Юрий ДОСТОВАЛОВ

ВОПРЕКИ УЛИКАМ

1.

Сырцов стремительно влетел в кабинет Лобова, плюхнулся на стул и, едва

переводя дыхание, шумно выпалил:

- Для тебя дельце интересное. Профессор Рябич убит!..

- Что?! – непроизвольно вырвалось у Лобова. Он даже присел на край стола, но тут

же резко вскочил и, все еще не веря услышанному, растерянно переспросил

Сырцова: - Когда? Как? И где, наконец?

- На проселочной дороге, на ответвлении Эминовского шоссе, что ведет в дачный

поселок Купавиху, - выпалил Сырцов. – Да сам все увидишь. Собирайся!

- Но постой, - недоумевал Лобов. – Преступление совершено в области, так?

Почему же заниматься им должны мы? Почему не следователи следственного

комитета областной прокуратуры?

- Следственный комитет и будет заниматься, только наш, городской, – перебил

следователь. – Уж слишком значительна фигура покойного! Рябич, сам знаешь, какая видная персона. Личный друг многих наших министров, в научном

мировом сообществе уважаемый человек. Одним словом, следственный комитет

при городской прокуратуре взялся за дело. А тебя, - Сырцов хитро подмигнул

Лобову, - Глыба упросил прокурорских привлечь к расследованию в качестве

эксперта.

Глыбой работники УВД за глаза называли начальника управления

генерал-майора милиции Петра Петровича Каменкова. Такое редкое сочетание

твердости и крепости сразу в его имени, отчестве и фамилии1, вполне

оправдалось, когда Каменков стал начальником управления и генералом: это был

человек-кремень, никто из подчиненных не думал и слова поперек ему сказать, не

то ли что предпринять без его ведома и согласия.

- Поздравляю, - Сырцов поднялся со стула. – Поработаешь в человеческих

условиях. Техника у них, знаешь, какая?

- Как же, видел, - кивнул Лобов.

- Ну вот, значит, раскроешь свои таланты сполна. Пойдем, они уже тебя ждут на

улице, – и Сырцов порывисто, насколько позволяла его грузная фигура, поднялся

со стула и шагнул к двери.

1 Петр по гречески – камень.

1

Лобов поплелся вслед перекатывающемуся по коридорам следователю, шумно

протопал по металлической лестнице и вышел во двор управления, где их уже

ждал оперативный фургон прокуратуры.

Высокое летнее солнце пекло нещадно. «Тащиться в такую жару в деревенскую

пыль, - представил Лобов и поморщился. – Впрочем, может, за городом полегче

будет». Он терпеть не мог московскую жару и с трудом выносил городское лето: автомобильную копоть, до отказа забивающую легкие, гнетущую духоту без

малейшего дуновения свежего ветерка и неутолимую жажду, сильнее всего

прочего отвлекавшую от работы. Лобов как-то добился от Каменкова, чтобы в

кабинете экспертов установили кулер с холодной водой, и теперь в жаркие дни

спасался только ею: нажимал кнопку, глядя, как живительная прохладная влага

тонкой струйкой наполняет стакан, ждал, пока осядут пузырьки воздуха и с

наслаждением пил. И сразу же возвращалась работоспособность, мысли вставали

на свои места.

«Жаль, что за городом не будет кулера», - усмехнулся Лобов, но тут его осенило, и

он попросил Сырцова:

- Подожди минутку, я наберу в термос холодной воды, - и бросился обратно.

- Недолго там, - крикнул вдогонку следователь. – Мне еще тебя представить надо

коллегам. А ждать они не шибко-то любят.

- Я скоро, - донеслось до следователя.

Лобов действительно обернулся очень быстро, держа в руках трехлитровый

походный термос.

Сырцов подвел его к высокому следователю средних лет с погонами майора.

- Эксперт-криминалист Всеволод Никитич Лобов, - представился Лобов.

- Старший следователь следственного отделения при городской прокуратуре

младший советник юстиции Суровин Николай Владимирович, - собеседник

протянул Лобову сухую жилистую руку. – Мы много наслышаны о вас, Всеволод

Никитич. Мне очень приятно будет поработать с таким профессионалом.

- Благодарю, Николай Владимирович - кивнул Лобов. – Постараюсь оправдать

ваше доверие.

- Вот и прекрасно, - улыбнулся Суровин и жестом пригласил Лобова в фургон. –

Едем!

Осмотревшись, Лобов заметил, что оперативная лаборатория на колесах была

оснащена по последнему слову техники. В состав бригады входили даже врач и

лаборант.

2

- Все это к вашим услугам, Всеволод Никитич, - заметив восхищенный взгляд

Лобова, пояснил Суровин. – При расследовании настоящего дела, убежден, все это

сослужит вам неплохую службу.

- Благодарю, - кивнул Лобов и спросил: - Понятно, что экспертиза еще не

делалась. Но хотя бы оперативные мероприятия провели?

- Какие там оперативные мероприятия? – возразил Суровин. – В деревне-то!

Милицию вызвала дочка. Местные сотрудники приехали, осмотрели и сразу в

городскую милицию сообщили, когда узнали, что московский профессор. Часа

полтора назад.

- А оцепление выставили? – продолжал допытываться эксперт.

- Из кого? – вытаращил глаза следователь. – Откуда там у них столько людей?

Просто постового оставили около трупа, и все. Нас дожидаются.

- Но как же так! – воскликнул Лобов. – Ведь пока мы доберемся, очень важные

улики могут исчезнуть! Преступник, может, затаился где-нибудь поблизости и в

это время спокойненько так уничтожает все компрометирующее. А потом

запросто скроется, и его преследовать даже никто не будет. Хороши работнички!..

- Да понимаю я, Всеволод Никитич! – Суровин раздраженно рассек воздух

ладонью. – Однако хорошо, что хоть кто-то там есть. По крайней мере, поддержат

дочь до нашего приезда…

- Дочь профессора? – переспросил Лобов. Суровин кивнул:

- Она была свидетелем преступления. Ехала с отцом в одной машине, когда на них

напали. Сейчас девушка в истерике… Но лучше самим все осмотреть. Поехали! –

приказал он водителю. Машина взвизгнула и рванула с места…

До поворота на Купавиху добрались минут за двадцать. Свернув с Эминовского

шоссе, автомобиль, разбрасывая из-под колес мелкий щебень и обдавая пылью

обочины, на возможно предельной скорости подлетел к месту преступления.

Растерянный милиционер услужливо топтался около рыдающей девушки лет

двадцати двух в перепачканном легком платье без рукавов. Девушка сидела в

открытой задней двери огромного «лексуса» последней модели и все твердила

одно и то же, комкая обильно орошенный слезами носовой платочек и

беспрестанно поправляя большую сумку, висевшую на плече:

- Так внезапно… так подло… Негодяи…

Приближаясь, следователь с Лобовым увидели накрытый труп профессора,

лежавший метрах в трех от машины, на обочине. Поздоровавшись с девушкой,

Суровин попросил ее рассказать, как все было. Оперативники и врач начали труп, 3

окрестности и проводить необходимые исследования. Лобов сфотографировал

тело покойного, поляну вокруг машины, сам автомобиль и внутри него и

поспешил к девушке, чтобы успеть дослушать окончание ее рассказа.

Кое-как сдерживая рыдания, давившие горло, девушка (она представилась

Ксенией, дочерью профессора Рябича) попыталась собраться и рассказала о

случившемся. Из ее слов история вырисовывалась довольно-таки жуткая, похожая

на леденящие душу триллеры, какими щедро потчуют невзыскательного

отечественного телезрителя. Начало этой истории выглядело внешне спокойным, ее развитие стало неожиданным и драматическим, а вот развязка вообще

оказалась страшной и кровавой. По словам Ксении, отец недавно получил

крупный гонорар из Швеции за изданную там книгу о Второй мировой войне.

Отец давно мечтал купить хорошую трехкомнатную квартиру в центре города и

копил деньги. А тут такая удача: шведы выплатили вполне приличный гонорар, добавив который к уже имевшимся средствам, можно было приобрести удобную

квартиру в Замоскворечье. Они с отцом уже видели квартиру, облюбовали ее и

согласились на покупку. Оставалось внести деньги. С утра они с отцом поехали в

банк, обналичили деньги, получив на руки сто тысяч евро. Для расчета за

квартиру необходимо было отдать первый взнос – около ста пятидесяти тысяч.

Недостающие деньги (примерно сорок тысяч евро) хранились отцом на даче, в

глубоком подполе, в крепком сейфе, забетонированном в грунт…

- Извините, - снова перебил Суровин, - но зачем же хранить деньги в таком месте

– на даче? Рисковать, ночей не спать…

- Наоборот, - пояснила Ксения, посмотрев на него воспаленными слезящимися

глазами. – Папа не доверял банкам почему-то. Считал, что там кругом нечестные

люди. Да и опасался огласки: мало ли кому станет известно, какая сумма у него на

счету. Поэтому и поспешил снять гонорар со счета вскоре после поступления денег

из Швеции… А в подполе на даче, - Ксения попробовала улыбнуться. – Там такой

крепкий сейф, к тому же совершенно невидимый, замаскированный в грунт.

Никто не знал о нем. Надежный. Вы сами можете его осмотреть…

- Осмотрим, конечно. Продолжайте, пожалуйста, - попросил следователь.

Когда деньги в банке были получены, продолжала девушка, профессор с дочерью

поехали на дачу и забрали деньги из сейфа. Но на обратном пути из кустов на

обочине вдруг выскочили двое высоких мужчин и кинулись наперерез машине.

- Простите, - перебил Суровин, - а нападавшие были в масках?

- Нет, в темных очках. А низ лица повязан платком.

4

- Странно, - размышляя вслух, Суровин посмотрел на Лобова. - Куда как проще

натянуть на голову маску, их сейчас везде можно достать. К тому же очки могут

упасть, повязка тоже…

- Согласна, - кивнула Ксения. - Но знаете, мне показалось…

- Показалось что? - настойчиво перебил следователь замешкавшуюся было

девушку.

- Показалось… что налетчики странные какие-то…

- В каком смысле?

- Ну, в смысле профессиональном. Вот вы и сами сказали, что проще бы в маске, а

они… Так вот, движения у них были… не отточенные какие-то, ну, не киллерские…

Видно было, что все это им впервые приходится делать…

Суровин снова посмотрел на Лобова. Тот молчал, глядя на Ксению.

- Продолжайте, - попросил он наконец. -

Как следовало из дальнейшего рассказа девушки, в тот момент, когда двое

нападавших бросились к машине, Рябич резко затормозил, но один из

нападавших (Ксения запомнила, что у него в руках был тяжелый молоток,

наподобие монтировочной кувалды) уже был у дверцы водителя. Он резко

распахнул ее и выволок профессора из салона. Другой в это время дернул за ручку

второй двери и вытащил наружу девушку. Она пробовала сопротивляться, но

тщетно: нападавший ударил ее по голове чем-то тяжелым, и девушка потеряла

сознание. Когда она очнулась, увидела жуткую картину: отец с проломленным

черепом лежит возле машины, а сумка с деньгами из салона исчезла. Тогда

Ксения вытащила мобильный телефон и вызвала милицию…

- Скажите, - спросил Лобов, - а намерение заехать за деньгами на дачу возникло у

вашего отца внезапно?

- Нет, конечно, - удивленно посмотрела на него Ксения. – Мы запланировали эту

поездку еще вечером, накануне поездки в банк. Отец сказал, что для первого

взноса гонорара не хватит. И тут же, помню, пошутил, что вовремя шведы

помогли, ибо отечественного гонорара не хватило бы даже на аванс для покупки

комнаты в коммуналке.

- Естественно, - буркнул Суровин. – Выходит, о поездке на дачу никто не знал?

- Думаю, нет, - подтвердила Ксения.

- Почему же нападавшие ждали вас именно здесь? – следователь в упор посмотрел

на девушку.

- Не знаю, - едва промолвила она. – Вы ведь следователь, вам и надо разобраться…

5

- Обязательно разберемся, - заверил Суровин. – И прошу вас, не беспокойтесь, убийц вашего отца непременно найдем. Вы-то в порядке?

- Более-менее, голова болит только, но это пустяки. Да что я! – Ксения махнула

рукой. – Отца… отца больше нет… Вы понимаете?.. А он у меня был один… больше

никого не осталось… - ее голос дрогнул, на глаза вновь навернулись крохотные

капельки.

Пока Суровин утешал девушку, Лобов внимательно осмотрел автомобиль.

«Лексус» был на диво хорош – статный красавец стального цвета, с высоким

клиренсом и хорошим обзором.

- Скажите, а сколько лет вашему автомобилю? – спросил он у Ксении.

Девушка посмотрела на него и не задумываясь ответила:

- Полтора года всего. Отцу привезли ее из-за границы. Помню, выплатил за нее

весь гонорар за перевод своей книги в Китае.

- Той же самой, что издана в Швеции? – поинтересовался Лобов.

