причину своей немилости:
— По какому праву Шармишта совершила обряд перед твоим походом? И даже кружок нарисовала — как жена!
— Но ты же знаешь — мать велела Шармиште совершить обряд…
— Как принцессе из вашей касты! Королева-мать обращается с Шармиштой как с любимой невесткой! Не сомневаюсь, что она предпочла бы, чтоб ты Шармишту взял в жены!
Я рассмеялся:
— Какие бы планы ни строила мать, ты все равно расстроишь их!
— Это рискованное занятие! Тебе известно, что по приказу твоей августейшей матери была отравлена дворцовая служанка?
Этой темы я касаться не хотел и, опечаленный, вышел вон.
Но в ту же ночь судьба сделала мне драгоценный подарок.
Я был вне себя от счастья — у нас будет ребенок, я буду отцом. Мальчик или девочка? Если мальчик, то на кого он будет похож? Говорят, когда мальчик в мать, это сулит ему удачу в жизни. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы ребенок пошел в Деваяни, даже если родится девочка. Я каждый день буду молить бога, чтоб наши дети унаследовали красоту их матери. Деваяни — мать моих детей!
Поистине, счастьем дышала та жаркая ночь, счастливые мечты опять кружили мне голову…
Удача будто поселилась во дворце. Настал и миновал день великого жертвоприношения. Все прошло прекрасно, несмотря на то, что ни святой Ангирас, ни святой Агастья не почтили Хастинапуру своим присутствием. Это было досадно, но не более. Деваяни все ожидала Качу, но от него не было вестей.
Потом было устроено в Большом дворцовом зале обрядовое угощение брахминов. На нем присутствовала даже мать, укрывшись за занавесью, опущенной позади моего трона.
Как земля в пору цветения излучает какой-то особый свет, так женщина, растящая в себе новую жизнь, несет на себе отпечаток светлого величия, Деваяни всех ослепляла красотой, а я исполнялся гордости, видя, какими глазами смотрят на нее собравшиеся в зале.
Мы с нею обошли брахминов, касаясь в смиренном поклоне ног каждого, потом размеренным шагом поднялись по ступенькам и воссели на троне.
Я думал, что сердце Деваяни смягчилось, когда узнал, что она послала в Ашокаван за Шармиштой, но на приеме понял свою ошибку. Шармишта понадобилась, чтоб на глазах у всех обмахивать опахалом королеву Деваяни, восседавшую на троне.
Брахмины коснулись пальцами риса, благословляя трапезу. И в эту самую минуту главный министр шепнул мне:
— Прибыл святой Кача.
Деваяни расслышала его слова:
— Вели с почетом проводить его сюда. Король и королева рады приезду Качи.
— Святой Кача отказался входить в зал, ваше величество.
Деваяни нахмурилась:
— В чем дело? Старик Ангирас склонил его на свою сторону? Тогда зачем он вообще явился? Прибыл в Хастинапуру, чтобы прилюдно оскорбить нас? В таком случае…
— Ваше величество! — ужаснулся главный министр. — Что вы, ваше величество! Святой Кача прибыл не один — с ним пустынник, который выглядит безумным, и святой Кача пожелал…
— Знать ничего не хочу! Приведите его вместе с безумцем! И вот что — я считаю себя сестрой Качи. Пусть его сначала подведут к трону, я возьму прах от ног его, а потом уже усадят на почетное место среди брахминов!
Главный министр поспешил выполнить волю королевы.
Дверь распахнулась, пропуская Качу, за которым следовал пустынник. Все взгляды обратились на них. По залу пронесся неясный ропот.
Кача склонился в низком поклоне. Я не мог отвести глаз от другого… уж не сошел ли я с ума?
За Качей следовал по залу Яти.
Я оцепенел от неожиданности.
Они остановились перед ступенями, которые вели к трону. Деваяни встала и сделала шаг вперед. Обычай требовал, чтобы первым поднялся с трона я. Я медленно встал на ноги. Деваяни уже склонилась перед Качей, но его взгляд упал на Шармишту, стоявшую за троном с опахалом.
— Принцесса? — изумленно вскричал Кача. — Что вы здесь делаете?
Деваяни распрямилась, как бамбуковый росток.
— Премудрый Кача, здесь нет принцессы. Это моя прислужница.
Яти, дико озиравшийся по сторонам, вдруг впился взглядом в Шармишту.
— Твоя прислужница? — переспросил Яти. — Отдай ее мне!
— Отдать ее вам, святой человек? — поразилась Деваяни. — Отдать ее вам в жены?
Кача пытался остановить Яти, но тот не слышал и не видел ничего. Кроме Шармишты.
А я смотрел на Яти, и в моих ушах звучали слова проклятия: «И дети короля Нахуши не познают счастья…»
— Для чего мне жена? — хрипло захохотал Яти. — Я хочу превратить ее в мужчину!
По залу пробежал смешок, но тут же его сменила испуганная тишина.
Из-за занавеси раздался гневный голос королевы-матери:
— Сейчас же вывести безумца вон! И наказать его плетьми, если он не перестанет болтать глупости!
Главный министр подал знак. В зал вбежали стражники…
— Не сметь! — остановил я их. — Не сметь касаться законного короля Хастинапуры!
Широко раскрывшиеся глаза Деваяни сказали мне, что она думает, будто и я рехнулся. Громко и отчетливо, чтобы все слышали, я произнес:
— Перед вами мой старший брат. Это король Яти.
— Яти?
Мать с криком выбежала в зал и при виде грязного человека, чьи волосы и борода были всклокочены и пересыпаны пеплом, рухнула у его ног со стоном:
— Это мой Яти?
А вдруг Кача — враг из моих прошлых жизней?
Обряд жертвоприношения прошел хорошо. Все было отлично, пока не разыгралась эта сцена в дворцовом зале…
Когда Кача покидал отцовскую обитель, он произнес зловещие слова — сказал, что мне не быть женою брахмина. Я не за брахмина вышла замуж, но ничуть не прогадала. Роскоши хастинапурского дворца и сам Кубера, хранитель подземных сокровищ, может позавидовать. Мне хотелось, чтобы Кача своими глазами увидел меня на троне — королеву Хастинапуры. Пусть видит и пусть вспоминает, что все могло быть по-другому!
Я знаю, знаю — Кача любил меня, значит, я могу причинить ему боль, представ перед ним в облике супруги короля Яяти. Кача отверг мою любовь, но я уверена, он не забыл меня!
Кача не прибыл к началу жертвоприношения, но я не сомневалась, что он явится, непременно явится! Но обряд завершился, а Качи все не было. Супруга короля Яяти была поглощена дворцовыми делами, но Деваяни — она места себе не находила, изнывая от тоски.
Вдруг главный министр объявил, что Кача в Хастинапуре, и мое сердце чуть не выпрыгнуло из груди от счастья. Все было так, как мне мечталось: я восседала на Львином троне, тысячи глаз восторженно любовались моей красотой. Шармишта покорно стояла за троном, овевая меня опахалом. Мудрейшие из мудрых сидели в зале, распевая священные песнопения, осыпая благословениями меня и моего супруга. Пусть видит Кача, чью любовь он отверг!
Кача не дал мне испытать радость любви — зато теперь он даст мне изведать сладость мести. И что же? В последний миг все изменилось. Если и был кто отомщен, то не Деваяни. Скорее, Кача.
Королева-мать скрытна. Душа ее — глубокий колодезь, вода в котором всегда спокойна и темна. Она привыкла властвовать, всегда помнит, что она постоянно на глазах у многих, что ни одно движение королевы не остается незамеченным. По ее виду невозможно догадаться, о чем она думает, что творится в ее душе.
Кто бы мог вообразить, что королева-мать способна забыться до такой степени! В Большом дворцом зале, презрев этикет, выбежала с истошным криком из-за занавеси и свалилась у ног старшего сына.
— Яти! Это мой Яти?
Как недостойно! Вела себя точно простолюдинка. Конечно, все пришли в смятение, все зашумели, заметались, боясь, как бы глупая старуха не осквернила своей выходкой святость обряда. Не хватало только, чтоб ее вопли оказались дурным предзнаменованием для отца!
Но это еще ничего. Всякий мог видеть, что Яти — помешанный. Почему мой августейший супруг повел себя как болван? Что, тоже помешался? Ведь никому, кроме него, не было известно, кто такой Яти. Сам Кача, который притащил его, понятия не имел, кто этот оборванец!
Или вся их семья поражена безумием? Как ужасен был вид Яти! Но и его братец, мой дорогой супруг, был не лучше.
Крестьяне каменьями прогнали Яти за деревенскую околицу, и надо же было, чтоб его там увидел Кача. Увидел избитого, оборванного дурачка, пожалел, конечно, и захватил с собой. Что Кача, если родная мать не узнала своего Яти! Можно только пожалеть, что его узнал брат…
Впрочем, не подстроено ли появление Яти — все это выглядело достаточно странно. И даже готовность, с которой Яяти объявил его законным королем.
Я все пытаюсь до конца понять, какие беды может повлечь за собой пребывание Яти в хастинапурском дворце. Королеве-матери может взбрести на ум, что Яти должен занять престол, а поскольку он явно не в своем уме, то она провозгласит себя регентшей и станет править от его имени. Если она так бросилась к нему, то кто знает, на что она способна в ослеплении материнской любви. А я кем буду в этом случае? Нет, само предположение унижает меня! С другой же стороны, все правильно — Яти старший в роду. И Яяти так и брякнул при всех:
— Законный король Хастинапуры!
Ну нет. Король повел себя неслыханно глупо, нельзя так рисковать судьбой королевства!
Не одним только безумием поражена их семья. Мужчинам династии присуща слабость к женщинам. Это у них наследственное: что у деда, то и у отца и сыновей. Всем же известно — король Нахуша победил самого Индру и тут же потерял плоды победы, потому что не мог устоять перед его женой!
А Яти лучше? Пустынник, отрекся от желаний, отрастил волосы и бороду, обмотал бедра оранжевой тряпицей — и что? Только увидел Шармишту, тут же, не стесняясь никого, при всех, потребовал ее себе!
Над ним посмеялись — а, собственно, почему? Яти не знает жизни, мальчишкой убежал из дворца, скитался по лесам, жил по пещерам. А король Яяти, прославленный герой? Молодой воин, проследовавший за конем победы, доблестный король Хастинапуры — законный, кстати, король. На охоте вытащил девицу из колодца и сразу растаял. Пал жертвой ее чар.
С какой же легкостью читает женщина написанное в мужском сердце, как ясно она видит и его силу, и его слабости! Стоило мне заглянуть в глаза Яяти, когда я, мокрая, выбралась на край колодца, чтобы понять — победа!
Был бы Кача на месте Яяти, у меня язык бы не повернулся потребовать — подай мне руку!
А если б я и сказала это, Кача никогда бы мне не подчинился. О, я ли не знаю, как бы он повел себя:
— Я исполнил свой долг, принцесса, помог вам выбраться из колодца, не принуждайте же меня…
Кача покорил меня своею неприступностью. Если бы, впервые увидев меня в отцовской обители, Кача, как все остальные, обмер от моей красоты, а потом всячески старался бы хоть издали бросить на меня взгляд — я и головы не повернула бы в его сторону. Но Кача вел себя почтительно, и я никогда не видела желания в его глазах. Женщин задевает вежливое безразличие, они готовы повернуться спиной ко всякому, кто ими увлечен, но тянутся к тому, кто поворачивается спиной к ним. Это нелепо, но это всегда так!
Кача сто раз мог свернуть себе шею, лазая по скалам за моими любимыми цветами. Эти цветы мне говорили о его любви, когда я по ночам ставила их поближе к постели. Но сам Кача никогда не говорил о своих чувствах.
Помню, я уколола руку о розовый шип в саду. Охнула, а когда Кача спросил, что со мной, ответила — змея укусила! Кача с таким испугом кинулся ко мне, что невозможно было сомневаться в его любви.
По вечерам он уходил молиться в дальний угол сада. Несколько раз я подслушала его молитву:
— Пусть будет счастлива Деваяни! — молился Кача.
Я тихонько удалялась, счастливая от уверенности, что Кача меня любит.
Я хотела его любви. Какая женщина отказалась бы от такой любви?
Но жить неразделенной любовью, перебирать четки воспоминаний о том, что было или чудилось, — нет, это не по мне. Кача больно ранил мое сердце, и я должна была пересилить боль. В колодец упала одна Деваяни, а выбралась из него совсем другая. Перемена произошла в тот самый миг, когда я узнала, что меня спас король Хастинапуры. Едва увидев его глаза, я сказала себе: стану королевой. Королевское величие, упоение властью и смиренная покорность августейшего супруга вполне могут заменить любовь.
Все это есть у меня — досталось мне в одну минуту. И вдруг Кача приводит безумного пустынника…
Останется ли этот сумасшедший во дворце или уйдет опять скитаться — я все равно королева Хастинапуры. И останусь королевой.
Поэтому я настояла, чтоб Яти не отпускали из дворца — не то он еще сделается одним из этих бродячих проповедников, своими разговорами смущающих народ.
Но хорошо, что он предпочитает находиться в Ашокаване. Кто знает, что мог бы натворить во дворце этот рехнувшийся аскет. Королева-мать переселилась поближе к сыночку. Тоже неплохо. Желая знать все, что затевается в Ашокаване, я отправила туда старую служанку, которой доверяю. Старуха прислуживает королеве-матери — в знак моей особой расположенности к ней — и доносит мне, что Яти не узнает собственную мать.
Прекрасный подарок бог ниспослал Каче! Какую драгоценность отыскал Кача на жизненном пути! И как позаботился обо мне!
Появление Яти предвещает беду, в этом нет сомнения.
В день дворцового приема, когда мы, королевская чета, ехали в колеснице, сиял чудесный ясный день. Ни облачка в небесной синеве, даже не верилось, что наступил сезон дождей, такой весенней прелестью дышало все вокруг.
Яти вступил во дворец предвестником бури — и не только в человеческих сердцах.
К вечеру небо заволокло тяжкими грозовыми облаками. В наших покоях было мрачно, как в подземелье. Потом по небу заметались молнии. Молнии? Они так зловеще извивались, как будто змеи заскользили в подземелье.
Четверо суток не унимался ливень. Джамна вышла из берегов, ее волны грозили столице. Главный министр пребывал в тревоге — если разлив не прекратится, говорил он, будут затоплены окрестные деревни, погибнет урожай.
Близилась полночь четвертых суток. Дождь лил не переставая, временами он будто умерял свою силу, но тут же снова принимался нахлестывать землю. Крупные капли с громким стуком падали на веранду. Король заснул, но мне не спалось. Я думала о том, каким будет мой ребенок. Похожим на меня? Мои глаза, мой нос, мои губы? Как странно… Будет топать маленькими ножками, будет говорить мне: мама! А короля будет звать отцом…
Вдруг сквозь шум дождя послышался стук копыт. Кто скачет в такую бурю? Или мне померещилось?
Я вышла на веранду. Стук становился слышнее, приближался всадник. Раз королева-мать отрядила ночного гонца, значит, что-то случилось в Ашокаване!
Промокший насквозь гонец пал к моим ногам.
— В чем дело? — спросила я.
— Ваше величество, не во дворце ли святой?
Я знала, что Каче никакой ураган не мешает погружаться в глубокое созерцание. Должно быть, ушел подальше и сидит там в позе лотоса, а королева-мать, встревоженная его отсутствием, ничего лучше не придумала, как разослать на поиски гонцов!
— Нет, святой Кача здесь не появлялся, — пожала я плечами.
— Не Кача, ваше величество, тот, другой святой! Святой Яти.
— И что же с ним?
— Был в Ашокаване вечером, прошел к себе, а потом ее величество королева-мать заглянула, а в покоях пусто…
На другой день по столице распространился странный слух: будто видели, как Яти пересек Джамну, ступая прямо по ее вспененным водам!
Где укрылся Яти под покровом мрака, как удалось ему ускользнуть из-под бдительного караула, куда ушел он в дождь и бурю, прошел ли он по водам Джамны или утонул в реке — никто не мог наверняка сказать.
«Ну и слава богу», — подумала я.
Через несколько дней я отправилась в Ашокаван справиться о здоровье королевы-матери. Я застала ее в глубокой печали, но на мои уговоры возвратиться во дворец она ответила отказом. Она предпочитает Ашокаван, сказала королева-мать.
В Ашокаване я встретилась с Качей, но мимолетно. Кача не бывал у меня во дворце. Зато король что ни день ездил в Ашокаван, а возвращаясь, неизменно сообщал мне:
— Беседовал с Качей и просто не заметил, как пролетело время. Приятно встречаться с друзьями юности.
У Качи находилось время для бесед не только с королем, он был готов выслушивать кого угодно, выполнять поручения и просьбы… Любого. Кроме Деваяни.
Когда я его спросила:
— Не навестишь ли ты нас во дворце?
— Если найдется время, — ответил Кача.
Он ни о ком, кроме себя, не думает! А Деваяни он так и не сумел понять!
Но что-то мне подсказывало, что Кача рано или поздно появится у меня. Сам придет. Каждое утро сердце с надеждой ожидало, что уж сегодня Кача непременно прибудет во дворец. Прибудет без предупреждения, застав врасплох. Я начинала радостно готовиться: кресло, напоминающее трон, блюда с отборнейшими фруктами, гирлянды из любимых его цветов, опахала из павлиньих перьев. Ведь Кача живет по своим правилам, кто знает, когда он вздумает явиться ко мне? Увядали цветы, истекали соком фрукты, солнце скатывалось на запад. Проходил день. Другой. Недели.
О чем Кача часами беседовал с королем? На меня у него не было времени.
Меня охватило негодование. В конце концов, Кача прибыл в Хастинапуру по моему приглашению. Как он смеет пренебрегать правилами вежливости и не являться ко двору!
Конечно же, я ожидала не церемониального визита: хоть раз, один хоть раз мог бы Кача прийти ко мне с открытой душой, чтоб мы с ним свободно болтали, вспоминали бы счастливые дни в отцовской обители. Пусть воспоминания вызовут слезы на моих глазах, пусть потоком слез унесет влюбленную Деваяни. Останется королева.
Но ведь я уже однажды поклялась больше никогда не плакать — когда Кача сказал мне те беспощадные слова. И ушел. Прощаясь с отцом, я низко поклонилась ему, он возложил руку на мою голову. Я чувствовала дрожь его рук, у меня перехватило горло, но я не позволила себе расплакаться.
А теперь я мечтала поплакать у Качи на плече — чтоб слезы смыли с души тяжесть давнишних, нежных воспоминаний?
Говорят, в слезах есть радость. Может быть, для тех, кто слаб духом. Но плачущая королева Деваяни? Плачущая от глупых полудетских воспоминаний? Ну, нет!
Я уже почти не сомневалась, что Кача уедет, так и не повидавшись со мной. Но он пришел во дворец, пришел, когда я перестала ждать.
Я захлопотала вокруг Качи, засуетилась. Слуги бегом внесли троноподобное кресло, но Кача сел на пол, подостлав оленью шкуру.
— Кача, — умоляла я, — посиди в кресле!
Кача смеялся и со шкуры не вставал.
— Красивое кресло, — сказал он. — И в нем наверняка удобно. Но мне не хотелось бы нарушать правило, по которому я положил себе жить.
— Что это за правило?
— Очень простое. Если человеку хорошо спится на оленьей шкуре, зачем ему пуховые подушки? Если человеку приходится питаться ягодами и кореньями, ему лучше избегать приглашений на обеды. Деваяни, язык наш — враг наш, и не только потому, что он болтает глупости, а еще и потому, что, попробовав вкусное, он долго помнит этот вкус. Ему хочется еще и еще.
— По твоим правилам, — поддразнила я Качу, — мне бы не следовало носить эти красивые наряды, хоть я и королева!
— Совсем нет! — рассмеялся Кача. — Королева обязана радовать глаз своих подданных! К тому же, ты замужняя женщина, хозяйка дома. Твой дом — твой храм, твой муж — твой бог. А я аскет, поэтому не должен поддаваться мирским соблазнам. Ты живешь в миру, а я отрекся от него. Что для тебя — долг, для меня непозволительно.
Кача осмотрелся по сторонам и задержался взглядом на золотой цветочной вазе.
— Так ты не забыла, какие я люблю цветы! Приятно, что ты — королева, занятая множеством дел, нашла время подумать и о таких мелочах…
— Я все время думаю о тебе, Кача. Поэтому я послала тебе приглашение.
— Я проклял тебя, Деваяни, покидая обитель твоего отца. Ты же, не помня зла, пригласила меня в Хастинапуру. Ты как сестра мне, Деваяни, и так щедро твое сердце! Мне стыдно тех жестоких слов. Я тебя не стою, Деваяни.
Кача сложил передо мной ладони.
— Ты простила меня, Деваяни?
Я опустила голову. Простила? Уж не лицедействует ли Кача? Если Деваяни так дорога ему, если ее прощение так важно, то почему он раньше не пришел?
Я подняла глаза:
— Ты уже много дней в Хастинапуре, но только сегодня посетил меня. Я было подумала, что брат забыл свою сестру.
— Богатый брат может не помнить о бедной сестре, но чтобы бедный брат забыл богатую? Так не бывает!
— Вот как? Но ты забыл путь во дворец.
— Не этот путь мне нужен был.
— Какой же?
— Я искал путь к сердцу королевы, — сказал он.
Я не поняла, что Кача имеет в виду, но мое сердце затрепетало.
— Я хочу просить ее о милости.
— О какой милости? — пролепетала я.
— Освободи Шармишту!
— Шармишту? Освободить ее? А еще что? — вскричала я, не помня себя от негодования. — Может быть, уступить ей мое место?
— Я могу понять, — продолжал Кача, точно не замечая, как разъярил меня, — ты была разгневана, когда потребовала, чтобы она стала твоей служанкой. Но величие человека в том, чтобы научиться разумом усмирять необузданность страстей.
Я промолчала.
— Деваяни, — тихо проговорил Кача, — вообрази на минуту себя на ее месте. Если б тебе пришлось прожить жизнь в служанках…
— Мне? В служанках? — не выдержала я. — Уж не у Шармишты ли?
— Судьба слепа и непостоянна, Деваяни. Она и побирушку может возвести на трон, и королеву заставить просить подаяние…
— Сто раз я все это слышала! Я не маленькая, Кача!
— Прости, я знаю. Я не хотел обидеть тебя. Но есть один только способ понять страдание другого — поставить себя на его место. Кача никогда не обращался с просьбами к Деваяни. Сейчас я прошу тебя, сестра моя, не откажи в милостыне своему брату!
С ним бесполезно спорить, вдруг поняла я. Во взгляде Качи не было ни осуждения, ни мольбы — отрешенный взгляд святого, которому доступно высшее понимание людей и их деяний. Мне был знаком этот взгляд — я не забыла его.
Не забыла, а потому должна была ему противостоять. Я сделалась слепа, глуха, нема.
Кача. Приведя безумного Яти во дворец, он свел на нет плоды жертвоприношения, которое должно было помочь отцу. Отец был наставником Качи. Трижды возвращал отец Качу к жизни, но Кача не выказал ему ни признательности, ни преданности. Он и меня не поблагодарил за приглашение в Хастинапуру. Напротив, заставил ждать себя, а когда пожаловал, то у него достало наглости лицемерить, просить, чтоб я освободила Шармишту от заслуженной кары! Кача сострадает Шармиште, а мне без колебания нанес рану в самое сердце!
Он не получит милостыни!
Я встала, не глядя в его сторону. Кача тоже поднялся с пола.
— Ваше величество, — спокойно сказал он. — Я завтра отправляюсь в паломничество к горе Бхригу. Там я проведу некоторое время в молитве, сосредоточении и тишине…
Я склонилась перед ним в поклоне, даже не дожидаясь, пока он кончит говорить.
Кача простер надо мной благословляющую руку.
— Богу ведомо, где и когда мы снова встретимся. Я буду молить всевышнего, чтоб он наставил королеву. А Деваяни, пусть Деваяни будет всегда счастливой!
Наутро королева-мать прислала сообщить, что желает сопровождать Качу в паломничестве.
Король расстроился. Видно, опять почувствовал себя беспомощным ребенком без матери, которая решила уйти от дел в святую жизнь. Я тоже уговаривала королеву-мать остаться — зачем мне нужно, чтобы люди говорили, будто она из-за меня покинула Хастинапуру!
Однако ничто не могло поколебать решимость королевы-матери, даже просьба отложить отъезд до рождения внука.
Королева-мать уезжала прямо из Ашокавана, не заглянув во дворец. В последний вечер она призвала меня к себе.
— Дитя мое, мне теперь ничего не нужно. Не знаю, в чем причина, но меня снедает тревога за Яяти. Яяти — большой ребенок. Прими совет женщины, которой пришлось немало пережить: недостаточно быть женой своему мужу. Научись быть ему и другом, и сестрой, и дочерью, а иногда даже матерью.
Много ты сама из этого умеешь, подумала я, вспомнив, что доносила моя доверенная служанка. Меня учить не надо!
Мне было известно от служанки, что, взяв с короля слово беречь себя, старая королева попросила:
— Извести меня, когда родится ребенок. Если будет мальчик, мне было бы приятно, чтобы он носил имя твоего отца. И еще прошу тебя, выйди со мной в сад, Яяти. Я хочу показать тебе одно полезное растение.
— От чего оно лечит? — полюбопытствовал король.
— От болезни, не имеющей названия. Бывает, человек чувствует, что изнемог от жизни. От собственной жизни или оттого, что ему другие мешают жить. Надеюсь, сын, что тебе никогда не понадобится это растение. Хотя, скажу тебе на прощанье, что оставила бы тебя со спокойной душой, если б женой твоей была такая, как Шармишта.
Что Кача, что королева-мать. Ханжи, притворщики, предатели, лживые души!
Кача, отбывая из Хастинапуры, оставил королю письмо.
Я долго не решалась спросить, что в письме, но в конце концов осведомилась:
— О чем же написал тебе Кача?
— Можешь прочитать, — ответил король. — Ничего особенного. Правда, после этого письма я опять стал думать, что мне бы не королем родиться, а жить отшельником, наподобие Качи.
— Бог всеведущ, — возразила я, — и думает о Деваяни тоже. Был бы ты отшельником, что сталось бы со мной?
— Скажи мне правду, Деваяни, — с неожиданной серьезностью спросил король, — ты действительно счастлива оттого, что ты супруга короля?
— Да! — я отвечала не задумываясь.
— Ты не обманываешь меня?
— Нет!
Король просто просиял. Насколько же права королева-мать, подумала я. Большой ребенок.
Кача писал:
«Мы встретились после долгих лет, проведенных вдали друг от друга. Беседуя с королем Хастинапуры, я и узнавал и не узнавал юного принца, с которым познакомился в ашраме Ангираса. Наша встреча стала для меня тем редким мигом, когда плененная в теле душа воспаряет в радости освобождения. В радости, ради которой аскеты подвергают себя тяжким мукам. Когда я общался с другом, душа моя обретала свободу.
Молю тебя и твою августейшую супругу великодушно простить меня. Мне ничего не было известно о существовании Яти. В пути мне встретился умалишенный пустынник, которого из сострадания я взял с собой. Видя, насколько помутнен его несчастный разум, я не намеревался вводить его в дворцовый зал, но главный министр известил меня о воле королевы, и я не мог ослушаться. Я понадеялся на то, что несчастный присмиреет при виде королевского великолепия, при виде множества духовных лиц.
Я один повинен в том, что была нарушена торжественность обряда. Сказано, что прочность дружбы измеряется способностью прощать, — я умоляю о прощении.
От тебя впервые я услышал историю Яти и преисполнился еще большим состраданием к нему. Совсем ребенком ушел он из дворца в поисках бога, а потерял человека в себе. Я стараюсь понять, почему эта участь постигла Яти. Может быть, злосчастные обстоятельства его рождения внушили ему мысль, которая привела к безумию? Мир, доступный пониманию человека, составлен из пар, где каждая половина дополняет другую до целого: тело и душа, день и ночь, мужчина и женщина. Яти же воспротивился этому, поставил своею целью сделать половину — целым. Можно ли ходить, обрубив себе ноги? Или видеть, выколов себе глаза?
Конечно, мир двойственен только в восприятии смертных, и ограниченность нашего восприятия преодолима. Не в том ли смысл суровых испытаний, которым подвергают себя отказывающиеся от земных радостей во имя высшего блаженства — достижения гармонии духа? Действительно, путь к постижению высшей истины тяжел и требует великих жертв от идущего. Но путь ведет к осознанию смысла противоречий и двойственности. Ведь только с помощью тела обнаруживает себя дух — если нет телесной сути, нет и проявлений духа. Как появится на свет человек, если мать не носила его девять месяцев во чреве своем? Все это очень просто! Человек — частица вселенной и приемлет ее законы.
