– Фредди! Ты!

Едва успеваю заметить василек-амулет, украшающий петлицу хозяина во время великих сражений. И быстрый взгляд, каким он окидывает меня, взгляд завсегдатая бегов, поставившего на победителя будущую полугодовую зарплату.

Впрочем, вижу и сдержанную подбадривающую меня улыбку. Хоп! Я проскальзываю между серыми занавесями, которые он распахивает передо мной, и выхожу на арену со львами.

Представьте себе триста человек, сгрудившихся на ста пятидесяти квадратных метрах, и поймете, чем может быть показ коллекции. Удивительное социальное явление, раз за разом доказывающее, что цивилизованные народы, достигнув некоторого уровня развития, иногда возвращаются к первобытной дикости.

Одного из зрителей, претендующего на кресло, оттеснили и прижали к решетке рампы – он едва держится на краю лестничной ступеньки. Женщина с билетом на стоячее место обманом завладела стулом и, буквально выпустив все когти, отказывается уступать его. Третий откровенно дает понять своей соседке слева, что скандально иметь столь тощие бедра, а соседке справа – как быть такой коровой, если ты занимаешься Высокой модой.

Короче, перед тобой людское море: зрители волнуются, переговариваются, потеют. Они заряжены электричеством сильнее, чем стая электрических скатов. Так и подмывает крикнуть: «Пожар!» – чтобы вызвать панику и посмотреть… заставить броситься в беспорядочное бегство всю эту публику, готовую использовать все свои таланты критика-всезнайки и немного садиста, оценивая результаты усилий нескольких недель работы. В зависимости от их реакции нас ждет триумф или падение в бездну. Вперед к триумфу!

Вот так, дважды в год, в момент представления коллекций гремят фанфары. Внешний блеск ослепляет профанов, прежде всего женщин, которых я встречаю ежедневно и которые восторженно признаются: «Знали бы вы, как я вам завидую!»

Успокойтесь. Я не развею ваши иллюзии, даже если слышу один и тот же сакраментальный вопрос: «Неужели манекенщицей стать очень трудно? Что надо делать?» Этим женщинам я не скажу, что моя профессия хуже каторги на галерах, что лучше отбывать пожизненное заключение, чем сгибаться под тяжестью самых прекрасных норковых шубок или вертеться в наряде с вышивкой на полмиллиона. Не стану омрачать их мечту, потому что прежде всего люблю свою профессию.

А охаивать ее то же самое, что злословить по поводу друга сразу после расставания, даже если он, безусловно, тиран, но друг настоящий, и я надеюсь еще долго поддерживать с ним добрые отношения.

У меня нет желания отпугивать тех – а их много, – кто горит желанием стать манекенщицей. Они напоминают мне о себе, той молодой девчонке, у которой отчаянно билось сердце, когда она впервые переступила порог Дома моды.

Итак, решено – я расскажу, «что надо делать».

Прежде всего есть школы манекенщиц. Решение учиться профессии принимают самые серьезные, сознательные и скромные кандидатки, те, кто меньше верит в дар небес, а больше в обучение. И они правы.

Одна из таких школ манекенщиц – вряд ли она одна? – вот уже несколько лет функционирует в Париже на улице Шоссе-д’Антен. У нее даже есть филиал в Финляндии.

Она основана М. Ренвиллем, а управляется бывшей манекенщицей Режин Варелль. Эта высокая, красивая блондинка – тонкий дипломат. Именно ей в течение года приходится разрушать иллюзии тех, у кого нет никаких шансов. Она отказывается поощрять считающую себя Афродитой толстушку со складками жира и брать на себя ответственность за ее дальнейшую судьбу. Часто оказывается мишенью злобных инсинуаций. Самые яростные нападки исходят от матерей, как в театральной или балетной школе «Гранд-опера». Эти мамаши считают свою малышку, деревенский кисет с походкой дракона, лианоподобной богиней, наделенной томным шармом – я не преувеличиваю, – и их надо переубеждать! Режин Варелль доказывает этим самоуверенным слепцам, что две ванны в день не помогут сбросить двадцать килограммов, а если и помогут, то их тут же набирают вновь. Она без устали напоминает им каноны идеальной манекенщицы: бюст 85 см, бедра 85 см, а окружность талии – меньше окружности головы.