- Нет, предыдущей. У папы много книг, он вообще очень творческий человек… -

вдруг она осеклась и едва выдавила: - Был…

- Успокойтесь, Ксения, - поддержал ее под локоть Сырцов и мягко осадил Лобова:-

Не спешите, Всеволод Никитич! Я думаю, все вопросы о работе профессора мы

зададим Ксении Васильевне немного позже…

- Ничего, ничего, - вступилась за эксперта Ксения. – Я уже ничего… Отец за всю

свою жизнь написал более тридцати книг. Вы, если хотите, можете со всеми

ознакомиться. Они есть у нас дома.

- Спасибо, мы непременно воспользуемся вашим разрешением, - поклонился

Суровин.

– А скажите, все книги вашего отца посвящены теме Второй мировой войны? –

снова вмешался Лобов.

Суровин, видимо, был наслышан об экстравагантном поведении Лобова во время

следствия, поскольку на этот раз никак не отреагировал на его вопрос, а только

внимательно посмотрел на него.

- Да, почти все, - кивнула Ксения. – За исключением двух-трех, да и те

рассказывают о событиях, связанных с войной: например, его монография о

предвоенных оборонных мероприятиях в Финляндии, о создании линии

Маннергейма. А незадолго перед… - она вздрогнула, но быстро овладела собой: -

Незадолго перед смертью отец задумал новую работу – о Катыни…

6

- Вот как! – воскликнул Лобов. – А вы, ненароком, не в курсе, под каким углом он

хотел раскрыть эту тему?

- Подробностей не знаю, но отец всегда говорил, что самая великая тайна,

которую хранит история, - это причины Второй мировой войны и события, так

или иначе с ней связанные. Он был убежден, что до конца никому не удастся

раскрыть эту загадку. Шутил даже, что все точки над «и» будут расставлены лишь

на Страшном суде.

Записав что-то в своем блокноте, Лобов спросил еще:

- И все-таки сам всю жизнь занимался расследованием этой тайны? Знал, что она

не раскрываема – и все-таки не опускал руки!

- Вы, наверное, встречали истинных ученых – самозабвенных, увлеченных? Так

вот, отец был из разряда таких людей. Мог обходиться самым малым, почти все

средства тратил на книги, зарубежные поездки. Машину эту, - Ксения кивнула в

сторону «Лексуса», - я настояла купить. До этого у нас была «шестерка», но я

захотела выучиться водить, сдала на права, а кататься в наше время на такой…

сами понимаете…

- Понимаю, - согласился Суровин и обратился к Лобову: - Всеволод Никитич, вы, если хотите, тоже можете осмотреть тут вокруг. По горячим следам, так сказать.

Вдруг оперативники чего не досмотрят…

Глотнув из термоса, Лобов еще раз внимательно осмотрел место рядом с

машиной, потом обочину, дорогу.

«Надо будет непременно почитать книги покойного, - решил он для себя. – И

познакомиться с коллегами и учениками профессора… Уж больно все это крепко

засело в моей думалке».

В зависимости от разных стадий мыслительного процесса Лобов называл голову в

по-разному: «соображалка», «догадалка», «сомневалка», «понималка»,

«догонялка» и так далее, до бесконечности.

Сейчас, пока он копался в траве и зарослях на обочине, его «выяснялка» старалась

не упустить из виду ни малейшей зацепочки, могущей пролить свет на это дело.

Прошел немного по дороге в сторону дачи, вернулся, еще раз осмотрел салон

автомобиля. Вернулся к Суровину и девушке.

- Ничего нового, - отчитался он. – Я думаю, что девушку ударили чем-то мягким, например, замшевым мешочком с мелкой дробью. При таком ударе никаких

следов не останется, а человек отключается на полчаса и более.

- Голова все еще болит? - спросил Ксению Суровин.

7

- Ноет как-то, тянет, будто мозги выворачивает, - поморщилась девушка. – Очень

неприятно.

- Позвольте-ка, - Лобов прикоснулся к голове Ксении и ощупал пальцами ее

макушку и темя.

- Небольшая гематома имеется. Так больно? – спросил он.

- Боли как таковой вообще нет, - поморщившись, ответила девушка. – Просто ноет

неприятно… Вот вы прикоснулись, и словно давняя боль проснулась, выплыла

откуда-то издалека…

- Понятно, - кивнул Лобов. – Именно удар чем-то мягким и вызывает такие

ощущения…

- Если хотите, наши люди отвезут вас домой, - предложил Суровин. - Отдохнете.

Сожалею, но не обещаю больше не беспокоить вас. Думаю, дело серьезное, и вы

помогли бы нам пролить свет на могущие возникнуть вопросы.

- Конечно, можете располагать мной, - мучительно улыбнулась Ксения. – К тому

же вы хотели прочитать папины книги. А насчет отвезти домой… Нет, пожалуй. Я

поеду с вами. Вы ведь еще не собираетесь заканчивать рабочий день?

- К сожалению, нет, - ответил Суровин. – Первым делом мы хотели бы наведаться

на вашу дачу.

- Вот и прекрасно, - решительно кивнула Ксения. – В таком случае я с вами. Если

не возражаете, конечно.

- Не смею возражать, - улыбнулся Суровин. – Вы в состоянии вести машину?

- Пока нет, - ответила девушка. - Да и вам, наверное, она еще нужна для осмотров, протоколов?

- Хорошо. Всеволод Никитич, - обратился он к Лобову, - вы уж все

сфотографировали, что нужно?

Лобов кивнул.

Суровин оставил у машины двух оперативников. Дежуривший милиционер из

районного отдела неуверенно топтался возле накрытого трупа.

- А вы, - сказал ему Суровин, - вызовите пока машину, пусть увезут тело в морг.

- Ну что, поехали? - Суровин приоткрыл дверцу фургона и пригласил Ксению в

салон. - Показывайте, где ваша дача.

Суровин сел рядом с водителем, следственная бригада разместилась в салоне, Лобов устроился на ближнем к двери месте, и машина тронулась.

8

Не успели отъехать и сотни метров, как переехали деревянный мостик над

быстрой и чистой речкой Купавой. Лобов вытащил из кармана записную книжку

и записал в ней несколько слов.

2.

Дача была обыкновенной, совсем не элитной, без особенных удобств и вовсе без

роскоши. Первый этаж был выложен кирпичом, второй представлял собой легкую

летнюю деревянную мансарду, которая не отапливалась и потому годилась для

обитания лишь в теплое время года. Оперативники разместились в небольшой

прихожей, на старом скрипучем диване, а Суровину и Лобову Ксения предложила

осмотреть кабинет отца. Они поблагодарили и прошли в небольшое помещение, в

котором размещался лишь письменный стол с компьютером, книжный шкаф, до

отказа набитый специальной литературой, да крохотная софа, разложить

которую, впрочем, места уже не оставалось.

- Вот в этом кабинете отец написал свои лучшие книги, - Ксения провела ладонью

по столешнице, посмотрела на пальцы, стряхнула с них пыль, с извиняющимся

видом добавила: - Он не сидел за ним, наверное, недели полторы, пока был занят

гонораром и выбором квартиры.

- А здесь есть все его книги? – поинтересовался Лобов, пробегая взглядом по

полкам.

- Нет, не все. Лишь ранние работы. Поздние, зрелые вещи отец хранил дома. Но

вы не беспокойтесь, я ведь обещала вам дать его последние работы, особенно ту, которая была издана в Швеции.

- И в Китае, если вы не против, - попросил Лобов.

- Да, конечно, - кивнула Ксения и как-то странно посмотрела на Лобова. –

Скажите откровенно, что вы хотите в них вычитать? Ну, я имею в виду то, что

поможет вам хоть как-то приблизиться к этому… - она замолчала, словно комок

встал у нее поперек горла, но быстро овладела собой: - К этому случаю, я хотела

сказать…

- Видите ли, - замешкался Лобов, - как бы вам сказать-то поточнее… - он на

минуту умолк, опустив голову и собираясь с мыслями, потом посмотрел на

девушку в упор и закончил: - В одном из последних моих дел я нашел разгадку

преступления именно в книгах убитого, вернее, в планах его будущих книг.

- Вы хотите сказать, что желаете посмотреть и рабочие записи отца, его наброски, заметки?

9

- Совершенно верно, - подтвердил Лобов.

- Но ведь вы… простите… ведь вы не следователь ведь? Насколько я понимаю, следователь - вы? – Ксения повернулась на Суровина.

- Вы совершенно правы, - кивнул тот, - Всеволод Никитич – эксперт-криминалист.

Однако в силу своего богатейшего опыта имеет полное право участвовать в

расследовании.

- Благодарю вас, Николай Владимирович, - улыбнулся Лобов, - но я собственно не

в следствие даже вникаю, а лишь попутными деталями интересуюсь. Они, знаете, могут очень немало интересного пролить на дело. Хотя, если я не кстати…

- Ради Бога, - Ксения равнодушно пожала плечами и кивнула на компьютер: -

Можно включить, там в нескольких папках можно найти все планы, заметки,

наброски отца. Вы сейчас хотите этим заняться?

- Я всего лишь скопирую документы на флэш-карту, если вы позволите, а в более

удобной обстановке с ними ознакомлюсь, - предложил Лобов.

- Да, конечно, - Ксения включила компьютер, предложила Лобову сесть за стол, а

когда монитор засветился, показала нужные папки.

Пока Лобов копировал материалы, Суровин спросил Ксению о работе отца, о его

коллегах и учениках.

- Отец возглавлял кафедру новейшей истории в Историко-археологическом

университете, - рассказала Ксения. – Собственно, он и был ее основателем, когда

восемь назад начали создавать университет. Отец привлек к работе на кафедре

многих известных ученых из Москвы, Петербурга. В основном это были молодые, перспективные историки. Постепенно усилиями отца кафедра стала своего рода

центром исторической мысли страны. Я не преувеличиваю, - горячо настаивала

девушка, видя, как при последних словах глаза Суровина скептически сузились. –

Историческая наука сегодня, мягко говоря, спит летаргическим сном. Так вот, отец с коллегами попробовали ее разбудить. И реанимировать. Им многое

удалось. Работы ученых кафедры стали удостаиваться престижных наград на

солидных мировых форумах, ученые стали непременными участниками

именитых конференций во Франции, Германии, Англии. Их книги стали

переводиться за рубежом. У отца выросли достойные ученики…

- Максим Родский – из их числа? – неожиданно прервал Ксению Лобов.

Девушка вздрогнула, замолчала на полуслове и метнула в Лобова неприязненный

взгляд. Заметно было, что ей очень неприятен этот разговор.

- А вы откуда его знаете?

10

- Я его вовсе не знаю, - ответил Лобов. – Но вот увидел перед монитором

небольшую фотографию в паспарту с надписью: «Дорогому учителю от

благодарного ученика Максима Родского» - и сразу понял, что это питомец гнезда

отцова, извините за плагиат, – Лобов повернул портрет лицевой стороной к

девушке, которая несколько секунд неотрывно смотрела на фотографию, будто

видела ее здесь впервые. Взгляд ее, поначалу жесткий и колючий, постепенно

теплел, и вот она уже с улыбкой взяла портрет, прочитала надпись и равнодушно

поставила его на стол.

- Да, это ученик отца, первый выпуск факультета, - кивнула она. – Сейчас он

доцент на кафедре. Отец души в нем не чаял…

- А каково ваше мнение о нем? – настаивал Лобов.

- Да мое-то мнение тут при чем? – удивилась Ксения. – Хотя, если желаете… - Она

присела на уголок софы и вытащила из сумочки сигареты:

- Вы не против?

Затянулась, выдохнула струйку в потолок и начала:

- Неприятный он какой-то, скользкий, хотя с виду лощеный, вы видите.

Несомненно, талантлив, окончил университет два года назад, а уже кандидат наук

и готовит докторскую диссертацию. Но по жизни… - она снова глубоко затянулась

и долго выдувала струю дыма. – Рядом с ним мне всегда было гадливо как-то, меня тошнило и выворачивало наизнанку. Отец мне возражал: «Он очень

талантлив, его первую книгу перевели в Германии!» Я не спорю, умный он, но… я

думаю, он способен на подлость…

- У вас есть основания так говорить? – спросил Суровин.

- Есть, - она кивнула и поправила сбившиеся волосы. – Как-то раз, собираясь на

конференцию в Лондон, отец предложил Родскому поехать с ним и подготовить

доклад. Тот согласился и через два дня показал отцу текст. Отец утвердил. Но

когда на конференции, уже в Лондоне…

- Вы были там? – прервал Лобов.

- Да. Так вот, когда Родский начал читать, я посмотрела на отца. Он заметно

менялся в лице, побледнел, потом покрылся испариной, заерзал в кресле, словом, кое-как сдерживался. Оказалось, Родский украл у отца тезисы его будущей книги.

- Отец сам вам сказал об этом?

- Прямо нет, но я ведь в курсе всех тем отца, я знаю их наизусть. Доклад Родского

был построен на тезисах отца!

- В последующем отец не вспоминал об этом?

11

- Нет.

- Как вы думаете, почему?

Ксения вздрогнула, растерянно переводя глаза с Лобова на Суровина, потом

устало махнула рукой и ответила:

- Теперь уже все равно… Дело в том, что отец прочил Родского мне в мужья.