Несчастный Яти! Он воспротивился законам естества, он даже отказался признавать их существование.
В этом источник его безумия. Человек есть порождение природы, а потому телесная его часть подчинена ее многочисленным законам. Только через телесное воплощение способна развиваться и совершенствоваться душа. Дух не может проявить себя вне плоти, живущей по своим законам. Совершенная душа действительно обладает силой подчинять себе плоть, но не отрицая ее, а признавая плоть формой бытия. Равным образом ошибается и считающий, что смысл жизни — в духе, и тот, кто убежден, что только плоть истинна. Любая из двух крайностей мешает человеку познать гармонию единства и приводит его к саморазрушению.
Человек есть высшее звено, соединяющее бога и природу. Бог — высшая истина — разрешает противоречия двойственности, а для природы двойственность не содержит в себе противоречий. Один лишь человек воспринимает двойственность в ее противоречивости. Река, что дает жизнь жаждущему, отнимает ее у того, кто слишком глубоко зашел в воду.
Представления о противоречиях существуют только в человеческом рассудке, но по мере того, как человек совершенствует себя, его представления о противоречиях делаются все шире и глубже. Жажда жизни, присущая живому, унаследована человеком от его природного начала. Но человек есть наивысшее создание природы, поэтому в отличие от животных он не довольствуется простым продолжением жизни. Его стремления идут дальше, а потому и различает он добро и зло. Для природы нет добра, как нет и зла. Если ребенок тонет в реке, река не мучается угрызениями совести. Однако, если был в ту минуту на берегу человек — достаточно себя развивший, чтоб преодолеть животные инстинкты, — он бросится спасать ребенка, даже рискуя жизнью.
Перечитав написанное, вижу, что так и не сумел выразить мои мысли. Я еще недостаточно размышлял над сутью бытия и мало познал. Путник, ищущий истину, я понимаю только, что еще долог мой путь.
Мы с тобой часто беседовали о душе, и ты меня не раз с улыбкой вопрошал: а где она, душа? Кто ее видел? Я не мог найти ответа. Жившие до нас, до нас искавшие того же, что ищем мы, так описали человека: тело — колесница, а душа — седок; сознание — возничий, а рассудок — вожжи; кони, влекущие колесницу, — наши чувства, а дороги — наши вожделения; разум направляет бег коней и сдерживает их резвость.
Если нет колесницы, где поместится душа? Как она прискачет на поле жизненной битвы? Как сразится с врагами жизни? Не может седок пренебрегать своей колесницей. Яти допустил эту ошибку — и поплатился за нее.
Наши чувства — кони, и без них не тронется с места колесница. Но если впрячь в колесницу необъезженных коней, то помчатся они, не разбирая дороги, опрокинут колесницу, убьют седока. Возничий должен твердой рукой править ими, однако перестань возничий выполнять приказы седока — и колесница собьется с пути. И что толку, если кони послушны воле возничего, когда не знает он дороги? Пускай душа ведет руку разума, сжимающую поводья желаний, и тогда колесница двинется к цели.
Если же нет в колеснице седока — к чему она, пустая? Душа, крохотная частица единой мировой души, вмещая в себя все — и жизнь и смерть, восседает в колеснице тела.
Излишне многословно излагаю я то, что для меня, избравшего путь отречения, есть смысл моей жизни, но идущему иным путем может казаться скучнейшим умствованием.
Я не кривил душой, не напускал на себя лицемерную скромность, когда уверял, что отречение от мирских желаний кажется мне жизнью более легкой в сравнении с заботами возводящих строение жизни и в нем обитающих. Душа человека пленена в его теле и вечно рвется наружу из темницы, чтобы познать блаженство, которого не могут дать плотские радости, рвется к освобождению… Есть много способов, которыми душа стремится освободить себя, и отречение от мира — только один из них.
Но и любовь между мужчиной и женщиной, если любовь эта не простое утоление желаний плоти, позволяет душе раскрыться. Когда единение тел открывает путь общению душ — прийти к которому еще труднее, чем обречь себя на одиночество, — тогда это путь к высшему бытию, дорога к богу. Возводящий здание семьи возносит чистейшую и благороднейшую из жертв. Поэтому, прежде всего, муж и жена должны жертвовать собой друг ради друга. Благословенны плоды такого супружества.
Деваяни скоро станет матерью — да будут благословенны королева и ее супруг».
Я чуть не умерла со скуки, пока дочитала это нудное письмо. Король же попросил вернуть ему письмо — он желал перечесть его от начала до конца. Я в шутку спросила, находит ли он в этих рассуждениях больше притягательности, чем во мне?
Король серьезно посмотрел на меня:
— Творцу трудно создать красоту, которая бы превзошла твою.
— Как ты умеешь льстить!
Король взял меня за подбородок и заглянул в глаза.
— Деваяни, ты стала еще прекрасней!
— А ты не знаешь отчего?
— Не знаю!
— Мужчины бывают невыносимо непонятливы! — Я спрятала лицо на его плече. — Женщину красит материнство.
Я слышала, как стучало его сердце.
— Деваяни…. Теперь тебе будет хотеться разных вещей!
— Почему это — будет? Уже хочется!
— Скажи — и в тот же миг я выполню любое желание!
— Хорошо же — я не хочу, чтоб ты читал это письмо!
— Но Деваяни…
— Сказала — не хочу! Можешь запереть его в шкатулку, где у тебя хранится локон той девицы! В старости будем вместе читать и перечитывать письмо твоего друга. А сегодня — не хочу! Ученые рассуждения о душе — кому они нужны, когда моя душа и тело расцветают от приближения новой жизни, когда мы с тобой молоды, счастливы и весь мир у наших ног!
— Как пожелаешь, Деваяни.
И полетели недели безоблачного счастья. Я пожелала опять посмотреть пьесы, которые были поставлены во время празднеств, последовавших за нашей свадьбой. Я уже тогда сказала королю, что ему пошел бы облик отшельника. А после письма Качи король сам пожалел, что не рожден для праведной жизни.
Мысль о короле-отшельнике не давала мне покоя. И я придумала!
— Знаешь, — сказала я королю, — мне бы хотелось побыть лунной ночью на берегу Джамны наедине с отшельником.
Он рассмеялся:
— На берег Джамны мы можем отправиться в первую же лунную ночь, но вот насчет отшельника…
— А ты не мог бы переодеться отшельником?
— Глупости!
— Не глупости, а просто ты меня не любишь!
Я дулась на него дня два. Надутые губки — как безотказно действует это женское оружие! Его величество, поколебавшись конечно, согласился изобразить отшельника. В ночь полнолуния король проследовал за королевой в Зеленый Зал. Оттуда вышла королева — без короля, но в сопровождении рослого отшельника с посохом и чашей для подаяния.
Я приказала возничему везти меня с отшельником на берег Джамны.
На берегу реки я обратилась к королю:
— Помнишь, я говорила, что это одеяние тебе пойдет? А ты сказал, что дал матери слово не надевать его? Ну, чья взяла?
Мы долго смеялись моей проделке. И тут мне в голову пришла еще одна. Ашокаван недалеко. Шармишта никогда не догадается, что перед ней король… Любопытно, что она будет говорить бродячему аскету?
— В колесницу! — приказала я и шепнула возничему: — В Ашокаван!
Привратнику в Ашокаване я сказала, что перед ним человек большой святости, которого я привезла к Шармиште, а через некоторое время заеду за ним.
Король ничего не мог поделать — ему пришлось подыгрывать мне.
Я уехала смеясь: Шармишта будет угождать святому, ползать на коленях перед ним, изливать душу, а я потом спрошу: с какой стати она так вела себя с королем? Я представила себе, что будет с Шармиштой!
Часа через два я возвратилась в Ашокаван, и мы поехали в Хастинапуру. Король был непривычно весел, и это удивило меня.
— Как ты ее благословил? — спросила я.
— Ну как благословляют молодую девушку? Пожелал ей хорошего мужа!
Я так и прыснула.
Отец уже третий месяц жил в одиночестве в горной пещере. Мне хотелось повидаться с ним, и хотя король опасался, что женщине в моем положении могут оказаться не под силу тяготы путешествия, я настояла на своем.
Поездка оказалась такой тяжелой, что я ее едва перенесла. Отец выглядел лучше, чем я, когда мы встретились. Мне же пришлось долгое время провести в постели вдали от Хастинапуры.
В положенный срок я стала матерью — родился мальчик, и все королевство бурно ликовало. Но какое имя будет носить принц? Его величество — явно помня просьбу матери — хотел дать сыну имя деда. Или прадеда. Но я не согласилась — хотела, чтобы принца звали так, как никого не звали раньше! Я придумала ему имя — Яду.
Шармишту привезли из Ашокавана в торжественный день наречения принца. Я изумилась, увидев, что она сияет. Я думала, что она, надломленная тоскливой жизнью в Ашокаване, повалится мне в ноги с мольбой освободить ее из почти монастырского заточения — и вдруг! Шармишта так и лучилась счастьем!
Потом мне по ее движениям, стало чудиться, что Шармишта… Я призвала доверенную служанку, которой велено было приглядывать за Шармиштой… Какой позор! Принцесса! А кто может быть отцом? Простой слуга, конечно.
Я повелела Шармиште предстать передо мной.
Она явилась, низко опустив голову.
— Ты ждешь ребенка? — резко спросила я.
Шармишта подтвердила едва заметным наклоном головы.
— Позор!
— О нет, ваше величество. Милость бога, ниспосланная мне, недостойной, через великого святого.
— Какая милость? Какой святой? Кто? Кача?
Шармишта молчала.
— Ты ждешь ребенка? — спросила Деваяни.
Я оцепенела. Оцепенела от неожиданности, от ужаса, от стыда.
Мы с Деваяни выросли вместе, она была моей единственной подругой. Сейчас бы нам обмениваться женскими секретами, сочувствовать друг дружке, радоваться нашей близости. Что же я сделала в одной из прошлых жизней, если судьба меня и этого лишила?
Когда Деваяни мне бросила в лицо: «Позор!» — вся кровь во мне закипела. Деваяни не знает, какие узы нас с ней соединяют, не знает, что позор Шармишты — это и ее позор. Ведь мне достаточно произнести одно слово — и весь дворец перевернется кверху дном! Вся Хастинапура! Весь мир! Если я назвала бы отца моего ребенка!
Я вкусила бы мимолетную, но упоительную сладость мести. И осквернила бы обряд наречения маленького Яду. Одно слово — и погасли бы праздничные огни во дворце. Деваяни никогда бы не простила короля, она бы отравила ему жизнь упреками и укорами. Супружество было бы разрушено — кто знает, что еще могло бы произойти, произнеси я заветное имя.
Стать причиной бед для человека, которого люблю, — ради того, чтобы изведать сладость мести? Нет, никогда. Но и прослыть распутной девкой — сама не знаю, что заставило меня сказать о святом, о благословении… Но, сказав это, я вдруг почувствовала, что верю в истинность моей же выдумки. Но может ли ложь соединяться с чистыми намерениями?
Сколько яда было в голосе Деваяни, когда она спросила, не Кача ли этот святой? Будто не знает, как чист душою Кача, как оскорбительно само предположение, будто Кача мог нарушить обет безбрачия… И это Деваяни, всем сердцем любившая его! Забрасывать грязью белый лотос, как можно, как можно! Я же только сказала: великий святой! Уж если Деваяни хотела уязвить меня, могла бы назвать Яти. Но упоминать о Каче…
Деваяни унизила меня при всех в тот день, когда впервые появился Яти. Бедный Яти действительно безумен, а в чем причина его безумия, я так и не смогла понять…
Когда же Яти жил в Ашокаване, я всячески избегала его — он так злобно смотрел на меня, что от ужаса подкашивались ноги. Я никому не решалась пожаловаться и менее всего — королеве-матери, которая и так обливалась слезами при виде сыновнего безумия. Будь что будет, думала я.
Как-то ночью я проснулась, почувствовав, как чьи-то ледяные пальцы подбираются к моему горлу. Я хотела крикнуть, но пальцы душили меня. Не знаю, как удалось мне вырваться, распахнуть дверь в соседний покой. В полосе света, упавшей на ложе, я увидела Яти. Он не сделал попытки бежать, сидел на краю моей постели с чудовищной ухмылкой на лице. Не помня себя от страха, я позвала на помощь — Яти сорвался с места и выпрыгнул в окно… Потом пришлось всем говорить, будто мне приснился страшный сон.
И все же — пусть лучше бы Деваяни обвинила меня в связи с сумасшедшим — сказала бы, что он отец моего будущего ребенка! В конце концов, это унижало бы только меня. Но злоба, с которой она готова оговорить Качу…
Неужели любовь может бесследно пройти? Видимо, может, раз Деваяни предполагает в Каче худшее…
Ну и что? Деваяни способна забыть вчерашнюю любовь, а Шармишта — нет. Ни забыть, ни предать.
Что сказал бы Кача, если б услышал ядовитые слова Деваяни? Ах, Кача ничего бы не сказал. Кача просто улыбнулся бы.
Когда он пришел проститься со мной, уезжая из Ашокавана, я спросила:
— Когда же мы теперь увидимся, Кача?
Кача улыбнулся:
— Кто знает? Кто властен над судьбой? Она может завтра же вернуть меня сюда. Или закрыть мне путь в Ашокаван на десять лет, а то и на все двадцать.
Он недолго пробыл в Ашокаване, но укрепил мою душу. Кача дал мне новые силы, и я точно заново родилась.
— Где ты будешь находиться, Кача?
— В Гималаях.
— Ради чего ты обрекаешь себя на испытания?
— Ради чего? Если бы я мог надеяться, что испытания помогут мне воздействовать на Деваяни, я бы всю жизнь провел в гималайской пещере.
Никогда, никогда я не завидовала Деваяни! Даже когда она стала королевой Хастинапуры. Но, услышав эти слова, я подумала: какая она счастливица. Человек чистой души и святой жизни готов вынести любые испытания ради нее — чего больше могла бы Деваяни желать? С чем в мире может сравниться величие такой любви?
Кача улыбался, отвечая на мой вопрос, но я понимала, что он говорит серьезно. Кача не оправдывал многие поступки Деваяни, но он любил ее. Велика боль сердца, раненного любовью, но кто может исцелить ее?
Кача объяснил мне цель своего паломничества в Гималаи:
— Святой Шукра решился на испытания неслыханной суровости, ибо он желает добиться способности творить чудеса не меньшие, чем воскрешение из мертвых. Сумеет он сделать это — и вспыхнет новая война между богами и асурами, начнутся новые беды. Боги, люди, асуры — все обитают в одном мире, другого мира нет и не будет. Из-за чего же рвать на куски эту прекрасную землю и небо над ней? Целыми ночами я не сплю, пытаясь понять, ради чего каждое новое поколение затевает новую войну? Ради чего? Неужели Шиве угодны войны, кровопролитие, вражда и страдания? Я готов принять любое испытание, все стерпеть, все вынести, чтобы, упав к его ногам, взмолиться: даруй мне мантру, способную всех примирить и положить конец войнам!
После отъезда Качи и королевы-матери я почувствовала себя очень одинокой. Что ждет меня в будущем? Деваяни так и будет держать меня в Ашокаване, пока не состарюсь? На помилование нет никакой надежды.
Прибыв в Ашокаван, Кача сразу спросил обо мне и разыскал мою каморку в дальнем углу двора. Увидев его, я встала на ноги и не садилась, сколько он меня ни уговаривал.
— Шармишта больше не принцесса, которой дозволяется сидеть в твоем присутствии. Я самая обыкновенная прислужница.
— Шармишта, разве знает мускусный олень об аромате мускуса? Так и ты. Черная работа не может сделать тебя иной, чем ты есть. Ты можешь жить рабыней, но душу твою нельзя поработить. Разве не к этому устремлены усилия мудрецов, которые подвергают испытаниям плоть, чтоб дать душе свободу?
— Но, Кача, — сказала я, страдая от смущения, — я прислужница Деваяни, которая никак не может угодить ей. Мне ли рассуждать о возвышенном! Я должна все время помнить — мне суждено прожить жизнь рабыней, так и не став ни женой, ни матерью.
— Ты не прислужница, а моя сестра! У меня две сестры — Деваяни и Шармишта.
Кача смотрел прямо в глаза и продолжал:
— Но ты мне больше чем сестра — ты моя наставница. Я ведь считал, что приношу себя в жертву, когда отправился на поиск секрета сандживани, но ты пожертвовала большим. Я недостойный ученик твой, и я тебя молю не думать о себе как о служанке. Пускай весь мир видит в тебе служанку, для меня ты королева. Не ты рабыня, а Деваяни — порабощенная страстями, тщеславием, самовлюбленностью. Раб тот, кто не в силах совладать с собой. А ты — ты отказалась от себя, от собственного счастья и приехала в Хастинапуру. Ты избрала самый прямой и самый трудный путь от человека к богу — самопожертвование. Ты не прислужница, Шармишта, ты святая, Я понимаю, неловко младшей сестре, когда перед нею склоняется старший брат, но ты только по возрасту моложе меня, зрелостью души ты меня превосходишь. А потому…
И Кача, молитвенно сложив руки, склонился передо мной.
В растерянности я бросилась к Каче, сжала его руки и тут же испугалась: ему, отшельнику, должно быть неприятно прикосновение женщины! Я не забыла, как у Шукры в обители он все время держался на расстоянии от Деваяни. Я попыталась было отдернуть руки, но Кача мне не дал.
Он все понял:
— Сестра моя, не всякого прикосновения избегают! Если бы здесь была моя мать, разве, не желая отпускать сына, она бы не удерживала его руками? У любви есть свои права, Шармишта!
Великий боже! Кача действительно зовет меня сестрой! Что мне еще надо?
— Сестра моя! — продолжал Кача. — Благословенная моя сестра! Ты познала материнство прежде, чем стала женой. Ты мать всего королевства асуров. Я могу пожелать тебе только, чтоб не убывала в тебе сила духа, благодаря которой ты сумела пожертвовать собой!
Кача укреплял мой дух, но как только он уехал, меня охватила глубокая тоска.
Я пыталась снова найти прибежище в рисовании и рисовала все, что попадалось на глаза, но моя отяжелевшая душа не откликалась на красоту природы.
Воспоминания опять исподволь завладевали мной. Красный кружок, который пальцем я поставила на лбу его величества, когда он уходил в поход. И пальцы Качи, которыми он придержал мои. О, это было не одно и то же!
Я плохо спала ночами. В тишине я слышала шум реки, катившей свои волны в море. Волнами кровь бежала в моих жилах, горяча тело. Мне снились путаные сны… Однажды ночью я никак не могла уснуть. Я зажгла светильник и села рисовать. Мне пришла на память история короля Пуруравы и его возлюбленной Урваси, и я стала набрасывать сцены из легенды. Ночь была душной, рука моя двигалась вяло, мысли разбегались, и я сама была удивлена, когда увидела, что Пурурава на моем рисунке — вылитый король Яяти. Я обрадовалась, ибо много раз слышала от королевы-матери, что ее Яяти весь в деда. Ну а Урваси? Конечно, это Деваяни, неземная красота которой одна лишь и могла подсказать мне черты небесной танцовщицы. Дело не только во внешнем сходстве — мне, столько раз слышавшей, каким тоном обращается Деваяни к мужу, нетрудно было представить себе, как произносит она слова Урваси:
— Невозможно завладеть навеки женским сердцем, ибо женщина в сердце своем ненасытна, как волчица…
Портрет его величества — в образе короля Пуруравы — явно удался мне, и я решила его закончить. Несколько дней, проведенных за работой над портретом, были счастливыми. Завершив работу, я поместила портрет в угол и, посмотрев с расстояния, осталась им довольна. Я не могу считать себя художницей, но черты его величества я уловила и запечатлела.
Когда я была девочкой, мама очень гордилась моими волосами — черными, как смоль, густыми и блестящими. Она их каждый день сама расчесывала и заплетала в косы.
— Ты у нас счастливая, Шама, — говорила мать, — не у всякой девушки косы до колен. Есть примета — у кого такие косы, та находит свое счастье, где не ждет.
Ах, мама!
Самой мне надоело ухаживать за волосами, и теперь я просто подбирала их на затылке.
Нет на свете девушки, которую не волнует ее внешность. Но девушки не для себя наряжаются и вертятся перед зеркалом…
Бессонными ночами, когда я себе внушала, будто мне просто жарко из-за длинных и густых волос, я вспоминала стихотворение, прочитанное лет в шестнадцать. Женщине не спится яркой лунной ночью, а ее возлюбленный уснул. Желая закрыть наготу любимого от завистливого ока луны, но, опасаясь потревожить его сон, женщина выдергивает шпильки из прически, которой он недавно восторгался, и распущенными волосами укрывает его от лунного света.
Юная Шармишта мечтала, испытывая странное волнение, о том, как это сделает и она — у нее же длинные волосы.
Теперь эти стихи вызывали одну тоску.
Возлюбленный? Супруг, с которым соединена жизнь? О чем я?
Целыми днями я перебирала в памяти слова Качи, каждое слово — опять и опять. Но по ночам…
Ночи я проводила в обществе портрета его величества. Садилась перед ним в позе лотоса и заводила нескончаемый разговор.
Однажды вечером я повесила на портрет гирлянду из свежих цветов и коснулась ее губами.
И устыдилась, так устыдилась… Что бы подумал Кача, если б узнал об этом поцелуе? Его сестра Шармишта, его любимая сестра! Не может совладать с собой… Трудно обуздывать желания, но все-таки возможно, я знала, что возможно, и старалась изо всех сил… Соблазн похож на лунный свет — он пробивается в любую щелочку. И потому я прикоснулась губами к цветам, которыми украсила портрет.
Только теперь я стала понимать, какой неимоверно тяжкий путь избрал для себя Кача. Но Кача же мужчина.
А Шармишта женщина. Мужская телесная оболочка и женская. Разум мужчины и разум женщины. Женская доля и мужская. Как разнятся они! Естество мужчины тянет его к тому, что выше повседневных забот, — к славе ли, к познанию души и бога, к ратным подвигам. Женская душа погружена в земное, простое, повседневное: семья, муж, дети, дом, служение другим. Женщина умеет жертвовать собой, безропотно смиряться с тяготами жизни — во имя обыкновенных, зримых дел. В отличие от мужчины возвышенные понятия для нее должны облекаться в земное, ощутимое, живое. Ей необходимо знать и видеть то, ради чего она безраздельно жертвует собой, чему отдает и счастье свое, и слезы. Мужчину влечет к себе возвышенное, женщина возвышает собой земное.
Моя жизнь была пуста. Сколько я сумею продержаться в этой пустоте? Чем это кончится? Тем, что, не в силах справиться с отчаянием, сама уйду из жизни? Я устрашилась этой мысли, но не смогла прогнать ее совсем.
Однажды лунной ночью я снова погрузилась в путающие меня думы. Мне показалось, что я слышу скрип колес. Колесница? Какие глупости — уже не за мной ли, прислужницей, шлют колесницы? Должно быть, в Ашокаван пожаловал гость. Ну что же, слуги проводят гостя в его покои…
Но постучали в мою дверь. Вошел слуга и объявил, что меня желает видеть святой паломник. Уж не Кача ли? Нет, не он!
Как же так? Зачем слуга приводит ко мне ночью незнакомца?
— Что делать у меня святому человеку? — спросила я. — Ты должен проводить его с почтением в гостиные покои.
— Ее величество сама привезла святого паломника в Ашокаван и велела отвести его сюда. Ее величество вернется за ним…
Святой молча стоял, сложив ладони в приветствии. Он выглядел величественно и осанкой скорее походил на короля, хотя его манера держаться говорила о застенчивости и робости. Коралловые четки, висевшие на его шее, блестели, точно ожерелье. Мне показалось смутно знакомым его лицо, но я не смела всматриваться, ибо обычай требовал склониться к его ногам.
Я предложила святому человеку сесть на подушки посредине комнаты, но он сказал хриплым голосом:
— Мягкие подушки не для живущих в пещерах. Я сяду здесь в углу.
Я бросилась усаживать его в тот угол, который он себе облюбовал, — и помертвела. Он сядет прямо перед портретом его величества, который я теперь каждый вечер убирала свежими цветами. Он увидит, он может рассказать об этом Деваяни, а если она неправильно истолкует мои чувства…
Подняв глаза, я обомлела — отшельник внимательно разглядывал рисунок. Но ничего не говорил.
Он посидел в сосредоточенном безмолвии, потом спросил — все тем же странным, хриплым голосом, который, однако, звучал ласково:
— Чего желаешь ты, девушка?
— Ничего, гуру.
— Ты сказала неправду.
Я молча опустила глаза Неужели он видит скрытое в моей душе, этот святой?
— В сердце твоем любовь. Предмет твоей любви совсем рядом, но кажется тебе недосягаемо далеким.
Я будто онемела.
— Готова ты пойти на жертву во имя любви?
— О да! — сказала я, не успев подумать. — На любую жертву!
Я прикусила язык, но было поздно — тетива спустила стрелу.
Святой неподвижно сидел, закрыв глаза. После долгого молчания он промолвил:
— Ты мне не веришь. Запри дверь и ты увидишь, какую силу имеют мои заклинания.
Я не могла шевельнуться. Он встал на ноги и, возложив руку на мою голову, повторил:
— Запри дверь. Настал заветный час твоей жизни.
В его прикосновении была магическая сила: вдруг успокоившись, я шагнула к двери и заперла ее.
Указывая на рисунок, он спросил:
— Ты любишь Яяти?
Я не смела поднять глаза.
— Все еще не веришь? Не хочешь поверить, что моему внутреннему глазу открыто все? Хорошо. Я могу убедить тебя. Есть ли здесь дверь, ведущая в подземный ход?
— Нет.
— Есть.
Он дотронулся до еле видного выступа в стене, и стена бесшумно ушла вбок, открывая ступени, уходящие в темноту.
Не только я — наверняка никто в Ашокаване не подозревал о существовании подземного хода. Откуда мог знать о нем этот пришелец из ночи?
С улыбкой наблюдая за моей растерянностью, он второй раз нажал на выступ — стена закрылась.
— Ты любишь Яяти, а мы, отшельники, считаем благословенной истинную любовь. Силой моих заклинаний я сделаю так, что Яяти к тебе придет. Он придет подземным ходом и окликнет так, как звали тебя дома.
— Шама?
— Он так и позовет — Шама. Ты не испугаешься, ты нажмешь вот на этот выступ и откроешь ему. Следи только за тем, чтобы тебя никто не подстерег.
Я едва верила собственным ушам.
Что-то смутно тревожило меня в облике и поведении незнакомого святого, но я не могла понять, что именно. Будто почувствовав мою тревогу, он отвернулся, шагнул к двери и уверенным движением отпер ее.
А вдруг это козни Деваяни, подославшей святого, чтобы выпытать мою сердечную тайну, а потом поднять на смех?
Но незнакомец уже перешагнул через порог, его обступили слуги, и я слышала, как он раздавал благословения хриплым своим голосом. Тут же застучали копыта и заскрипели колеса — приехала Деваяни.
— Сестричка Шама! — крикнула она, как в детстве, — Понравился тебе отшельник?
Как далеко отодвинулись времена, когда мы звали друг друга сестричками!
— Очень понравился. Я готова служить ему всю жизнь, если позволит ваше величество!
Деваяни расхохоталась в ответ. Щелкнул бич возничего, и колесница умчалась.
И эту ночь, и многие ночи потом я провела в страхе, любопытстве и сомнениях. Но теперь я всегда проверяла, заперта ли моя дверь, перед тем, как отойти ко сну. Засыпала я поздно и с неохотой, точно чего-то ожидала. Человеку свойственно жить надеждой, какой бы призрачной она ни была.
Меня сильно взволновало известие, что Деваяни отбывает погостить в обители отца.
В день ее отъезда я места себе не находила от тоски. Деваяни может увидеть моих родителей, а я — нет… К ночи, однако, ожидание сменило тоску. Я лежала, устремив взгляд на портрет его величества, и не заметила, как задремала. Сквозь дрему мне послышалось, будто меня окликают.
— Шама! Шама! — звал знакомый голос.