Кстати, сохранение размера талии сродни чуду: я вспоминаю о Кристине, матери десятилетнего мальчика и восьмилетней девочки. Она сохранила фигуру и остается одной из лучших в профессии. Отчаиваться никогда не стоит.

Отделавшись от самых строптивых, Режин Варелль для остальных не жалеет уроков и советов, полных сажает на диету, не вредящую их здоровью, велит им заниматься физкультурой и делать соответствующий массаж. Она искренне болеет за своих девочек, указывает адреса специалистов, следит за подопечными. И у каждой находит изюминку: назначает диету для улучшения цвета кожи, предлагает макияж и прическу, подходящую к форме лица… Короче, она, по собственному изречению, способствует «расцвету их личности». Такие учебные заведения – некий эквивалент того, что в США называют «школами личности».

Параллельно она преподает азбуку профессии манекенщицы, которой была сама: умение ходить на подиуме, держать руки, голову, побеждать страх, сохранять непринужденность… Курсы продолжаются три месяца из расчета трех часов занятий в неделю. Стоимость обучения одной ученицы доходит до восемнадцати тысяч франков.

Лучших распределяют в зависимости от спроса, зачастую их посылают на фабрики готовой одежды, где не нужны первоклассные манекенщицы и предпочитают иметь дело с девушками чуть «в теле». Тогда везет юным ученицам, еще не успевшим похудеть.

Школа Ренвилля выпускает, будь год плохим или хорошим, примерно семьдесят учениц. Там прошла стажировку наша звезда Пралин, как и Жанна от Диора. «Мисс Доп» повысила у Ренвилля свою квалификацию, как и другие, среди которых была Иветта, сменившая меня у Жермены Леконт.

Многие из бывших учениц так и не стали манекенщицами, но в любом случае их обучение не было напрасным. Их, по крайней мере, отличает от других определенный стиль. Любая, достаточно упорная женщина, пройдя такую подготовку, может улучшить свою походку, справиться с природной неловкостью, обрести «свой силуэт», научившись непринужденно и элегантно двигаться, избавившись от робости, парализующей ее, стоит ей попасть в салон. На мой взгляд, все юные девушки или женщины, которые не хотят выглядеть мешком с картошкой или ручкой от зонтика, должны посещать школы манекенщиц. А «неудавшиеся мальчики» могут при наличии минимума доброй воли стать нормальными женщинами без всяких комплексов.

Думаю, все матери должны посылать своих дочерей в эти школы в возрасте четырнадцати лет, и тогда, быть может, мы не увидим в гостиных дам в вечерних платьях, не умеющих ни спускаться по лестницам, ни подниматься по ним и хватающих свой шлейф в охапку, как морской волк – рыболовные сети. Я насмотрелась на таких богатых наследниц, сверкающих бриллиантами, которые крутили плечами, словно докер, или вертели бедрами, пытаясь походить на «женщину-вамп»!

Но я, похоже, забыла о своей цели. Вместо советов всем брать уроки осанки, я хотела бы указать кандидаткам в манекенщицы способ добиться своей цели.

Запись на курсы в школу манекенщиц не является ни необходимым условием, ни, главное, условием достаточным. Прежде всего надо обладать даром, природной грацией, манерой держаться, инстинктивным стилем, который невозможно приобрести обучением. Советы служат лишь для приумножения природного капитала, а обязательные упражнения, предлагаемые в этих школах, знакомят с работой, которую от вас потребуют позже. Вступая в профессию, уже знаешь – испытано на себе, – что такое двигаться в салоне. Обучение позволяет исправить собственные ошибки, разумно распорядиться своим темпераментом. Это похоже на учебу дикторов, которые читают упражнения в микрофон, а потом прослушивают магнитофонную запись.

После обучения надо устроиться на работу. Несомненно, школа пристраивает лучших учениц, но стоит, набравшись мужества, стучаться в двери домов моды. В противовес общепринятому мнению, модельеры берут на работу и молодых соискательниц, но следует выбрать удобный момент: конец мая – начало июня или конец ноября – начало декабря, когда создаются коллекции, за месяц до позирования, то есть в момент создания и изготовления коллекций для показа в августе и феврале.

Действовать надо быстро, ибо есть риск прийти слишком поздно, когда «игра уже сделана», а модельер отправился на отдых: он берет две недели в июне и во время зимних праздников (Рождество и Новый год), чтобы обрести хорошую форму для преодоления сверхчеловеческих усилий, которых требует будущая коллекция. Вначале он принимает кандидаток в манекенщицы и организует дефиле, как режиссер устраивает прослушивания, чтобы отыскать исполнителя роли.