Суровин и Лобов переглянулись, словно решая, кто первым задаст следующий

вопрос. Молчание затягивалось, и Суровин кивнул Лобову. Тот произнес:

- Скажите, Ксения, а каково ваше отношение к Родскому? Как к возможному

мужу, я имею в виду?

- Если бы не интересы следствия, я бы вам этого не простила! – покраснев, выпалила она. – Я его терпеть не могу! Презираю! Третирую в глаза! Это не

человек – какая-то муха Третьяковского!

- Кто-кто, простите? – едва не в один голос спросили Суровин с Лобовым.

- В записных книжка Гоголя, - улыбнулась девушка, - есть такая фраза – «муха

Третьяковского», а далее писатель поясняет, что она рыжая, с черными

полосками, пребывающая неотлучно на говне. Простите меня. Свои заметки

Гоголь не думал публиковать, а потому писать можно было все что угодно. Так

вот, посмотрите на Родского, - она кивнула на портрет, - рыжеват, усы

подкрашивает в черный цвет. И постоянно пребывает в отвратительной

самонадеянности, в высокоумной гордыне! Что может быть хуже?

- Вы так хорошо знаете Гоголя… - начал было Лобов, и Ксения пояснила:

- Я перешла на пятый курс филологического факультета папиного университета.

Пишу дипломную работу по творчеству Гоголя.

- Скажите, Ксения, а какова была тема выступления Родского на том лондонском

семинаре? – поинтересовался Лобов и приготовился записать в блокнот. – Ну, та, которую, как вы говорите, он похитил у вашего отца?

- Так как раз тема Катыни, - взволнованно заговорила девушка. – Отец перед этим

набросал основные тезисы работы. Наверное, ознакомил с ними и Родского. А

тот…

- Но в любом случае, Родскому пришлось из набросков, тезисов, самому выстроить

обстоятельный доклад, логически продуманный и доказательный? – продолжал

Лобов.

- Вы намекаете на талант Родского? А что это меняет? – вспылила Ксения. – Разве

это исключает плагиат и нечистоплотный поступок? Родский, конечно,

талантливый историк. Но как человек… Совершенно без каких-либо

12

нравственных устоев… И я убеждена, ради личной выгоды, ради личного имени в

науке пойдет на многое…

Лобов задержал на Ксении внимательный взгляд, потом записал что-то в блокнот.

- Ну а коллеги отца по работе, ученые кафедры? – спросил Суровин.

- Там вообще – болото! – категорично отрезала Ксения. – Если ученики отца что-

то собой представляют, то подавляющее большинство «кафедралов», как я их

называю, полнейшие ничтожества!

- Даже так безапелляционно? – удивился Суровин. – Но ведь вы говорили, что

многих ученых привлек на кафедру именно ваш отец. Он что, плохо их знал?

- Тут надо пояснить, чтобы вы поняли…

- Уж сделайте такую любезность, - попросил Суровин.

- Поначалу отец сколотил отличную кафедру. Но через три года ректором

университета был назначен профессор Физико-металлургической Академии

Ирбитов. Он в чистом виде технарь, даже не представляет, зачем и кому нужна

история. Тем паче в русле современных монетарных настроений…

- Каких-каких настроений? – не понял Суровин.

- Монетарных, - Ксения удивленно воззрилась на следователя, словно удивляясь, как это он не знает этого термина.

- Да нет, термин «монетаризм» мне знаком, - словно пытаясь разубедить ее, вставил Суровин. – Мне просто не понятен контекст, в котором вы сейчас его

употребили.

- Ясно, - улыбнулась Ксения. – Умонастроение современного общества я называю

монетарным. Даже и не умонастроение, потому как ума у большинства

обывателей нет, вы согласны?

- Допустим, - кивнул Суровин.

- Так вот, скорее не ум, а настроение души, что ли… Хотя и о душе говорить как-то

не пристало… Ну, образ жизни, что ли, стиль поведения – все сплошь подчинено

погоне за деньгами и наживе.

- Это, разумеется, вне дискуссий, - согласился следователь. – Так что же ректор

Ирбитов?

- Да сам по себе он, кажется, человек неплохой, видимо, крупный ученый в своей

области. По крайней мере постоянно вылетает на зарубежные конференции. Но

вот только гуманитарному направлению он уделяет совсем мало внимания…

- В чем это заключается? – перебил Суровин.

13

- Зарплаты на историческом факультете самые маленькие. Денег на зарубежные

командировки не выдают…

- А как же ученые ездят на конференции?

- Представьте, на свои средства, - глаза Ксении сверкнули злым огоньком. – На

последнюю лондонскую конференцию отец летал на свои деньги.

- А Родский? – спросил Лобов.

- Родский? - немного замешкалась Ксения. – Не знаю… Наверное, тоже на свои…

- Он обеспеченный человек?

- Думаю, да, хотя… кто его знает… Мне он не отчитывается… Вообще-то он еще

где-то работает…

- Но в любом случае сто пятьдесят тысяч евро ему не помешали бы? – Лобов

пристально посмотрел на Ксению.

Девушка смутилась и потупила глаза.

- Если вы думаете, что это он… он сделал это… Так вам нужно ведь это доказать…

Она вдруг замолчала и схватилась руками за грудь.

- Что с вами? – спросил Лобов, но Ксения лишь махнула рукой и выбежала из

комнаты. Вдалеке послышались звуки горловых спазмов, кашель, потом спустили

воду в унитазе. Через некоторое время вошла Ксения и смущенно улыбнулась:

- Простите, все это вынести…

- Конечно, конечно, простите нас, - извинился в свою очередь Лобов. Какое-то

странное чувство на мгновение колыхнулось в нем. Но он тут же забыл о нем и

напомнил девушке:

- Мы говорили о Родском…

- Да. Так вот. Что касается меня, то, зная характер Родского, я совсем не исключаю

возможности, что он… ну, что он мог бы сделать такое…

Повисло тяжелое молчание. Чтобы разрядить его, Лобов спросил:

- Ну хорошо, продолжим все-таки про коллег вашего отца. Почему вы назвали

«кафедралов», - Лобов выделил это слово, - болотом?

- Многие из этих, - презрительно поморщилась Ксения, - пришли уже после того, как выдающиеся люди покинули кафедру и перешли в другие вузы. Один из

новых – профессор Кучин. Уж не знаю, какие у него заслуги. Из его книг я

пыталась читать только монографию «Прогрессивная журналистика в борьбе за

общественное мнение в России в середине XIX века». Не дочитала…

- Почему? Что там плохого, на ваш взгляд? – поинтересовался Суровин.

14

- Не только на мой взгляд, но и на любой, мне кажется, - Ксения рубила воздух

резкими движениями рук. – На любой более-менее развитый вкус – это полная

белиберда! В духе, знаете, советских ура-агиток. Там о Чернышевском, разумеется, о Добролюбове и иже с ними…

- В положительном, разумеется, ключе?

- Разумеется, как ни странно в наше-то время…

- И больше ничего не писал профессор Кучин? – продолжал расспрашивать

Суровин.

- Так, несколько статей в научных журналах, о жестокостях царизма, о ссыльных

писателях типа Полежаева и Шевченко…

- Ну а что он за человек – профессор Кучин?

- По большому счету никакой он не ученый, - безапелляционно заявила Ксения.

- Вот как! А кто же тогда? – изумился следователь.

- Скорее – спортсмен, нет, не спортсмен даже, а культурист!

- С чего это вам так показалось?

- Ничего мне не показалось, - парировала девушка. – Я сама неоднократно видела, как он играет на теннисном корте, бегает кроссы. Едва кончатся вузовские «пары»

- он в охапку свою спортивную сумку (с которой и является на лекции) и на

стадион или в тренажерный зал.

- Сколько ему лет?

- Да лет-то немало, около пятидесяти. А вот здоровье, вы правы, здоровье на

зависть любому юноше. Высокий, стройный, поджарый, мускулистый. Женат

третьим браком на своей бывшей аспирантке.

- Завидное здоровье, - вздохнул Суровин.

- Вы нам, пожалуйста, дайте телефоны Родского и Кучина, - Лобов отвлек

следователя от грустных размышлений.

- Разумеется, - кивнула Ксения и потянулась к сумочке, чтобы вытащить

мобильный телефон, но тут он сам дал о себе знать.

- Алло? – раздраженно ответила девушка, едва взглянув на определитель номера.

- Я тебе позже позвоню! Да, сейчас некогда!.. Тут такое!.. Потом! – резко

выкрикнула она и отключила связь.

Лобов внимательно посмотрел, как взволнованная Ксения убирает мобильник в

сумочку, уточнил время, записал что-то в блокноте и спросил девушку:

- Простите, вы обещали номера телефонов…

15

- Ах да, Родского и Кучина, - спохватилась, как бы опомнившись, Ксения и снова

вытащила мобильник и открыла список телефонов: – Вот, запишите.

Когда Лобов и Суровин записали номера, Ксения спросила:

- Какие-то еще вопросы у вас ко мне будут? А то, знаете, проблем еще куча: морг, организация похорон…

- Конечно, мы понимаем, - спохватился Суровин и начал собираться. – Скажите, с

похоронами проблем не будет? То есть, я имею в виду, есть кому вам помочь?

- Ну, я думаю, что в любом случае, родной университет, - она ехидно усмехнулась,

- отдаст дань памяти известному профессору. К тому же принесшего так много

славы – мировой, можно сказать… Не беспокойтесь, у папы, помимо вузовских

коллег, есть немало настоящих друзей.

- А в личной жизни… - замялся Суровин.

- Понимаю, - кивнула Ксения. – Запишите телефон. Ирина Арнольдовна Тамме.

Это давняя знакомая отца…

- Простите, вы сказали «знакомая»…

- Хорошо, если нужно более откровенно – его подруга, любовница, наконец. Они

знакомы уже более десяти лет – с тех пор, как умерла мама, - голос девушки

дрогнул.

- Извините, если я… - начал было Суровин, но Ксения взяла себя в руки и

постаралась улыбнуться, однако нотки горечи все еще сквозили в ее словах:

- О маме, если позволите, я расскажу вам в другой раз. Сегодня и без того очень

тяжело.

- Разумеется, мы понимаем. Разрешите откланяться, - стал прощаться Суровин. –

Пожалуйста, обо всех неординарных событиях, я имею в виду звонки, разговоры и

прочее, - сообщайте мне, пожалуйста, - и он протянул девушке свою визитную

карточку.

- Конечно, - устало улыбнулась Ксения. – До свидания. И пожалуйста, вы ведь

сейчас поедете мимо того места?

- Конечно, - подтвердил Суровин.

- Скажите, пожалуйста, пусть подгонят машину сюда, - попросила девушка. – Я

немного приду в себя и поеду в город.

- Непременно пришлют, не волнуйтесь, - и Суровин с Лобовым вышли из дома и

сели в фургон.

- Что думаете, Всеволод Никитич? – спросил Суровин.

Тот не ответил, глубоко задумавшись.

16

- Найти убийцу будет весьма непросто, - продолжал следователь.

- Николай Владимирович, я вас попрошу об одном исключении, вы не откажете?

– ушел от ответа Лобов.

- Говорите.

- Разрешите мне присутствовать при ваших разговорах с этими тремя людьми, о

которых мы узнали о Ксении.

- Можно было предугадать вашу просьбу, Всеволод Никитич, - улыбнулся

Суровин. – Хорошо, благодаря вашему реноме, так сказать, разрешаю. Сейчас

вернемся в город, и я начну им звонить. Не думаю, что они загорятся нетерпением

встретиться с нами, так что, скорее всего, встречи будут иметь место лишь завтра.

- Мне, наоборот, почему-то кажется, что они захотят побыстрее поговорить с

нами. Так что сегодня нам предстоит долгий рабочий день.

- Что ж поделаешь, – пожал плечами следователь и стал глядеть на дорогу,

отвернувшись от Лобова.

- И еще, Николай Владимирович, попрошу вас об одном одолжении, - Лобов

приблизил лицо к затылку Суровина, ехавшего на переднем сиденье. – Сейчас

будем проезжать речку Купаву. Так вы меня выбросьте там, а когда приедете в

прокуратуру, пришлите за мной автомобиль, можно обычный, дежурный. Думаю, что у меня найдется, что привезти на стол следователя…

- Все вы загадками да недоговоренностями, - обернулся к нему Суровин. – Да, впрочем, меня предупреждали. Хорошо, Всеволод Никитич, через час, - он

посмотрел на часы, - машина будет у речки. Хватит времени?

- Вполне, - кивнул Лобов, а машина уже притормозила возле небольшого

деревянного моста.

Лобов выбрался наружу и еще раз поблагодарил следователя. Фургон дал по

«газам», а Лобов постоял еще секунду-другую и стал спускаться к берегу, под

откос, прямиком под опоры моста. Хорошо, что было сухо, а то пришлось бы ему

намотать на свои ботинки килограммы сырой глины, которой был покрыт берег

этой шустрой и прохладной речушки.