Я проснулась. Сомнения не было. Голос глухо доносился из-за стены. Не помню, как я встала, как нащупала выступ в стене и нажала. Легко и бесшумно скользнула вбок стена. Передо мной стоял король. Мое сердце бешено стучало от невероятного счастья. Голова кружилась, я едва держалась на ногах. Король поддержал меня. В следующий миг я была в его объятиях.
И река влилась в океан.
Я открыла глаза. Где я? На седьмом небе? На ложе из белых цветов, принесенных водами Мандакини? На качелях, овеваемая прохладным душистым ветерком с гор Малаягири?
Месяц заглядывал в окно, пряча улыбку в прозрачный облачный рукав.
Король повернул мое лицо к себе и спросил:
— Где это видано, чтобы невеста скрывала лицо от жреца?
— С кем только ни сравнивали месяц поэты, никто еще не видел в нем жреца!
— Напротив, — возразил король, — месяц всегда был жрецом любви и освящал любовные союзы, такие, как наш с тобой!
Моя голова лежала на плече короля, и месяц видел нас вместе. Мне казалось, будто я омыта лунным светом. Нет, это был не лунный свет, а сознание того, что я любима. Я женщина. Женщина, которая любит и знает, что любима.
Можно ли вообразить себе мощь океана, послушав морскую раковину?
Можно ли насладиться прелестью весны, нюхая нарисованный цветок?
А рассказать о том, какое счастье любовь, — можно?
Женщину мало трогает оболочка слов. Она всегда стремится погрузиться в чувство, выражением которого было слово.
Праматерь жизни богиня Парвати из любви к Шиве перенесла испытания и сушью, и ливнями, и жарой, и холодом. Желала ли Парвати возвыситься душою через страдание? О нет. Только получить право быть у ног любимого, служить ему. Да будет Парвати примером для всех женщин, да научит она нас настоящей любви. Я следовала по стопам Парвати…
Я любила короля Яяти, ни на миг не забывая, что он супруг Деваяни, я любила короля Яяти.
Две доверенные служанки были посвящены в нашу тайну и больше никто. В нашу сладкую тайну, в тайну ночи, вечной покровительницы влюбленных. В тайну четырех стен и подземного хода.
На рассвете, когда стена смыкалась за королем, еще не остыв от его ласк, я уже мечтала о том, чтобы поскорей минул день, уже была опьянена нетерпеливым ожиданием ночи. И все же внутренний голос говорил мне: «Остановись, подумай, что ты делаешь! Куда ты мчишься очертя голову? Ты преступила все границы!»
Мое тело раскрывалось навстречу ласкам короля, а душа сжималась от сознания — я преступница!
Напрасно твердила я себе, что настоящая любовь всегда благословенна, что платой за нее всегда бывает самопожертвование, что я готова на жертвы…
И напрасно напоминала я себе, что Деваяни ненавидит меня, а я стараюсь не допускать в душу ненависти к ней…
Но голос все твердил, что поступаю я дурно, дурно, дурно!
Тогда я припадала к статуе Парвати и молила ее:
— Дай мне силу любить короля, как ты сама любишь бога Шиву! Не любит женщина, неспособная всю себя принести в жертву любви!
Тебе все ведомо, о Парвати, дай мне силы сохранить чистоту помыслов, верь мне — я не преступница!
Но как ни терзалась я этими мыслями, все равно я была счастлива! Целый день я легкокрылой бабочкой носилась по Ашокавану, озабоченная лишь одним — как получше принять ночью короля. Ночь приходила, прекрасная и душистая, как танцовщица на любовное свидание. Я боялась только одного — что королю не удастся вырваться из дворца.
В юности я зачитывалась стихами. Даже сама пробовала писать о любви, понятия не имея о том, что это, лишь смутно предчувствуя любовь. Как ребенок, поймав отражение луны в зеркальце, думает, что это и есть луна…
Надо полюбить, чтобы узнать, что такое любовь — прохладный лунный свет и палящая ярость солнца, живая вода и смертоносный яд…
Ах, да о чем я!
Однажды король долго не приходил. Кто-то сказал, что у него важное совещание с главным министром. Было уже далеко за полночь, а я все ждала и ждала… Шармиште отведено место в королевском сердце, но она не смеет приблизиться к особе короля. Даже щедро одаривая меня любовью, моя судьба скупилась…
Не находя себе места от нетерпения, я решилась нажать выступ в стене. Спустилась во мрак и замерла. Нет, я испугалась не темноты — что, если я войду не вовремя в опочивальню короля? Что, если выдам нашу тайну? Судьба и так долго благоволит нам, она непостоянна, кто знает… Вдруг Деваяни возвратилась без предупреждения? Страшно даже подумать, что сделала бы Деваяни, узнав об измене короля!
Я убежала к себе. Не суждено мне любить открыто. Принцесса Шармишта не имеет права на то, что дозволено последней нищенке!
К тому времени, когда пришел король, моя подушка успела намокнуть от слез. Король заснул, но я лежала без сна. Блаженство в его объятиях не могло утишить тревогу в моей душе — и под благословенным пологом любви я думала о смерти. Пусть бы землетрясение разрушило Ашокаван и мы погибли бы в объятиях друг друга… Пройдут века, отроют, может быть, наши кости, и никто не будет знать, что нас настигла кара за золотые мгновения, которые я так бесстыдно воровала…
Стыдно думать только о себе, укорил меня внутренний голос. А король? Как я посмела распорядиться и его счастьем… Я вздрогнула, а он почувствовал сквозь сон мой страх.
— Трусишка! — Он привлек меня к себе, и холодный ужас растаял от тепла его тела.
Наутро страхам было суждено вернуться. Я пробудилась ото сна, чувствуя какую-то странную вялость. Меня тошнило. Служанки, посвященные в секрет, увидев, что со мной, переглянулись со значением. Перехватив их взгляды, я поняла без слов — я буду матерью. Радость, ужас, стыд — я испытала все чувства одновременно.
Обыкновенно молодая женщина спешит рассказать матери о том, что у нее будет ребенок. Я б тоже рассказала матери и представляю, как бы она ликовала! Шармишта, с детства знавшая, что ей предстоит быть королевой, стала служанкой. Но королева и прислужница с одинаковым трепетом вступают в материнство — природа справедливей человека. Прислужница тоже станет матерью, но справедливость природы может обернуться проклятием в глазах людей.
Как распорядится моей судьбой Деваяни, когда увидит, что я жду ребенка? Что скажут мои родители, когда известие достигнет их ушей? Сочтут меня распутницей?.. А как я докажу обратное?
Мне показалось, что мои служанки тоже испугались. Теперь они уже, наверное, раскаивались в том, что пособничали нашей с королем любви, и трепетали при мысли о гневе Деваяни. Деваяни все еще гостила у отца, но ведь рано или поздно она вернется. И тогда…
В растерянности я подумала о Каче — как мне недоставало его! Кача ободрил бы меня. И если б даже он счел, что его сестра поступила дурно, все равно пришел бы мне на помощь. Но Кача далеко, и я совсем одна. Одинокая, беспомощная Шармишта.
Беспомощная? Может ли возлюбленная короля Хастинапуры считать себя беспомощной? Как может страдать от одиночества любимая жена короля Яяти? Я посмеялась над собственной робостью.
Всякое утро я давала себе слово посвятить наконец короля в мою тайну. И всякое утро меня охватывала немота. Язык переставал повиноваться мне.
И все же однажды…
— Нам дальше не удастся сохранять тайну нашей любви! — сказала я.
— В чем дело? — насторожился король. — Болтают слуги? Или Деваяни подослала соглядатаев?
— Нет, нас никто не выследил. Но… Я буду матерью!
Улыбка исчезла с лица короля. Он снова привлек меня к себе, но это было не объятие влюбленных — напуганные дети искали поддержки друг у друга.
Мне было непонятно молчание короля, а его испуг вызывал недоумение. Король Хастинапуры — и боится?
Он заговорил — речь его была сбивчивой, мне нужно было догадываться, что он имеет в виду. Король говорил о проклятии, о том, что святой Шукра не простит его…
Конечно, король был прав! Я ли не знала ревнивость и мстительность Деваяни, вспыльчивость и своенравность ее отца… Опасения короля были оправданны.
Если обрушится на короля гнев святого Шукры, я никогда не прощу себе того, что стала причиной его бед. Возможно ли предположить, что доброе имя Шармишты окажется важнее счастья ее любимого?
Настоящая любовь всегда готова на жертвы. Пусть Деваяни выставит меня на позор — она не узнает, кто отец ребенка…
Через несколько дней Деваяни возвратилась во дворец. Теперь король не сможет покидать свои чертоги на ночь. И значит, я лишаюсь счастья быть с ним и больше не могу искать утешения в его ласках.
Потянулись бесконечные, бессонные, одинокие ночи. Мои глаза пересохли от жажды видеть короля, как сохнут в жару губы. Любовь сводила меня с ума, и много раз я припадала к портрету короля, осыпая его поцелуями. Время мчалось, как горячий конь. Деваяни была уже на девятом месяце. Она не появлялась в Ашокаване и только раз послала за мной. Я в страхе поспешила во дворец, но с облегчением убедилась, что Деваяни ни о чем не подозревает.
Вечером того дня кончилась моя тоска.
Я стояла у окна, любуясь ночью. Узкий серп луны мне улыбался над верхушкой большого дерева. И вдруг мне стало хорошо и радостно от мысли, что точно так же в моем чреве зреет еще одна луна, прибавляясь с каждым часом. Я люблю ее и буду любить еще сильней, когда она отделится от меня. Король посещал меня в недолгие ночные часы, а эта новая жизнь со мной все время. Она затмит собою все — боль от разлуки с королем, тоску по его ласкам, уколы взглядов и слов придворных.
Кача говорил, что чувствует присутствие бога в себе — может быть, именно так, как я в себе эту искорку жизни? Должно быть так, и потому люди святой жизни всегда покойны и доброжелательны.
Вот почему считается, что материнство — высшее счастье женщины. Как ни прекрасны листья лианы, ее подлинная краса в цветах, ибо цветок есть обещание новой жизни.
Мне нравилось разговаривать с крохотной жизнью внутри меня. Я спрашивала:
— Хорошо ли тебе в моем чреве? Твоя мать — прислужница, но она ею стала ради своей страны. Твой отец — король Хастинапуры. Он всевластен, но его власти не хватило на то, чтобы дать мне счастье. Ты теперь моя единственная надежда, кроме тебя у меня никого нет.
Я целыми часами разговаривала с моим малышом, иногда мне казалось, что он все понимает и отвечает мне. Но даже если то были выдумки — все равно, наши беседы очищали мою душу от тоски и одиночества, как дождь очищает небеса.
У меня начали появляться причуды — если бы я была рядом с мамой, с какой готовностью бросалась бы она выполнять их…
Однако мои желания были не совсем обычными для беременной — мне хотелось бродить по лесам, мерещилось, будто я забираюсь на самые верхушки деревьев, обрываю голубые цветы с лиан, вплетаю их в косы. Или будто я натыкаюсь в лесу на льва, но не пугаюсь, а ласково треплю его гриву.
Деваяни родила сына. Мне было велено присутствовать при обряде наречения. Положение мое уже становилось заметным, но я рассчитывала, что Деваяни будет поглощена хлопотами и вообще не заметит меня. Я ошиблась. Как я ни старалась не попадаться ей на глаза, Деваяни меня увидела и пожелала показать мне первенца.
— Тебе Ашокаван на пользу, — внимательно оглядывая меня с головы до ног, протянула она. — Ты не скучаешь там одна, Шармишта?
И усмехнулась.
— Сперва скучала. Но теперь в Ашокаване две служанки, которые еще в детстве ходили за мной. Мы с ними болтаем, вспоминаем прошлое.
— Вот как? Кто еще у вас бывает?
— Кто туда придет?.. Паломники иногда заходят, ищут приюта и ночлега. Они рассказывают нам, что видели, мы хлопочем вокруг них, и время проходит незаметно.
Когда Деваяни отпустила меня, мне показалось, будто я вырвалась из когтей тигрицы.
Я занялась делами, но куда бы я ни отправилась, рядом оказывалась старуха, служанка Деваяни, о которой ходили слухи, будто она все выведывает по поручению королевы. Я уже совсем было собралась возвращаться в Ашокаван, когда за мной снова прислали от Деваяни. Я дрожала, входя в ее покои. Деваяни выслала прислугу и резко спросила меня:
— Ты ждешь ребенка? Позор!
— Я не распутница… Милостью великого святого…
Всю ночь я не сомкнула глаз. Я не предала мою любовь, но какой ценой?
Почему ж я не сказала в лицо Деваяни: «Кача здесь совершенно ни при чем. Не нужно вмешивать его».
Теперь поздно. Мне остается только молча молить Качу о прощении — Кача, брат мой, прости слабую и глупую сестру твою…
Роды были так трудны, что я думала — не выжить мне. Пусть будет сын, сын, плакала моя душа, и пусть я увижу его, прежде чем расстанусь с жизнью…
Я раскрыла глаза: кромешная тьма, будто от смертного сна пробудилась. Чей-то голос сказал:
— Мальчик! Крепкий и красивый!
Лишь трое присутствовали при обряде наречения моего сына — мои верные служанки и я сама.
Мой мальчик был сыном короля, но рожденным несчастной Шармиштой. Смею ли я назвать его именем прадеда короля — великого воителя Пуруравы? Не наведу ли я этим на мысль об отцовстве малыша? Я долго думала и, наконец, решила — пускай зовется Пуру.
Обряд наречения был совершен в саду — мои руки служили младенцу колыбелью, луна над садом заменила игрушки, которые обычно вешают на колыбель, колеблемые ветром ветки были праздничными гирляндами.
Пуру стал источником нескончаемого счастья в моей жизни. Я не могла налюбоваться им — мягкими волосиками, сияющими глазками, жадным ротиком.
Он рос — учился переворачиваться, ползать, садиться, подружился с птицами, цветами и лунным светом.
Летело время.
Ходили слухи, будто премудрый Шукра, прервав на сутки свои пещерные бдения, вышел к людям. Однако из-за болезни маленького Яду Деваяни не поехала к отцу. Я хорошо понимала, что, пока она находится в Хастинапуре, я не могу даже мечтать о встрече с королем. Ничего, думала я, Пуру со мной, он помогает мне переносить разлуку с любимым.
Моему сыну скоро должен был исполниться год. Святой Шукра снова собирался показаться людям, и Деваяни очень хотелось отвезти к нему внука. В день ее отъезда я сгорала от нетерпения, как юная невеста. Проведя бог знает сколько времени перед зеркалом, я уложила волосы в затейливую прическу. Пуру, разыгравшись, испортил мне ее. Впервые он рассердил меня, да так, что я даже шлепнула его по ручонке, но, увидев изумление в глазах малыша, сама же расплакалась и осыпала его поцелуями.
Пуру давно спал, минула полночь, а я все ждала и ждала. Прошел еще час, прежде чем послышалось легкое постукивание в стену. Через минуту король заключил меня в объятия.
Разлука была долгой, нам столько нужно было друг другу сказать, но слова не шли, и мы лишь молча целовались.
Король долго сидел около спящего Пуру, рассматривая крохотное личико и вздыхая.
— Прости меня, Шама, — сказал он, беря мою руку в свои, — я ничего не в силах сделать для маленького Пуру. Не торопи меня, и настанет день…
Я не хотела, чтобы он продолжал.
Деваяни, уезжая, установила самую настоящую слежку за мной, и наши свидания с королем были нечастыми, но все-таки изредка нам удавалось повидаться.
Один раз Пуру не спал, когда пришел король. Пуру в тот день расшалился, играя в саду, и я с трудом увела его домой. Дома он плакал и никак не хотел засыпать. Я укачивала и убаюкивала его, но Пуру просыпался, едва я отходила от колыбели. Тут и вошел король. Он хотел взять Пуру на руки, но малыш отпрянул и уцепился за меня.
Возвращение Деваяни положило конец и этим встречам.
Пуру начинал говорить, и я взяла в привычку по вечерам усаживаться с ним перед портретом короля. «Скажи: папа!» — учила я его. Мне так хотелось, чтобы Пуру звал короля отцом, хоть я и понимала, что позволяю себе мечтать о недоступном…
Пуру заполнял собою мою жизнь, я все реже вспоминала о том, что запретила себе помнить. И только иногда…
Когда тоска лишала меня покоя, я обращалась мыслями к Каче, к словам, сказанным им на прощанье. А если я и в этом не находила утешения, тогда, старательно вымывшись и расчесав волосы, я облачалась в карминное сари, перешедшее в мое владение после того, как я его надела по ошибке в тот роковой день.
Мягкие складки карминного шелка окутывали меня…
Я была в карминном сари и в то утро, когда за мной прислали — Деваяни немедленно требовала меня с сыном к себе. Ужас охватил меня — Деваяни выведала тайну, что теперь будет? У меня не было времени переодеться: слуга торопил меня.
Едва переставляя от страха ноги, я переступила порог покоя Деваяни. Она сразу заметила карминное сари, но даже бровью не повела.
Деваяни нужна была не я, ей был нужен Пуру: тот знаменитый предсказатель снова посетил столицу, и Деваяни решила проверить его.
Она не забыла, как в прошлый раз, посмотрев на мою ладонь, он объявил, что у меня родится сын, которому суждено взойти на Львиный трон Хастинапуры.
Деваяни затеяла целое представление, где все было продумано до мелочей. Кормилице было велено нарядить принца Яду и Пуру в одинаковые платья, дать им игрушек, оставить их вдвоем, чтобы они привыкли друг к дружке и играли вместе, будто братья. Когда дети увлеклись игрой, в покои королевы ввели предсказателя. Он долго изучал правые ладошки мальчиков, посмотрел и левые ладошки, вернулся снова к правым…
Погладив Яду по ручонке, он со вздохом произнес:
— Нет счастья в будущем у этого малыша… А этот, — он посмотрел на Пуру, — будет великим королем.
Я замерла, но Деваяни только рассмеялась:
— Твоя наука лжет!
И видно, чтобы сбить предсказателя с толку, добавила:
— Они же братья. Они оба принцы. Как могут так разниться их судьбы?
— Ваше величество, — сдержанно ответил предсказатель, — пути судьбы таинственны и скрыты от нас. Мне открыто только будущее — не причины, влияющие на него!
Как раз в эту минуту отворилась дверь и вошел король. Сердце мое оборвалось — Пуру потянулся к нему и залепетал: па-па-па-па! Какая удача, что никто не обратил внимания на малыша и не понял его лепета!
Предсказатель удалился, и Деваяни, даже не посмотрев в сторону Яяти, приказала мне следовать за ней.
Она прошла в опочивальню короля. Я помедлила у порога, но Деваяни жестом приказала мне войти и сама затворила дверь.
— Ты не забыла, надеюсь, что ты моя прислужница? — спросила Деваяни, когда мы остались наедине.
— Помню, ваше величество.
— Я многое прощаю слугам. И буду прощать. Но я не потерплю распутства при моем дворе.
— Я распутница?
— А разве нет? Незамужняя женщина рожает сына — разве она не распутница?
— Меня благословил святой.
— Как его звали?
— Что людям до имени человека, который отрекся от мира?
— Людям есть дело до имени отца твоего ребенка.
Я молчала.
— Я королева. Если ты ослушаешься, я могу назначить тебе любую кару. Завтра я созову весь двор, и предо всеми ты будешь обвинена в прелюбодеянии. Докажи свою невиновность или…
Не помня себя, я прижала Пуру к груди и бросилась вон.
— Куда ты? — голос Деваяни пригвоздил меня к месту.
Мне еле удалось сдержать крик ужаса. Король, где же король, он один может спасти меня… но тогда все откроется!
Я не позвала на помощь, не двинулась с места.
Деваяни приблизилась к восточной стене, нажала на выступ, открылся ход. Не говоря ни слова, она указала на ступени.
Я повиновалась. Деваяни спускалась за мной. Я не знала, куда меня ведут, какая судьба мне уготована.
Мы остановились перед дверью в какой-то чулан.
— Входи! — приказала Деваяни.
Когда за нами закрылась дверь, Деваяни, продолжала:
— Здесь никто не найдет тебя. Ночь — твоя, а завтра ты либо назовешь имя твоего любовника, либо глашатаи объявят, что ты прелюбодейка! Ты знаешь, как карается прелюбодеяние?
Деваяни улыбалась.
— У тебя есть и другой выход — сейчас же назови мне имя отца ребенка, чтоб я знала, почему ему предсказывают трон.
— Я родила от благословения святого человека, — упрямо отвечала я.
— Ах так? Тогда может быть святой сумеет тебя вытащить из этого чулана своими молитвами?
— Почему же нет? Все может быть!
Мне было нечего терять, но, как я ни храбрилась, мое сердце упало, когда в двери повернулся ключ и послышались затихающие шаги королевы.
Сколько времени я провела во мраке? Пуру плакал, напуганный темнотой, но успокоился, когда я накрыла его краем сари…
Вдруг резкая вспышка света ударила мне в глаза. Глухо прогрохотал гром. Только теперь я разглядела крохотное оконце под самым потолком. Не знаю, почему вспышка молнии заставила меня вспомнить о Каче. Что же, на мне надето его карминное сари, которое либо убережет меня, либо поможет сохранить спокойствие в минуту смерти. Я успокоилась и, крепко прижав Пуру к себе, заснула. Меня разбудил скрип двери. Надежда и страх разом взметнулись во мне — пришли освободить меня? Или Деваяни несет мне чашу с ядом?
В неясном свете я узнала фигуру короля. Он молча потянул меня за руку. Мы быстрым шагом прошли по подземелью — кажется, в южном направлении. Король нашарил выступ к стене — мы оказались в хорошо знакомом мне проходе, который вел в Ашокаван. Я быстро шла, и Пуру, проснувшись от тряски, завел было свое «па-па-па», но я зажала ему рот ладонью.
В моей комнате король впервые заговорил:
— Не медли ни минуты. Колесница ждет, мой друг Мадхав отвезет тебя. Быстрее! Не знаю, удастся ли нам свидеться. Не плачь, спеши.
Король поцеловал меня, коснулся губами Пуру — и за ним закрылась дверь.
Я бросилась к колеснице, и невидимый в темноте возничий сразу щелкнул бичом.
Мы не успели выехать из города, как полил проливной дождь. Занимался промозглый рассвет. Колесница уносила нас по лесной дороге.
Не знаю, сколько прошло времени — неожиданно колесница остановилась у разрушенного храма.
— Ваше высочество!
Я вздрогнула от забытого обращения.
Насквозь промокший Мадхав склонился в низком поклоне.
— Ваше высочество, мы прибыли.
— Король приказал отвезти меня сюда?
— Да, ваше высочество, а мне приказано немедля возвращаться, чтобы не возбуждать подозрений. Вашему высочеству нельзя в столицу — это смертельно опасно.
— Не можете ли вы передать королю несколько слов?
— Приказывайте.
— Скажите: Шармишта вечно будет всем сердцем любить короля, будет благословлять его, даже умирая. Шармишта во всем покорна воле короля и так же воспитает она Пуру.
Деваяни закончила танец.
Восторженный гул толпы, заполнившей зал, был подхвачен первым раскатом грома. Небо затянуло черными грозовыми тучами, хотя, может быть, они были не так черны, как намерения Деваяни.
— Почему ты не позвала Шармишту посмотреть твое выступление? — спросил я.
— Я ее звала, но Шармиште нездоровилось, и она вернулась в Ашокаван.
Ответ Деваяни не рассеял моих подозрений — слишком победоносно сияла ее улыбка.
Я потихоньку отрядил Мадхава в Ашокаван. Он быстро возвратился с известием, что Шармишты там нет. Я был убежден, что Деваяни знает, где Шармишта — более того, что исчезновение Шармишты — дело ее рук. Вдруг страшная мысль пронзила меня: чулан, в котором умерла Алака… По обычаю, каждой королеве, когда она восходит на престол, сообщают о существовании потайной каморки. А что, если Шармишта там? Как мне спасти ее?
Деваяни снова была на сцене — теперь она танцевала весенний танец. В зале собрались ценители, знаменитые танцовщики и музыканты, многие из которых приехали издалека. Слава о таланте королевы Хастинапуры гремела по всей Арияварте, но Деваяни очень редко соглашалась показать свое искусство. И в этот раз ее пришлось так долго уговаривать!
Как танцевала Деваяни! Она умела передать в движениях все человеческие чувства, все девять состояний души — но умела ли она чувствовать?
Я громко выразил свое восхищение танцем Деваяни — и незаметно покинул зал. Мадхав уже дожидался — мы поскакали в Ашокаван. Старая служанка Шармишты залилась слезами, увидев меня. От слуг не бывает секретов — она уже знала, что Шармишта заперта в чулане. И не одна, а с Пуру. Я содрогнулся, представив себе их судьбу.
Времени на размышления, однако, у меня не было — нужно было действовать, каждый миг промедления мог стоить им жизни.
Сердце мое колотилось, когда сбегал я вниз по темной лестнице. Вот дверь в чулан, где в страшных муках умирала Алака, где сейчас ожидает гибели Шармишта. Я был причиной смерти нежной Алаки, но Шармишту я должен спасти. Перед ней я тоже виноват…
Я вытащил Шармишту за руку. Прижимая к себе Пуру, спотыкаясь, торопилась она за мной.
До смерти не забуду, как мы бежали, как я наспех прощался с Шармиштой в ее комнате, как отсылал ее с сыном неведомо куда!
Маленький Пуру, мой сын, в чем была твоя провинность в прошлой жизни, что ты — плоть и кровь короля — обречен на сиротство? Тебе предсказаны престол и слава, но мать бежит с тобой из Хастинапуры, как нищенка с незаконнорожденным ублюдком…
Мне так хотелось взять Пуру на руки, но после этого я не сумел бы с ним расстаться, а потому я лишь слегка коснулся его губами. Увижу ли я их — Шармишту и моего сына?
Но мне пора было обратно в зал, где продолжала танцевать Деваяни, иначе мое отсутствие будет замечено. Я возвратился подземным ходом во дворец, выбрал старинное ожерелье из ларца в моей опочивальне и вступил в зал. Деваяни как раз готовилась к танцу любви. Деваяни так изображала женщину, сгорающую в любовном огне, что снова я подумал, отчего она так холодна в моих объятиях?
Деваяни покорила своим танцем всех, кроме меня. Впрочем, я почти ее не видел. Я ждал Мадхава и тревожно думал, что могло задержать его? Уж не остановила ли его городская стража? Да нет, я дал ему королевский перстень.
Наконец, ко мне приблизился слуга и незаметно подал перстень — Мадхав возвратился в Хастинапуру, оставив Шармишту с малышом около заброшенного храма. Я взял себя в руки и стал замечать, что происходит в зале. Деваяни танцевала танец сезона дождей, и зал восторженно откликался на каждое ее движение.
После этого танца я подошел к Деваяни, надел ожерелье на ее стройную шею.
— Это не подарок супруга, — объявил я. — Это скромный знак нашего общего преклонения перед великим талантом!
На другой день Деваяни поздно встала. Ко мне она вошла уже тщательно убранная и, стоя у окна, спиной ко мне, сказала:
— Какое прелестное утро… И ночь была прекрасной… Мне было так приятно, когда ты надел на меня это ожерелье.
Что-то в ее голосе заставило меня насторожиться.
— Но мне хотелось другого подарка, — продолжала она.
— Любая драгоценность подземного царства Куберы будет твоей.
— Мужчины совсем не понимают женщин. — Деваяни все глядела в окно. — Мне хочется совсем другого подарка… Столько цветов сейчас в саду — если бы король собственноручно срезал цветы для гирлянды и вплел бы гирлянду в мои волосы. Пускай это детское желание, но это единственный подарок, которого мне хочется.
Я отлично знал, почему меня отсылали в сад за цветами — когда я вернулся, Деваяни уже не было, а моя опочивальня сохранила следы торопливого, но тщательного осмотра.
Позднее Деваяни спросила:
— Отлучался ли король во время моего танца и заходил ли он в свои покои?
— Ну разумеется, — с наигранной небрежностью ответил я. — Ты так танцевала, что я стал думать о награде, вспомнил об ожерелье и сам принес его.
— Вот как. А известно ли уже королю о загадочном исчезновении Шармишты?
В тот же день я убедился, что преждевременно торжествовал победу над кознями Деваяни.