Как и в кино, самый опасный момент для дебютантки, если модельер с первой секунды втюрится в нее и сочтет гениальной, а потом положа руку на сердце и засучив рукава, станет утверждать, что придумает для нее самую лучшую коллекцию в своей карьере. Такие «волшебные сказки» случаются. Иногда более экстравагантные, чем все исключительные судьбы, придуманные в мечтах мадемуазель Дюпон[190], желающей любой ценой стать манекенщицей. Бывает, что этим избранницам нет нужды представляться модельеру. Последнему достаточно заметить ее на празднестве или у мадам Х. или у барона Y., чтобы за секунду воспламениться. Собственно говоря, вспыхивает молниеносная любовь, по крайней мере появляются все ее признаки, но любовь платоническая.

Ибо дальнейшее развитие карьеры происходит крайне редко. Возникает профессиональная идиллия. Она может длиться десять лет, пару коллекций, неделю или сутки. Удивительно хрупкий союз.

Не всегда надо быть красивой, чтобы поразить модельера.

Я встречала роскошных девушек, ни разу не вызванных в студию, где разрабатываются модели коллекции, а некоторые девушки-скелеты, которых все смертные считают плоскими досками, вдохновляют хозяина, иногда ему достаточно странной линии шеи, какой-то непонятной веселости или умиротворяющего спокойствия.

Горе новоявленным богиням, если позже модельер обнаружит у них неисправимый дефект. Лучше, чтобы разочарование наступило скорее. К примеру, модельер замечает, что не может облачить тело, которое считал сказочным, ни в одну ткань. Изгнанница-неофитка отделывается всего несколькими слезами. Большее разочарование ждет ее, если творец замечает свою ошибку накануне показа. Платья, с такой любовью и такими денежными затратами придуманные, его идол не может носить – они выглядят на ней мертвыми. Катастрофа! Надо внезапно аннулировать все, перешить за несколько дней на другую манекенщицу основные модели коллекции и сорвать картонную корону со вчерашней избранницы, оказавшейся вдруг безработной. Если она новичок в профессии, то может вернуться к прежним занятиям, но, если уже работала манекенщицей до того, как ее извлекла из тени внезапная страсть модельера, она остается без работы до выхода коллекций. И ей надо прожить несколько месяцев, прежде чем найдет новую работу.

Это, кстати, лишь один из недостатков профессии, имеющей и много прочих, куда более серьезных. К примеру, мы быстро достигаем возраста выхода на пенсию. Правда, не стоит считать, что наша карьера столь же коротка, как карьера боксера. Есть и сорокалетние манекенщицы. Кстати, мода предлагает несколько возможностей: будучи на вершине успеха, Софи стала журналистом моды; Беттина[191], оставаясь девушкой с обложки, создала трикотажные модели и занялась рекламой, пока не сфотографировалась с принцем Ага-Ханом[192]; директриса бутика Диора была манекенщицей у Фата, а директриса бутика Фата – бывшая девушка с обложки. Некоторые идут на радио, начинают петь, как Маги Сарань или Аннабель. Кое-кто выходит замуж, как Фабьенна, вышедшая за кинорежиссера… который снимает ее.

Я обещала не разрушать иллюзий, а потому не буду пока говорить o конце карьеры. Вернемся к началу. Если повезет, есть сотни способов стать манекенщицей. Если хотите услышать утешительную историю, расскажу свою собственную.

Я не училась ни в одной школе манекенщиц, но мой дебют можно назвать сплавом различных случайностей, о них я упоминала: подвернувшийся шанс, бездумная наглость девчонки, осмелившейся постучать в нужную дверь, и, наконец, свершившееся чудо. Чудо, которое следует превратить в повседневность… по крайней мере для тех, кто на вас смотрит.

Март 1940 г. Веселая Пасха в разгар странной войны. Я входила в компанию тех, кого в следующем году окрестили «Поколение J3», и мы решили устроить поездку в Биарриц, конечно с разрешения родителей.

Покрытые черной пылью после бессонной ночи в переполненном поезде, мы ранним розовым утром высадились на станции Негресс с карманами, полными отличного настроения.