Ударяясь в опоры моста, вода закручивалась затейливыми косичками, свивала

небольшие воронки, в которых крутились щепки и сухие листья, смыв с берега

кусочки глины и мелкие камешки, неслась дальше. Тяжелые доски и сучья

деревьев, нагнанные под опоры, безмятежно колыхались на волнах, равнодушные

к капризному течению. Разумеется течение бессильно было увлечь за собой и

увесистую кувалду, которую Лобов заметил под одной из опор. Обухом своим

17

кувалда застряла в ветвях небольшого, но густого кустика, вольготно пустившего

свои корни в напоенную влагой почву, а рукоятка инструмента колыхалась на

поверхности потока, тщетно пытаясь стронуть с места цепко угнездившийся

металл. Тут же, неподалеку, зацепившись за черную осклизлую доску, крутилась в

водовороте белая нитяная перчатка, тогда как ее подружка, вся в засохших пятнах

крови, мирно почивала на ветвях того же куста.

Лобов надел перчатки, осторожно высвободил кувалду из сплетенных ветвей и

обследовал ее через лупу. Почти весь обух был выпачкан спекшейся кровью, к

которой пристали несколько волосков. Убрав кувалду в пакет, Лобов то же самое

сделал с обеими перчатками, аккуратно подцепив их пинцетом.

Он выбрался со своим кейсом из-под моста на дорогу, закурил и включил

«соображалку». Все это было весьма любопытно. Скорее, скорее бы в

лабораторию…

На его счастье, едва он отшвырнул окурок в Купаву, вдали показалась посланная

Суровиным машина. Лобов нетерпеливо вскочил на сиденье рядом с водителем и

выдохнул только:

- В лабораторию!

3.

Лобов оказался прав – Родский согласился на встречу сегодня же, более того, как

сообщил Николай Владимирович, даже настоял на свидании.

- Я поражаюсь вам, Всеволод Никитич, - сказал Суровин, когда ехал с Лобовым к

дому Родского, - вы не оракул, случайно?

- Вы мне льстите, - поскромничал Лобов. – Тут всего лишь здравый смысл.

Согласитесь, вряд ли ученик убитого станет оттягивать встречу, узнав о смерти

учителя. Для него это такое потрясение, что, не узнав все подробности, он и

уснуть-то не сможет…

- Это если он не виноват, - заметил Суровин. – А если причастен – зачем ему

спешить встречаться с нами?

- Тут тоже просто: виноват, значит, надо показать, что чист, следовательно, добровольно навязаться на разговор, пустить пыль в глаза, что всячески

заинтересован помочь следствию.

- Вот только бы понять: причастен или нет? – задумчиво произнес Суровин.

Лобов ничего не ответил, а поведал следователю о находке под мостом. Суровин

оживился и выпалил:

18

- Результат уже есть?

- Сдано на химический анализ и на исследование ДНК, Николай Владимирович, -

ответил Лобов. – Но я даже и на первый взгляд заметил, что на обухе разные

волосы.

- Как так «разные»? – удивился Суровин.

- Одни волосы принадлежат Рябичу, профессор был сплошь седой, а другие –

видимо, убийце.

- То есть на обухе волосы двух людей? И как они выглядят? Те, другие, я имею в

виду?

- Такие волосы, увы, очень распространены, - вздохнул Лобов. – Темно-русые, с

легкой сединой. Недлинные, сантиметров пять.

- М-да, - протянул следователь, - придется повозиться… А что перчатки?

- С ними вот что получается. На той, которая была в воде, мало что сохранилось, но все равно достаточно для определения совместимости с кровью на сухой

перчатке. Эта кровь аналогична крови на обухе. Но самое интересное вот что.

Внутри перчаток сохранилось несколько крохотных волосков – скорее всего с

кожного покрова ладони. Но вот потожировых выделений внутри перчаток я не

обнаружил. И это меня страшно изводит. Ведь от момента преступления до того, как я исследовал перчатки, прошло часа четыре, не больше. За это время

выделения просто не могли улетучиться.

- И что это означает, на ваш взгляд?

- Сам пока не пойму, - пожал плечами Лобов. – Думаю, для начала надо отыскать

владельца волос на кувалде и внутри перчаток…

- Разумеется, - поддакнул Суровин.

- И при этом нас устроит только такой вариант, если все волосы будут

принадлежать одному человеку.

- А если разным?

- Если разным, значит, перчатки придется исключить.

- Но ведь на них кровь Рябича!

- Перчатка висела на том же кусте, за который зацепилась кувалда. Возможно, кувалда при падении задела и перепачкала бывшую там прежде перчатку.

- Похоже на то, - согласился Суровин. – Ведь резонно было бы предположить, что

преступник сначала выбросил кувалду и лишь потом снял перчатки.

19

- В том-то и дело. Но все загадки раскроются или, наоборот, прибавится только

после экспертизы. Пока ясно одно: именно этой кувалдой убит Рябич. Следы

ударов на голове профессора соответствуют форме обуха.

- Резонно, - пробурчал Суровин и замолчал, задумчиво глядя перед собой в

лобовое стекло автомобиля.

Они уже подъезжали к дому, где жил Родский.

Максим Эдуардович Родский отрыл дверь сразу же и любезно пригласил

Суровина с Лобовым в квартиру, едва они представились.

Они прошли следом за ним в большую комнату, обставленную книжными

шкафами, посреди которой стоял письменный стол с компьютером. Хозяин легко

опустился в кресло, жестом пригласив гостей садиться на диван, что они,

поблагодарив его, и сделали.

- Догадываюсь, с чем вы ко мне, - подавленно промолвил Родский, показывая на

компьютер. – В интернете уже сообщили о смерти профессора Рябича.

- Нам бы так оперативно поспевать, - удивился следователь.

- Преступники и репортеры – самые оперативные люди на свете, - грустно

констатировал Родский. – Тут уж ничего не поделаешь: профессия у них такая…

- Скажете тоже – «профессия»! – как бы упрекнул его Суровин.

- А разве нет? – спросил Родский. – Ведь несомненно, что убийцы профессора –

профессиональные киллеры, это видно и по почерку, и по характеру

преступления.

- Это вы, надо полагать, опять же из интернета почерпнули? – поинтересовался

следователь.

- Откуда же еще, - кивнул Родский.

- Поразительная компетенция у господ репортеров! – Суровин раздражительно

хлопнул ладонью по колену и поглядел на Лобова, словно искал у него сочувствия.

– Тут вон даже мы, следователи, еще не во всем разобрались, а они уже все

разъяснили! А известно ли вам… максим Эдуардович, если не ошибаюсь?..

Родский кивнул.

- Так вот, известно ли вам, Максим Эдуардович, - продолжал Суровин, - что

современные, как вы говорите, киллеры по обыкновению работают

огнестрельным оружием. Беззвучным, кстати. Чтобы следов и шума меньше было.

Об этом могли бы в том же интернете немало интересного прочитать. А тут, как в

стародавние, разбойничьи времена – кувалдой по голове.

20

- Нестандартность преступления говорит лишь о его тщательной

подготовленности … - возразил Родский.

- То есть вы хотите сказать, что убийство готовилось заранее? – нетерпеливо

перебил его Лобов, пристально вглядываясь в глаза Родскому.

- Несомненно, - кивнул тот. – Возможно, убить Рябича готовились уже давно.

Знали – как, чем. Не знали только – где. Но тут вдруг узнали, что профессор с

дочерью собирается покупать квартиру и даже завтра снимет крупную сумму

денег…

- Позвольте, - жестко прервал его Суровин. – А вы откуда это знаете?

- Что – «это»? – спросил Родский.

- Ну, что профессор собирается покупать квартиру.

- Так Василий Нифонтович сам мне говорил…

- Подробнее, пожалуйста, - Суровин кашлянул и снова взглянул на Лобова. Тот, впрочем, и сам напряженно смотрел на Родского.

- Пожалуйста, - невозмутимо ответил Родский, и Лобов в душе подивился его

самообладанию. – Профессор давно хотел купить хорошую квартиру. А недавно, после получения гонорара из Швеции, взялся за это всерьез. Он неоднократно

говорил мне об этом. А вчера так даже сказал конкретно, что с утра поедет с

дочерью в банк и повезет деньги в строительную фирму.

- Он кому-то еще говорил об этом?

- Откуда мне знать? – пожал плечами Родский. – У Василия Нифонтовича было

много друзей.

- И много врагов? – Суровин так и сверлил собеседника взглядом.

- Совершенно верно, - тяжело вздохнув, подтвердил Родский, видимо тяготясь

подозрениями следователя.

- А в каких отношениях были с ним лично вы?

- В самых доверительных, - ответил Родский. – Василий Нифонтович был мне, как

отец. Я вырос сиротой и когда поступил в университет, он как-то сразу и целиком

взял меня под какую-то недекларируемую опеку, что ли, если можно так сказать…

Нет, он никогда не говорил об этом, но я это чувствовал. И был всегда благодарен

ему...

- Настолько, что, как бы это мягче сказать, позаимствовали у него тезисы

выступления на конференции в Лондоне? - не отступал Суровин.

- А, это вам Ксения рассказала? – грустно улыбнулся Родский. – Не любит она

меня, это верно, но да это ее право.

21

- А вы, разрешите спросить? Если можно.

- Конечно, можно, - кивнул Родский. – Я люблю ее, - и он в упор, не отрываясь, посмотрел в глаза Суровину.

Тот не выдержал, отвел взгляд и переменил тему:

- Извините, это, разумеется, личное. Ну а что же все-таки с теми тезисами?

- Да все просто, - устало отмахнулся Родский. – Василий Нифонтович сам

разрешил мне использовать их в качестве темы выступления. Дело в том, что об

этой теме мы давно неоднократно говорили, я знаю точку зрения профессора на

эту проблему…

- Но почему же Ксения утверждает, что профессор был ошеломлен, когда

услышал вас?

- Он был ошеломлен не потому, что услышал из моих уст свою, как полагает

Ксения, тему. Он изумился, как своеобразно, по-новому я трактовал ее. Да вот, -

Родский поднялся из кресла, подошел к книжной полке и вытащил оттуда

золотистый диплом в деревянной рамке. – Вот, англичане здесь указали, за что

мне выдан диплом.

- Позвольте, - Лобов взял диплом из рук Родского.

- Вы понимаете? – спросил Суровин.

- Достаточно, чтобы разобрать суть, - кивнул Лобов и, прочитав, объяснил: - Все

верно. «За неординарное, талантливое и убедительное раскрытие спорной

научной проблемы».

Суровин кашлянул, Лобов отвлекся и посмотрел на него. Следователь поглаживал

голову, словно поправлял прическу. Лобов и сам давно заметил, что волосы

Родского темно-русые, на висках с едва заметной сединой, недлинные.

- Простите, где у вас туалет? – Лобов положил диплом на стол. – Вы позволите?

- Конечно. Он там, совмещен с ванной, - кивнул Родский в сторону прихожей.

Лобов вышел из комнаты и осторожно прикрыл за собой дверь ванной. Чисто,

аккуратно, даже не похоже, что живет холостяк.

«Никакой косметики, - Лобов с интересом осмотрел полочку под зеркалом, где

стоял лишь стакан для зубных щеток и лежала безопасная бритва. – Ага, вот

она!»

Он вытащил из стакана с зубными щетками большую зеленую расческу с ручкой и

осмотрел ее. Впрочем, и на вскидку было заметно, что между зубьями застряло

несколько волос. Отличаясь не просто хорошей памятью, а памятью

феноменальной, Лобов заметил, что волосы совсем не те, какие присохли к обуху.

22

Понял и с облегчением вздохнул. Для порядка все-таки взял несколько волосков и

убрал их в маленький пакетик, который опустил в нагрудный карман пиджака.

Хотел было выйти, но увидел на табурете возле ванны толстую стопку листов.

Приподнял десяток-другой, пролистал. Студенческие работы кафедры профессора

Рябича.

Лобов погасил в ванной свет, закрыл дверь и вернулся в комнату. Суровин

продолжал расспрашивать Родского.

- Профессор Рябич не говорил вам, что он будет делать сегодня утром?

- Нет.

- А где вы были с утра, часов в девять-десять?

- На кафедре.

- У студентов ведь каникулы…

- У меня и помимо преподавательской работы много дел, - мягко улыбнулся

Родский.

- Каких, например? – настаивал следователь.

- Готовился к очередной конференции, которая состоится через пару недель в

Санкт-Петербурге.

- Конференция мирового уровня?

- На сей раз нет, денег у нас маловато, знаете ли, на такие мероприятия. Своя, отечественная. Хотя кое-кто из иностранных ученых непременно будет

приглашен.

- Ваше присутствие на кафедре могут подтвердить?

- Разумеется, там были почти все преподаватели…

- Максим Эдуардович, - вмешался Лобов. – А студенты будут в числе участников

конференции?

- Да, самые талантливые обязательно будут.

- Их имена уже известны?

- Оргкомитет конференции решил на этот раз провести уникальную конференцию

и пригласить на нее новые, подающие надежды имена. Чтобы их выявить,

объявлен конкурс студенческих работ, которые принимаются в нескольких вузах

страны, в том числе и в нашем университете.

- Вы член оргкомитета?

- Да, но его руководителем был… - Родский запнулся, но тут же твердо закончил: -

До последнего времени был Василий Нифонтович Рябич… Думаю, что

конференция будет посвящена его памяти.