Солнце село, улегся ветер. Ночь вступала в свои права, краснея закатом, нерешительная, как юная жена, зажигающая один за другим светильники звезд. Нежное спокойствие ночи не уняло бурю в моей душе. Прошлой ночью я думал лишь о том, как спасти Шармишту и Пуру от почти неминуемой гибели, и, когда убедился, что она вне Хастинапуры, возликовал. Но этой ночью я не мог отделаться от мучительной мысли — где Шармишта, в объятиях которой я находил покой? Я возлежу на мягком ложе, а где она? Дрожит от холода на каменном полу храма, жестком, как мое сердце? Дрожит от холода, но думает о том, как согреть маленького Пуру? Я ведь не просто говорил Шаме, что люблю ее, я был уверен в своей любви. И что же — не посмел ни защитить свою любовь, ни уберечь ее? Предал собственного сына? Кача на моем месте бежал бы вместе с ними в Гималаи…
Кача. Я уже натянул тетиву, чтобы лишить жизни ни в чем не повинную птицу, но Кача остановил мою руку.
Пуру. Ни в чем не повинный беспомощный птенец, которого я прошлой ночью…
Маленькая девочка в обители потянулась к цветку, чтоб сорвать его для Качи, а он не дал ей.
Шама. Прелестная и покорная, как цветок, а я прошлой ночью…
Я приказал подать мне вина и залпом осушил один за другим два кубка. Мне стало легче, и я заснул.
Однако сон, который мне приснился, был так страшен, что лучше бы я остался бодрствовать.
Во сне я погрузился в густую тень — ничего не видел, но ясно слышал голоса. Один из них был моим собственным, хоть исходил не из меня. Другой я опознал не сразу, вначале мне показалось, что это говорит Кача. Голос был грозен.
— Ты любишь Шармишту? — спросил голос. — Действительно любил ее?
Мой голос звучал напыщенно и хвастливо:
— Как можно сомневаться в моей любви к Шармиште? Не я ли выпустил ее из темницы?
— В твоей любви нельзя было бы сомневаться, если бы ты сам бежал с Шармиштой. Кто любит, тот готов отдать жизнь ради любимой. Что ж ты лежишь? Еще не поздно. Оставь дворец, найди в лесу Шармишту, привези ее. Предстань пред Деваяни, скажи ей, что вы с Шармиштой любите друг друга и что Шармишта тебе жена. Как и Деваяни. Шармишта одна в лесу, неизвестно, останется ли она жива, а ты боишься ей помочь? Ты совершил предательство. Ты жалкий трус.
Голос гремел, как молот, падающий на наковальню, слова били в меня, как камни из катапульты. Я сел в постели, обливаясь холодным потом.
Вдруг Деваяни утром заметит, что я ночью пил? Она же не простит, она и так зла на меня, а тут еще вино, нарушенная клятва…
Я с трудом взял себя в руки.
Наутро Деваяни не обратила внимания ни на что. Она принесла дурные вести: заболел Мадхав, он в сильной горячке.
— Король не знает, где мог простудиться его друг?
— Откуда? Мадхав был со мной позавчера, когда ты танцевала, потом исчез, и больше я его не видел.
— Как мог король его видеть, если Мадхав возвратился домой только под утро, насквозь промокший?
Я распорядился послать к Мадхаву придворного лекаря, а несколько позднее сам отправился его проведать. Меня томили плохие предчувствия.
Колесница остановилась перед домом Мадхава, откуда навстречу мне вышла тоненькая девушка, в которой я едва узнал Тараку. Тарака выросла и из смешной девчушки превратилась в юную красавицу. Куда девалась ее детская беспечность и прямота? Она встретила меня церемонным поклоном, залившись, правда, яркой краской. Не говоря ни слова и не поднимая глаз, Тарака провела меня к больному.
Мадхав горел в жару. Меня он не узнал. Лекарь прочитал вопрос в моих глазах и незаметно покачал головой. По его знаку вошла женщина с фиалом резко пахнущего снадобья. Ее лицо было закрыто покрывалом, но что-то знакомое сквозило в ее движениях. Она склонилась над больным, смочила его губы снадобьем, сменила мокрую тряпицу на лбу. Мадхав проговорил что-то — быстро и невнятно. Он бредил.
Кто эта женщина? Мать Мадхава — глубокая старуха, его сестра, мать Тараки, умерла несколько лет назад.
Женщина скользнула обратно к двери, от быстрого движения покрывало упало с ее головы, и я узнал Мукулику!
Мукулика! Мать изгнала ее когда-то из дворца, а я ни разу не справился, где она и что с нею. А ведь не одна Мукулика была повинна в прегрешении, навлекшем на нее гнев королевы-матери.
— Все ли благополучно в твоей жизни, Мукулика? — сердечно спросил я.
— Заботами вашего величества, — поклонилась Мукулика.
Мне ясно представилась ночь смерти отца. Оазисом в пустыне была в ту ночь Мукулика для изнемогающего путника. Я припадал к ее губам, как к источнику живой воды, и тень смерти укорачивалась, отступала.
Я устыдился любовных воспоминаний у постели тяжело больного друга.
По знаку придворного лекаря я вышел, чтоб не утомлять Мадхава. Мукулика последовала за мной, расспрашивая о королеве, о нашем сыне…
Я едва слушал ее.
Где сейчас маленький Пуру? Что с ним и что с Шармиштой? Принцесса Шармишта, осыпавшая в детстве кукол на игрушечной свадьбе жемчугом вместо риса, теперь скитается, выпрашивая горстку риса, чтобы накормить плод нашей с ней любви.
Мукулику встревожило мое молчание.
— Я что-то сделала не так, ваше величество? — робко вопросила она.
— Не ты, а я.
И поспешил добавить:
— Я так давно тебя не видел и нежданно встретил у постели моего друга, за которым ты так умело ходишь. Но ты ведь не ответила на мой вопрос. Расскажи мне о своей жизни. Что привело тебя в этот дом?
— Я живу в доме человека великой мудрости и святости. Он путешествовал по святым местам, прибыл в Хастинапуру и решил здесь задержаться. Мы все живем в старом монастыре неподалеку от театра. Когда Мадхав свалился в горячке, его старуха мать перепугалась. Что тут творится, я толком не знаю. Мадхав как будто был влюблен и собирался вскоре привести жену в дом. Он хотел рассказать вам об этом, но ночью вдруг сильно захворал — сначала жар, потом стал бредить. Мать не знала, что ей делать. Она часто приходила в монастырь послушать проповеди гуру, поэтому и бросилась к нему за помощью. Гуру написал заклинания от болезни, и, зная, что в доме некому ходить за больным, кроме старухи и Тараки, прислал меня сюда.
— Я желал бы увидеть мудреца. Может быть, его проповеди и мне помогут найти душевный покой, в котором я так нуждаюсь.
Мукулика загадочно улыбнулась, но ничего не сказала.
Позже, прощаясь с ней, я попросил:
— Ухаживай получше за Мадхавом. Он брат моей души. Прошу, не оставляй его ни на минуту, и я вознагражу тебя.
Ночью я опять не мог заснуть. Сначала я долго раздумывал о судьбе Мукулики. Как переменилась та Мукулика, которую я знавал в Ашокаване, — вместо искусной любовницы передо мной предстала женщина, исполняющая долг милосердия. Что это за гуру, о котором она говорила? Я хочу с ним встретиться. Если он умеет глубоко проникать в тайны человеческого сердца, может быть, он всеведущ? И может быть, откроет мне, что сталось с Шармиштой и с Пуру?
Мысль о них жгла меня, как раскаленные уголья. Что с ними? Может быть, Шармишта вернулась под родительский кров? Осмелится ли она появиться там с ребенком? А что, если, не совладев с отчаянием, Шармишта прижала маленького Пуру к груди и бросилась с утеса в воду?
Стоило мне закрыть глаза, как из мрака всплывали передо мной изувеченные тела Шармишты и Пуру. Стервятники расклевывали их… Я вздрагивал и открывал глаза — тогда мне чудились языки пламени и голос, с насмешкой вопрошавший:
— А где же тот, кто виноват в их гибели? Где пылкий любовник? Где беспечный муж? Где отец, предавший малолетнего сына? Где этот трусливый пьяница?
Языки огня плясали передо мной и днем и ночью. Я искал убежища в вине и пил все больше и больше.
После мучительной ночи я отправлялся утром в дом Мадхава, но эти последние посещения повергали меня в еще большее уныние.
Мадхав не приходил в себя, его болезнь противилась всем стараниям придворного лекаря.
Старенькая мать Мадхава не смыкала глаз, сторожа сына от смерти, которая, как кобра, изготовилась к броску. Мукулика ходила за больным, не зная отдыха. Тарака тоже не покидала комнату Мадхава: забившись в угол, она смотрела на всех глазами перепуганного олененка.
На пятые сутки Мадхаву будто стало чуть получше. Он перестал метаться и стонать, его дыхание сделалось ровным. Впервые за эти дни разгладились морщины на лбу лекаря, впервые сложились в улыбку губы Мукулики.
Я сидел у изголовья Мадхава, когда он заговорил во сне, и можно было разобрать слова:
— Принцесса, это воля короля…
Слова ножом резанули мое сердце.
Я знал Мадхава. Знал, что он никогда меня не упрекнет, но как ночная буря в лесу надорвала его телесные силы, так неспособность понять, отчего я предал Шармишту, крушила его ясную душу.
В ту ночь языки огня и насмешливый голос терзали меня без пощады и без передышки. Кувшин с вином пустел и снова наполнялся, но всей влаги мира недостало бы, чтобы залить огонь.
Неделя миновала, а горячка все не отпускала Мадхава.
На восьмой день он покрылся обильным потом и, ненадолго придя в себя, спросил:
— Где она?
Шармишта? — подумал я и промолчал.
Однако мать Мадхава поняла его по-своему и через миг подвела к его ложу юную красавицу. Я догадался, что это нареченная моего друга. Она стояла перед ним, не закрывая лица, поистине ослепительного в своей красоте. Какой счастливчик, подумал я. И ни разу не показал мне свою невесту!
— Подойди поближе, — попросил ее Мадхав и обратился к лекарю: — Я не умру?
— Нет, — поспешно заверил его лекарь, — силы вернутся к вам, но нужно время.
— Ваше величество, — Мадхав впервые обратился так ко мне. — Ваше величество, я должен жить. Кто позаботится о Тараке, если я сейчас умру? И Мадхави, она должна стать моей женой… Обещайте, ваше величество, что вы все сделаете, чтоб спасти меня…
Я понимал, что мысли о семье не оставляют моего друга. Желая успокоить его и полагая, что он опять в бреду, я твердо произнес:
— Клянусь тебе, Мадхав!
Лекарь бросил на меня быстрый взгляд, в котором я прочел отчаяние и упрек. Порывшись в своей сумке, он извлек какие-то шарики и знаком показал Мукулике, чтобы она дала их больному.
Теперь Мадхав обращался только к своей Мадхави:
— Мы ведь решили, если девочка, то имя выбираю я, а если мальчик — ты наречешь его! Зачем же ты теперь со мною споришь? Это наш первый ребенок, потом, когда пойдут другие…
Так вот о чем мечтал мой бедный друг! Как мало знал я о его мечтах, а теперь он на пороге смерти…
Мукулика пыталась напоить его отваром целебных трав, но Мадхав не давался. Видя возбуждение больного, лекарь шепнул Мадхави, чтоб она ушла.
Агония длилась несколько часов. Никто не заметил, когда Мадхав расстался с жизнью. Напрасно клялся я спасти его.
И снова языки огня. Я неподвижно стоял у погребального костра Мадхава. Глаза мои были сухи.
Жизнь и смерть — жестокая игра. Да неужели человек рождается на свет, чтобы смерть с ним играла? Зачем тогда жить?
Смерть. Дети, играя, возводят крепости в прибрежном песке, а ленивая волна одним движением пенной гривы их смахивает в море. Чем отличаются деяния взрослых от детских игр? Зачем мы себе лжем, будто человек есть величайшее создание бога, будто искра вселенского огня делает нетленной его суть? Листья на великом дереве жизни, вот кто мы такие. Мы облетаем под малым дуновеньем ветерка. Я, король Яяти, — повелитель Хастинапуры? Я лист, который любой порыв ветра может сорвать с ветки.
Тело Мадхава обратилось в пепел, а я вернулся во дворец. Опять ночь — не ночь, а кобра, укус которой неминуем и смертоносен.
Мысли о смерти одолевали меня. Я долго стоял у окна, вперившись взглядом во мрак.
Вдруг из темноты показалась колесница и стала быстро приближаться ко мне. Но странно — ее колеса не производили шума и не слышно было стука конских копыт. И непонятно было, как мне удается так явственно видеть черных коней в кромешной тьме. Я всматривался все пристальней, не веря своим глазам — колесница взмыла над древесными кронами и цветниками и остановилась прямо у моего окна.
— Пора, ваше величество, — негромко позвал возничий.
— Но королева почивает и принц Яду тоже, — возразил я. — Не простившись с ними…
Он мне не дал договорить — рука протянулась к окну и через миг я сидел в колеснице.
Колесница бешено мчалась, мелькали знакомые здания: дом Мадхава, театр, арена, где я в юности укротил необъезженного жеребца.
Мы летели быстрее ветра. Мелькнул и остался позади Ашокаван.
— Куда ты везешь меня? — спросил я наконец.
— Не знаю.
— Когда мы вернемся?
— Не знаю.
— А что ты знаешь?
— Два имени. Твое и мое.
— Назови свое!
— Я Смерть.
Неизъяснимый страх объял меня — я никак не мог поверить, что нахожусь в своей опочивальне, стою у окна, и что летучая колесница была всего лишь видением…
Еле добравшись до постели на подгибающихся ногах, я сразу потянулся к кувшину с вином. Я осушал кубок за кубком, но языки огня плясали в моем отуманенном мозгу, и теперь уже мое собственное тело сгорало на погребальном костре… Я снова тянулся к кубку. И все пылал, пылал в огне.
Однако опьянение распалило иной пожар во мне, Мукулика, Алака, Деваяни и Шармишта огненными змейками скользили вокруг моего ложа.
— Алака! — звал я, но мои руки обнимали воздух. — Мукулика! — Но отчего все время ускользают ее губы?
А может, смерть витает над моим ложем? Вдруг эта ночь последняя?
— Шармишта! Шама! Шама!
Я был один. Шатаясь, я поднялся и прошел в покои Деваяни.
Служанка дремала перед дверью. При моем появлении она вскочила, закрывая рукою рот, и ринулась в опочивальню королевы. Приличия требовали подождать, пока служанка не оповестит королеву и та не пришлет сказать, что ждет меня. Однако распаленная страсть не считается с придворным этикетом. Я желал Деваяни, и ноги несли меня к ней. Я столько выпил, что Деваяни сразу все поняла. Она пришла в неистовство. Я тоже был несдержан. Мы наговорили друг другу много лишнего, а я в перепалке упомянул Шармишту…
И тогда, угрожая мне карой святого Шукры, Деваяни взяла с меня клятву.
— Согласен, — вынужден был сказать я. — Я больше никогда к тебе не прикоснусь.
Наголову разбитый, покинул я покои королевы.
С чем я остался в жизни? С постыдными воспоминаниями о том, как предал я Шармишту? Ни Деваяни, ни Шармиште я не дал счастья. Одна оттолкнула меня своей холодностью. Вторую я погубил своею любовью.
Не касаться Деваяни? Я ее видеть больше не желаю!
Покинув Хастинапуру, я навеки заточу себя в Ашокаване.
Приказав подать колесницу, я направился было в Ашокаван, но по пути мне вспомнилась Мукулика. Мукулика и ее гуру. Я припомнил старый монастырь недалеко от театра. Обращусь к гуру за помощью, подумал я. Может быть, его слово избавит меня от мук.
Колесница остановилась перед монастырскими вратами.
Мукулика была изумлена моим появлением среди ночи и попросила немного обождать.
Гуру выглядел именно так, как подобает старцу, умудренному и книгами, и размышлениями о сути сущего. Лицо его показалось мне знакомым, но вспомнить, где я мог его видеть, мне не удалось.
Да и нужды в том не было — я спешил рассказать мудрецу о своих душевных муках. Но прежде всего я просил у него прощения за неурочный приход и за то, что явился нетрезвым в обитель мудрости.
Выслушав меня, гуру рассмеялся:
— Ваше величество, вы уже на полпути к познанию душевного покоя. Жизнь человека, земная юдоль, исполнена страданий и страха перед смертью. Бог сотворил лишь два средства для облегчения мук жизни…
— Что это за средства?
— Вино и женщины.
Пораженный, я едва осмелился спросить:
— Но разве пьянство не считается пороком?
— А что такое порок? И что есть добродетель? И добро и зло есть представления, рожденные рассудком человека. Мудрец их понимает на свой лад, глупец — на свой. Истинны только наслаждение и страдание. Все остальное — майя, игра теней. Порок и добродетель есть понятия, а не реальность, игра человеческого ума. Вы спросили о пьянстве, ваше величество? Мои последователи проходят обряд посвящения вином.
Мне казалось, будто все это сон…
— Ваше величество ищет душевного покоя? Любая из небожительниц моей обители готова подарить его вам. Благоволите выбрать…
Гуру поднялся с места. Как завороженный, последовал я за ним. Но странное чувство падения — как во сне, когда падаешь и падаешь с кручи в бездну, с начала творения не освещавшуюся солнцем, — томило мою душу.
Я возвращаюсь в Хастинапуру, возвращаюсь той же дорогой и в той же тревоге, что когда-то. А миновало восемнадцать лет.
Ничто не изменилось — ни дорога, ни придорожные деревни, ни леса. А я? Та ли я Шармишта, какой была восемнадцать лет назад? О нет, совсем другая. Та Шармишта была женой и возлюбленной, хоть и прижимала к себе младенца. Она и тогда была матерью, но теперь она только мать. Столько лет мои мысли занимало только одно — не грозит ли что моему Пуру?
Люди святой жизни и высоких помыслов — Кача, Яти, Ангирас — тревожатся мыслями о том, что будет со страной, если обретет Шукра великое могущество. Меня такие вещи не занимали, мне ведом был один страх — за Пуру. Вот и сейчас — где Пуру? Отправится ли он в Хастинапуру с победоносным принцем Яду? Пуру стал так похож на короля, что сходство просто бросается в глаза. Если заметит Деваяни…
Со мной охрана. И Алака тоже со мною. Эта девочка, чьи волосы отливают золотом, влюблена в Пуру, хотя всячески старается скрыть свое чувство. Но если раскрывшийся цветок и скрыт от глаза, он выдает себя благоуханием. Алаке так хотелось сопровождать меня! Она смелая девочка, но пугается наступления темноты, потихоньку утирает слезы, и это трогает мое сердце. А потом я до утра ворочаюсь без сна: вспоминаю прошедшие восемнадцать лет, год за годом оживают они в моей памяти, начиная с той страшной ночи…
Ночь, исполненная жути. Мадхав оставил меня у храма, совсем одну в гремящей тьме, под струями холодного дождя. Совсем одну? Но ведь со мной был Пуру. Мой сын промок насквозь, не заболел бы…
Я ненавидела природу — а за что? Пронизывающий ветер, черное небо, потоки ливня, грохот грома, вспышки молнии — что им до меня? Если сердце человеческое жестче камня, к чему надеяться, что у камня есть сердце. Деваяни хотела извести меня. Если бы не отвага короля, жизнь Шармишты оборвалась бы в том чулане.
Это правда, правда, король спас мне жизнь, но как он мог бросить на произвол судьбы свою Шармишту? Почему он не сказал мне: Шармишта, мне не нужно королевское величие, мне нужна одна ты! Я бы с легкостью все вынесла после таких слов!
Я все равно не допустила бы, чтобы король из-за меня оставил Хастинапуру, но слова любви укрыли бы меня и от дождя и от холода…
Однако Шармиште не было суждено такое счастье…
Не знаю, сколько прошагала я в ту ночь, не знаю, откуда взялись у меня силы, спотыкаясь, брести через ночной лес, с сыном на руках. Принцесса Шармишта, избалованная с детства, принцесса, которую носили в паланкине, чьи ноги привыкли ступать по мягким коврам, продиралась сквозь колючие заросли, убегая из Хастинапуры, едва не ставшей ее могилой. Больше не дочь короля Вришапарвы. Больше не возлюбленная короля Яяти. Просто мать с младенцем на руках. Крохотной, трепетной жизни суждено было расцвести величием, и во имя этого мне предстояло жить.
Утро застало меня у маленького деревенского храма. Я спасла сына, но что мне было делать дальше? Куда идти? Вернуться в отчий дом? Отец и мать обрадуются, увидев внука, но что с ними будет, когда они узнают, кто отец ребенка и что Деваяни преследует меня? Кто сомневается, что святой Шукра может покарать и меня, и все асурское королевство?
Великий боже, разве может быть так одинок человек? Ведь мир передо мной, но во всем мире у меня есть только мой сын. Мой беспомощный Пуру.
Когда совсем рассвело, к храму пришла женщина. Едва взглянув на меня, она повела меня в свой дом. Под ее гостеприимным кровом я чувствовала себя своей и провела там четыре счастливых дня. Хозяйка дома звала меня сестричкой и обращалась со мной точно с младшей сестрой, вернувшейся домой из многотрудных странствий. Пуру беспечно резвился у хижины. Он был здоров и весел, страшная ночь в лесу не сказалась на нем.
На пятую ночь я сладко заснула на циновке, прижимая к себе Пуру. Может быть, мне снился король, его объятия… Я проснулась. Грубое движение чужой руки убедило меня в том, что я не сплю. В неясном лунном свете я увидела мужа моей спасительницы и, не помня себя, закричала:
— Сестра!
Она вбежала с зажженным светильником.
— Что случилось? Что с тобой, сестричка моя милая?
Я ответила, что мне показалось, будто по циновке проползла змея. Она позвала мужа, и они вместе заглянули во все углы, перевернули все циновки. Но как могли они найти змею, если был у нее человеческий облик?
Та ночь стала мне уроком. Принцессой или прислужницей, но я всю свою жизнь провела в дворцовых покоях, не зная, что такое мужская похоть. Теперь, не огражденная стенами дворца, я легко могла стать ее жертвой. Я поняла, что мне предстоит оберегать и Пуру, и самое себя.
Наутро со слезами благодарности я припала к ногам названой сестры моей, не зная, сведет ли нас снова судьба, и отправилась в путь.
Я шла от деревни к деревне, выбирая полузаросшие тропы, обходя стороной города, нигде не задерживаясь долее, чем на ночлег, спеша удалиться от Хастинапуры. На расспросы я отвечала, что ищу мужа, который бросил меня с грудным ребенком и ушел в Гималаи. Одни относились ко мне с жалостью, другие — с подозрением.
Больше всего я боялась как бы не заболел Пуру, но малыш отлично переносил все тяготы путешествия.
Хуже переносила их я. Я решила, что Хастинапура уже осталась далеко позади, и, падая с ног от усталости, остановилась передохнуть в живописной деревеньке. Меня приютила богатая вдова. Вдова засыпала меня вопросами, а когда я повторила ей историю о муже, бросившем меня, сочувственно вздохнула:
— Оставить такую красавицу и уйти в отшельники? Чего только не бывает в жизни!
Весь день я ловила на себе острые взгляды вдовы. Ночью я долго не могла заснуть — вспоминала счастливые часы нашей с королем любви, ласки, слова, нежность… Наконец, сон смилостивился надо мной.
Меня разбудил свет и приглушенные голоса. Я чуть-чуть приоткрыла глаза: вдова на веранде высоко подняла лампу — светила какому-то мужчине, который пристально всматривался в мое лицо, и перешептывалась с ним. Напрягая слух, я разобрала страшные слова: Хастинапура, глашатаи, вознаграждение.
Потом мужчина с сомнением в голосе произнес:
— Не может быть… Принцесса Шармишта? Не может быть…
Вдова настаивала на своем.
Едва дождавшись их ухода, я выскользнула в темноту. Я бежала, не разбирая дороги, подгоняемая страхом. Теперь я знала, что испытывает зверь, преследуемый охотниками.
С тех пор я осмеливалась просить подаяние лишь в самых глухих и заброшенных деревушках, а на ночлег, превозмогая страх, останавливалась в заброшенных храмах. Я бы не цеплялась за жизнь, но Пуру… Ради него я должна была вытерпеть и лишения, и отчаяние.
Как ни страшилась я людей, но обойтись без них не могла. И снова я решилась заночевать в сарае для паломников, построенном при храме за деревенской околицей. Я выкупала Пуру в храмовом пруду и только собиралась смыть и с себя дорожную пыль, как перед храмом появился глашатай… С первых его слов я поняла, в чем дело и, схватив в охапку Пуру, бросилась прочь. От неожиданности малыш громко расплакался. Пожилой человек, направлявшийся послушать глашатая, сказал с укором:
— Ребенок плачет, успокой его!
Я подняла голову — он стал вглядываться в меня.
Мне посчастливилось и в этот раз — я убежала прежде, чем крестьяне догадались, кто я. Однако теперь я знала — Шармишту ищут по всему королевству. Мне нельзя приближаться к базарам, храмам, местам отдыха паломников, где меня могут опознать и выдать, прельстившись вознаграждением. Быть может, если бы нашлись люди, которые на время приютили Пуру, одной мне было бы легче скрываться. Но я не могла и помыслить о разлуке с сыном, только его присутствие давало мне силу, его ручонки и улыбка были моим спасением!
Я обходила стороной поселки, страшась ночного леса меньше, чем людских глаз.
После двух-трех дней, проведенных в безлюдье, я немного успокоилась.
Я вспомнила о Каче, о твердости его духа, и мне захотелось снова надеть карминное сари, которое я так и носила в своем узелке. Я выбрала для ночлега полуразвалившийся храм на опушке леса. Уложив Пуру, я стала готовиться ко сну, когда услышала шаги. Я замерла. В лунном свете показалась высокая фигура отшельника. Не замечая нас, он прошел к алтарю, простерся перед ним, поднялся на ноги и покинул храм.
Пуру проснулся и заплакал. Решив, что ему душно в храме, я выждала немного и вынесла его на воздух. Лес стоял облитый лунным светом, исполненный покоя, овеянный ночными ароматами. Я вдохнула полной грудью.
— Что ты здесь делаешь? — раздался голос.
Я даже не испугалась — все вокруг дышало таким спокойствием, что невозможно было и вообразить, будто серебряный лес таит в себе угрозу. Должно быть, давешний отшельник, подумала я, а может быть, здесь где-то неподалеку обитель…
Отшельник вышел из тени на лунную поляну — и сердце мое заколотилось, как в страшном сне. Ко мне приближался Яти.
Безумный Яти, снедаемый ненавистью к женщинам! Я прижала Пуру к себе. Яти изумленно смотрел на меня. Потом перевел взгляд на Пуру.
— Шармишта? Принцесса Шармишта? — злоба не клокотала в его голосе, как тогда, в Ашокаване. — Что ты здесь делаешь?
Яти нежно коснулся моего плеча, и я разразилась рыданиями.
— Отчего ты плачешь? Как ты попала в этот лес? — участливо спросил он.
— Я… я ушла из Хастинапуры…
— Ушла из Хастинапуры? Сюда?
— Я хочу, чтобы дядя посмотрел на своего племянника! — решилась я.
Яти заглянул в лицо Пуру.
— Не понимаю… Вот это мой племянник? Что же, это сын Яяти? Как зовут его? Пуру? Я бы поцеловал племянника, но его высочество так сладко спит…
Не веря ни глазам своим, ни ушам, смотрела я на Яти. Может быть, я брежу? Как мог он так перемениться, откуда нежность, доброта — точно ласковое озеро разлилось на месте каменистой пустыни…
Яти отвел меня в обитель, которую построил в лесу один из учеников святого Ангираса. Пуру и я — мы были в безопасности.
Из каких невероятных случайностей складывалась моя жизнь! Почему в ней столько удивительных совпадений?
Прислужница по ошибке подала мне карминное сари, подарок Деваяни от Качи. Ошибка — не более, но из-за нее принцесса превратилась в служанку. Потом в жизнь служанки вошел король — и только потому, что королеве Деваяни захотелось нарядить его отшельником. Король подарил бывшей принцессе любовь и блаженство, но кончилось тем, что служанке пришлось бежать и скрываться. Погибая от одиночества и отчаяния, она случайно натолкнулась в лесу на человека, который спас ее и королевского сына. И кем он оказался? Братом короля, отшельником, которого считали безумным.
Я все рассказала Яти — все, с самого начала. Когда я рассказывала, как укрепил Кача мою душу, назвав меня своей сестрой, как молил он Деваяни освободить меня из рабства, я не сдержала слез, но то были светлые слезы радости, ибо судьба даровала мне чистую и возвышенную любовь Качи.