Если хотите, молодежь Сен-Жермен-де-Пре[193] до появления понятия «Ученики Сартра[194]», мы еще не создали популярности кварталу Флор, но, сами того не зная, уже были теми бойскаутами экзистенциализма, которые после окончания пока еще разгорающейся войны предпочитали дышать спертым воздухом в подвалах, где будет греметь джаз[195].

А пока мы загорали, путешествуя по Серебряному Берегу[196], а его я знала как свои пять пальцев, а потому стала чичероне[197] веселой компании молодых людей, чей средний возраст не превышал девятнадцати лет. Молодые надежды: музыканты, художники, архитекторы с едва раскрывающимся талантом. Нам быстро пришлось обратиться к оставшимся в Париже семьям, чтобы продлить отдых, который, по нашему разумению, должен был длиться вечно.

Именно этот немного затруднительный момент, когда нашими единственными «золотыми» перспективами были роскошные закаты солнца, и выбрал меня Гастон Вьенер, пианист в одном из отелей, которому меня представили несколькими днями раньше. Он и изменил мою судьбу. Я нашла его визитную карточку в корзине для писем нашего небольшого семейного пансиона: он предлагал мне посетить филиал Жермены Леконт, которая в этот день представляла свою коллекцию. Одна из ее любимых манекенщиц в последний момент не смогла поехать с ней. Быть может, попробовать мне?..

У меня немного закружилась голова, пока мои друзья бесились вокруг в танце «сдирания скальпа»: с деньгами, которые я могла бы заработать, они видели себя на ближайшие полгода в «Карлтоне»[198]. Художники будут рисовать, музыканты сочинять… а я буду денно и нощно расхаживать в сказочных платьях. Немного успокоившись, они устроили мне восторженную овацию, когда я с отчаянно бьющимся сердцем отправилась на авеню Виктория, где вскоре открыла дверь магазина, показавшегося мне раем.

Первым моим впечатлением от Высокой моды были шиньон и гроза. Антрацитово-черный тугой шиньон – шиньон Жермены Леконт, которую я увидела со спины. Гроза – шквал ругательств в адрес судьбы. Так я нечаянно узнала, что ключи от чемоданов с коллекцией были потеряны, а потому, сжавшись и не произнося ни слова, приклеилась к стулу у стены, почти укрывшись за ширмой.

Подхватив эстафету отчаяния, служащие суетились, как муравьи в разрушенном ударом ноги муравейнике. Они по очереди терзали замки ключами всех форм и размеров, но их усилия ни к чему не приводили.

Речь могла идти только о поспешной глажке, торопливых примерках, манекенщицах из Биаррица, быть может, толстых, которых следовало просмотреть немедленно… Толстых! Ну уж нет!

Я была тоща, как уличная кошка, и столь несправедливое подозрение придало мне храбрости. Мой голос дрожал, когда я объявила о своем присутствии этому вихрю с хлестким шиньоном. Словно рухнула защитная стена, открыв меня всем взглядам. К своему великому ужасу, я вдруг очутилась посреди бело-желтого салона, который в любом другом случае показался бы мне восхитительным. И тут случилось чудо. В момент, когда проходила первую проверку, я словно услышала щелчок: атмосфера стала легкой, черный шиньон исчез, уступив место улыбке, ее я до сих пор не забыла. Ровные и блестящие зубы словно светились, наделяя обаянием лицо с тонкими чертами и острым взглядом.

Жермена Леконт подошла ко мне и в неожиданно добром настроении, подбодрившим меня, пошутила: «Нам остается только дождаться слесаря!» «Нам!» Честное слово, я уже стала частью Дома. Меня сразу покорила ее жизненная сила, и я уже была готова идти на смерть за эту крушившую препятствия личность.

Однако испытания только начинались. И когда чемоданы были наконец открыты, меня охватил страх. Быть может, я слишком высока, слишком тонка, излишне тоща… Или не так красива. Конечно, угловата, а быть может, и вовсе «дубина»… Почему бы и нет? Что Она подумает обо мне?

Не знаю, о чем она подумала, но взяла меня. Наверное, я достаточно сильно выпячивала бюст в чуть более просторных платьях или раздвигала юбки, сунув руки в карманы, чтобы администраторы, продавщицы и манекенщицы забыли о моих тощих бедрах… и краем глаза следила за их реакцией.