23

- Это справедливо, - согласился Лобов. – А студенческие работы уже собраны

вами? Кто вообще этим занимается?

- Как раз я и занимаюсь, ну, и еще двое-трое ассистентов кафедры. Но, повторяю, это только в нашем университете. В других вузах свои комиссии.

- Понимаю, - кивнул Лобов. – А когда заканчивается прием работ на конкурс?

- Еще два дня. Потом читать будем дня два-три.

- Что ж, если у Николая Владимировича к вам больше нет вопросов, - Лобов

выразительно посмотрел на удивленного Суровина, - не станем вам мешать.

- Всеволод Никитич, мне рекомендовали вас как опытного криминалиста, - сухо

выговаривал Суровин коллеге, когда они спускались в лифте. – Но следствие все-

таки веду я.

- Простите, Николай Владимирович, - Лобов прижал руку к сердцу, - мне

показалось, что мы зря теряем время у Родского, тогда как оно нам ох как

необходимо для других встреч…

- Зря? – воззрился на него Суровин. – Почему это?

- Ну какой Родский убийца? Разве не видно, что это закоренелый ученый, этакий

ботаник, образно говоря?

- Оно, конечно, видно, - смягчился Суровин. – Только вы волоски-то его все-таки

проверьте. Нашлись они?

- Да, вполне достаточно. Сейчас же сдам на экспертизу. Заодно и узнаю, есть ли

результаты исследования волос и крови с обуха и перчаток. Только знаете,

Николай Владимирович, я почему-то уверен… не знаю даже, как объяснить вам

все это… Одним словом, я убежден, что убийство Рябича никак несвязанно с

хищением денег.

- Вот даже как? – удивился Суровин и остановился посреди двора, куда они только

что вышли. – Но для себя-то хоть как-то прояснили?

- Говорю ведь, нет, - покачал головой Лобов. – У меня такое часто бывает.

Нахлынет какое-то чувство необъяснимое, невероятное даже, однако я все равно

чувствую, что в нем что-то есть, что-то непременно за ним кроется…

- И что, не подводило это чувство никогда?

- Практически никогда, Николай Владимирович. Наоборот, это первоначальное

чувство и оказывалось потом, в конце следствия, самым верным.

- Интересно, - Суровин посмотрел на Лобова и уточнил: - Ну а все-таки, нынешнее

убийство – оно с чем связано, если не с деньгами?

- Не с деньгами, это точно. Скорее причина убийства – личные взаимоотношения.

24

- Между кем?

- В том-то и дело, что пока это неясно. Может – Рябича с коллегами, может, профессора со студентами… Есть одна мысль… - Лобов задумался.

- Ну-ну? – поторопил Суровин.

- Мне кажется, что кое-что прояснится через студенческие работы…

- То есть?

- Ну, те работы, которые поступают к Родскому для отбора участников

конференции.

- А что это может дать?

- Николай Владимирович, умоляю, не тяните из меня того, что во мне самом еще

не укоренилось! – улыбаясь, взмолился Лобов. – Давайте подождем день-другой, когда закончится срок приема работ, тогда посмотрим.

Суровин угрюмо помолчал, идя к машине, потом все же спросил:

- Но ведь деньги-то исчезли!

- Исчезли, - согласился Лобов. – Но попутно, так сказать, поскольку были при

профессоре. Кто-то воспользовался этим фактом для того, чтобы убедить нас в

ограблении. Уверен – так все и было.

- Ладно, убедили. Посмотрим, - Суровин взглянул на часы. – Встречаемся в девять

часов. Профессор Кучин дал согласие на встречу.

- Буду, Николай Владимирович.

4.

Ирина Арнольдовна Тамме понимала, что свершилось ужасное, непоправимое.

Она чувствовала, как неумолимой волной на нее накатывает страх. Он леденил

руки и ноги, комком застывал в гортани. Она пробовала пить горячий чай – не

помогло. Подошла к бару, плеснула в стакан немного виски, влила в горло,

запрокинув голову. Обжигающий напиток опалил ротовую полость, но в пищевод

не попал. Она закашлялась, поперхнулась, выплюнула виски на пол.

Расширенными в ужасе глазами смотрела, как напиток впитывается в палас

бесформенным, рваным пятном. В изнеможении присела на диван, бессильно

опустив непослушные руки. Они повисли, как пустые рукава.

Ирина Арнольдовна отсутствующим взглядом смотрела на циферблат больших

напольных часов. Как же раздражающе медленно ползла секундная стрелка!

Каждый ее шаг отзывался в сердце женщины острой режущей болью. Шаг – укол

боли! Ужас! Терпеть такое становилось мучительно, невыносимо…

25

Днем, после убийства профессора, позвонил ее брат, сотрудник городской

прокуратуры, и сказал, что к расследованию привлечен эксперт-криминалист

Лобов.

«О чем ты, к чему это все?» - не поняла она, но брат пояснил, что Лобов – звезда

столичной криминалистики и если уж он взялся за дело, то непременно через

несколько дней преступника найдут.

«Боже! - содрогнулась Ирина Арнольдовна. – Уже так скоро! Но что же мне

делать?»

Вспоминая сейчас свое тогдашнее чувство, она понимала, что оно только

усилилось, разрослось в ней одним огромным, жгущим углем и терзает, выжигает

ее душу.

Надо что-то делать! Что-то необходимо предпринять срочно, теперь же!

Она резко вскочила и кинулась к платяному шкафу. Начала лихорадочно хватать с

полок вещи и разбрасывать их по полу.

- Не то, не то! – она в отчаянии швыряла одну вещь за другой, но не могла ни на

одной остановиться.

Потом внезапно замерла, ее взгляд постепенно становился осмысленным. Снова

подошла к бару, еще раз плеснула виски и на этот раз свободно проглотила его.

Казалось, самообладание снова вернулось к ней. Она взяла черный маркер и

прошла на кухню. Через минуту вернулась в комнату, подошла к гардеробу,

собрала кое-какие вещи в небольшой чемодан, оделась и прошла в ванную

комнату. Умылась, причесала короткие темно-русые волосы с пробивающейся

сединой, покрасила губы, ресницы и брови. Внимательно осмотрела квартиру, подняла с полу чемодан и … чуть не выронила его: тишину квартиры разрезал

резкий звонок во входную дверь. Она опустила чемодан, на цыпочках подошла к

двери и, не дыша, посмотрела в глазок. Так и есть!

Ирина Арнольдовна почувствовала, как возвращается недавний страх. Ни жива ни

мертва стояла она у двери, не отрывая лица от глазка. С той стороны ждали и

время от времени давили кнопку звонка.

«Тут кто кого! - решила Ирина Арнольдовна и, осторожно отойдя от двери,

присела на пуфик. – Пусть звонит. Надоест все же… Свет погасить, однако…» - она

поднялась и щелкнула выключателем. В квартире воцарился полумрак,

надвигающиеся за окном сумерки стерли очертания, уплотнили пространство,

заострили чувства. Ирина Арнольдовна терпеливо ждала. Она уже не боялась, как

прежде. Мысли ее работали четко и продуктивно.

26

Наконец, звонки прекратились. Ирина Арнольдовна опять осторожно подошла к

двери и прислушалась. Открылись двери лифта. Посмотрела в глазок, но ничего

не увидела: лифт был в стороне. Однако услышала, что в него вошли. Двери

закрылись. Лифт пополз вниз. Ирина Арнольдовна подошла к окну и осторожно

выглянула во двор. Та самая машина! Из подъезда вышел человек. Ирина

Арнольдовна отпрянула от окна. Через полминуты посмотрела еще – машины не

было.

Ирина Арнольдовна облегченно вздохнула, взяла чемодан, вышла на площадку и

закрыла двери. Спустилась на лифте и вышла на улицу черным ходом…

Примерно в это же время Лобов вошел в кабинет Суровина и доложил:

- Есть результаты, Николай Владимирович.

- Валяйте.

- Кровь на обухе кувалды и перчатках принадлежит Рябичу, - начал Лобов. – Что

касается волос, то, как я и предполагал, они принадлежат двум людям –

профессору и другому человеку, возможно, убийце…

- Всеволод Никитич, как же так – «возможно»? – прервал Суровин. – Нам ведь

нужны четкие, безапелляционные доказательства!

- Хорошо, - согласился Лобов. – Гипотетически предположим, что это волосы

убийцы. Как ни назови их владельца – это мало что нам даст, пока мы не отыщем

самого владельца. Пока что он не найден, как вы понимаете. Хорошо уже то, что

один подозреваемый отпадает. Экспертиза показала, что это волосы не Родского.

- Уже хорошо, - облегченно вздохнул Суровин. – Нам надо побыстрее закрыть это

дело, сами понимаете, профессор очень уж знаменитая фигура. С нас просто так

не слезут…

- Это естественно, Николай Владимирович. Будем уповать на Всевышнего. А моя

жена помолится об успехе нашего дела.

- Она верующая? – спросил следователь.

- Да, и серьезно.

- Так, может, она нам подскажет, что надо сделать, чтобы поглаже все у нас шло?

Ну, съездить куда-нибудь, например, в святые места или помолиться кому?

- Видите ли, Николай Владимирович, если самим что-то такое предпринять, это

будет выглядеть как корысть, и неизвестно еще, чем все закончится. Как бы

вообще не напортить. А вот попросить другого человека помолиться за нас – это

другое дело.

27

- Так какая же тут корысть, как вы говорите? Ведь мы стремимся к тому, чтобы

справедливость восторжествовала! Никакого личного интереса тут и нет вовсе…

- Это на наш, человеческий, взгляд, Николай Владимирович, - возразил Лобов. –

А там, - он поднял палец над головой, - свои соображения, порой с нашими не

согласующиеся. Для Бога важнее не справедливость, а милосердие. Подумайте, готовы ли мы к милосердию, Николай Владимирович? Одним словом, не могу это

грамотно выразить, но именно так.

- М-да-а-а, - обескуражено протянул Суровин. – Мне этого, видимо, не понять

никогда… Значит, самим нужно добираться до сути.

- Что мы и делаем, Николай Владимирович, насколько я понимаю, - улыбнулся

Лобов. – На очереди у нас Кучин, кажется? Времени уже без четверти девять. Не

опоздаем?

Они не опоздали. Кучин как раз закончил накрывать стол в гостиной своей

роскошной профессорской квартиры.

- Сегодня такая роскошь кажется просто неправдоподобной для обычного

профессора, - суетясь в прихожей, встречал он гостей, артистично поводя

атлетическими плечами. – Но эта квартира досталась мне в наследство от тети, у

которой детей не было, а я был единственным племянником – любимым и

обожаемым. Проходите, я вас ждал.

Лобов и Суровин прошли в просторную комнату, посредине которой был накрыт

стол на три персоны.

- Вы люди занятые, - суетился профессор у стола, - так что очень кстати будет и

поужинать. Поди, не обедали даже сегодня? С такими-то новостями, - Кучин

грустно вздохнул и повесил голову. – Бедный Василий Нифонтович! Он был в том

возрасте, когда идеи фонтанируют, когда зарождаются новые оригинальные

замыслы…

- Спасибо, Илья Матвеевич, - поблагодарил Суровин, располагаясь вместе с

Лобовым на красивых венских стульях. – Но скажите, ведь вы были, как это

говорится, на ножах с покойным?

- О, это лишь в научной сфере, - нимало не смутившись, Кучин сел рядом с

гостями и принялся раскладывать им на тарелки поджаристый шницель с

лимонными дольками. – Давайте сперва покушайте как следует, а разговоры

потом, ну, или параллельно, как хотите. Хотя, чтобы по-настоящему насладиться

вкусом этого шницеля, готовить который, кстати, научила меня та же покойная

тетушка (она была женой дипломата и где только не побывала, чего только не

28

попробовала на своем веку), - так вот, говорю, чтобы насладиться этим

непревзойденным вкусом – надо есть шницель молча. Так что прошу вас, - Кучин, взяв в руки нож, кивнул им на тарелки, приглашая гостей присоединиться и не

церемониться. Лобов заметил, что тыльные стороны ладоней Кучина покрыты

густыми русыми волосами.

Смущенно переглянувшись с Лобовым, Суровин первый принялся за еду.

- Необходимо немного запить это превосходное блюдо! – продолжал Кучин, налив

в бокалы красного вина и сделав большой глоток. – Нравится? Весь секрет этого

шницеля в том, что его ни в коем случае нельзя пережарить, передержать, то есть.

Всего полминуты, но в кипящем масле. А предварительно отбить хорошенько.

Вкусно, правда? – он с наслаждением запихнул в рот огромный кусок говядины.

Жевал он не спеша, смакуя и умиляясь на глазах у смущенных гостей.

- Шницель и впрямь отменный, Илья Матвеевич, спасибо огромное, -

поблагодарил Лобов, проглотив последний кусок. Потом сделал глоток из бокала

и вытер салфеткой рот. – Но не пора ли перейти к делу. Вы, наверное, многое

можете нам рассказать…

- О чем же? – вздрогнул Кучин. – Вовсе нечего рассказывать, если вы имеете в

виду нынешнее утро и то, где я провел его. Я был на кафедре, я теперь временно

заведующий кафедрой, после смерти… гибели Василия Нифонтовича… Так что с

самого утра был в университете… Извините, - Кучин составил посуду на поднос и

ушел на кухню.