Моя исповедь побудила и Яти на откровенный рассказ о себе. В отличие от меня Яти говорил о событиях собственной жизни так отрешенно, будто вел речь о другом человеке. Он был безумен, когда бежал из Ашокавана, рассказывал Яти. Лишь позднее узнал он, что Кача оповестил все ашрамы, где обитали ученики святого Ангираса, прося всех, кому станет известно местопребывание Яти, переправить несчастного в горы Бхригу.
Прошло немало времени, прежде чем привезли Яти в уединенную пещеру, в которой поселился Кача. Кача принял его, как родного брата, терпеливо выхаживал его, больного и телом и душой, заблудившегося в своих исканиях, истерзанного сомнениями, отчаявшегося.
Яти боялся жизни. Еще ребенком услышал он о страшном проклятии, которое тяготеет над королем Нахушей, над его детьми и детьми детей. В надежде, что, отрекшись от мира, он избежит проклятия, Яти ушел в отшельники. Король Нахуша был проклят из-за того, что возжелал супругу бога Индры, поэтому Яти возненавидел все соблазны жизни — от сладкого плода до женской плоти. Яти думал, что эта ненависть научит его чистоте помыслов, залогу высшего блаженства. Но ненависть только иссушала его дух, и Яти стал искать спасения в колдовстве, в заклинаниях, которые наделили бы его силой, способной уничтожить все прекрасное, ибо красота таит в себе соблазн. Яти искал чистой любви к богу, а ненависть запутывала его в силки осуждения, предубеждений, суеверий. У Яти не было ни друга, ни ученика. Как сухой лист, уроненный деревом, подхватывает ветер и, поиграв, бросает на землю, так и Яти, отрешившись от всего, что питает собою жизнь, бессильно кружился на ветру.
Я представила себе Яти — сухой лист на ветру… Яти говорил долго: будто начал оттаивать гималайский ледник и ручей бежал вниз по склону, убегая все дальше, все дальше. Сейчас я помню не слова Яти, а чувства — как помнят светлое облако на закате или неожиданно принесенный ветром запах цветов.
Королева-мать врачевала своей любовью тело вновь обретенного сына, а Кача часами вел беседы с Яти, стараясь исцелить его надломленный дух.
Яти объяснял мне, что понял — не враждуют между собою дух и плоть, а подобны они двум колесам: сломается одно, другое принимает на себя всю тяжесть колесницы. А потому ошибается тот, кто думает, будто только умерщвлением плоти можно заставить воспарить дух. И тот ошибается, кто думает, будто плоть может беспечно наслаждаться, только пока безмолвствует дух. О нет, блаженство в гармоничном единении духа и плоти. Всевышний сотворил мир многообразным, и никакое из проявлений жизни не может осквернить душу, стремящуюся к совершенству. Любовь между мужчиной и женщиной подобна единению духа и плоти; не отвергая, а приемля самозабвенную любовь, человек познает небесное блаженство в земной жизни. Оттого и сказано в священных книгах, что сохранение семейного очага равно вознесению жертвы; кто не отрекся от мира, тот служит богу, созидая свой очаг. Отрекшиеся от мира, такие как премудрый Шукра или Кача, пекутся о всеобщем благе; другие — Индра ли, Вришапарва или Яяти — призваны охранять благосостояние своих подданных; простым же людям надлежит заботиться о нуждах своих семей, друзей, и близких. Всякий должен исполнять свой долг — в этом основа всеобщей гармонии. Но никто не должен ради своего блага ущемлять право другого. Нет разницы между долгом простолюдина, короля или святого; никто не может ни роптать на свою долю, ни пренебрегать своим долгом, ибо на неукоснительном его исполнении зиждется мировой закон. Великое зло творит тот, кто уклоняется от выполнения своего долга, хотя человек сам решает, в чем его долг, памятуя о том лишь, что превыше всего — бескорыстная любовь…
Слушая Яти, я впервые поняла по-настоящему смысл многих поступков Качи. И как злосчастна судьба Деваяни — ее полюбил человек великой души, в котором, поистине, земные добродетели сошлись с небесными, но Деваяни оттолкнула его от себя. Собственными руками под корень срубила древо исполнения желаний.
У Яти было множество друзей в горных деревнях, и он обещал мне, что мы с Пуру будем в безопасности под защитой этих смелых и честных людей. Я обрадовалась и стала мечтать, как мы втроем, вместе с Яти, заживем в горах, где я смогу окружить моего деверя ласковой заботой, не изведанной им в его бесприютной жизни. Не сразу набралась я храбрости сказать об этом Яти, а когда решилась, Яти засмеялся в ответ:
— Милая невестка, это невозможно. Кача вознамерился принять обет великой суровости, укрепить свой дух настолько, чтоб оказаться сильней святого Шукры. Я должен быть при Каче…
— А зачем понадобилось Каче превзойти святого Шукру? — робко осведомилась я.
— Каче неведомо тщеславие, и не о соперничестве с Шукрой помышляет он. Когда Шукра утратил способность возвращать мертвым жизнь, он стал искать иных способов сделать асуров сильней, чем боги.
Я, дочь короля Вришапарвы, обрекла себя на муки рабства в надежде на то, что святой Шукра сделает непобедимым войско моего отца. Неужели была напрасной моя жертва?
— Чего же сейчас добивается святой Шукра? — спросила я.
— Сандживани — сила, позволяющая воскрешать мертвых. Теперь Шукра хочет научиться убивать простым сосредоточением мысли.
— И что же, Кача тоже хочет научиться этому?
— Качу мучают сомнения. Он никогда не забывает, что сила, накопленная испытаниями духа, не должна обращаться на достижение низких целей. Но так безмерно губительна мощь, к которой стремится Шукра, что ради предотвращения новой войны, он должен стать могущественней Шукры. А мой долг — быть рядом с Качей.
Мне нечего было сказать, я только женщина, и для меня важней всего на свете благополучие моего маленького Пуру. Я женщина, поэтому мой дом — мой мир. Кача и Яти устроены не так, как я, их дом — весь мир.
Наутро мы втроем вышли в путь. Через несколько дней мы без приключений добрались до горной деревушки. Пуру понравилось в горах, он радовался всему, что видел. Яти все устроил наилучшим образом, чтобы мы с Пуру ни в чем не нуждались, и поручил нас попечению своих друзей.
На прощание он благословил Пуру:
— Расти высоким, как эти горы, ибо тебя ожидает Львиный трон.
…Пуру рос среди деревенских мальчишек, играл и дрался с ними. Он научился метко стрелять из лука, и я дивилась твердости его руки. Когда он стал немного старше, я отправила его в ближайшую обитель, дабы его там научили письму и чтению, рассказали историю королевства, которым ему суждено править.
Как полноводная река начинает свой бег из крошечного родника, а потом, сбегая с гор в равнины, вбирает в себя множество притоков и, уже неузнаваемо могучая, гонит волны к морю, так и мой маленький Пуру, приобретая знание священных Вед в обители, а навыки жизни в деревне, становился все богаче духом и крепче телом.
И все больше отдалялся Пуру от меня. Теперь он жил, как птица, которая готова целый день кружить высоко в небе и только на ночь возвращается в гнездо. Пуру жил своей жизнью, и так много вмещала она в себя, что порой казалось, будто скоро в ней совсем не останется места для меня.
Неразумно материнское сердце. Матери хочется, чтоб сын поскорее вырос, чтоб стал он отважным воином, чтоб весь мир узнал о его великих делах. В то же время матери хотелось бы, чтоб сын вечно оставался малышом, чтоб она всегда могла защитить его и чтоб ни один волосок не упал с его головы.
Мысли об этом повергали меня в глубокое уныние, но когда Пуру спрашивал, отчего я печальна, мне было нечего ему ответить.
Неужели не дано человеку превозмочь одиночество его души?
Одолеваемая невеселыми размышлениями, я уходила на прогулки, и вид снежных гималайских вершин возвращал мне покой. Горы открыли мне тайну счастья — чтобы жить счастливо, нужно с благодарной веселостью принимать дары жизни, учиться наслаждаться красотой мира и делить свою радость с другими.
Давала мне уроки жизни и горная речушка. Наблюдая, как беснуется она в сезон дождей, я понимала, что не нужно тосковать по ушедшей юности, ибо юность не только благословение, но и проклятие. Разве мы понимаем, что творим в юности, когда вспененные воды нашей жизни ударяются в скалы, когда желания гонят нас все быстрей и быстрей и мы не замечаем, как крушим все вокруг?
В горах я поняла, отчего устремляются к уединенной жизни святые люди. Природа и человек от начала и до конца соединены неразрывной связью. Природа и человек — как близнецы, и оттого жизнь раскрывается во всей полноте, только когда они вместе — человек начинает осознавать истинную силу жизни и истинные пределы бытия. В отдалении от природы человек ограничен, и тогда он заселяет мир порождениями своего рассудка. Что казалось мне бедой, обернулось счастьем моей жизни, ибо, оказавшись вдалеке от суеты, я открыла для себя истинный ее смысл.
Но не всегда мне удавалось сохранять незамутненную ясность души. Мысли об иной жизни будоражили меня, пробуждали воспоминания о том, что не вернется, о голосе, который звал меня — моя Шама.
Я прогоняла воспоминания. Но мысли мои, как необъезженные кони, не знали удержу. Они рвались в Хастинапуру, пробирались подземным ходом в Ашокаван, к его величеству. Мне было с ними не совладать.
Однажды — Пуру шел уже восьмой год — мы с ним отправились на храмовой праздник. На площади перед храмом давали представление, и мы уселись посмотреть. Пуру сел с молодыми послушниками, а я устроилась чуть поодаль. Со мною рядом оказалась женщина с маленькой девочкой удивительной красоты. Особенно волосы — я не могла оторвать от них глаз: они отливали золотыми бликами, точно нити молний в черной туче. Я протянула руки, и девочка охотно пошла ко мне.
— Как тебя зовут, маленькая?
— Алака.
— Какое красивое имя!
И сколько воспоминаний оно пробудило во мне… Алака, названая сестра Яяти… Как мне хотелось бы, чтобы у Пуру была такая прелестная сестренка.
Хоть жизнь моя текла ровно и спокойно, мне все время приходилось держать себя в руках, иначе мои чувства все погубили бы.
Прибыл Яти и сообщил о смерти королевы-матери. Я очень горевала: она всегда была добра ко мне. Мне бы хотелось как-то услужить ей — ведь я была по сути дела ее невесткой, — но даже это было мне не суждено. А тут еще появился бродячий садху, который шел из Хастинапуры и всем рассказывал, что король Яяти забросил государственные дела, что все забрала в свои руки Деваяни, что она стала править именем юного принца Яду — будто Яяти уже нет на свете. Что могло заставить короля забыть свой долг и уйти от дел? Уже давно ходили слухи, будто между королем и королевой нет согласия… Бывают люди, которым любовь и понимание близких необходимы, как цветку роса. Если так плохи отношения между Яяти и Деваяни, если Яяти отстранился от государственных забот, что с ним дальше будет?
Я не находила себе места. Я даже думала, рискуя жизнью, пробраться в Хастинапуру, найти его величество, уговорить его бежать со мною в горы, где он будет окружен любовью, которая может возродить его к жизни. Но Пуру был еще так мал, а воспоминания о наших с ним скитаниях так свежи в моей памяти… Я могла только плакать и молиться.
— Великий боже, — молилась я каждый вечер, — даруй ему покой и счастье!
Пуру, который обыкновенно повторял за мной слова молитвы, едва ли вдумываясь в их смысл, однажды полюбопытствовал:
— Даруй — кому? Как его зовут?
Я собиралась открыть сыну имя отца, когда Пуру исполнится шестнадцать. Но жизнь шла своим предначертанным путем, показывая мне тщету моих стараний: маленький Пуру был похож на меня, но, подрастая, он обнаруживал все больше сходства с отцом. Случалось, что неожиданно подняв глаза на Пуру, я думала, будто передо мною юный принц Яяти. Сердце мое сжималось от тревожных предчувствий.
Дурные вести продолжали доходить из Хастинапуры — король месяцами не показывался людям, часто уезжал из столицы, но и вернувшись, проводил дни и ночи в Ашокаване. Болтали, будто он погряз в разврате, и окрестные жители стороной обходят Ашокаван, не желая оскверниться.
Я не верила — и верила. И терзалась, что ничем не могла помочь тому, кто был мне дороже жизни. Как всегда я попыталась утолить душевную муку рисованием. Мне давно хотелось сделать портрет сына — теперь я взялась за него. Только тут я поняла, сколь поразительным было сходство между сыном и отцом — одно лицо, одна и та же стать.
Поняла я и другое — нельзя ждать, пока Пуру исполнится шестнадцать, нельзя допустить, чтоб ему начали говорить, как он похож на короля. От меня должен узнать Пуру, что он принц крови.
Пуру долго не мог поверить — если он принц, то я должна быть королевой, жить не в глуши, а в хастинапурском дворце. Тщетно пыталась рассказать я сыну о давно минувших днях, о своенравии и ревности Деваяни, о нашем бегстве из дворца.
Выслушав мой рассказ, Пуру объявил:
— Мы едем в Хастинапуру. Я предстану перед королем и скажу: ваше величество, я ваш сын. Поручите мне дело, в котором мог бы я проявить ратную доблесть и доказать, что я достоин вас!
Юность честолюбива и уверена в себе — что ей за дело до житейских терниев. Я терпеливо убеждала сына, что нам следует дождаться, пока его величество нас сам не пригласит в Хастинапуру, но Пуру упрямился. Мне пришлось напомнить, что никто из окружающих не знает о его происхождении, что это тайна, которую он обязан хранить.
— Но не от его величества? — заносчиво спросил Пуру.
— Его величество далеко, — уклончиво ответила я.
— Ну и что? Я все равно предстану перед ним! И я не смею признаться, что я принц, и испросить отцовского благословения?
— Сын, рано или поздно твой отец узнает, кто ты. Но поклянись не торопиться и никому — кроме его величества — не раскрывать пока тайну. Теперь, когда тебе известно, кто ты, наши жизни в твоих руках.
Мой Пуру сдержал слово, но как он переменился с тех пор, как узнал о своем королевском происхождении! Конечно, все дети, вырастая, отдаляются от родителей. Жажда жизни и любви уводит их от домашних очагов. Мог ли Пуру быть исключением из вечного правила?
Сначала он увлекся охотой. Пуру с детства хорошо владел луком, теперь же он стал отличным лучником. Что же до страха — Пуру просто не знал, что это такое.
Но он познал иной страх — за любимую. Пуру влюбился, и его любовь была нежна и чиста, как юная заря на летнем небосклоне.
Мне сын ни разу не исповедался в своей любви, но в этом не было нужды. Конечно, Алака, чьи волосы мерцали темным золотом. Я подружилась с ее матерью, и дети играли вместе… Но время игр прошло. Ушли в прошлое и детские ссоры. Пуру и Алака краснели, встретившись глазами, мой сын готов был защищать Алаку от всех врагов, а Алака была готова с утра до ночи заботиться о нем.
Их влюбленность была прекрасна, но иной раз сомнения закрадывались в мою душу: нужно ли выхаживать этот хрупкий росток чувства? Ведь Пуру — принц, сын короля Яяти. Кто знает, может быть, ему суждено взять в жены принцессу и с ней продолжить род правителей Хастинапуры? Но может быть, Алака и есть та единственная любовь, которая суждена моему сыну? Говорят, тетка Алаки была когда-то в услужении в хастинапурском дворце — а Пуру королевский сын. Звезда на небосклоне и скромный светлячок в лесу — пара ли они друг другу?
— Ну и что? — спорила я с собой. — Я родилась принцессой, а стала прислужницей. Пускай Алака не голубых кровей, но она по-настоящему любит моего сына! Разве есть разница между любовью принцессы и любовью служанки?
Но какие бы споры ни вела я с собой, я ничего не говорила Пуру — не только юность застенчива в делах сердечных.
А годы летели — Пуру исполнилось девятнадцать.
…Однажды он вернулся домой с известием, что на севере племена дасью восстали против власти Хастинапуры. На подавление бунта выступила хастинапурская армия под предводительством юного принца Яду. Войско дасью движется навстречу.
Почему же принц Яду? — думала я. — А где король Яяти? Болен? Не может ведь прославленный воитель сидеть в столице в час беды? Или властолюбивая Деваяни держит его в заточении?
Занятая мыслями о том, что могло случиться в Хастинапуре, я не заметила, как взволнован Пуру.
На другое утро он исчез из дома, захватив с собою лук и стрелы. Пуру никогда раньше не уходил, не предупредив меня. Сын не вернулся вечером, и я потеряла голову от тревоги. В деревне я узнала, что никого из друзей моего сына тоже нет и никто не знает, где они. Все открылось лишь когда Алака принесла письмо от Пуру.
Я развернула свиток.
«Враги напали на Хастинапуру, — писал мне Пуру, — есть ли нужда объяснять, куда зовет меня мой долг в час испытания? Впервые в жизни я не испросил позволения покинуть тебя. Мать, прости своего сына и благослови его. Не тревожься за меня, со мною верные, отважные друзья. Твой сын Пуру скоро к тебе вернется, доказав свою доблесть и защитив Хастинапуру».
Слезы так и полились из моих глаз. Кто смеет мешать кшатрию, сыну кшатрия, проявить себя на поле боя? Но я же мать, в силах ли я перестать бояться за единственного сына?
— Не надо плакать, — утешала меня Алака.
Ее волосы отливали чистейшим золотом в солнечных лучах, и я подумала, что если все будет хорошо, то моей невесткой станет милое создание, каких не так уж много на белом свете. Но и у Алаки глаза были на мокром месте, и через миг пришлось мне утешать ее.
— Пуру вернется живым и невредимым? — спросила она сквозь слезы.
— Пуру из касты воинов, — ответила ей я. — Он должен сражаться, когда идет война…
Новости не скоро доходили до нашей глуши.
Я решила перебраться поближе к Хастинапуре — поселиться в деревне у дороги, по которой все время скачут гонцы с донесениями о войне. Там есть надежда узнать о Пуру или о ком-то из его друзей. Алака умолила меня взять ее с собой. Мать Алаки не хотела отпускать дочь, и мне стоило немалого труда переубедить ее. Со вздохом она, наконец, сказала:
— Что поделаешь! Дочь — всегда чужое богатство. Если уж отдавать богатство в другие руки, так лучше вовремя.
Нас согласились сопровождать двое горцев — из тех, кому Яти когда-то препоручил меня и маленького Пуру, и мы отправились в путь. Какие видения только не посещали меня в пути: то представал передо мною юный герой, увенчанный славой, то мнилось мне, что Пуру ранен…
Итак, я приближалась к Хастинапуре — той же дорогой, по которой я убегала ровно восемнадцать лет назад. И с тем же страхом в сердце, с теми же мыслями о грядущем, которое попеременно мне виделось то золотым, то черным.
Восемнадцать лет назад я охраняла беспомощного Пуру от мстительности Деваяни, и мое сердце терзали страхи. Сегодня Пуру был мужчиной, воином, а мое сердце все так же терзали страхи. Неужели суждено человеку не расставаться никогда со страхом, как он не расстается со своей тенью? Вся разница лишь в том, что сейчас я не могу охранить Пуру от опасности…
Мы, наконец, обосновались в деревеньке, неподалеку от Хастинапуры. И в тот же день мы услышали страшную новость от раненого лучника: принц Яду и его соратники захвачены в плен. Дасью увели пленных, никто не знал, где они и что с ними. Говорили, что у дасью есть обычай, обезглавив врага, насаживать голову на копье и возить по своим владениям…
А Пуру? Что, если он был вместе с принцем Яду? Что, если он тоже попал в плен? Найду ли я сына? Как? Победителем или… увижу его голову на копье?
Великий боже, что я натворила в прошлых жизнях, если шлешь ты мне такие испытания?
Ночь новолуния пугающе темна. Я вижу звезды над верхушками деревьев, но в их мерцании мне чудится насмешка. Позвать слугу, распорядиться, чтобы опустили занавеси на всех окнах. Дворец наполнен челядью, но все так тупы, так коварны, ненадежны. Я одна.
Мне кажется, будто все горит вокруг меня, я просто вижу языки огня и чую запах пожара. Что делать, куда броситься?
Час назад прискакал гонец с черной вестью: войско принца Яду разбито наголову. Принц Яду — мой Яду! — захвачен в плен. Дасью увели его. Да нет же! Не может этого быть! Не могу поверить!
Как может рухнуть гора Меру? Как может попасть в плен сын Деваяни? Внук Шукры, святостью своей прославленного во всех концах земли! Не может быть. Не верю известиям гонца.
Когда выходил Яду в поход, я с такой верой совершила обряд арати, обведя светильником со священным огнем вокруг головы сына, нарисовала алый кружок на его лбу. И стала ожидать вестей о великой победе, как птица-чатак, задрав голову к небу, ждет первых капель дождя. Вместо дождя небеса извергли молнию.
Никогда прежде не склоняла Деваяни голову, никогда не признавала себя побежденной. А сейчас… Что мне делать? К кому броситься? Может быть, скоро отец выйдет из своего гималайского уединения — должен подойти конец его испытаниям. Восемнадцать лет не виделась я с отцом, восемнадцать лет не навещала его, боясь помешать. Если бы я рассказала отцу о своих обидах, о злополучном моем замужестве, он мог бы сгоряча прервать моления… Поэтому я и не открывалась отцу. Ведь это по моему настоянию воскресил отец когда-то Качу и лишился из-за этого тайны сандживани. Что же теперь, когда отец вот-вот обретет новую тайну, не меньшую, чем сандживани, я приду к нему и потребую: вызволи из плена Яду! С каким лицом предстану я перед ним?
Нет, не могу. Даже ради единственного сына — все равно не могу.
Пусть увенчаются успехом долгие труды моего отца. Как вулканическая лава изливаются из моего сердца воспоминания об обидах, которые пришлось мне претерпеть за восемнадцать лет. Наступит, наступит час моей мести, и я никого не забуду. Еще не время, еще не возвратился отец. Шармишта с ее выродком, которому предсказано наследовать престол Хастинапуры! Яяти, супруг мой августейший, — каждого постигнет возмездие. Но нужно подождать.
Подождать. А как же Яду? Дасью могут убить его. Убить моего Яду! Мне нужно, чтобы Яду вернулся ко мне живым и невредимым! Мне больше ничего не нужно: ни королевства, ни возмездия, ни отцовского могущества…
Остановись. Это не речи Деваяни, королевы Хастинапуры, дочери премудрого Шукры. Так может говорить слабая женщина. Мать, обезумевшая и обессилевшая от горя.
А что ж король Яяти? Я и не вспомнила о нем. Великий полководец Яяти, сын и внук прославленных своей отвагой воинов — не сидеть же ему сложа руки, в то время как его сыну грозит смертельная опасность! Где король? Возможно ли, чтобы он еще не знал о поражении хастинапурской армии и о пленении принца Яду? Главный министр прибежал с известием о беде ко мне, но от меня отправился в Ашокаван.
— Ваше величество, — сказал он, — Хастинапура в опасности, и нужно действовать безотлагательно. Я убежден, что его величество, узнав о нашем поражении, сам поведет войско. Он отобьет у дасью принца Яду. Не сомневайтесь, ваше величество.
Почему же все так тихо? И почему нет ни короля, ни главного министра? Почему не входит Яяти в боевом облачении и не говорит мне:
— Я готов к походу, благослови меня, жена! И жди нас с сыном!
Что могло произойти? Или настолько поглощен король своими удовольствиями, что не желает думать об опасности, грозящей сыну? Или он просто пьян до бесчувствия? Пьян и не знает, что случилось?
Будь проклят день, когда я соблазнилась престолом Хастинапуры! Я не замуж вышла, я в жертву себя принесла и уже восемнадцать лет горю на жертвенном огне!
Восемнадцать лет. Так и стоит перед глазами тот ночной ураган.
Я выступала перед тонкими ценителями искусств, знаменитыми музыкантами и танцовщиками, которые со всего света собрались в этот зал, привлеченные рассказами о том, как я танцую. Я приготовила большую программу — танец любви, танец весны, танец сезона дождей. Все восторгались мной, но никто в зале не подозревал, что сердце Деваяни истекает кровью, что рану в сердце ей нанес король. Король изменил ей с ведьмой в образе служанки, унизил Деваяни. Она танцует, чтобы превозмочь боль и обиду.
Все говорили, что я превзошла себя в тот вечер. Что ж, значит, действительно только страдание рождает великое искусство и самой природой художнику назначено страдать.
Небо затянули страшные черные тучи, под стать обуревавшим меня чувствам, но все-таки я согласилась танцевать. С первых же движений я вошла в мир образов, которые мне предстояло воплотить, а мои переживания словно отодвинулись в сторону. Я забывалась в танце, как забываюсь перед зеркалом, когда вижу, какой силой обладает моя красота. Я больше не играла, я жила в образе влюбленной женщины, готовой всем пожертвовать ради любви.
Шармишта с ее краденой любовью, ублюдок, которому нагадали королевский трон, мое унижение — нет, это не могло произойти со мной!
Я улыбнулась королю, когда он застегивал ожерелье на моей шее. Танец закончен. Я королева, мать принца, права которого сумею отстоять.
Наутро я под каким-то предлогом услала короля из опочивальни и прошла подземным ходом к чулану. Что со мной было, когда я убедилась в исчезновении Шармишты!
Под кнутом у слуг в Ашокаване развязались языки. Я узнала о колеснице, но кто был возничим? Я приказала осведомителям собрать все городские слухи. Узнав о неожиданной болезни Мадхава, я отправилась к нему — пожелать выздоровления другу короля. Меня выбежала встречать Мадхави — его нареченная, и вот от нее-то я узнала, что в вечер моего выступления Мадхав исчез и вернулся только под утро, мокрый и продрогший. Сколько ни расспрашивали домашние, где он был, Мадхав ничего не сказал.
Я сразу догадалась, где промок ночью Мадхав, — это он вывез Шармишту с ребенком из Хастинапуры! Мадхав — ближайший друг короля, думала я, король должен был именно его посвятить в свою тайну. Мадхав знает, где прячется Шармишта…
Мадхав был в бреду, когда меня проводили к нему. Я склонилась над его ложем в надежде разобрать слова.
— Ваше высочество… принцесса…
Только тут я поняла все до конца! Шармишта для него «ваше высочество», — значит, Мадхав мечтал, что она станет королевой Хастинапуры и, уж наверное, не забудет его услуг! А я? Меня он, видимо, рассчитывал убрать с пути, убить меня вместе с Яду! Не бывать же этому! Надо вырвать с корнем ядовитую лиану, поймать Шармишту и… Они не будут жить — ни Пуру, ни она.
Я приказала разослать глашатаев по всему королевству и объявить, что вознаграждение и королевская милость ждут того, кто доставит в Хастинапуру мою беглую прислужницу и ее незаконнорожденное дитя. На случай же, если коварный Яяти укрыл ее в самом Ашокаване, я послала соглядатаев следить за всем, что происходит там.
Напрасно я надеялась, что весть о пленении Яду заставит Яяти прийти ко мне! Он не переступит порог дворца. Восемнадцать лет каждый из нас живет своей жизнью, семь морей пролегло между нами. В глазах мира мы с ним король и королева, на деле же враги. Я уже давно лишила короля власти, взяв в свои руки все государственные дела. Я отомстила Яяти, но и он не остался в долгу: словно забыв, что есть на свете Деваяни — его жена, что есть на свете Яду — его сын, король открыто ведет разгульную и беспечную жизнь.
Мне иной раз приходит в голову, что всему виной та ночь, когда я прогнала его из своей опочивальни да еще взяла с него клятву больше никогда ко мне не прикасаться.
Но что мне было делать? После смерти Мадхава я думала только о том, как поступлю с Шармиштой, когда ее наконец приведут ко мне. Мне докладывали, что король опять пьет. Однажды ночью он ворвался в мои покои пьяный, страшный и набросился на меня, как животное. Я прежде только слышала о том, как распаляет вино в мужчинах похоть, но никогда не думала, что мне придется это испытать. Еле вырвавшись из его лап, я в ярости крикнула ему:
— Шармишты нет, так ты обо мне вспомнил?
Если бы не был он так пьян, он никогда бы не решился сказать мне то, что сказал:
— Я хочу и Шармишту и Деваяни тоже! Я же сын короля Нахуши, я хочу новую женщину каждую ночь!
— И ты мне смеешь говорить такие вещи?