Опьянев от грядущей славы, я ринулась в «каморку» (так мы называли комнату девушек в семейном пансионе) и объявила о сумме гонорара, который показался нам колоссальным. Мне предстояло показывать коллекцию в «Карлтоне» в 17 часов, а на следующий день дважды в магазине. Нельзя было терять ни минуты. Подруги буквально насели на меня, сражаясь за право причесать и наложить макияж, хотя толком ни одна из нас не знала ничего, кроме пудры и едва заметного следа помады на губах. Они постарались так, что порог «Карлтона» в час файв-о-клок переступило чудовище с восточными веками и шевелюрой, похожей на торт первого причастия. Этим чудовищем была я и, несмотря на показную бесшабашность, совсем не походила на светскую львицу: сердце мое отбивало похоронный звон, а колени стучали друг о друга в – слава Богу! – невидимом чарльстоне.

Мне на помощь пришла добрая душа. Высокая, очень красивая и экзотическая брюнетка шепнула мне: «Думаю, у вас слишком простой макияж. Надо добавить туши и подкрасить ресницы карандашом. Позвольте, я сделаю все сама». Словно играючи, она изменила все, заменив довольно блеклую помаду на более яркую. Я приятно удивилась, когда мое лицо словно осветили. Я с удовольствием расцеловала бы милую девушку, рискуя повредить ее творение. Этот первый жест дружеского расположения привел к тому, что я никогда не отказывала в совете дебютантке. Многие из них, наверное, спрашивали себя, почему я с таким терпением учила их ходить. Благодарите высокую брюнетку, очень красивую и симпатичную девушку. Однако в тот день мне показалось, что дела мои шли плохо. Не хуже, чем обычно, но я еще не научилась со спокойствием и равнодушием переносить катастрофы последнего часа, когда каждый раз создается впечатление, что показ провалился. Волнение и драматическая атмосфера оказали на меня неожиданное действие – я успокоилась и сказала себе: «Тем хуже, если я столь жалко выгляжу, все кончено!» В этот момент мне сказали, что наша общая уборная называется кабиной и что у каждой из нас есть свой «попугай», то есть вешалка с именем, где радугой сверкали платья, которые предстояло показать.

Стоило мне бросить взгляд в щель между двумя ширмами, как у меня внезапно задрожала челюсть: огромный зал был переполнен. Я впервые в жизни не только почувствовала, как предательски стучат челюсти, но и была подавлена ужасной мыслью, что превращусь в мишень для насмешек толпы, запутаюсь в предательском шлейфе вечернего платья. Он завернется вокруг ног, превратившись в «русскую портянку», сразу лишит достоинства и поставит крест на едва начатой карьере манекенщицы. Я уже слышала смех в зале, а по вискам заструился пот. Ужас!

Я рассказываю обо всех, навсегда запечатлевшихся в моей памяти деталях, чтобы смягчить отчаяние дебютанток и показать им, что со страхом, как и со всем остальным, можно справиться… хотя мне до сих пор случается страдать от него.

А пока в голове билась лишь одна мысль – бежать. Прощайте, мечты о славе! Проскользнув позади Жермены Леконт, которая давала наказ пианисту, я могла бы сбежать… и обрести свободу! Я уже начала поворачиваться между двумя «попугаями», когда послышалось: «Мари-Жозе!» Катастрофа! Мари-Жозе, так зовут меня. Хозяйка звала меня, и я попалась как мышь в мышеловку с сыром!

– Послушайте, крошка, у вас красивое имя, но не можете ли подыскать что-нибудь покороче, что-нибудь ударное?

– Мне очень нравится Фредерика, мадам. Быть может, Фредди?..

– Жестковато – вы не похожи на неудавшегося мальчика, – но это соответствует моде.