- Вы бы в ванную, Всеволод Никитич, а? – намекнул Суровин. – За волосами.

- Это всегда успеется, Николай Владимирович, - ответил Лобов. – Только я думаю, что это ни к чему.

- То есть как ни к чему?

- Проще говоря, Кучин не убийца.

- Ну вы даете, коллега! – изумился Суровин. – Может, тогда вы мне сразу, вот тут, скажете, кто убийца?

- Я, пожалуй, готов это сделать дня через два, после опроса всех знакомых Рябича.

Но одно теперь знаю точно – Кучин не при чем!

- А я вам не верю, представьте себе! – резко возразил Суровин. - Нужны четкие

доказательства, Всеволод Никитич, вы же знаете! Наверху тем более никто не

поверит вашим предположениям.

- Тогда пусть все идет по накатанному сценарию?

29

- Пусть, пусть идет! – отрубил Суровин. – И станем выполнять каждодневную, рутинную работу. Каждый свою. Я – расследовать, а вы – экспертизы проводить, -

в голосе следователя слышалось едва заметное раздражение, и Лобов знал, что

спорить в таких случаях бесполезно.

- Ну, тогда я руки мыть, - промолвил Лобов, взял салфетку, смахнул в ладонь

крошки со стола и направился на кухню.

- Илья Матвеевич, - обратился он к хозяину, мывшему посуду, - со стола я вытер.

Где можно руки вымыть?

- Да что же это вы, право слово! – засуетился Кучин. – Я бы и сам справился. Вот

гостей-то поднапряг, а? Извините, ради Бога!

- Ничего, ничего, никакого напряга тут нет. Так где помыть?

- В ванной, конечно, - Кучин кивнул в сторону прихожей. – Средний выключатель.

Полотенце возьмите любое, они все чистые.

- Благодарю, - и Лобов вышел из кухни.

В ванной Кучина было роскошно: красивая плитка, суперская стиральная

машина, всевозможные шкафчики, полочки, флакончики и тюбики. И, конечно

же, как полагается, расческа для волос на своем месте.

Лобов взял ее в руки и маленьким пинцетом подцепил несколько волосков. И

вдруг его передернуло: моментально, едва поднес пинцет поближе,он узнал

волосы с обуха кувалды, которой был убит Рябич.

«Чушь, - пробормотал он, - чушь, галлюцинация, быть не может».

Он вытащил платок, протер глаза, вытащил из футляра очки и протер линзы,

надел очки и внимательно посмотрел еще раз.

«Бред полнейший! – в полный голос выругался он и спохватился, не услышали ли

его в комнате. – Интуиция капризничает или вообще отказала? Рановато бы еще…

Но ведь такого быть не может! Просто не может быть!» - и он, не доверяя себе, вытащил из кармана лупу, раскрыл ее и еще раз пристально рассмотрел волоски

на кончике пинцета. Сомнений не было – такие же волоски присохли к обуху

кувалды, найденной им под мостом.

Мрачнее тучи вышел он к Суровину и Кучину. Следователь сидел в кресле и в упор

смотрел на оправдывающегося Кучина. Профессор стоял перед ним и резко

жестикулировал:

- Накануне Василий Нифонтович предупредил нас, что завтра до полудня его не

будет. Никто, естественно, не поинтересовался, какие у него дела. Завкафедрой

все-таки…

30

Когда Лобов вошел, Суровин вопросительно посмотрел на него. Лобов кивнул, это

заметил Кучин и еще больше распалился:

- Позвольте, мне кажется, вы определенно подозреваете меня в этом убийстве! Но

ведь я сказал вам, что все утро был на кафедре! С половины десятого до

тринадцати тридцати…

- А потом?

- А потом поехал на теннисный корт!

- Там вас видели?

- А по-вашему, я играл один, со стенкой? Простите, но это для чайников. А я все-

таки мастер спорта.

- России?

- Еще СССР.

- Снимаю шляпу, Илья Матвеевич, - как можно мягче сказал Суровин. – Да не

кипятитесь вы. Работа у нас такая – все проверять, никому не доверять. Незадолго

до вас мы встречались, например, с Максимом Родским.

- Хорошо, - немного успокоился Кучин. – Скажите, вы наверняка ведь уже

определили время смерти Рябича?

- Конечно, - кивнул следователь. – Около десяти часов.

- Вот видите! Именно в это время, - Кучин сделал ударение на местоимении, - я

был на кафедре. Тот же Родский, если вы с ним уже общались, мог бы подтвердить

вам это. Что же, не подтвердил? Да с него станется, пожалуй, - обреченно махнул

он рукой и устало опустился во второе кресло.

- Подтвердил, Илья Матвеевич, не волнуйтесь, - включился в разговор Лобов. –

Более того, сказал, что видел, как вы подъезжали к университету как раз в

половине девятого.

- Спасибо ему. По крайней мере честный человек.

- Илья Матвеевич, расскажите, пожалуйста, о ваших разногласиях… ну, с тем же

Родским, например. Или с профессором Рябичем, - попросил Лобов, устраиваясь

на стуле. – Я ведь знаю, в научном мире не все так просто. Вечные споры,

дискуссии… Что вас разъединяло?

- Вы правы, рассказать, пожалуй, стоит, хотя бы для того, чтобы расставить перед

вами все точки над «и». Так вот. Василий Нифонтович Рябич… - Кучин запнулся, но быстро овладел собой: - Извините, придется, видимо, говорить «был», а это не

укладывается у меня в голове. Но все наши разногласия, как вы говорите, были

именно разногласиями, то есть разными воззрениями на одну научную тему.

31

Никакой личной вражды между нами не было и быть не могло. С чего бы вообще?

Профессор Рябич был… был, конечно, новатором в науке, первопроходцем.

Смелым, порывистым, отважно берущимся за любую гипотезу с целью определить

наконец ее истинность или, наоборот, ложность. Это непростой путь, здесь

удобнее всего получить по шапке. Но это не отпугивало Рябича. Один за одним он

делал ошеломляющие доклады на международных конференциях, стал

популярен, его везде приглашали, много печатали за границей.

- Так чем же он вам не угодил-то? – перебил Суровин. – Простите, я хотел сказать

– чем его взгляды так отличались от ваших? Правильно так сказать?

- По сути правильно, - улыбнулся Кучин. – Вы понимаете, Рябич был скорее

ученым западной школы. В его работах много догадок, гипотез. Смелых, конечно, оригинальных, но все-таки предположений. Отечественная историческая школа

опирается на иную методологическую базу. Нам, - он с гордостью, как показалось

Лобову, выделил это слово, - нам интересны глубоко аргументированные выводы, а как можно, например, писать о Второй мировой войне, когда многие архивы по-

прежнему закрыты?

- Так что же, не изучать вовсе этот период истории? – удивился Лобов.

- По мне, так и не изучать! Рябич сказал как-то, что тайна этой войны раскроется

лишь на Страшном суде…

- Да, мы знаем об этой его фразе, - поддакнул Суровин.

- И тем не менее постоянно искал чего-то, выступал порой с неимовернейшими

предположениями. Они, на западе, любят сенсации. Но, простите меня, это не

наука.

Кучин замолчал, взял бокал с вином и выпил немного. Суровин посмотрел на

Лобова и, поймав его хитрый взгляд, встал:

- Спасибо, Илья Матвеевич. Еще раз извините нас. Если что понадобится, мы еще

к вам обратимся.

- Всегда пожалуйста, - ответил Кучин. – И вы меня простите. Обращайтесь,

конечно.

Он вывел гостей в прихожую и закрыл за ними дверь.

- Сейчас же волосы на экспертизу! – распорядился Суровин на улице. - Чтобы к

завтрашнему полудню были готовы! Что-то не нравится мне этот Кучин! Да

подождите вы, Всеволод Никитич, с вашими предположениями! – видя, что

Лобов как-то насторожился, поторопился следователь. - Ведь за научную идею

тоже можно человека убить! Что, разве не было такого в истории?

32

- К сожалению, было, Николай Владимирович.

- Ну вот, - и поглядев на Лобова, сказал уже мягче:

- Дождемся результатов экспертизы, тогда и поговорим.

Лобов понял, что может произойти непоправимое.

- Хорошо, Николай Владимирович, - понуро ответил он. – А вас можно попросить

об одном одолжении?

- Разумеется.

- Нужно проверить, кому принадлежит телефонный номер, с которого Ксении

Рябич звонили сегодня в тринадцать сорок три.

- Хорошо, завтра сделаю запрос сотовому оператору, попрошу пооперативнее.

Давайте так: вы с результатами к обеду ко мне, а я буду ждать вас с определенным

номером. Хорошо?

- Хорошо. Спасибо, Николай Владимирович, - Лобов попытался ответить как

можно дружелюбнее.

Хотя на душе у него кошки скребли.

5.

Около полуночи Лобов сидел за кухонным столом напротив жены и через силу

(через «не хочу», как говорила Ирина) жевал кусочки рыбного филе.

- Я ничего не понимаю, Ирина, - мрачно промолвил он. – Кучин не виноват,

понимаешь, не виноват! Я чувствую это, печенкой чувствую, ты ведь знаешь меня!

Кучин кто угодно – карьерист, серость, подлиза, но не преступник!

- Раз он не виноват, ты сможешь это доказать, - успокаивая, Ирина погладила его

по голове, как маленького капризного ребенка. – У тебя получится. Именно

потому, что я тебя знаю.

- Но сколько копий придется сломать, чтобы доказать это Суровину!

- Ты - докажешь! Ведь есть же еще что-то помимо этих волос?

- Так только, догадки, смутные чувства…

- Так надо развить их, превратить чувства в убеждения, а потом попробовать

подобрать доказательную базу.

- Да я-то подберу. Но как это воспримет Суровин? Знаешь, мне всегда было

нелегко работать со следователями. Ладно Сырцов, он меня знает тысячу лет. А

Суровин? Да и не посмотрит он вовсе на какие-то мои измышлизмы!

33

- Всякая работа есть тяжелый, упорный труд, - возразила Ирина. – И относиться к

нему нужно безропотно, с благодарностью, сам знаешь, Кому. Труд нам во

спасение дается, - она еще раз взъерошила его волосы и ласково заглянула в глаза.

- Надоело мне все, Ириша, - устало произнес Лобов. – Бросить, что ли все да

открыть свое агентство? Хоть никто мешать не будет…

- Вот до пенсии дотянешь, там и откроешь, - категорично отрезала жена. – К тому

же сам знаешь, что частные детективы – по большому счету никто. Если у

милиции власть, сила, то у частных сыщиков что? Пфу! - она дунула на пальцы и

раскрыла их веером.

Они помолчали. Лобов доел филе, поднялся из-за стола и подошел к мойке.

Открыл кран, стал мыть посуду. Ирина о чем-то напряженно думала, глядя на

него.

- Слушай, - вдруг сказала она, словно очнулась. – Сядь-ка.

Лобов удивленно посмотрел на нее, вытер руки и сел на табурет.

- Скажи, ты ведь уже кого-то подозреваешь? Не спрашиваю, кого. Знаю, что могу

сглазить. Но ответь – есть подозреваемый?

- Пока – только чутье какое-то…

- Неважно. Твое чутье, как правило, всегда непогрешимо. Так вот, надо отнестись

к подозреваемым, как к пациентам, например…

- Пациентам? – Лобов вытаращил глаза.

- Ну да! Знаешь, в нашей практике часто попадаются такие пациенты

(алкоголики, конечно), которые всеми правдами и неправдами пытаются

увильнуть от лечения, говорят, что оно им ни к чему, что они и сами могут

справиться с зависимостью. Это и понятно: ни одни алкоголик не признается в

том, что он алкоголик.

- Ты к чему?

- Вот к чему. Во время бесед врач или психолог обычно задает им всевозможные

вопросы, как правило, не относящиеся напрямую к их алкогольной зависимости, но тем не менее могущие приоткрыть какие-то тайники его психики.

Спрашиваешь, например: «Перед уходом из дома бывает ли так, что вы

возвращаетесь на кухню, чтобы проверить, выключена ли плита?» Он понимает, что в вопросе содержится какой-то подвох, чувствует, что сам факт возвращения

на кухню может быть использован против него, и отнекивается: что вы, мол, никогда не возвращаюсь, всегда прекрасно помню, выключил или нет! Говоря

вашим, следственным языком, он запутывает следствие, уводит следователя от

34

сути, сбивает его на не относящиеся к делу мотивы, поступки, лица, наконец.

Понимаешь?

Лобов кивнул сосредоточенно вглядываясь в глаза Ирине.

- Но задача врача (или следователя, неважно) – понять, что вот тут-то он и водит

его за нос. Смотри: если на обухе волосы Кучина, а он, как ты уверен, не виноват, значит, кто-то специально приклеил их к кувалде, чтобы навести следствие на

Кучина. Иначе как волосы попали на улику?