— Я все смею! Отцу так и не досталась супруга бога Индры — а мне достанется! Любая красавица будет моей, стоит только захотеть! Я понял, в чем секрет жизни — сорвал цветок, понюхал, выбросил! Потом другой и третий. Все остальное — болтовня!
— Ты помнишь, кто я?
— Конечно, помню. Моя жена! — И притянул меня к себе.
— Я дочь великого святого Шукры! — гневно напомнила я ему. — Ты дал мне слово после нашей свадьбы, что во дворце вина не будет! А сейчас ты ворвался ко мне пьяный, ты нарушил слово, ты оскорбил меня. Отец никогда не простит тебе этого, и кара его будет страшной! Пусть я прерву его моления, но я сию минуту отправлюсь к отцу и расскажу ему, на какую жизнь ты меня обрек!
При упоминании об отце король вздрогнул. Как он был жалок в ту минуту. Мой муж, мой августейший супруг. А я — его жена, и нас соединяют нерасторжимые узы. Если даже он нарушил долг по отношению ко мне, разве я как добродетельная жена не обязана помочь ему исправиться? Исполнить супружеский долг по отношению к нему? Не успела я восхититься собственной добродетелью, как вдруг король тихим голосом спросил:
— А где моя Шармишта? Ответь мне, ведьма, где Шармишта? Ты погубила ее?
Король шагнул ко мне — мне казалось, он готов убить меня, задушить своими руками. Я хотела крикнуть, позвать на помощь, но его пальцы уже тянулись к моему горлу.
— Уйди! — еле выговорила я. — Уйди, не то отец тебя проклянет!
Он отступил.
— Прочь из моих покоев! Но прежде клянись, что больше никогда ко мне не прикоснешься! Клянись именем моего отца, всемогущего Шукры!
— Клянусь! — прохрипел король. — Я никогда к тебе не прикоснусь! Клянусь именем премудрого Шукры — никогда!
Так оборвалась тонкая, светлая нить, связывающая супругов. Я не могла повести себя по-другому — я, дочь святого Шукры, я, мать принца Яду, я, королева Хастинапуры.
Но почему какой-то голос все время мне нашептывал: ты неправа, ты не сумела выполнить свой долг, сошла с пути праведности?
— Неправда! — отвечала я. — Король мне изменил, он растоптал святость брака, он преступил свой долг. Разве не он — причина беды? Разве не знала я в ту ночь, что навеки лишаю себя семейного счастья?
Но голос не унимался и даже сейчас, спустя восемнадцать лет, настаивает на своем:
— Нет, это ты не сумела быть настоящей женой. Нет, это ты презрела свой долг. Любовь — прощение, а не арифметический подсчет хороших и дурных поступков. Любовь — единение сердец, когда два сердца становятся одним. Любовь — это жертвенное служение двоих друг другу. Разве смеет человек корить бога за то, что бог несправедлив? Как к богу нужно относиться к тому, кого любишь. А ты? Кого ты любишь, кроме себя? Ты не познаешь счастья.
Вот и сейчас я слышу этот голос:
— Яду в плену, его жизнь под угрозой. Вот твоя кара за то, что не умеешь любить.
Ложь! Яду расплачивается за пороки своего отца. На короле проклятие, и он приносит несчастье всем, кто его любит. Все они платят за его порочность!
Несчастный Мадхав — он жизнью заплатил за преданность королю. Помог бежать Шармиште и погиб. А эта его невеста, Мадхави, прекрасная, как сама Рати, богиня любви? Недавно я узнала, что ее труп выловили из вод Джамны.
Остались его старуха мать и племянница Тарака. Тарака выросла, пришло время выдавать ее замуж. Мать Мадхава пришла ко мне с просьбой, чтоб я поговорила с королем о женихе для девушки. Знала бы старуха о моих отношениях с королем! Но я ее обнадежила, а через несколько дней мне сказали, что Тарака лишилась рассудка. Я не поверила и сама отправилась в дом Мадхава, чтобы узнать, в чем дело. Тараку я застал на веранде. Она плела цветочную гирлянду и даже не встала при появлении королевы. Когда она подняла голову, я увидела бессмысленный взгляд ее глаз.
— Тарака! — позвала я.
Девушка явно меня не узнавала.
— Поклонись же королеве! — умоляюще зашептала ей старуха, выбежавшая мне навстречу.
— Какой королеве? — недоуменно спросила Тарака.
— Королеве Хастинапуры, глупенькая! Супруге короля Яяти!
— Питон! — неожиданно вскрикнула бедняжка. — Страшный питон! Мне страшно, страшно!
Тарака была племянницей Мадхава, но и ее постигла беда, а виной всему король Яяти.
Мой Яду! Сын проклятого отца. Недаром говорят, что судьбы родителей отбрасывают тень на судьбы их детей. Сколько я ни старалась вырастить Яду непохожим на отца, отцовское проклятие тяготеет и над сыном.
Восемнадцать лет я, королева, прожила монашенкой.
Сколько раз решимость оставляла меня, и я была готова среди ночи броситься в Ашокаван, к королю.
Я даже отправлялась в путь, но, завидев врата Ашокавана, приказывала возничему повернуть обратно.
Король держал свое слово — хотя совсем не так, как я предполагала. Почти не выезжая из Ашокавана, он проводил и дни и ночи в пьяном разгуле. Я была уязвлена, узнав о королевском времяпрепровождении, потом почувствовала отвращение. Зачем только бог создал плотское влечение — мне оно всегда казалось унизительным!
Временами в моем сердце пробуждались иные чувства: мне хотелось нежности, любви.
Безумие, говорила я себе, к чему это упрямство? Спеши к нему, найди его, где бы он ни был. Пусть даже король пьян, пусть окружен женщинами — что тебе до того? Припади к его ногам, скажи: король моей души, очнись! Подумай, что ты делаешь? Вернись ко мне, вспомни о долге, о долге мужа, отца, государя!
Но через миг я уже думала о Каче. Ведь он меня любил. Любил, но пожертвовал любовью во имя долга. Добыв секрет сандживани, он героем вступил в обитель богов, и, конечно же, прекраснейшие из небожительниц были готовы пасть к его ногам. Но Кача устоял перед всеми соблазнами. Он остался верен своему обету.
Можно ли сравнивать святую и чистую жизнь Качи с распутством короля! Нет, я не могу простить короля, и бесполезно уговаривать себя. Кача ведь говорил: зачем возлагать цветы на каменные алтари, разве доступна камню красота цветов?
Если бы я стала женою Качи, я бы познала счастье. Пусть мы бы поселились в нищей обители, но было бы в ней то, чего нет во дворце Хастинапуры. А правда ли, будто я была бы с Качей счастлива? Я любила Качу, но все равно себя любила больше. Не Качу я любила, а собственное отражение в нем.
Как понять, что такое любовь?
Распутство короля — может быть, это и есть любовь? Или он действительно любил Шармишту — но какая же это любовь? Он изменял мне, своей супруге!
Шармишта? Само имя как ожог на моей коже. В злосчастный миг пришло мне в голову сделать ее прислужницей. В ней, в ней одной причина всех моих страданий. Из-за нее я столько лет живу монахиней, а король погряз в разнузданном разврате. Сейчас несчастье обрушилось на принца Яду, а король ничего не делает ради спасения сына.
Король должен был сразу броситься ко мне. Я бы слезами омыла его стопы, а он, поднимая меня на ноги, сказал бы:
— Не тревожься! Через две недели мы с сыном будем во дворце!
Не тревожься! Сладки эти слова для женщины, когда она их слышит из уст мужчины, готового и защитить, и поддержать ее. О нет, мне не услышать этих слов — одиночество безмолвно, а оно — единственный мой друг.
Однако главного министра до сих пор все нет. Уж не означает ли это, что король отказывается идти на выручку Яду?
Едва главный министр появился, я все поняла по его понурому виду.
— Что так долго? — резко спросила я.
— Пришлось ожидать аудиенции его величества.
— Известно ли его величеству, что принц Яду захвачен в плен?
— Я сообщил об этом, ваше величество.
— Король был пьян?
Министр не ответил.
— Но состоялась ли аудиенция?
— Да, ваше величество.
— И что король?
— Его величество смеялись.
— Король смеялся? — Я не верила своим ушам.
Главный министр смотрел в пол.
— Я передал послание вашего величества. Его величество засмеялся и сказал: поблагодари королеву Деваяни за то, что она вспомнила обо мне.
Я до крови прикусила губу.
— Дальше что было? Что еще сказал король?
Главный министр замялся, и мне пришлось прикрикнуть на него.
— Его величество сказал: если бы королеву тоже захватили в плен, я не стал бы выручать ее. Кто она мне? Никто.
Слова вонзались в мое сердце, как отравленные стрелы.
Ну что же, близится час последней битвы в той войне, что началась сразу после свадьбы. Скоро выйдет из пещеры мой отец. Он предупреждал Яяти…
Мы с главным министром начали планировать военный поход против дасью. Прежде всего необходимо отбить у них принца Яду, потом я буду думать о других вещах.
— Королева, королева!
Вбежала моя доверенная служанка:
— Добрые вести, ваше величество! Гонец… Принц Яду на свободе!
— Где гонец?
— Идет ваше величество! Он загнал коня, спеша к вам с доброй вестью…
Мое счастье не знало границ. Яду в безопасности!
— Рассказывай! — торопила я запыленного гонца. — Как освободился принц Яду? Как он бежал? Перебил стражу?
— Нет, ваше величество! Рискуя жизнью, его спас юный воин!
— Кто он?
— Его никто не знает, совсем юноша, не старше принца.
— Но как его зовут?
— Не знаю! Мне приказали скакать во весь опор, чтобы известить ваше величество! Принц Яду возвращается в Хастинапуру, прибудет через две недели. Тот молодой герой сопровождает принца.
Я даже не успела подумать, чем мне наградить гонца, как доложили, что прибыл другой — от короля Вришапарвы. Этот гонец привез долгожданную весть: испытания моего отца закончились. Он достиг цели — бог Шива наделил его могуществом, небывалым для смертного. Королевство асуров ликовало. Через две недели святой Шукра прибудет за мной в Хастинапуру и увезет на празднество в честь его успеха.
Ликующая Деваяни утешала Деваяни исстрадавшуюся.
— Конец и нашим испытаниям. Долготерпение дает сейчас плоды. Святой Шукра узнает все, что восемнадцать лет творилось в Хастинапуре, он примерно накажет коварную Шармишту, принц Яду займет престол, который принадлежит ему по праву, а король — о как он будет покаран!
Я уже видела все это: торжественный обряд коронации Яду. Когда по обычаю молодого короля обрызгивают водой семи рек Арияварты, он оставляет Львиный трон и простирается у моих ног. Слезами радости орошаю я голову любимого сына, и тогда отец возглашает:
— Свершилось!
Тут неверными и робкими шагами приближается ко мне Яяти и, пав на колени, умоляет:
— Прости! Я причинил тебе столько горя…
Кто я? Где я? Рай это или ад?
Яяти. Сын короля Нахуши, властитель Хастинапуры, супруг Деваяни.
Кто такая Деваяни? Я с ней ничем не связан.
Нет, связан. Она мой враг еще по прошлым жизням. Она и в этой жизни ввергла меня в ад.
Но разве я в аду? Какие глупости приходят мне на ум! Здесь рай, и я уж не помню, сколько лет вкушаю райское блаженство.
Сколько лет? Восемнадцать, кажется. А может быть, восемнадцать тысяч лет я наслаждаюсь райской жизнью, принимаю напиток бессмертия из рук небесных танцовщиц и под древом, дарующим исполнение желаний, стоит мое ложе. Я провожу на нем и дни и ночи, почти не замечая, с кем делю его. В один прекрасный день супруга самого Индры раскроет мне объятия.
Сама Индрани. Индрани, из-за которой так страшно проклят был король Нахуша. «И дети короля Нахуши, и дети детей его…»
Я сын короля Нахуши, но я счастлив. Мой брат Яти убежал в леса, скитался в одиночестве, пока не лишился разума. А я купаюсь в море счастья, и все мои печали пошли ко дну.
Нет, не все. Осталась память о Шармиште. Где она, что с ней, с моей Шармиштой? Всего вина на свете не хватит, чтобы смыть воспоминания, всей крови, пролитой на охоте, мало, чтобы залить их… Я помню о Шармиште даже в объятиях умелых чаровниц.
Не знает счастья Яяти. Нет, не знает.
Но что такое счастье? И что — несчастье? Я не могу понять, счастлив ли я или нет. Я — прежний Яяти или стал иным? Кто я такой? Зачем я? Где я?
Солнце светит или яркая луна? А может быть, вокруг темно?
Я больше ничего не понимаю, — может быть, я схожу с ума?
Рядом с ложем — кувшин вина. После того как не стало Мадхава, это — мой единственный друг. Надежный друг, мы никогда не расстаемся. Любимый друг, он ограждает меня от бед.
Но что это? Откуда? Откуда эти ведьмы? Их много, они закружились в танце, кривляясь, дергаясь… О боже, ведьмы ногами топчут трупы юных дев… И распевают песню! Какая ж это песня, она похожа на шипенье разъяренных кобр. Ведьмы дуют в небо, и гаснут, один за другим гаснут светильники звезд, все погружается во тьму.
Что они натворили? Возвестили конец света… Но они приближаются ко мне! Одна, оскалив зубы, страшно хохочет прямо мне в лицо.
— Узнал меня! — визжит она. — Ведь ты нас знаешь, меня и моих сестер! Мы так старались развлечь тебя получше, а ты нас даже узнавать не желаешь?
Из-за ее спины выскочила другая, длинная и тощая, она корчит рожи, тянется ко мне руками и сюсюкает:
— Давай позабавимся, ну давай же… Я тебе за это буду молоденьких приводить, красивеньких, одна другой краше! Выбирай, какую хочешь?
Ведьма разжала кулак — на ее ладони лежат ракушки… Не ракушки — глаза! Глаза Мадхави, глаза Тараки, глаза, глаза, глаза!
— Поиграем в глазки! — хихикала ведьма.
Я, наверное, кричал.
Сейчас все тихо. Никого нет. Опустевший кувшин, пустота в голове и в сердце.
Пустота вокруг меня, пустота внутри. Душа, как подстреленная птица, бьет крыльями, пытается взлететь, но, срываясь, падает, падает в пустоту.
Плещется винное море, в котором я сладостно утопаю, шепча каждой новой волне:
— Глубже, унеси меня глубже… На самое дно, где тихо, совсем тихо…
Тишину нарушил неясный звук. Где-то занималось утро и пели птицы. Я долго вслушивался.
— Пора, ваше величество, — послышался голос.
— Что пора?
— Пришла пора.
— Чей это голос? Чему пришла пора? Бог смерти Яма зовет меня? Не может быть! Посланец бога смерти ошибся. Эй, уходи! Иди за дряхлым старцем, по чью душу тебя послали! Зачем ты явился в Ашокаван? Я король Яяти, властитель Хастинапуры, мне еще не пора, о нет! Разве может так скоро наступить моя пора! Я еще молод, мое тело еще не утолило жажду жизни, уходи!
— Пора, ваше величество, пора вставать!
Я рассмеялся. Это же Мукулика, а я было принял ее за посланца самой смерти!
— Так что, пора? — спросил я.
— Да, ваше величество.
— Какой прекрасный вечер. А роза есть?
— Да, ваше величество.
— Свежа ли?
— Едва раскрывшийся бутон.
— Налей вина и подай мне одеться! — приказал я Мукулике.
Я подошел к окну.
Как описал бы поэт благоухание и прелесть этого вечера? Небо на западе окрасилось в винный цвет, будто солнце, не допив дневную чашу, расплескало остатки по небосклону…
Вино, охота, женщины — все остальное тлен. Пока они существуют, мужчина счастлив.
Вино помогает ему порвать оковы нравоучений и жить свободно, не думая на каждом шагу, не преступает ли он границу между добром и злом.
Охота — в этой жизни есть только один настоящий выбор: быть или охотником, или дичью. Сильный становится охотником, слабый ищет себе оправдание, болтая о добре, невинности, жертвенности. Но жертвенный огонь — это ведь погребальный костер жертвы. Красивая женщина — всего лишь живая игрушка для утоления минутной страсти. Олень — это пища, которую всевышний создал для охотника.
Правда, женщина может дать мужчине и забвение, даруемое вином, и упоение победы, знакомое охотнику.
Я снова поднял глаза к небу, но закатные краски уже померкли, и тьма поглотила мир. Неостановимое время стерло яркость небес, как стирает оно все…
Мне больше не хотелось смотреть в окно. Я отвернулся и снова рухнул на ложе. Мукулика, уже подавшая мне платье, засуетилась, не зная, что ей делать. Да неужели эта пожилая женщина — Мукулика? А ведь это она меня впервые посвятила в тайну влечения, дала изведать мне всю сладость этой тайны. Куда девалась та Мукулика, откуда эта рыхлая старуха?
Завтра и я стану таким…
Вчера, сегодня, завтра. Куда ушел вчерашний день, наступит ли завтрашний — что толку размышлять об этом? Тлен. Единственное, что существует на самом деле — вот этот миг. Я восемнадцать лет прожил в сиюминутности. Я остановил вином и наслаждениями бешеное вращение Колеса времени. Оно не движется, и я знать не желаю ни прошлого, ни будущего.
Мукулика. Прогнать Мукулику, чтобы ее не видеть больше? Нет, это трудно сделать: она и райское блаженство моей жизни связались воедино.
Страшная ночь восемнадцать лет назад! Клятва, которую я принес: я больше никогда к тебе не прикоснусь!
Я вышел из опочивальни Деваяни, пылая огнем неутоленной страсти, унося в сердце отравленные стрелы унижения. Убить себя, думал я, отомстить Деваяни, уйти в отшельники.
Сам не знаю, что привело меня к вратам обители, в которой поселился духовный наставник Мукулики. Мне показалось знакомым его лицо, я был уверен, что видел его раньше, но смятение чувств помешало мне вспомнить. Позднее эта тайна раскрылась — то был не кто иной, как Мандар. Негодяй Мандар, повинный в гибели Алаки — он оклеветал несчастную Алаку, а мать поверила ему…
Я должен был сорвать с Мандара личину гуру, я должен был отплатить ему за мучительную смерть моей названой сестры!
Что же остановило меня?
Как изловчился Мандар подчинить меня себе? Как вышло, что я подпал под его власть?
Слух о великой святости Мандара шел по всему королевству, и народ отовсюду стекался к нему. Мандар приобрел облик настоящего гуру, держался со скромным достоинством, а его красивый голос завораживал слушателей не меньше, чем слова, произносимые им. Покой нисходил на смятенные души. Кто искал здесь прибежища от непонятности мира, кто приходил, сбившись с жизненного пути, кто — напуганный жизнью. Иные, однако, искали в обители Мандара не утешения, а развлечений, которые здесь были куда доступней, чем в других местах, ибо в обитель захаживало много молодых прелестниц, а Мандар давал им те же советы, что и мне.
В ту ночь Мандар спас мне жизнь, направив в заводь ее ладью, стремглав мчавшую к самоубийственным порогам. Одно забвение могло меня спасти, ибо не в силах был я больше помнить о том, как предал Шармишту, о том, как меня унизила Деваяни. Добродетель, порок, нравственность, распущенность — что мне за дело до игры теней, когда так подлинно мое страдание?
Мандар повел меня кратчайшим путем к забвению, и долгие годы он вместе с Мукуликой помогал мне быть счастливым.
Впервые увидев Мандара в его обители, я подумал о Яти. Яти стремился к богу, ненавидя жизнь, истязая даже собственную плоть, и ненависть свела его с ума. Мандар упивался жизнью, его бог был красотой, вином, весельем…
Яти и Мандар — что между ними общего? Каждый из них презирал путь другого; по меньшей мере, так казалось на первый взгляд. Учение Мандара было проще и соблазнительней: жизнь мимолетна, она цветок, который увянет завтра, им нужно насладиться, пока он свеж; во что бы то ни стало насладиться — для этого он создан. Не наслаждение порок, а воздержание, ибо оно противоречит закону жизни.
Следуя заповеди Мандара, я все же испытывал порой сомнения: вспоминал поучения святого Ангираса, беседы с Качей и спрашивал себя: уж не лишился ли я рассудка? Что я делаю? Куда иду?
Но Мандар с улыбкой читал на память предания из древних книг или рассказывал о мудрецах, познавших высшую истину через радости жизни. Всего же больше Мандар любил доказывать мне тленность воспринимаемого нами мира на простых примерах из жизни.
Однажды мы вдвоем поехали на прогулку. Свернув с королевской дороги, наша колесница остановилась перед жилищем горшечника.
Разглядывая горшки, кувшины, блюда, выставленные на продажу, Мандар неожиданно спросил:
— Вам нравится эта посуда, ваше величество?
— Очень! — искренне ответил я. — Горшечник — искусный мастер!
— И другой горшечник, он тоже искусный мастер! — засмеялся Мандар.
Я не понял, о ком он говорит.
— Разве бог не горшечник? — продолжал Мандар. — Он тоже лепит сосуды из праха. Так создал он вас, меня. Сосуд разбивается, и прах возвращается к праху. Если бы были они живыми, эти горшки, я бы посоветовал им: не наполняйтесь одной водой, пусть в вас вольется вино, амрит, напиток богов. Наполняйте себя поскорее, чем только можете, ибо завтра вы обратитесь в черепки, и тогда вам и капли в себе не удержать!
Во время другой прогулки с Мандаром мы увидели погребальный костер. Мандар заставил меня приблизиться, ибо, как он утверждал, история жизни умершего весьма поучительна. На костре горел труп совсем еще молодого человека. Мандар рассказал, что этот юноша, устремясь к познанию высшей истины, принял обет безбрачия. Девушка, с которой он был сосватан с детства, чуть не сошла с ума от горя. Она была готова лишить себя жизни, но ее спасла Мукулика, призвав несчастную в обитель. Юноша умер, и сейчас его тело простерто на огненном ложе, и языки пламени обвивают его, обращая в пепел то, что было жизнью. Юноша умер, ни разу не изведав наслаждения, теперь же это невозможно, ибо прахом рассыпается плоть, служившая оболочкой его душе.
Глядя на огонь, я представил себе, что сам сгораю на погребальном костре…
Мандар положил руку на мое плечо:
— Ваше величество, жизнь человека мимолетна, и все в ней тленно. Никому не дано остановить время. Не насладившийся цветком сегодня не может надеяться на завтра, ибо завтра станет другим. Жизнь состоит из золотых мгновений, им нет числа, но жизни человека есть предел. Жизнь будет продолжаться, и вечно цветение цветов, но человек конечен.
Мандар повел меня в дом мудреца, который был прославлен своей ученостью. Я вспомнил дом: мы приходили сюда с Мадхавом, когда умирал король Нахуша. Однако ученого пандита я не узнал бы ни за что: дряхлый, выживший из ума, почти слепой, с трудом переставляющий ноги старец. И эту развалину терзали плотские страсти, будто ища отмщения за былое пренебрежение ими. Пандит не знал покоя ни днем ни ночью. Он выбегал на дорогу и жадно разглядывал молодых женщин, пытался заговаривать с ними. Окрестные мальчишки насмехались над стариком, но он не обращал на них внимания. Семья пробовала запирать пандита на ключ, тогда он рисовал непристойные картинки углем на стенах и, не смущаясь присутствием своих внуков и правнуков, ласкал и целовал рисунки…
В обители Мандара я видел много стариков, которые вели себя как молодые, видел молодых женщин, искавших удовольствий под прикрытием святости. Я понял: все люди жаждут одного. Высокие слова о праведности, долге, добродетели нужны только для молитв и для приличия. На самом деле человеку не это нужно: он ищет удовольствия, удовольствия любой ценой.
Жизнь беспощадно коротка, и неизвестно, когда смерть оборвет ее, поэтому так дорого каждое мгновение с его сочностью, ароматом, весельем.
Вот в чем заключался смысл урока, преподанного мне Мандаром.
Меня закружило в водовороте этой новой жизни. Сменялись времена года, сменялись годы, почти не замечаемые мной, как перестал я замечать смену дня и ночи. Никакие перемены не затрагивали меня. Как возлагают поутру цветы перед изображениями богов, чтобы на другой день заменить их свежими, так появлялись каждую ночь все новые красавицы в моей опочивальне. Я не задумывался ни над тем, откуда они, ни куда исчезают наутро — я знал только, что чаша моих удовольствий не должна иссякнуть, а следить, чтобы она постоянно была полна до краев, — забота Мандара и Мукулики.
Однако были, были две ночи, которые мне не забыть, которые снова и снова снятся мне в страшных снах.
…Мукулика привела ко мне девушку необычайной красоты и, оставив ее со мной, с улыбкой затворила за собой дверь. Я был пьян и не всматривался в ее лицо. В моих объятиях красавица пролепетала — Мадхав… Мадхав… Уже потом, когда я отстранился от нее, она сказала горестно и внятно:
— Куда же ты, Мадхав? Не покидай меня!
Я вздрогнул, я снова склонился к ней — и только тут узнал Мадхави. Мукулика, должно быть, опоила ее каким-то зельем, чтобы затащить ко мне, или Мандар своими заклинаниями одурманил… Кто знает, что они творили в угоду мне!
На рассвете Мадхави медленно очнулась, медленно осмотрелась вокруг, пытаясь понять, где она, и с диким криком бросилась вон. На следующий день в Джамне выловили ее труп.
Но чаша должна была оставаться полной, поэтому не могло быть в моей жизни перемен. Настала ночь, когда Мукулика втолкнула в мои покои совсем молоденькую девушку — едва раскрывшийся цветок. Девушка замерла передо мною, опустив голову. Я не стал всматриваться в ее лицо. Только наутро, пробудившись от тяжкого сна, я обнаружил, что рядом со мной лежит Тарака!
Потом я узнал, что Тарака сошла с ума. Она проводила целые дни, плетя цветочные гирлянды, пока однажды не приняла за цветы искры от костра и не сгорела.
Я стал причиной гибели нареченной моего дорогого друга и его любимой племянницы. Ужас от содеянного должен был отрезвить меня, но нет — теперь я искал забвения и от этих воспоминаний, уходил все дальше по пути, который открыл мне Мандар, ибо иного пути у меня не было. Я укрывался от жизни в винном дурмане, в охотничьем азарте, в женских ласках. Страдание, одиночество, беззащитность отступали перед ними. И даже смерть, хоть она и подкарауливала меня, о чем я не забывал, и иной раз ощущал ее близость.
Но Колесо времени вращалось, ничего не меняя в моей жизни.
— Скоро полночь, ваше величество, — послышался голос Мукулики.
Я открыл глаза и улыбнулся ей.
Одевшись, я подошел к большому настенному зеркалу — я выглядел по-прежнему молодым, я мог понравиться любой красавице. Время не разрушило ни мое лицо, ни тело, напротив, мне даже казалось, что я выгляжу еще лучше! Все тот же Яяти, который впервые поцеловал Алаку. Великий боже, сколько их было после Алаки! Мне вдруг почудилось, будто я вижу в зеркале отражения бесчисленного множества женских лиц.
Я отступил на шаг, наваждение исчезло, и в зеркале остался только я. Причесываясь, я всмотрелся — нет, мне не показалось! Седой волосок! Такой заметный, страшный, похожий на обсыпанный пеплом, грозно указующий перст святого, который меня проклинает!
Проклятие старости на голове Яяти!
Старость — последний, тяжкий акт в нелепой драме жизни.
Яяти — старик, скоро ему недостанет сил, чтобы нить из чаши наслаждения. Но моя жажда не утолена! Может быть, мне померещился седой волосок, как перед тем мерещились женские лица в зеркале? Я закрыл глаза, снова открыл их в надежде больше не увидеть седину… Но волосок блестел, как серебро, упрямо предвещая скорое наступление старости.
Я не желал предвещаний, не желал им верить! Обратно, в прошлое, в юность! В те времена, когда я поцеловал Алаку, Алаку, чьи волосы отливали не серебром, а чистым золотом. Среди всех женщин, которых я познал, мне ни одна не встретилась с такими волосами.
Отвернувшись от зеркала, я спросил Мукулику:
— Ну где же твоя роза?
— Она вас ждет.
— Какие у нее волосы? Золотые?
Должно быть, Мукулика подумала, что я пьян. Не отвечая, она с улыбкой поспешила распахнуть дверь: на шелковой подушке сидела юная красавица. Она метнула в меня быстрым взглядом и опустила голову. Я сделал шаг к ней — она была прекрасна, как изваяние богини любви, и было невозможно поверить, что мое прикосновение способно оживить эту застывшую красоту.