Так родилась Фредди, в ту же секунду попавшая в мир моды. Я только что подписала моральный контракт и сменила шкуру: дрожащая Мари-Жозе стала бесстрашной и спокойной Фредди. А через секунду, представив себе реакцию родителей, я ринулась в бой. Я шла второй и имела время подивиться непринужденности «звезды», высокой брюнетки, которая так мило давала мне советы по макияжу. И вдруг поняла, как надо идти. В этот миг произошло нечто неожиданное, нечто невероятное. Залитая светом, который отделял меня от зрителей, я двигалась твердым и уверенным шагом, вращалась, улыбалась с какой-то отчаянной веселостью, которую сумела передать публике. Как мне сказали позже, у меня был вид девушки, пришедшей танцевать и развлекаться. Это была победа. Остаток вечера превратился в пьянящий вихрь. Жермена Леконт была настолько добра, что перенесла на меня часть успеха очаровательного костюма, который я представляла, и, как умелый игрок в покер, внезапно решила изменить распорядок показа моделей: самые красивые платья были повешены на моего «попугая», а продавщицы-костюмерши занялись только мною. В самом конце, во время представления вечерних туалетов, платье «Бабочка», представленное мною, побило рекорд криков «браво»: муслиновый мыльный пузырь и моя улыбка ребенка-вамп покорили две тысячи зрителей. И в кабине я стала центром внимания. Мой неожиданный успех создал опасность для других, ведь – это я поняла позже – я «украла» их модели. Манекенщица всегда привязывается к платьям, которые представляет, и с болью в сердце видит их на плечах другой. С тех пор мне часто приходилось испытывать на себе не всегда немые упреки. Но в тот день мне было все равно. Праздник подхватил меня: шампанское, обед со всей командой, удовольствие от встречи со «звездой»-брюнеткой, столь милой по отношению ко мне, возвращение глубокой ночью в «каморку», где заснувшие подруги показались мне едва расставшимися с детством, тогда как я за какие-то сутки повзрослела… Несколько бокалов шампанского подстегнули мечты o независимости, и, лежа с открытыми глазами и всматриваясь в темноту, я уже представляла себе свою новую жизнь – я начну работать.

Нет смысла стремиться в тиски буржуазной семейной жизни и выходить замуж за очаровательного и безобидного парня, «отличного во всех отношениях». Я буду путешествовать, начну жизнь, не завися от отцовского счета в банке.

Следующий день подтвердил – утро вечера мудренее. После нового показа коллекции я получила свой первый заработок, а Жермена Леконт предложила: «Фредди, заходите ко мне в Париже. Уверена, профессия вам нравится. Жду вас».

Оставалось только справиться с семьей. Мне хватило смелости завести этот разговор в разгар обеда с дядьями, тетками, кузенами и племянниками: «Я собираюсь работать».

Я ожидала грозу, но молнии меня не сразили. Более того, все заговорили о профессиях, которые могли мне подойти: помощница врача, секретарша писателя и так далее и тому подобное после получения соответствующих дипломов.

И никто не обмолвился о моде.

Уточняющих вопросов не последовало, поскольку все решили – ребенок капризничает, так как я неофициально была обвенчана с сыном крупного врача, и проблема моего будущего никого не волновала. Никого, кроме меня.

Первый этап: подсознательно ощутив, что его присутствие не входит в мои планы, мой жених оказался достаточно умен, чтобы вернуть мне свободу.

Второй этап: поскольку семья отправлялась на отдых, я нанесла визит Жермене Леконт, которая взяла меня на работу с первого августа, а потом набралась храбрости, чтобы объявить о своих планах семье. В отсутствие отца, занимавшего крупную должность за границей, я испытала на себе гнев деда. Опустим тяжкие подробности. Решение мое было окончательным: в тот день, когда начну работать у Жермены Леконт, я обрету свободу и поселюсь одна в небольшой студии.

Я вернулась в кабину. На этот раз настоящую кабину, но впечатление оказалось ужасающим. Как ребенок, заблудившийся в незнакомой среде, я поняла, что все придется начинать сначала. Мой апломб обернулся паникой, меня терзала неуверенность. Во-первых, за время отдыха я потолстела, и меня охватило отчаяние при виде расстроенной Жермены Леконт. Во-вторых, я вывихнула лодыжку и каждый вечер дома ревела горькими слезами от боли и разочарования, т. к. мой силуэт искажала эта уродливая нога с предательской припухлостью.

Я отдалась в руки массажистки, бывшей акробатки на трапеции, которая воспользовалась случаем, чтобы поделиться воспоминаниями о своей цирковой молодости: «С такой травмой, как у вас, я бы вернулась на арену!» – утверждала она, с силой терзая мою лодыжку. Я быстро отказалась от мысли внушить ей, что мода не цирк, а нога, похожая на колбасу, – настоящая катастрофа для манекенщицы. Она нагружала меня путаными воспоминаниями о детстве циркового ребенка и считала меня мокрой курицей, не слушая моих возражений.

Мысль, что Жермена Леконт нашла в себе смелости, чтобы довериться чудовищу, в какое я превратилась, и сегодня поражает меня. И все же она подготовила прекрасную и очень важную для меня коллекцию, давая возможность сидеть и отдыхать между примерками. Ее понимание и доброту, которые я испытывала всегда, я не забуду никогда!