- Да, ты права, - оживился Лобов. – Умница. Мы опросили двоих знакомых

Рябича, остаются еще двое близких ему людей. Один – точно близкий, и даже

очень. А второй… Второй, думаю, тоже что-нибудь знает. Завтра встретимся с

ними, тогда, думаю, картина преступления сложится более отчетливо.

- А точнее – сформируется, - поправила Ирина. – Ведь пока что, я понимаю, у тебя

ее нет?

- Нет, - улыбнулся Лобов, - но с твоей помощью, уверен, она обязательно

сложится.

- Не с моей, а с Божьей! Молиться надо, сколько раз тебе говорила, - и она слегка

щелкнула его по лбу. – Давай спать.

«Кто-то уводит подозрение от себя, - думал Лобов, засыпая. – Кто-то непременно

хочет, чтобы осудили невиновного… Кто же? Завтра, завтра многое прояснится…»

… Утром худшие предположения подтвердились. Экспертиза ДНК установила, что

волосы на обухе кувалды оставил Кучин. Более того – волоски на внутренней

стороне перчаток также принадлежат ему.

- Ну вот видите, - обрадовано вскочил со стула Суровин, когда Лобов положил

перед ним результаты исследований. – А вы говорили! У меня ведь тоже, Всеволод

Никитич, интуиция не вчера появилась! Тоже в органах не первый десяток лет!

Ну что же, все улики налицо. Остается взяться как следует за Кучина. Думаю, долго он увиливать не станет – кишка тонка. Но пока суть да дело, направлю

ходатайство в суд о мере пресечения.

- Какую хотите?- грустно поинтересовался Лобов.

- Самую строгую в данных условиях, - отчеканил следователь. – Помещение в

изолятор временного содержания! А как вы думали? Опасный преступник, убийца

будет свободно по городу ходить? Студентам преподавать?..

- У студентов каникулы сейчас…

- Все равно! А вдруг ему вздумается еще кого-нибудь на тот свет отправить?

35

- Мне кажется все-таки, что вы спешите, Николай Владимирович, - попробовал не

согласиться Лобов. – Неловко потом будет перед человеком, извиняться

придется…

- Перед человеком? – чуть не закричал Суровин. – Да какой это человек,

позвольте спросить?!

- Такой же, как мы с вами, Николай Владимирович, гражданин своей страны, -

Лобов старался быть спокоен, хотя возражения так и лезли из него наружу. – Он

тоже под защитой Конституции, - сказал напоследок первое, что пришло в голову, и замолчал, бессильно опустив руки.

- Понимаете, Всеволод Никитич, - голос Суровина стал мягче. – К сожалению, наша работа плоха тем, что совершенно исключает человеческий фактор.

Совершенно! У всех у нас холодная голова, вы помните девиз. Для нас гораздо

важнее улики. А они в данном случае неопровержимы, я считаю. Так что давайте

станем выполнять каждый свою работу, еще раз прошу вас. И не дуйтесь на меня, ладно? – он подошел к Лобову и приобнял его, заглядывая в глаза.

- Все в порядке, Николай Владимирович, - слабо улыбнулся Лобов. – Вы правы, конечно, улики есть улики. А что с телефонным номером, помните, я просил вас

вчера узнать?

- Ах да, конечно, - спохватился Суровин. – Чуть не забыл. Записан у меня, - он

подошел к столу и протянул Лобову листок. – Только зря вы это, Всеволод

Никитич, улики-то против Кучина налицо…

- Я все-таки попробую, если вы не возражаете, провести дополнительное

расследование, пока вы будете допрашивать Кучина.

- Конечно, не возражаю. В экспертизах пока надобности нет, а заняты мы одним

делом, вот и занимайтесь, чем считаете нужным, пока дело не закроем. Думаю, два-три денечка у вас есть.

«Да, не больше, - подумал Лобов. – И за это время надо успеть доказать, что

Кучин не виноват. А значит – найти настоящего убийцу!»

- Спасибо, Николай Владимирович, - Лобов вышел от Суровина и взглянул на

листок. На нем был записан номер мобильного телефона некоего Константина

Сергеевича Онипко. И адрес в придачу.

Перекусив в буфете прокуратуры, Лобов набрал номер. Долго не отвечали, а слух

настойчиво атаковала агрессивная мелодия последнего шлягера группы

«Рамштайн». Наконец, щелкнуло соединение, и Лобов услышал осторожный,

будто напуганный голос:

36

- Да, слушаю. Кого вы хотели?

- По всей видимости, вас, молодой человек, если вы Константин Онипко.

- Ну, я Онипко, - настороженно ответили Лобов.

- Вот и прекрасно. Значит, вы мне и нужны.

- А кто вы, простите?

- Я из милиции, меня зовут Всеволод Никитич Лобов. Скажите, Константин, мы

не могли бы с вами встретиться?

- Для чего? – собеседник был явно взволнован.

- Вы, наверное, знаете, что вчера убили профессора Рябича. Ведь вы учитесь на

историческом факультете?

- Да, на историческом, но я ничего не знаю о гибели профессора, - тон собеседника

стал уже вовсе паническим.

- Успокойтесь, я и не думаю, что вы знаете что-то о его смерти. Просто мне бы

хотелось поговорить кое с кем из его студентов, составить более объемный портрет

профессора. С его коллегами по кафедре мы уже поговорили, было бы интересно

услышать и мнение студентов. Считайте, что очень меня обяжете, если

согласитесь на встречу. Или у вас сегодня занятия?

- У нас сейчас каникулы.

- Так, значит, вы дома?

- Да. Но вообще-то у меня много дел… Не знаю, как и быть-то… Я должен именно

сегодня закончить одну работу, очень срочную и отправить ее по электронной

почте… Может быть, завтра встретимся?

«Как бы тебя прижать-то? - соображал Лобов. – Соображай же, моя соображалка!

Скорее!»

Он кашлянул и пошел ва-банк:

- Вы знаете, Константин, мои дела в общем-то тоже не терпят. Ценя ваше время, мог бы подъехать к вам домой. Отвлеку вас всего минут на пятнадцать.

- Вы знаете мой адрес? – в голосе Онипко сквозил откроенный ужас.

- Простите, работа у нас такая… Так как насчет встречи?

В трубке помолчали, потом Онипко выдохнул:

- Хорошо. Жду вас через час. Но только на пятнадцать минут.

- Спасибо, ни минутой больше, - и Лобов отсоединился.

Он посмотрел на часы – девять сорок.

«Теперь только бы успеть!»

37

Он быстро вышел во двор управления и сел за руль своей старенькой «мазды».

Хорошо, что ехать до дома Онипко было недолго. Лобов давил на «газ» и

молился, чтобы на Садовом кольце не было пробок. К счастью, в нужном ему

направлении заторов не оказалось, и скоро он остановил машину во дворе

обыкновенного панельного семнадцатиэтажного дома. Взглянул на часы. Девять

пятьдесят две. Вышел из салона и направился к ближайшему подъезду. Не тот.

Просчитал и предположил, что скорее всего, следующий. Так и есть. Должно быть, девятый этаж. Он вошел в подъезд и подошел к лифтовым кабинам. Их было две.

Грузовой лифт спускался вниз, а пассажирский отдыхал наверху, на семнадцатом.

Лобов стал ждать, пока спустится грузовой. Вот он прогрохотал и, слегка

вздрогнув, остановился и замер. Через секунду дверь начала тяжело открываться, но не дождавшись, пока она раскроется до конца, из кабины резво выскочил

молодой человек и, едва не налетев на Лобова, кинулся из подъезда. Лобов

среагировал молниеносно.

- Гражданин Онипко?

Парень остановился на середине лестницы и, неловко сжавшись, медленно

повернулся к Лобову.

- Да, это я… А вы?.. Вы из милиции?..

- Совершенно верно, - кивнул Лобов. – Что же вы так? Ведь договаривались, что

дождетесь меня.

- Видите ли… - смущенно забормотал Онипко, жестикулируя длинными тонкими

руками. – Тут… внезапно срочное дело… Одним словом, я не могу сегодня…

Давайте, может быть, завтра…

- Э, нет, молодой человек, - Лобов приблизился к Онипко и положит руку ему на

плечо. – Так вовсе не годится. Вы, получается, водите следствие за нос,

отказываетесь от дачи показаний. За это все-таки ответственность предусмотрена.

Хотите жизнь свою молодую исковеркать?

- Но понимаете… честное слово, мне очень важно быть в другом месте… вопрос

жизни и смерти, клянусь!

- Значит, так, - Лобов крепче стиснул руку Онипко и медленно, но жестко

развернул парня к себе. – Или вы беседуете со мной, как полагается, минут десять, как мы договаривались, или… Ну, вы понимаете…

- Ладно, - обмяк Онипко, тяжело вздохнув. – Но только не дома. Там мать, она

больна…

- Хорошо, тогда в моей машине. Или вы предпочитаете у меня в управлении?

38

- Давайте лучше в машине, - испугался Онипко.

Едва они сели в машину, Лобов понял, что парень не на шутку испуган.

- Не тряситесь так! – приободрил его Лобов. – Если вы ни в чем не виноваты, бояться нечего. Я с удовольствием послушаю о ваших внезапно нагрянувших

проблемах и помогу чем смогу, но только после того, как вы ответите мне на

несколько вопросов. Идет?

- Идет, - обреченно кивнул Онипко. – Спрашивайте.

- Во-первых, скажите мне, где вы были вчера утром, с девяти до одиннадцати?

- Дома был. Работу срочную писал, я ведь вам по телефону говорил.

- А подтвердить кто может?

- Мать может. Она дома постоянно, болеет очень, инвалид второй группы.

- Допустим, поверил. Во-вторых. В каких отношениях вы были с покойным

профессором Рябичем? Впрочем, про «отношения», наверное, громко, вы ведь его

ученик. Ну, скажем, как он к вам относился?

- Да я вовсе не его ученик, кроме обязательных дисциплин, которые сдавал ему.

Мой научный руководитель – профессор Кучин, Илья Матвеевич.

- Знаю такого. То есть нет никаких точек, в которых вы соприкасались бы с

профессором Рябичем?

- Н-нет, - ответил Онипко, и тогда Лобов пустил в ход запасной козырь:

- Тогда третий вопрос. С его дочерью не знакомы?

Онипко вздрогнул, и Лобов дожал:

- Вчера днем вы звонили ей на мобильный телефон. Она была занята и обещала

рассказать все потом. Ну, помните?

Онипко вжался в кресло, опустил голову и отвел глаза в сторону.

- Отвечайте же, не стоит молчать, уверяю вас.

- Да, мы знакомы, - наконец выдавил он.

- Насколько близко знакомы?

- Очень близко, - негромко продолжал парень. – Если вы понимаете, о чем я.

- Чего ж не понять? Все предельно ясно. А как к вашим отношениям относился ее

отец, простите за тавтологию?

- Никак. Не одобрял. Прочил Ксении, как он говорил, достойных женихов,

будущих знаменитостей, - Онипко едва заметно усмехнулся, но это не ускользнуло

от Лобова.

- Вам это не нравилось, конечно?

- А что толку? Кто я такой?

39

- А Ксения?

- Она уважала Василия Нифонтовича, он все-таки один воспитывал ее с

двенадцати лет, с тех пор, как умерла мать…

- Ваше отношение к профессору можно назвать неприязнью?

- Ну что вы! Скорее его ко мне… Послушайте, - Онипко резко повернулся и в упор

посмотрел на Лобова полными ужаса глазами. – Вы серьезно можете думать, что

это я… что это я убил профессора?

- Да успокойтесь вы, - отмахнулся Лобов. – Вовсе я так не думаю. И поверьте, это

не лукавство, как иногда принято в нашей практике.

«Куда тебе! – подумал он. - Кишка у тебя тонка, как говорит Суровин!»

- Скажите, мать Ксении серьезно болела? – спросил он после недолгого молчания.

- Да, у нее было слабое сердце. Она всю себя посвятила мужу и дочери. Но в один

момент сердце не выдержало…

- После ее смерти Рябич был один?

- Нет вскоре он близко сошелся со своей давней знакомой Ириной Арнольдовной

Тамме.

- Ксения сказала, что она преподает в том же университете?

- Да, она доцент на искусствоведческом факультете. Специалист по арабскому

искусству.

- Ну, об этом позже. Скажите, Константин, а Ксения сама рассказала вам про

гибель отца?

Парень кивнул.

- Вчера? Как и обещала, вскоре перезвонила?

- Да, когда милиция уехала, она позвонила мне и все рассказала… Мы сразу

встретились…

- Следствие ведет прокуратура. Поймите, насколько это серьезно. А у вас есть

машина?

- Нет. Я заказал такси и примчался на дачу.

- И когда вернулись в город?

- Я часа через два, а она вовсе не возвращалась, ночевала там.

- Скажите, она уже занимается организацией похорон?

- Да, хоронить будут завтра.

- А средств у нее достаточно?

- Вполне. Отец хорошо ее обеспечивал. У нее и свой счет есть.

40

- Понятно. А не говорила ли вам Ксения о том, кто, на ее взгляд, мог совершить

это убийство? Ну, может, какие-то предположения у нее есть? Как она себя вела во

время вашей встречи? Никого не боялась? Не из-за этого ли она остается на даче?