Но тут раздался испуганный голос Мукулики:
— Ваше величество!
— Что случилось? — негодующе откликнулся я.
— К вам главный министр!
— Я занят!
— Он говорит, что принца захватили в плен!
Принц в плену? А я старею, серебряный волосок, не золотые волосы…
Главный министр порывался что-то втолковать мне через дверь, но я уже давно утратил интерес к государственным делам. Я не желаю отрываться от юной красавицы, я скоро сам буду в плену у старости!
Выйдя из опочивальни, я хотел сказать, что… Но министр опередил меня — королева Деваяни в отчаянии, принц Яду захвачен в плен, королева в слезах… В слезах! Она не плакала, когда выгнала Яяти ночью из своих покоев, выгнала, как приблудного пса. Слезинки не пролила в ту ночь, зато теперь прислала главного министра напомнить о моем долге короля и отца. А сама Деваяни хоть раз вспомнила о долге супруги? Подумала о том, что добродетельная жена прощает своему мужу ошибки? Попыталась помочь ему или равнодушно наблюдала, как уносит его бурным течением? Может быть, королеве Деваяни не хватило смелости прийти мне на помощь? Но говорят: любовь ничего не страшится. Просто Деваяни никогда не любила меня, не Яяти ей нужен, а королевская власть.
Главный министр продолжал говорить: теперь он убеждал меня немедленно отправиться во дворец.
К чему? Меня гораздо больше волнует мысль о той, что ждет меня на шелковой подушке.
Броситься на выручку Яду? Отбить его с оружием в руках — или быть убитым в схватке? О нет, я еще не устал от жизни, от золотых волос, пусть даже появились серебряные, предвещая старость, но старость еще не наступила, зачем же торопиться к смерти… Я не поеду спасать Яду!
Главный министр наконец умолк. Погруженный в собственные мысли, я не слышал, чем он закончил свою речь. Однако я должен был ответить.
— Передайте королеве, — сказал я, — мою благодарность за то, что она обо мне вспомнила через столько лет.
Главный министр был не из тех, кто соглашается признать свое поражение, поэтому он снова взялся за меня. Не в силах дольше сдерживать раздражение, я оборвал его:
— Я ничего не сделал бы, даже если бы в плену оказался не принц, а сама королева!
С этими словами я возвратился в опочивальню. Прекрасная как изваяние, незнакомка поднялась с подушек мне навстречу. Я отстранил ее — что, если она заметит седину и станет думать обо мне как о старике? О нет, никто не смеет видеть старости Яяти! Король Яяти вечно пребудет юным!
Я снова посмотрелся в зеркало — проклятый волосок!
Красавица устала ждать и положила руку мне на плечо. Я обернулся к ней — ее блестящие кудри были черны, как смоль.
— Убирайся! — велел я.
Она растерянно смотрела на меня, не понимая, в чем ее провинность.
— Мукулика! Забирай свою розу!
— Что случилось? Она не угодила вам, ваше величество?
— Волосы у нее черные! Черные — и золотом не отливают! Чтоб завтра же ты привела ко мне другую, с золотыми волосами!
Мукулика, как всегда, склонилась в поклоне, но стала говорить, что едва ли сумеет быстро выполнить мое желание, что ей требуется помощь Мандара…
— Даю вам с Мандаром две недели, — прервал я ее. — Но если в этот срок вы не найдете девушку, которая мне нужна, я прикажу обоих вас посадить на грязного осла и возить по всей Хастинапуре! Сейчас ведь новолуние?
— Да, ваше величество.
— Даю тебе время до полнолуния. В ночь полнолуния ты явишься вместе с золотоволосой красавицей, не то…
Мукулика стояла, сложив ладони перед грудью.
— Чего ты ждешь? Сначала меня рассердил этот дурак-министр, теперь ты… Ступай!
Наутро я проснулся довольно поздно и сразу посмотрелся в зеркало. Великий боже! Я разглядел еще один седой волосок.
Я заперся в опочивальне, терзаемый тоской и страхом. Мысли мои снова и снова возвращались к Шармиште. Ей мог бы я открыть свое сердце, рассказать о том, как страшусь приближения старости и смерти, как разочарован в прожитых годах. Она бы залила слезами мучительный огонь, испепеляющий меня, но Шармишты нет. Я одинок, я один во всем мире.
Любовь — всегда притворство, будь то любовь родительская или супружеская. Истинной любовью человек любит только самого себя: свою плоть, свои удовольствия, свою гордыню. А разве хрупкое, мимолетное, непонятное чувство, рождающееся из близости мужчины и женщины, может именоваться любовью? Короткая вспышка страсти — это любовь?
Я лежал с закрытыми глазами и мог показаться спящим, но град невидимых ударов обрушивался на меня. Ненавистные воспоминания на части рвали мое сердце. Мне хотелось закрыться от прошлого, но повернуться к будущему я не смел. Один лишь путь был мне открыт — перестать жить.
Тут я засмеялся. Если бы мне достало отваги лишить себя жизни, разве не сделал бы я это восемнадцать лет назад?
Однако я избрал иной путь, так хорошо знакомый мне. Чаша наслаждений не иссякла, я еще не дождался прелестницы, чьи кудри будут отливать золотом…
— Ваше величество, здоровы ли вы? — раздался голос Мукулики у моего изголовья.
— Почему ты так долго отсутствовала? — сердито спросил я.
— Я была во дворце, ваше величество.
— Зачем?
— Главный министр сильно разгневался, и я боялась, как бы он не нажаловался королеве. Я бедная женщина, живу в тени вашего милосердия и щедрости, но если королева…
— Хватит!
— Во дворце большое ликование, ваше величество!
— По какому поводу? Я ведь еще не умер! Или королева празднует пленение Яду и собирается взойти на трон?
Мукулика со страхом посмотрела на меня.
— Ваше величество, принц Яду на свободе!
— Как на свободе?
— Говорят, какой-то молодой герой отбил принца у врагов! Теперь принц Яду вместе с ним возвращается в Хастинапуру. Я своими глазами видела гонца, который прискакал с этой вестью.
Мое сердце должно было исполниться радости при известии о том, что мой сын избежал опасности… Но я сказал:
— Принц Яду на свободе. Я рад.
И устыдился собственного безразличия. Что со мной? Неужели мои чувства мертвы, мое сердце испепелено? Да жив ли Яяти или живет одно лишь его тело?
Мукулика тем временем продолжала сообщать мне новости:
— И отца королевы тоже ожидают в Хастинапуре…
Святой Шукра? Означает ли это, что он уже достиг желаемого? Как мне быть, уехать подальше от Хастинапуры?
— Королева пригласила в Хастинапуру и святого Качу…
После минутного колебания Мукулика уже шепотом закончила:
— Собираются короновать принца. Королева хотела бы, чтобы принца Яду благословил и святой Шукра, и святой Кача.
Меня лишают престола? Не бывать этому!
— Разве святой Кача уже выполнил обет?
— Так говорят, ваше величество.
— Значит, настало время всем выполнить обеты. Что ж, я желаю исполнить свой.
— Ваше величество?
— Подай вина.
— Но сейчас утро…
— Подай вина. Делай что велю, даже если велю подать мне яду.
Мукулика наполнила чашу.
— Я жду красавицу с золотыми волосами. Пока не приведешь ее, не смей будить меня. Я буду спать.
О эти две недели! Не замечал я, как занимается новый день, как гаснет. Из черной океанской глуби, как рыбы, всплывают на поверхность мысли. Ночами лунная дорожка ложится на воду, становясь все ярче с каждой новой ночью. Очень скоро наступит полнолуние. Пусть лунный свет играет на золоте кудрей. Потом…
— Яяти! Куда ты? Этот путь ведет прямо в ад!
Я отвечал голосу разума:
— И рай и ад сейчас уже недалеки, не правда ли?
— Правда. И расположены они близко друг от друга.
— Тогда чего же мне страшиться? Вдруг вместо ада я окажусь в раю?
— О нет! Только перед ребенком распахнуты врата и в рай и в ад. Вырастая, он сам закрывает райские врата, а снова открыть их уже не может. Не закрывай врата, несчастный, одумайся!
Я осушал новую чашу, и голос постепенно затихал. Я погружался в сон. Во сне я видел колесницу, запряженную шестеркой горячих коней. Кони мчались в густом тумане, я плохо различал их, кони почему-то обращались в людей, я, всматриваясь, убеждался, что каждый — Яяти! И возничий тоже Яяти! Но не в силах был он направить движение колесницы, и она с грохотом неслась в неведомое, вздымая клубы пыли…
На четырнадцатую ночь мой сон обрел конец: взмыленные кони-люди примчали колесницу в тесное ущелье, по одну сторону громоздился крутой утес, по другую — зияла бездна. Один из коней, закусив удила, повлек колесницу к бездне и с оглушительным грохотом…
— Шама! — закричал я, пробуждаясь.
Отчего к Шармиште воззвал я из бездны? Мой сон был предзнаменованием беды. Но почему Шармишта? Могло ли быть, что в этот миг ее душа покидала наш жестокий мир?
Я схватил чашу и пил до тех пор, пока не заснул, как мертвый.
Луна сияла в небе золотой чашей, изливавшей на мир чистый лунный свет.
Сменилась третья стража, когда в опочивальню вошла Мукулика с приятной вестью: после долгих поисков Мандар нашел красотку с золотыми волосами, и этой ночью она будет у меня. Я сгорал от нетерпения. Вернется ли юность и времена Алаки, когда моя рука коснется этих кудрей?
— Где этот золотой цветок? — спросил я.
— В обители Мандара.
— Смотри у меня, Мукулика! Если вы с Мандаром попытаетесь надуть меня, если цветок окажется с изъяном — я прикажу вас обезглавить. А тебя велю перед казнью обрить наголо и провезти по городу. Пусть я провел годы в стороне от государственных дел, я пока что король Хастинапуры.
С трудом сдержав себя, я задал вопрос Мукулике:
— Где вы нашли цветок?
— В Хастинапуре, ваше величество.
— Так почему цветок еще не здесь? Опять вы с Мандаром хитрите!
— Помилуйте, ваше величество! Эта девушка только сегодня утром издалека пришла в Хастинапуру.
— Зачем она пришла?
— Говорят, будто ищет своего возлюбленного.
— Возлюбленного? — Мне стало смешно. — Надо было ей сказать, что возлюбленный уже ждет ее в Ашокаване!
— Завтра утром она поймет это, ваше величество, но пока…
— Кто ее возлюбленный?
— Молодой воин. Ей сказали, что он должен вернуться в Хастинапуру вместе с принцем Яду. Девушке не терпелось встретиться со своим героем, она оставила старуху, с которой путешествовала, и прибежала на рассвете в город. А тут узнала, что принц Яду с войском прибудет только вечером, и огорчилась. Ее увидел ученик Мандара и привел в обитель.
— И что она?
— С ней трудно сладить, ваше величество! Не желает слушать даже самого гуру. Он велел запереть ее в чулане, но она не смирилась, пока Мандар не успокоил ее своими снадобьями. К полуночи она придет в себя, и мы…
— К полуночи? Я не желаю ждать так долго! Зачем Мандар дал ей такое сильное снадобье?
— Ваше величество, она подняла крик, в ашраме полно народу, все съехались, чтобы увидеть святого Шукру, да и принц Яду сегодня возвращается, что, если б ее услышали? Гонец привез известие, что нынче вечером святой Шукра прибудет во дворец, почти в одно время с принцем. Гуру Мандар подумал: раз ваше величество будет встречать их, то лучше доставить девушку попозже…
— Мандар болван! А ты еще глупей, чем он! Мне дела нет, вернулся принц или еще в пути! Сию минуту пошли за девушкой! Доставь ее в Ашокаван в паланкине, чтобы никто не видел!
Глядя на девушку, в беспамятстве простертую на моем ложе, я спрашивал себя, не во сне ли это — Алака, ожившая Алака, юная и прелестная, лежала в моей опочивальне. Чистым золотом отливали ее волосы, ровно вздымалась грудь, будто Алака, ничуть не изменившись за все эти годы, снова была со мной.
Скоро ли она очнется? Зачем проклятый Мандар так опоил ее своим снотворным зельем?
Я не знал, сколько прошло времени, не знал и сколько мне осталось. Чаша с вином стояла нетронутой, я жаждал иного забвения, мне не терпелось коснуться наконец золотых волос. Юность возвратилась ко мне. Этой ночью Алака будет со мной, а обо всем другом я не желаю помнить. Кто знает, что будет завтра? Святой Шукра, Деваяни… Но пока — я счастлив, и никто не лишит меня счастья!
— Ваше величество! — позвали из-за двери. — Ваше величество! Скорее!
В чем дело? Я был в ярости.
— Сюда идет королева! С ней сам святой Шукра! Он гневается, спрашивает: где король?
У меня подкосились ноги. Я почувствовал слабость, как после долгой тяжелой болезни. Медленно отворив дверь, закрыл ее за собой.
Деваяни окинула меня быстрым взглядом и пренебрежительно отвернулась. Ее отец, раздраженно меривший шагами ковер, остановился, грозно вперясь в меня.
— Яяти, перед тобою не великий святой. Я твой тесть, и только потому переступил я твой порог. Ты узнаешь меня?
Я едва нашел в себе силу, чтоб поклониться ему.
— Твой разум помрачен вином, поэтому я повторяю, кто я. Я Шукрачария. Тот самый Шукра, кто обрел силу воскрешать мертвых и поставил на колени богов. Сегодня я перед тобой. Сегодня перед тобой отец Деваяни, человек, обретший силу, превышающую сандживани. Я вошел в этот дом, чтобы узнать, как живет моя единственная дочь, и нашел ее в глубокой горести. Грязная обезьяна! Редчайшую жемчужину вручил я твоему попечению, а ты отбросил ее, как стекляшку?
Гнев святого Шукры был страшен. С большим трудом я вымолвил:
— Я виноват, премудрый и пресветлый Шукра, я виноват! Но не я один был причиной наших семейных бед…
— Отец! — разъяренная Деваяни вскочила на ноги. — Ты для того меня сюда привел, чтобы твою дочь осыпали оскорблениями? Прошу тебя, уйдем. Ты утомлен путешествием. Мой муж распутник, он погряз в пороке, он хуже демона!
— Но лучше женщины, которая способна любить только себя! — не сдержался я.
Деваяни бросила на меня взгляд, полный ненависти, и повернулась к отцу:
— Отец, принц Яду уже въезжает в Хастинапуру, а ты здесь тратишь время на пьяного развратника!
Шукра отвел руку Деваяни.
— Дочь, я люблю тебя больше всего на свете, но ты глупа. Из-за твоей глупости я воскресил из мертвых Качу, а он выведал тайну сандживани. Я столько лет тебя не видел, но не успел приехать, как ты со слезами стала жаловаться на мужа, теперь же… Я не прощу тебя, Яяти. Ты будешь покаран страшной карой!
Деваяни нежно прильнула к отцу:
— Забудь о нем! Он поймет, что натворил, когда принц Яду воссядет на престол Хастинапуры. Я долее не жду счастья в семейной жизни. Только одного хочу я: увидеть Яду на Львином троне, и после этого я готова уйти с тобой и жить в пещере!
Вот она, месть Деваяни! Пусть я давно ушел от государственных дел, пусть я давно не думаю о благе подданных, но Яду не займет престол Хастинапуры без моего согласия! Деваяни не столько заботится о сыне, сколько желает насладиться моим унижением!
— Я король. Как может Яду короноваться на престол, если я сам того не пожелаю?
— Справедливо, ваше величество, — спокойным голосом ответил Шукра, — никто не смеет посягнуть на вашу власть. Но Деваяни — королева. Вступая в брачный союз с ней, вы дали слово чтить его святость.
— Да, премудрый.
— Сдержали вы слово?
— Нарушил, но, премудрый Шукра, молю вас о прощении! Я был молод, я стал жертвой соблазна…
— Ты был молод. А Деваяни была старухой?
— Я умоляю о прощении!
— Можно простить проступок, но не целую жизнь.
Святой Шукра смолк и погрузился в раздумье. Мне показалось, что я прикован цепью к скале на склоне огнедышащей горы, которая вот-вот извергнет лаву.
— Король, — заговорил вновь Шукра, — ты бросил Деваяни ради Шармишты. Так или не так?
— Я не любил Деваяни! — вырвалось у меня.
Голос святого Шукры загремел, как гром:
— Ты осквернил святость брака, ты нарушил слово, данное мне, самому Шукрачарии! Ты будешь покаран!
— Но, великий Шукра, молодость слепа!
— Я исцелю тебя от слепоты. Вот мое проклятие — да обратишься ты немедля в дряхлого старца!
Я рухнул к его ногам, сраженный.
Собравшись с духом, я приподнялся и глянул в зеркало.
Мое лицо было изрезано глубокими морщинами, волосы белы как снег. Изможденный, плачущий старик смотрел на меня. Но в этой оболочке скрывался прежний Яяти, и его жажда по-прежнему была неутолима. Он помнил, что в опочивальне осталась юная красавица с кудрями, отливающими золотом. Полночь миновала, красавица, должно быть, давно очнулась. Я даже не успел коснуться ее волос, теперь же девушка с лицом Алаки мне недоступна… Я дряхлый старец, но мои страсти сохранили пыл. Какая мука!
Я посмотрел на Шукру. Он сидел на золоченом табурете, низко опустив голову. Деваяни тихо плакала у его ног.
— Отец, что ты наделал, отец…
Надежда затрепетала в моем сердце. Я с мольбой сложил ладони перед грудью:
— Будь милосерд, великий Шукра! Я только телом одряхлел, но не душою. Я хочу жить, я готов быть верным супругом Деваяни, но разве сможет Деваяни разделить ложе с бессильным стариком? Сними с меня проклятие, о всемогущий Шукра!
— Отец, прошу тебя, сними проклятие! — рыдала Деваяни. — Я не могу его видеть в этом обличье! Отец, пускай он станет прежним!
Шукра медленно поднял голову.
— Король, — печально сказал он, — невозможно вернуть выпущенную стрелу и произнесенное проклятие. Ты супруг моей дочери. Хотя и поздно, но пробудилось в тебе желание жить с Деваяни в праведном брачном союзе. Снять проклятие я не могу. Могу лишь изменить его. Если отыщется юноша твоей же крови, кто согласится променять свою юность на твою дряхлость — да будет так! Но только помни, король: ты сможешь возвратить ему юность единственно ценою твоей жизни. Если с мыслью обо мне ты трижды возгласишь: «Возвращаю тебе юность!» — он снова станет юным, но ты, ты умрешь!
— Что ты говоришь, отец? — вскрикнула Деваяни. — Это проклятие страшнее прежнего!
Вспыхнув гневом, Шукра поднялся на ноги.
— Неблагодарная дочь! Моя вина, это я с детства избаловал тебя своей любовью. Я сделал все что мог ради твоего счастья, ты же ответила мне оскорблениями! Я больше не желаю видеть ни тебя, ни твоего супруга!
С этими словами святой Шукра покинул покой.
Мы остались наедине: дряхлый старец и красавица. Деваяни избегала меня взглядом, я же старался спрятать от нее седину и морщины. Супруги, связанные священными узами, мужчина и женщина, ставшие чужими за восемнадцать лет.
Мне послышался шорох и шаги за дверью опочивальни: девушка с золотом в волосах, наверное, встала с ложа. О, это золото в волосах…
Из зеркала на меня смотрел отвратительный, сморщенный старикашка. Неужели он действительно может помолодеть? Шукра вновь разжег во мне огонь надежды, но где юноша, который согласится пожертвовать собой ради меня? Юноша моей же крови…
В дверях появилась приближенная служанка Деваяни и доложила ей:
— Ваше величество, принц Яду желал бы испросить позволения видеть королеву!
Я поспешно отвернулся, пряча свое уродство от двух молодых стройных воинов, входивших в покой. Яду столько лет не видел отца!
Но Яду — мой сын. Плоть от плоти и кровь от крови. Тот, кто мог бы возвратить мне молодость, даровать мне блаженство жизни…
Эта мысль молнией расколола мрак, в который я с отчаянием погружался.
Принц Яду простерся у ног Деваяни. Узнав, что королева в Ашокаване, говорил он, спеша увидеть мать, он решил отправиться к ней. Он был встревожен, он надеялся, что мать будет встречать его у городских ворот. Он привел к королеве смельчака, которому обязан жизнью…
Я слушал голос Яду и вместе с тем ловил каждый звук из-за дверей опочивальни, сжигаемый желанием и надеждой.
Обратив лицо к сыну, я окликнул его. Он вздрогнул.
— Ты не узнал меня? — Я старался говорить спокойно. — Я король Яяти, твой отец. Сыновний долг велит тебе любить меня.
— Разумеется, ваше величество.
— Сыновний долг — жертвовать собой ради отца.
— Я готов на любую жертву, ваше величество!
— Яду! — вскрикнула Деваяни.
Деваяни отомстила мне — теперь наступал сладостный миг моего возмездия. Звериная ярость охватила меня: желание жить, желание мстить, желание вновь ощутить свою силу! Я больше не боялся Шукру. Он покарал меня внезапной дряхлостью, а дряхлый старец думает только о себе. Я заставлю Яду отдать мне молодость, я на глазах у Деваяни выведу из опочивальни золотоволосую юную красавицу!
— Отныне, — сказал я Яду, — ты король Хастинапуры. Я отказываюсь от престола в твою пользу.
— Как прикажет мой отец.
— Но я вручаю тебе бразды правления с одним условием…
— Ты демон, — стонала Деваяни. — Остановись…
— С одним условием. Ты видишь, я дряхл и слаб. На мне лежит проклятие, но юноша моей крови может освободить меня от него. Сними проклятие — в обмен на королевство. Отдай мне юность, король Яду, она к тебе вернется после моей смерти. Так обещал святой Шукра. Твоя мать может подтвердить его слова…
Принц Яду побелел и отступил на шаг. Деваяни бросилась к сыну, с рыданиями сжала его в объятиях:
— Сын, твой отец безумен! Его свело с ума желание вновь стать молодым! Не слушай его, сын, он не в своем уме! Поедем во дворец, сын, скорее во дворец! А он пусть остается здесь и разглядывает в зеркале свои седины!
Яду с мольбой устремил на меня взгляд. Я понял, что потерпел поражение. Надежды больше нет.
— Скорее, Яду! — торопила сына Деваяни. — И скажи, как зовут твоего отважного спасителя. Я стыжусь того, что он стал свидетелем позора в нашем доме!
— Но я принадлежу к вашему дому, матушка! — впервые заговорил незнакомец. — Я не чужой вам.
— Сын мой, как может быть чужим нам тот, кто спас жизнь принца Яду! Но то, чему ты был свидетелем…
— Матушка, я готов исполнить долг, которого страшится принц.
Огонь надежды запылал во мне.
— Ты готов отдать мне свою юность?
— Почту за честь, ваше величество.
— Но разве ты не слышал — нужен юноша моей крови!
— Я ваш сын, ваше величество!
— Что? — Деваяни всмотрелась в юношу. — У короля один сын — наследный принц Яду!
— Я не думаю о престоле, матушка. Я только хочу исполнить сыновний долг. Я сын его величества, и никто не может лишить меня права пожертвовать собою ради него.
— Ты сын Шармишты? — гневно спросила Деваяни.
— Да. Я Пуру.
Вот он, миг торжествующего возмездия! Я должен не упустить его. Ко мне вернется молодость. Деваяни понесет заслуженную кару.
Я посмотрел на Пуру. Он стоял передо мной в ожидании моего решения без тени страха на лице.
Я видел его малышом. Теперь он стал красивым, сильным юношей. Пуру еще совсем не знает жизни и готов пожертвовать ею ради меня. Мне нужно произнести одно слово — и цветение его молодости оборвется, согнутся плечи, пепел покроет волосы, заслезятся ясные глаза… Я колебался, я не решался сделать этот шаг…
Деваяни решительно шагнула к Пуру.
— Ты действительно Пуру? Сын Шармишты, Пуру? Что же ты молчишь! Я слышала, что Шармишта так любила короля! Будь же достоин своей матери и выполняй свой долг. Чего ты медлишь? Не раздумывай — обменяй свою молодость на его дряхлость!
Меня закружило в водовороте мыслей:
— Красавица, чьи волосы отливают золотом, в моей опочивальне… Как я ждал ее, а теперь, когда свершение так близко, отставить чашу, не изведав влаги? Тогда мне следовало восемнадцать лет назад уйти в отшельники, отречься от желаний… Одно-единственное слово — и я буду свободен от проклятия… Ведь Пуру не умрет, я не гублю его, он проживет несколько лет стариком, я отдам ему за это престол Хастинапуры… Потом… Великий Боже, придет же час, когда я пресыщусь наслаждениями… и тогда я верну Пуру его молодость!
Пуру не ответил Деваяни. Он склонился к моим ногам и твердо сказал:
— Отец, ради блага других пожертвовала собой принцесса, став рабыней. Я сын ее. Позволь мне взять на себя бремя твоей старости!
— Да будет так! — вырвалось у меня.
И в ужасе я закрыл глаза…
Я открыл их, желая благословить своего добродетельного сына — и отпрянул: передо мной был полуслепой старик с трясущимися руками.
Деваяни, хладнокровно наблюдавшая за нами, быстро вышла из моих покоев, уводя с собой принца Яду.
Пуру неверными шагами приблизился к зеркалу. При виде своего отражения он закрыл руками лицо. Может быть, он раскаивался в принесенной жертве? Он не промолвил ни слова. Отвернувшись от зеркала, Пуру прошел в угол и с трудом опустился на подушки.
Расставаясь со мной, Шармишта молила: пусть всегда осеняет Пуру благословляющая рука короля! А я — какой удар обрушил я сегодня на него! Мне захотелось обнять Пуру, утешить его… Но я уже знал, что не посмею. Порок всегда труслив.
Сколько событий способны вместить в себе краткие часы. Вино рождает призраков, и я бы мог подумать, что содеянное просто привиделось мне, если бы не жалкий старик на подушках. А вдруг это призрак? Голова моя шла кругом.
Старик Пуру повернул голову в мою сторону. Избегая его взгляда, я подошел к зеркалу — мне показалось, я стал моложе прежнего. Смятенный разум требовал покоя, а в возрожденном теле с новой силой пылало желание. Я отворил дверь в опочивальню.
Девушка, сидевшая на ложе, встретила меня недоуменным взглядом, явно не понимая, где она очутилась и кто я. Я улыбнулся ей, благодаря судьбу за возвращенную мне юность. Девушка ответила было улыбкой, но, увидев, что я приближаюсь к ней, испуганно отпрянула, вскочила, метнулась в дальний угол. Я страстно желал ее, желал поскорее обо всем забыть в ее объятиях! Но в тот миг, когда я протянул к ней руку, за стеной раздался плач. Рука моя бессильно опустилась.
Вначале я подумал, что Пуру оплакивает необдуманную жертву, но тут же понял свою ошибку — рыдала женщина. Служанка, обнаружившая незнакомого старика? Не следовало торопиться в опочивальню, даже не распорядившись, чтобы Пуру устроили на ночлег!
Рыдания звучали все громче. Я не мог их дольше выносить! Оставив испуганную красавицу, я вышел из опочивальни. Пуру недвижно сидел на подушках, а у его ног заходилась в плаче женщина. Как она смеет, прислужница, тревожить покой короля?!
— Пуру! — сердито позвал я. — Пуру, ты теперь король! Король не должен делать ничего в ущерб своему достоинству. Почему ты позволяешь ничтожной прислужнице касаться твоих ног?..
Слова застыли на моих губах. Женщина оглянулась на мой голос — то была Шармишта!
О, пусть разверзнется земля и примет Яяти в свое чрево!..
Шармишта! Я ей сказал, прощаясь восемнадцать лет назад: «Одному богу ведомо, когда и как мы теперь встретимся». Вот как мы встретились.
Шармишта, моя возлюбленная Шама! Обнять ее, утешить, осушить ее слезы… Мне? Что может сделать для оленихи охотник, сразивший ее олененка?
Сколько раз, целуя Шармишту, я ее уверял, что Яяти и Шама — одно целое, а сегодня стал ее убийцей.
Шармишта рыдала, обхватив ноги сына, каждая ее слеза прожигала мне сердце, а я не смел сказать ей ни слова.
— Ваше величество! — услышал я голос Шармишты. — Как это случилось?
Великий боже, как это случилось? Не случилось, это содеяно мной! Я вымогал у Пуру его чистую юность в обмен на мою мерзкую старость! Я понимал, все понимал, но был не в силах превозмочь свои страсти, свою постыдную ненасытность!
Я презрел отцовский долг. Я преступил закон обыкновенной человечности. Я предал плоть свою и кровь свою ради минутной прихоти. Я заплатил юностью сына за собственное распутство. Восемнадцать лет я с превеликим тщанием возводил храм своих удовольствий, и каким чудовищным шпилем я увенчал его сегодня!
Шармишта отдала мне себя. Она одарила меня беспредельной, бескорыстной любовью. Я должен был бы жизнью заплатить за каждую слезинку Шармишты. Не в долге дело, смерть за нее была бы моим счастьем. Сейчас я только своей смертью могу вернуть ей счастье ее жизни, вернуть Пуру юность. Но только… Но ведь для этого я должен умереть!
Смерть. Мой самый страшный враг, незримо преследовавший меня с детских лет. Смерть. От страха перед ней я искал спасения в удовольствиях. Смерть — неведомая, непонятная, неизбежная. Что же — самому шагнуть к ней? Без колебаний радостно заключить ее в объятия?
Шармишта с надеждой и ожиданием смотрела на меня — или мне казалось? Восемнадцать лет назад, уходя в неизвестность, Шармишта не укорила меня ни взглядом, ни вздохом. Она шла на муки, чтобы охранить меня от мести Деваяни.
Шармишта умеет любить… И Мадхав умел… И Кача умеет…
Неужели мне не под силу такая любовь?
Только сейчас стал мне открываться свет, и сиял он все ярче и ярче. В этом свете прозревал я простую истину: отдавая себя другим, получаешь больше, чем беря от других для себя!
Как ни проста эта истина, она впервые в жизни открылась мне только сейчас.
Шукра обратил меня в старика, изменив при этом лишь облик, Шармишта преображала мою душу. Рождался новый, незнакомый Яяти, дружески взывая к Смерти: приходи! Я жду, я понял, что только смерть и любовь истинны. Я готов следовать за тобой во мрак. Я не боюсь, ничего не боюсь, ибо в руке моей светильник — любовь Шармишты.
Больше я не боялся приближения к Шармиште. Нежно протянув к ней руки, я помог ей подняться и, коснувшись губами лба, сказал:
— Не тревожься, Шама. Божьей милостью, все уладится.
— Пуру станет прежним? — с робкой надеждой вопросила она.
Я засмеялся:
— Через миг он будет прежним!
— Не смейтесь надо мною, ваше величество! Что можно сделать? На Пуру напустили порчу.
— Ты права.
— Кто? Кто погубил моего мальчика? Премудрый Шукра? Мой сын спас принца Яду, но Деваяни все равно его не пощадила! Что делать, ваше величество, что мне делать?
— Успокойся, Шама, успокойся! Не плачь, вернется к Пуру молодость. Не Шукра виноват…
— Но кто же? Какой враг…
— Врага зовут Яяти.
Шармишта вздрогнула и отстранилась.
— Яяти зовут его. Я растоптал и отцовский долг, и человеческий. Шукра наслал старость на меня, а я — на Пуру. Я — гнусное чудовище. Я твой враг, я враг Пуру.
Шармишта смотрела на меня непонимающим взглядом, не веря моим словам. И оттого, что, и теряя последнюю надежду, Шармишта отказывалась верить в мою порочность, мне захотелось плакать. Каким величием исполнена душа человека, как сильна в ней вера в добро! Она живет добром, любовью, служением людям, дающим ей силу без страха встретить смерть. Лишь плотью человек слаб, душа его сильна.
За эти годы я растратил душу. Шармишта не только сберегла свою, ее душа окрепла в испытаниях. Мне же открыт один путь: я должен, не жалея ни о чем, пожертвовать собой во имя молодости Пуру и принять смерть в свои объятия с тем же предвкушением блаженства, с каким я принимал страсть, истощавшую мою душу.
Но Шармишта, осознавшая, что лишь ценой собственной жизни могу я возвратить Пуру молодость, обливаясь слезами, пала передо мной на колени:
— Я мать, король, я мать, но я ведь и жена! Мне нужны оба глаза, оба, не один!
Мое сердце согрелось от ее слов. Но прошло мое время принимать любовь, и пришло время возвращать полной мерой любовь.
— Уже очень поздно, Шама, — ответил я ей. — Мы поговорим утром. Обещаю тебе — Пуру станет прежним. До утра же я оставлю тебя с сыном. Ты вырастила великого мужа, способного на великие жертвы. Сейчас он нуждается в твоем утешении.
Я закрыл глаза и вызвал в памяти образ святого Шукры, повторяя про себя:
— Желаю возвратить моему сыну похищенную у него юность. Я готов принять смерть, премудрый Шукра.
Дважды произнеся эти слова, я почувствовал, как все вокруг пришло в движение, завертелось волчком. Мне хотелось бы в последний раз взглянуть на Шармишту, но нужно было договорить… Сквозь странный гул услышал я:
— Кача приехал…
Больше я ничего не помню.
Не знаю, долго ли я был в беспамятстве.
Когда я пришел в себя, как будто вечерело. Я услышал песнопение. Потом все смолкло. Кто-то приблизился ко мне. Я почувствовал на лбу сандаловую пасту. Я вгляделся — то был Кача.
Кача улыбнулся мне, но я не мог ответить, губы не слушались меня.
— Отдыхайте, король, — шепнул Кача, и снова все исчезло.
Я проснулся ранним утром. На востоке разливалась заря. Негромко звучал гимн Солнцу. У восточного окна Кача молился огненному шару, восходившему над землей.
— Лучами возносимый бог, склоняюсь пред тобой. Победоносный свет, разгоняющий мрак, склоняюсь пред тобой. Сила духа, побеждающая тьму желаний, склоняюсь пред тобой. Душа Вселенной, живущая и в человеке, и во всем живом, склоняюсь пред тобой. Огнетелый и огневласый, да движется вечно твоя колесница, да озарит твое сиянье глубины наших душ, как озаряет темные глубины ущелий и пещер, где рыщут хищные звери. Бог тысячи лучей, славлю тебя!
Кача приходил в мою опочивальню петь гимны каждое утро и каждый вечер. Для собственного удовольствия или для моего наставления — не знаю, но знаю, что мог слушать эти песнопения без конца. Они переносили меня в иной мир, где росли розы без шипов, где даже камни источали благоухание. Кача жил в этом мире и без устали повествовал о нем.
— Благоухание незримо, но человек обоняет его. Неизъяснимое благоухание исходит и от человеческой души, — говорил Кача.
— Желание смертоносно, но не плоть оно убивает, а душу, — говорил Кача.
— Орел, парящий в высоте, видит, как глубоки пропасти в горах, но подстерегающий его человек, разгоряченный погоней за удовольствиями, опасности не видит, — говорил Кача.
— Хочешь понять страх оленя, убегающего от охотника и падающего замертво? Отдай оленю лук и стрелы, а сам стань преследуемым животным.
— Научиться любить? Пусть станет твоим гуру океан, дерево, мать.
— Невозможно удовлетворить желание. Оно подобно жертвенному огню — чем больше жертвуешь, тем жарче пылает.
Я слушал поучения и песнопения Качи, и новая жизнь вливалась в меня. Придворный лекарь позволил мне вставать, беседовать с навещавшими меня. Среди них была Деваяни, которая, как и я, словно родилась заново. Деваяни выказывала добросердечие, какого я не знал за ней, и всячески старалась услужить мне. Было непонятно: Кача ли совершил это чудо преображения или события той ночи, последовательность которых я понемногу восстанавливал со слов Деваяни, Шармишты, Пуру, Яду.
…Я успел дважды повторить слова, предписанные святым Шукрой, но в третий раз не договорил их, лишившись чувств. Что было дальше?
Кача, много лет проведший в уединенной гималайской пещере, сосредоточением и отречением от земного достиг духовного совершенства, давшего ему могущество не меньшее, чем у Шукры. Кача сумел возвратить Пуру его молодость.
Я заметил, однако, что Кача неохотно говорит о тех обетах, которые дают люди святой жизни, дабы взрастить в себе особые способности. О своем могуществе Кача вообще не упоминал, поэтому я не решался расспрашивать его.
Однажды в беседе Кача сказал:
— Ваше величество, человек отличается от животного тем, что оценивает свои мысли и поступки, животному же это не дано. Однако, родившись людьми, мы не порвали цепь перерождений, связующую нас с животными, в нас живы слепые, звериные желания. Непозволительно осуждать гуру, но еще менее позволительно скрывать истину. Шукрачария достиг великой мудрости, но не постиг умения владеть собой. Шукра подвержен вспышкам гнева. Можно ли надеяться, что человек, не победивший в себе несдержанность, но получивший обетами могущество, всегда употребит его во благо? Познавший тайну сандживани Шукрачария вооружил ею асуров, и те пошли войной против богов. Асуры были готовы торжествовать победу, но я выведал их тайну и между враждующими сторонами установилось равновесие сил. Однако долго ли оно продолжится? Едва одна из сторон получит перевес — начнется новая война! Жизнь в постоянном ожидании войны отягчает дух, понуждая человека искать опоры в животной страсти выжить. Нет, для счастья всех людей необходимо, чтобы каждый умел управлять своими желаниями.
Беседы снова сблизили нас с Качей. Я понимал всю правоту его слов, я разделял его тревогу, но сомневался в том, что люди могут идти его крутым путем. И скорбел, что не в силах помочь другу.
Спустившись с гор, Кача услышал разговоры о том, как я живу в Ашокаване, и поспешил ко мне. В дороге его перехватил гонец от Деваяни с приглашением пожаловать на коронацию принца Яду. Это известие настолько встревожило Качу, что он решил отправиться прямо в Ашокаван.
Как вовремя он появился! Благодаря Каче я жив, а Пуру снова молод. Но это не все: приезд Качи спас меня от поступка, который был бы страшнее смерти.
Девушка, чьи волосы отливали чистым золотом…
Услышал бог последнюю мольбу погибающей Алаки, мольбу, исполненную любви к Яяти, несбывшегося желания служить Яяти. Ибо Алака снова родилась на свет в глухой деревне и возвратилась в Хастинапуру нареченной моего сына!
И Шармишта возвратилась в Хастинапуру. Шармишта с Алакой остановились в деревне близ столицы, надеясь получить известия о судьбе Пуру. Они боялись, что и Пуру взят в плен вместе с соратниками принца Яду; когда же пришли вести о счастливом спасении принца и его возвращении в Хастинапуру, набрались духу войти в столицу. Проснувшись в назначенное утро, Шармишта обнаружила, что Алака исчезла! От крестьян она узнала, что девушку видели на хастинапурской дороге, и бросилась вдогонку. Целый день Шармишта искала Алаку по всему городу, но так и не нашла. С тяжелым сердцем побрела Шармишта к городским воротам, где уже собралась ликующая толпа встречать принца Яду, — вдруг рядом с принцем увидела она Пуру! Шармишта едва поверила своим глазам.
— Слава принцу! — кричали в толпе.
— Слава спасителю принца!
— Слава герою!
Принц Яду ехал, положив руку на плечо Пуру. Толпа неистовствовала. Шармишту оттеснили в сторону. Она вначале надеялась дать сыну знак, но поняла, что он ее не увидит. Вокруг говорили, что принца и неизвестного героя ожидает королева, и Шармишту охватил страх: она не знала, открыл ли Пуру принцу свое происхождение? Как поступит королева, оберегая будущее сына: наградит его спасителя или расправится с претендентом на престол?
Шармишта бросилась ко дворцу и увидела, что принц со свитой скачут по дороге в Ашокаван.
Я вообразил, как моя бедная Шама, снедаемая страхом за сына, бежит ночью, одна, в Ашокаван… Счастливая звезда Яяти вовремя привела в мои покои и Шармишту и Качу!
Но лишь увидев Яти, я понял, что на свете бывают не просто чудеса, но чудеса из чудес.
Яти приехал в Хастинапуру, как только до него дошли слухи о моей болезни. При виде старшего брата я попытался коснуться его ног, но Яти не дал мне подняться с постели, а, нагнувшись ко мне, крепко обнял. Я не мог надивиться: одичавший в лесах безумец и полный любви и сострадания аскет — неужели это один человек? О, если бы нас видела мать — своих сыновей, обнявших друг друга.
— Ты больше не покинешь Хастинапуру, Яти!
— Почему?
— Потому что, как старший в семье, ты должен по праву занять престол.
— На шкуре антилопы сидится лучше, чем на троне, Яяти. Попробуй — и ты убедишься.
Яти, разумеется, сказал это в шутку, но его слова заронили в мою душу семя, и семя начало прорастать.
Всю жизнь я был рабом моих страстей, и обезумевшие кони примчали на самый край пропасти мою колесницу. Настало время укротить их бег, отринуть страсти. Я принял решение уйти от мира, и Кача поддержал меня, а Шармишта пожелала быть со мной. От Шармишты я не ожидал иного, но когда и Деваяни сказала, что не расстанется с нами, я был потрясен.
Я думал, что Деваяни преобразилась от общения с Качей, который часто и подолгу беседовал с ней. Однако, полушутя спросив Качу, как удалось ему совершить это чудо, я услышал ответ, изумивший меня:
— Вы ошибаетесь, ваше величество. Я много лет пытался убедить Деваяни, что она идет губительным путем, но тщетно. Чудо случилось все в ту же ночь, но совершил его не я, а Пуру.
— Пуру?
— Вы предложили Пуру королевство в обмен на его молодость. Но едва молодость вернулась к Пуру, он простерся у ног Деваяни и сказал: принц Яду — старший из двух братьев, и трон принадлежит ему по праву первородства. Пуру заявил, что хочет быть не королем Хастинапуры, а преданным сыном и братом. Он поклялся в этом жизнью Шармишты.
Я узнал, что Деваяни была сражена великодушием Пуру. Обняв его, как сына, она сказала:
— Пусть король и подданные Хастинапуры изберут достойнейшего. Пуру, ты наградил меня сыновней преданностью, которая дороже всех королевств мира. Я должна коснуться ног Шармишты, вырастившей сына, способного так отважно любить и жертвовать собой. Если бы с детства я была научена любить и ставить долг превыше всего, жизнь моя была бы иной. Я хочу учиться у тебя, Пуру. Ты отдал молодость отцу, уступил престол брату. Я желала бы лишь одного — уметь быть такой, как ты!
Что было дальше? Мое повествование близится к концу.
Хотя и отказался Пуру от престола, но народ Хастинапуры потребовал, чтоб он стал королем. Поражение, понесенное принцем Яду в битве против дасью, не было забыто, ходили слухи о новом вторжении, и Хастинапура нуждалась в сильном правителе. Народ желал Пуру, и Деваяни не перечила народной воле.
В день коронации Пуру мы собрались в дорогу. Когда обряд был завершен, Кача спросил нас, готовы ли мы уйти от мирских дел.
Деваяни и Шармишта в один голос ответили, что готовы.
— Ваше величество? — обратился Кача ко мне.
— Я больше не король. Просто Яяти. Но я хотел бы закончить еще два дела.
— Какие же, Яяти?
— Мать Мадхава стара и одинока. Я хотел бы забрать ее с собой и позаботиться о ней. И еще… И еще я хотел бы без утайки поведать людям обо всем, что с нами было.
Пришел Пуру проститься с нами и испросить последнее благословение.
— Да прославишь ты наш род в веках и доблестью своей, и праведностью, — сказал я сыну.
— Что сделать для вас, ваше величество?
— Я больше не король.
— Что сделать для тебя, отец?
— Я больше не глава семьи. Не отец, не муж, не брат. Отрекшийся от мира не знает семейных уз. Запомни, Пуру, в благоденствии или в беде — всегда следуй своему долгу. Жизнь прекрасна и в ней много радостей. Не отвергай их, ибо они — жизнь, но помни, что рука долга должна крепко держать поводья желаний.
Знаменитый ученый Аль-Бируни, путешествуя по Индии, записал: «Индийцы не придают чрезмерного значения истории, хронологической последовательности событий и, если расспрашивать их, непременно начинают рассказывать сказки».
В отличие от историка, писатель может с одинаковым доверием относиться к сказкам — мифам — и к достовернейше документированной были, поскольку он как правило, обращается к опыту минувшего за подкреплением своей позиции в современных ему спорах.
Власть художника над прошлым ограничена только масштабом его дарования. Кто же усомнится в том, что судьба Иосифа и его братьев сложилась именно так, — как рассказал ее Томас Манн?
«Действительность и ее иносказание» — слова Манна.
Для расшифровывания иносказаний нужно составить себе представление о действительности, которая побудила художника обратиться к ним.
Миф о короле Яяти входит в «Махабхарату», которую мы привычно именуем эпической поэмой, хотя она отнюдь не является эпосом в литературоведческом смысле термина, а представляет собой гигантский свод литературы, начавший складываться в середине I тысячелетия до н. э.
«Король Яяти» — последний роман известного маратского писателя Вишну Сакарама Кхандекара (1898–1976). В 1960 году роман был удостоен Национальной премии, четырнадцать лет спустя — самой престижной литературной премии Индии «Гьянпитх», к середине восьмидесятых стал одним из наиболее читаемых произведений страны, был переведен на английский и на ряд индийских языков.
Следовательно, в те времена и была впервые рассказана история о человеке, отнимающем молодость собственного сына, чтобы продлить свою.
Однако «Короля Яяти» даже условно трудно отнести к жанру исторического романа: сюжеты из мифологии, легенды и предания древности никогда не прекращали своего существования в широчайших народных массах, как никогда — на протяжении пяти тысячелетий — не прерывалась культурная традиция Индии.
Писатель даже не делает попытки воссоздать историческую действительность, в романе начисто отсутствуют описания: Кхандекару достаточно назвать имена действующих лиц, повесить задник, условно обозначающий королевский ли дворец или обитель отшельника, вынести на сцену несколько символических предметов — и готово, можно поднимать занавес. Всякому отлично известно, о чем сейчас пойдет речь, кто тут герой, а кто злодей. Само название «Король Яяти» на обложке книги покажет индийскому читателю, что перед ним — импровизация на заданную тему. На очень хорошо разработанную тему — история короля Яяти тысячелетиями волновала воображение индийских художников и все еще не утратила своей привлекательности: помимо романа Кхандекара мифологический сюжет лег в основу нескольких фильмов, Яяти — герой чрезвычайно популярной пьесы известного драматурга и режиссера Гириша Карнада.
Чем именно привлекла Кхандекара история Яяти?
И почему роман с течением времени делается все парадоксально современней, о чем свидетельствует растущий читательский интерес к нему? В Индии, стране слуховой культуры, извечно отдававшей предпочтение услышанному и увиденному перед прочтенным, идет самое настоящее видеокассетное извержение; недавно запущенный спутник связи Инсат-2 накрыл почти всю страну телевизионной сетью, социологи рассуждают о начале «постграмотной эры» — а философский роман Кхандекара находит себе читателей. В чем дело?
Надо полагать, первопричина в том, что писатель сумел раньше других распознать и отразить через классические для Индии образы суть самой всеобъемлющей проблемы современности: столкновение с НТР. Индия громадна по всем параметрам — по населению, по территории, по продолжительности своего существования. Сколько ни всматривайся в прошлое — на месте Индии всегда была Индия. История — это осуществившаяся вероятность. Может быть, если бы Индия врастала в технический прогресс постепенно, индийская культура, столько раз доказывавшее свою высокую способность к ассимиляции влияний извне, смягчила бы удар. Но строить догадки бесполезно — Индия влетела в современность на бешеной скорости и испытывает многообразные последствия культурного шока.
Об одном из наиболее ощутимых его проявлений — о вторжении в Индию потребительской психологии XX века с присущим ей отчуждением личности от традиционных социальных уз — и задумал написать Кхандекар. И обратился он к этой теме достаточно давно, уловив тенденцию гораздо раньше, чем она успела превратиться в явление.
Более того, писатель воспользовался древним мифологическим сюжетом, чем сразу же запрограммировал читателя — индийского читателя! — на сопоставление духовных ценностей, накопленных Индией, с образом мышления, при котором ценность человека выражается через суммарную стоимость материальных благ, обретенных им.
Читатель, воспитанный в индийской традиции, читая современную интерпретацию древнего мифа, получает стереоскопическое изображение, ибо ему доступны одновременно две точки зрения.
Читатель, воспитанный в иной культурной традиции, рискует либо получить плоскостную картину, либо добиться стереоскопического эффекта привнесением опыта своей культуры, который неизбежно исказит изображение.
Здесь поэтому не обойтись без некоторых пояснений, которые должны помочь нашему читателю лучше представить себе, что стоит за действиями героев романа.
Созданная в далеком прошлом и живущая поныне индийская философия жизни поражает стройной соотнесенностью всех граней мироздания: преходящего — с предвечным, ничтожного — с великим; человек же соотнесен со Вселенной и ответственен перед ней каждым своим помыслом, словом или деянием.
Красная точка, которую рисует себе индуска между бровями, символизирует бинду — исходную точку, откуда родилась Вселенная. Бинду начала испускать колебания, с постепенным изменением амплитуды образовавших пять элементов мироздания: эфир, воздух, огонь, воду и землю. Все сущее состоит из этих пяти элементов, Различия между формами жизни, между природой неживой, живой, человеческой и божественной определяются только уровнем сознания, которое в разной степени присутствует во всем — от атомов и до богов.
Соподчиненность всего сущего выражается в едином мировом законе, дхарме; природа, человек, боги живут в строгом согласии с дхармой.
Только Абсолют свободен от нее. Индийские же боги по-настоящему не наделены ни всевластием, ни бессмертием — над ними тоже властвует дхарма. Просто боги представляют иной уровень реальности, их могущество и продолжительность жизни совершенно несопоставимы с человеческими. Тем не менее индус не может торговаться со своими богами, вымаливать у них милости — боги со своим высшим знанием могут судить людские дела, однако воздействовать на мировой закон они не в силах.
Человек составляет промежуточное звено между животным и божественным существованием. Он выделен из всего, что обитает на земле, способностью к нравственному выбору, которым он формирует свою карму: нравственным или безнравственным поведением человек сам предопределяет телесную оболочку, которую займет его душа после смерти тела. От него зависит, появиться ли снова на свет в облике камня, животного или человека, а если человека — высокой касты или низкой.
Вселенная рождалась из колебаний, из анахата нада, недоступного слуху звучания, когда же сделалось оно слышимым — возникло слово, а в него воплотилось знание, ибо словом передается оно от начала времен до наших дней. Человек, владеющий словом и заключенным в нем знанием, стоит поэтому выше человека действия. В кастовой иерархии брахмин-мудрец помещен выше кшатрия-короля.
Отец Яяти, король Нахуша, в молодости, ослепленный страстью, оскорбил великого мудреца Агастью — тем самым преступив не просто человеческий, но мировой закон. Поскольку же этот закон непреложен, то проклятие Агастьи обрекает и короля, и его потомков: сыновья Нахуши наследуют плохую карму, которую можно изжить только совершением множества праведных деяний, каковые должны восстановить гармоническое равновесие Вселенной.
С другой стороны, дхарма открывает перед человеком почти неограниченные возможности — непрестанно упражняя душу, человек способен достичь высокого совершенства, развить в себе качества, которые сделают его богоравным, айшвария, наделят его властью над материальным миром, над временем и над пространством. Эти качества присутствуют в любом, но развить их долгими годами суровой самодисциплины, уединения, медитации и занятий йогой удается лишь немногим.
Но речь идет никак не об умерщвлении плоти, а о достижении высшей гармонии тела и духа, об обуздании ненасытности плотских желаний и освобождении разума от эгоизма и тщеславия. Умерщвление же плоти, насилие над собой, есть попытка нарушить мировой закон.
Тот, кто сумел развить в себе сиддхи, качества недоступные человеку вялой души, может научиться и передавать свою огромную прану, жизненную силу, другим. Иными словами, возвращать жизнь мертвым. Эта способность, называемая сандживани — о ней много говорится в романе, — основана на том, что пять элементов мироздания распадаются в порядке, обратном порядку их возникновения. Дольше всего сохраняется эфир, который, получав новый жизненный импульс, возрождает и остальные элементы.
В отличие от нашей сказочной живой воды сандживани для Индии — принципиально достижимая вероятность.
Знание, как его понимает индийская традиция, есть плод работы не столько интеллекта, сколько души, поэтому оно сугубо личностно и нравственные достоинства человека играют чуть ли не решающую роль в процессе познания.
И потому так велико значение ученической преемственности, так прочны взаимные обязательства гуру и ученика. Чисто книжная ученость здесь не принимается в расчет: гуру обязан проявить душевную щедрость, дана, и передать ученику все, что сам познал; тот же, пока не пройдет период ученичества, не смеет даже ссылаться на гуру, дабы недостаточной образованностью не бросить тень на учителя. Гуру с великой тщательностью подбирает себе учеников, сознавая всю меру своей ответственности за чистоту знания.
В романе Кхандекара большое место занимают люди знания, ученые — не важно, что они предстают в обличье мудрецов или отшельников: писателя явно волнует, мысль о долге ученого в наши дни, когда характер науки изменился, а мощь ее неимоверно возросла.
Но центральная фигура романа все же не ученые, а Яяти. Иной раз можно прочитать, что Яяти — индийский вариант доктора Фауста, но эта аналогия едва ли правомерна.
Яяти отнюдь не Фауст. Он даже не король.
Королем, властителем Хастинапуры, был Яяти из мифа; Яяти из романа — король метафорический: человек, которому доступно все, чего бы он ни пожелал. И которого больше не держат моральные тормоза.
В предисловии к английскому изданию Кхандекар пишет о том, как с детства был заворожен мгновенным превращением молодости в старость, как в более зрелом возрасте пытался расшифровать для себя образы королевы Деваяни и принцессы Шармишты, но затем он говорит:
«…И написал бы я совсем по-другому, если бы не наблюдал, как в Индии, да и во всем мире, технический прогресс идет рука об руку с нравственной деградацией… Яяти — рядовой человек наших дней, которого я аккредитовал в прошлое. Рядовой человек, который сегодня блуждает в потемках, отринув прежние нравственные ценности и еще не обретя новые взамен. Его осаждают соблазны, постепенно превращающие его душу в подобие зоопарка, полного вечно голодных хищников».
Идеал потребительской психологии — вселенная на одну персону. Продвигаясь к реализации этого идеала, человек-потребитель со все возрастающей скоростью обрывает множественные узы, соединяющие его с другими, пока он один не становится центром Вселенной, смыслом и предназначением ее существования.
Яяти у Кхандекара — человек, истерзанный страхом. Он боится смерти, но жизнь пугает его еще больше, потому что ее сложность непосильна для него. Она усложнилась настолько, что снова и снова опровергает опыт предыдущих поколений, унаследованный Яяти. И вот, запутавшись в сомнениях, Яяти отбрасывает этот опыт вместе с собственным чувством долга. Теперь Яяти свободен — и напуган бессмысленностью свободы. Остается одно: заполнять жизнь видимостью жизни, непрерывной чередой удовольствий, а если для этого требуется пожертвовать юностью собственного сына, то это уже сущий пустяк.
Яяти — обыкновенный, рядовой «человек с улицы», но с улицы индийской, тысячелетние жизненные аксиомы которого под натиском стремительной модернизации превращаются в гипотезы. Материальные преимущества модернизации самоочевидны — это же не только транзисторы и видеокассеты, но и «зеленая революция», и индустриальный скачок, и народное образование, и здравоохранение, и многое другое. И неизбежность перестройки мышления тоже, перехода от слепого подчинения традиции к осознанной личной морали.
Кхандекар не призывает возвратиться к ведическому образу жизни, когда хоть не было ни машин, ни вакцин, но человек был чист душою.
Такого рода призывы звучат сейчас в Индии достаточно громко — об этом можно судить по растущему религиозному фундаментализму, кровавые проявления которого с тревожащим постоянством высвечиваются на наших телеэкранах.
Кхандекар написал роман о необходимости сохранения связи времен для того, чтобы человек не растерял ориентиры в бурном море перемен.
ВИШНУ САКАРАМ КХАНДЕКАР (1898–1976) — индийский прозаик, писавший на языке маратхи. Его перу принадлежат романы «Золотая лань» (1931), «Улька» (1934), «Два полюса» и «Белые облака» (1939), «Убийство певчей птицы» (1942; с посвящением Эрнсту Толлеру и Стефану Цвейгу). Роман «Король Яяти» вышел в 1959 году. Писатель был удостоен за этот роман Национальной премии в 1960 г. и позднее крупнейшей литературной премии Индии «Гьянпитх».