Там ведь, насколько я помню, очень крепкий забор, с хорошей сигнализацией?

- Мне тоже показалось, что она чем-то взволнована. Я пытался разговорить ее. Но

она отмалчивалась. Наконец, мне надоела эта безызвестность, и я напрямую

спросил о ее тревоге. Она ответила, что опасается одного человека…

- Но почему она не сказала об этом нам? – удивился Лобов.

- Понимаете, у нее лишь предположения. Зачем же подводить под подозрение

непричастного, возможно, человека? К тому же близкого знакомого…

- Ну-ну, сказав «А», говорите уж и «Б». Что это за человек?

- Поймите… это лишь предположение… Оно может быть и неверным…

- Выкладывайте! Верно, не верно – проверять нам.

- Ну хорошо, - выдохнул Онипко. Это Ирина Арнольдовна Тамме, подруга

профессора.

- Ну и ну! – присвистнул Лобов. – Как это вы кстати!

После разговора с Онипко он как раз собирался встретиться с Тамме.

- Подробней, пожалуйста, - попросил он парня.

- Ксения говорила, что Ирина Арнольдовна всегда была суровой к ней, помыкала

ею, словом, она всегда была Ксении неприятна. Ксения сказала мне вчера, что у

нее… - Онипко замолчал.

- Продолжайте, - потребовал Лобов.

- Но это всего лишь предположение!

- Выкладывайте! Вы сами себя задерживаете. Времени-то у вас в обрез.

- Ну ладно… но только не говорите про это Ксении… Может, это всего лишь ее

вымыслы…

- Вы мужчина или кто? – не выдержал Лобов, и Онипко как-то скис, потерялся и

залепетал:

- Я сам, конечно, в это нисколько не верю. Но Ксения сказала мне, что Ирина

Арнольдовна вполне могла… вполне могла отважиться на убийство Василия

Нифонтовича…

- Она чем-то аргументировала свое предположение?

- Да как раз всем своим многолетним знакомством с этой женщиной… Говорила, что та не раз просила у профессора денег в долг, но он всегда помогал ей

безвозмездно, так что у нее вошло в привычку по случаю и без случая клянчить у

41

него деньги… Но вы знаете, об этом лучше вам все-таки поговорить с самой

Ксенией… Только не говорите, что я вам об этом сказал…

- И последнее. Вы лично не были свидетелем каких-нибудь подобных сцен с

Тамме, о которых говорила вам Ксения?

- Нет. Боюсь, что Тамме даже и не знает о моем существовании.

- То есть Ксения никогда не приглашала вас домой, где вы могли бы встретиться с

Ириной Арнольдовной?

- Приглашала несколько раз, но я всегда отказывался… Зная отношение ко мне

профессора… Я лишь несколько раз был у них на даче… Ну, когда профессора там

не было.

- Тогда, пожалуй, все. Спасибо вам за беседу. И еще. Не поделитесь, что за срочная

проблема у вас возникла?

- Если это не относится к делу, разрешите мне не отвечать?

- Как знаете, - и Лобов кивнул Онипко, выбирающемуся из салона.

Зазвонил мобильный телефон. Лобов посмотрел на определитель и ответил:

- Слушаю, Николай Владимирович.

- Дело идет, Всеволод Никитич. Я подал иск в суд о мере пресечения Кучину.

Обещали завтра рассмотреть.

- Поздравляю вас. Такими темпами, я думаю, мы скоро закроем дело. И наверху

на нас не будут в претензии.

- Не ерничайте, коллега. Лучше скажите, чем вы сейчас занимаетесь?

- Собираюсь встретиться с Тамме.

- А, с подругой покойного? Не вижу неотложной необходимости, но на ваше

усмотрение. Может быть, она что-нибудь добавит существенное. Кстати,

постарайтесь побольше узнать у нее о Кучине.

- Хорошо, Николай Владимирович.

Он позвонил Тамме, но в ответ услышал такое знакомое, но сейчас вовсе

нежелательное: «Абонент временно недоступен». Недобрые предчувствия

овладели им. Он зашел в соседний «Макдональдс», без аппетита проглотил два

гамбургера, запил ледяной кока-колой, вышел на улицу, закурил. Нетерпеливо

швырнул недокуренную сигарету в урну и снова набрал номер Тамме. Та же

история.

Поехал к ней домой. Поднялся на пятый этаж, позвонил в дверь. Долго ждал.

Никто не открыл. Приложил ухо к двери и прислушался. Ни звука, ни шороха

даже. Еще раз позвонил. «… или находится вне зоны действия сети».

42

Спустился вниз, сел в машину и поехал в университет. Нашел факультет

искусствоведения, зашел в деканат, представился.

Оказалось, что Ирина Арнольдовна Тамме должна была сегодня прийти на

заседание кафедры, но не пришла. Коллеги звонили ей, но с тем же, что и у

Лобова, результатом.

Лобов понимал, что оказался в тупике. Тамме была последним человеком, с

которым ему непременно нужно было встретиться. И вот она исчезла. В такие

минуты Лобов чувствовал себя потерянным, лишним и не способным ни к чему.

Не только чувствовал, но и на самом деле выпадал из работы - не мог думать, не

мог анализировать, не мог даже расслабиться, чтобы отдохнуть и собраться с

мыслями.

«Итак, все насмарку, - терзал он себя. Завтра суд удовлетворит прошение

Суровина, невинный человек попадет за решетку. Суровин непременно

растрезвонит о наших спорах, и мое реноме окажется сильно подмоченным». В

такой ситуации его могло вернуть к работе лишь какое-то неожиданное

происшествие. Тогда он мог мобилизоваться и вновь становился тем Лобовым, каким его привыкли видеть коллеги. Но где взять это самое происшествие, этот

спасительный толчок?

«Ириша, помолись обо мне!» - мысленно обратился он к жене. Свернул в тихий

скверик, присел на скамейку и снова закурил. Мысли, после разговора с Онипко

собранные для последней мыслительной атаки, растаяли, будто мираж. Самое

ужасное было то, что весь этот день ему предстояло мучиться в безвестности.

Ходить из угла в угол, курить одну сигарету за другой, капризничать, изводить

жену… Мрачная перспектива. Лобов повесил голову и совершенно не знал, что

предпринять.

Но спасительный выход нашелся неожиданно. Конечно, Лобов не верил в

мистику, но знал, что без потусторонних сил не обошлось. «Спасибо, Ириша!» -

шепнул он и нажал на соединение.

- Всеволод Никитич, здравствуйте. Родский говорит.

- Рад слышать вас, Максим Эдуардович.

- Вы просили звонить вам, если случится что-нибудь интересное.

- Конечно. И что же? – Лобов весь подобрался, предчувствуя, что

работоспособность вновь возвращается к нему.

- Ну так вот, думаю, что именно такое и случилось час назад. Не могли бы вы

приехать на кафедру? Я здесь.

43

- Буду через полчаса! – выпалил Лобов и поспешил к машине.

Увидев влетевшего Лобова, Родский встал из-за стола, пожал гостю руку и

пригласил сесть.

- Видите ли какой казус получается, Всеволод Никитич… Я вам говорил, что

заканчивается срок подачи студенческих работ для участия в конференции.

- Прекрасно помню.

- Так вот. Сегодня поступили тезисы доклада от одного студента. Очень

интересные, оригинальные тезисы. Неординарное решение одной проблемы.

- Я не сомневался, что среди ваших учеников есть достойные студенты.

- Благодарю. Но все дело в том, что это не наш ученик, то есть не Рябича и не мой, если вы об этом. Это ученик профессора Кучина.

- Вот как? И что же?

- Но Кучин никогда не занимался Второй мировой войной. Я ему позвонил, но он

даже не знает о том, что его ученик занимался этим. Во всяком случае, Илья

Матвеевич ничем ему не помогал в подготовке тезисов.

- Любопытно. А как зовут студента?

- Константин Онипко.

Если Лобов чего и ожидал, то только не этого.

«Интересное дельце! – промелькнула мысль. – Что ни час, то новые крутые

виражи!»

- А что за тема?

- Причины начала Великой Отечественной войны. И вся мысль тезисов как раз в

таком подходе, против которого всегда возражал Кучин. Я бы сказал, разработка

темы совершенно в духе Василия Нифонтовича.

- Так-так, позвольте подумать, - Лобов растерянно встал со стула и подошел к

окну. Помолчал минуту-другую. Потом повернулся к Родскому и спросил:

- Максим Эдуардович, Онипко – слабый студент?

- Посредственный. Звезд с неба не хватает. Все, кто не справился в семинаре

Рябича, автоматически переходили в семинар Кучина. Больше идти было некуда

Онипко не исключение. Он, конечно, старается, но, как говорится, Бог не дал.

- Тогда чем вы объясните такой успех?

- Ума не приложу, Всеволод Никитич. Впрочем… Вы знаете, что Ксения Рябич… ну

что она близка с этим Онипко?

- Да, теперь знаю.

44

- Тогда, может быть, она как-то посодействовала тому, чтобы, например, какая-то

идея отца или, допустим, конспект будущей книги, стали доступны ее

возлюбленному? Я склонен предположить, что так и было.

- А возможно, что и Ксения не при чем. Онипко ведь бывал на даче Рябичей во

время отсутствия профессора. Мог сам открыть компьютер или посмотреть его

записи… А вы сами не слышали от профессора об этой идее?

- Именно о такой никогда. У него было несколько теорий относительно начала

войны, но об этой мне ничего не было известно. Наверное, уместнее всего

поговорить об этом с самим Онипко.

- Вы правы, - согласился Лобов и набрал нужный номер. – Вне сети.

- У меня где-то есть его домашний. Сейчас, - Родский полистал какую-то тетрадь и

назвал номер. Лобов подавил нужную комбинацию кнопок и почти сразу ему

ответил женский голос.

- Добрый день. Нельзя ли услышать Константина?

- Его не будет несколько дней. Он срочно уехал из Москвы.

- Спасибо, - Лобов повесил трубку и глубоко задумался.

- То, что Онипко воспользовался идеями Рябича, - наконец произнес он, - это

скорее последствия смерти профессора, а не ее причина. К тому же, поверьте мне, Онипко на убийство просто не способен. У меня, так сказать, глаз на преступников

за долгие-то годы.

- Скажите, Всеволод Никитич, а меня вы поначалу тоже подозревали? – хитро

прищурился Родский.

- Когда услышал о вас от Ксении как о талантливом ученике ее отца, естественно, заинтересовался. Но едва увидел, понял, что вы – не убийца.

- И на том спасибо, - он помолчал немного, потом осторожно спросил: - Так кто же

в таком случае? Кто?..

- Увы, всего я не могу вам сказать, Максим Эдуардович, в интересах следствия.

Даже в силу моих симпатий к вам. Меня волнует одно – куда это пропали вдруг

Тамме и Онипко?

- Как? Ирина Арнольдовна тоже исчезла?

- С концами, как говорится. Дома нет, на работе не появлялась.

- А вы были у нее дома?

- Нет, только звонил в дверь. Никто не открыл.

- А вы не предполагаете… - страшным шепотом, озираясь по сторонам, начал было

Родский.

45

- Возможно, вы и правы, - не подавая признаков нетерпения, распиравшего его, ответил Лобов. - Ну, мне пора. Всех благ. Если что – обращайтесь… Кстати, как

поступите с работой Онипко?

- По всем правилам я обязан ее принять для конференции. Другое дело, как он

выступит…

- До свидания, - и Лобов стремглав, не вызывая лифта, сбежал вниз и позвонил

Суровину:

- Николай Владимирович, нужно срочное разрешение прокурора на вскрытие

квартиры Тамме… Думаю, найдем… Только завтра? Ну что ж, придется ждать.

Весь вечер Лобов пытался дозвониться до Тамме и Онипко. Тщетно. Полночи он

ворочался, сознавая, что две зацепки, необходимые ему для окончательного

прояснения дела, ускользнули из рук.

6.

Третий день расследования принес Лобову две вести – хорошую и не очень.

Прискорбной новостью было то, что суд согласился поместить Кучина в изолятор

временного содержания. Суровин отправился арестовывать профессора прямо на

кафедру, предчувствуя свой триумф. Лобов посоветовал ему не поступать так

картинно, ведь, возможно, в дальнейшем придется перед Кучиным извиняться, но

следователь был непреклонен.

«А у меня еще ни одного доказательства!» - сокрушался Лобов. Впрочем, хорошо

было то, что разрешили вскрыть квартиру Тамме, и через час Лобов с бригадой

слесарей и оперуполномоченными выехал туда.

Подъехали быстро, за дело, пригласив понятых, принялись без лишних

проволочек. Вот тяжелая металлическая дверь подалась, и Лобов первым вошел в

квартиру.

На первый взгляд ничего подозрительного, беспорядка нет, следов борьбы тоже.

Лобов прошел по комнатам, заглянул в ванную, на кухню. Собирался было

вернуться в прихожую, как замер, ошеломленный. В углу оконного кухонного

окна чернела арабская вязь:

لتاقل

ا ب ل ةنبا