Помогала мне и модельерша. Очаровательная баронесса Фукье, восхитительная и утонченная женщина. Ее природная веселость подбадривала меня, хотя, вопреки собственным оптимистическим заявлениям, я ощущала, как меня охватывает паника: буду ли я в форме в день показа?

Небо вознаградило меня за мужество и настойчивость.

Я худела день ото дня, и восхищенная Жермена Леконт считала, что меня все легче и легче одевать. И наконец, за двое суток до пугающей меня даты припухлость лодыжки исчезла, и я представила прессе свою первую коллекцию с прытью полукровки. Уф! Я не спотыкаясь сделала первые шаги в мире Высокой моды.

Я решила, что эти первые шаги не будут последними. Речь не шла о том, чтобы стать манекенщицей, ею надо было остаться. А это, несомненно, дело иное.

Пора признаться, что я забыла сообщить об одном обязательном качестве манекенщицы, тем более манекенщицы-звезды.

Я говорю о горделивости или, по крайней мере, некоторых ее зачатков. Она должна обладать чувством гордости, а отнюдь не тщеславием, источником насмешек. Пользу приносит только прекрасная оправданная горделивость. Почему бы и нет? Корнями моей гордости были независимость и только что обретенная свобода. Я на время ушла из семьи и начала самостоятельную жизнь, словно заключила пари. Это был почти вызов.

Мне надо было обязательно преуспеть, чтобы доказать, что я могу обойтись без буржуазного окружения, которое до сих пор помогало мне жить. В своем упорстве я черпала необходимую энергию, стараясь вырваться в основную группу и закрепиться в ней.

К счастью, я заручилась поддержкой друзей. Меня порекомендовали Жаку Косте, художественному редактору журнала l’Art et la Mode, который теперь с восхищением листала. Жак представил меня Жоржу Сааду, фотографу, он заполнял своими снимками целые номера. Тот познакомил меня со своей женой, директором журнала, и оба уже на следующий день впрягли меня в работу. Я с радостью нашла в следующем номере себя почти на каждой странице, и с тех пор Жорж Саад регулярно публиковал восемь – десять, а то и больше моих фотографий. Если только я не была в отъезде.

А я много путешествовала, вскоре став летучей манекенщицей. Прекрасный термин, соответствующий моей любви к свободе, потребности к движению. Отказываясь от эксклюзивного контракта с каким-либо Домом моды, летучая манекенщица порхает от одного к другому и перелетает из столицы в столицу. День в Рио-де-Жанейро, неделя в Лондоне, потом Стокгольм.

Но нельзя слишком удаляться от Парижа, теплицы у перекрестка дорог для манекенщиц.

Перед тем как продолжить, надо вымести сор, убрать лжеманекенщиц, которые могут быть лучшими или худшими, но не имеют ничего общего с Модой.

Старлетки в постоянном поиске контрактов, завсегдатаи коктейлей без особых занятий, фотографы-репортеры называют их манекенщицами одного снимка. «Мисс Такая» и «Мисс Сякая», с этими фотомоделями нам не по пути. Настаиваю на этом, хотя многие несведущие люди не видят между нами особой разницы.

Я знаю, Пралин согласилась однажды участвовать в конкурсе на звание Мисс Синемонд, но она думала о прелестях путешествия в Голливуд, а главное, о рекламных преимуществах, которые повлияют на ее статус после этого забавного приключения. Она прежде всего оставалась манекенщицей Высокой моды. И какой манекенщицей!

Знаю, есть «поющие манекенщицы», как Аннабель или Маги Сарань, и «манекенщицы-парашютистки», как Колет Дюваль[199], но первые две уже давно расстались с модой ради певческой карьеры, а третья не столько манекенщица (ох уж эта реклама!), сколько превосходная и мужественная парашютистка.

Я тоже занималась телевидением и даже снималась в кино, но всегда возвращалась в свою кабину.

Нет! Истинная манекенщица есть прежде всего манекенщица-профессионалка, и молодым девушкам, мечтающим стать таковой, должно серьезно вдуматься в это слово, а уже потом придумывать себе неизвестно какой искусственный рай. Иначе они рискуют стать «манекенщицей» на площади Пигаль: именно так держатели ночных заведений называют обнаженных женщин в своих показах для заграничных туристов.

Ныне и наша профессия не относится к древнейшим, хотя вскоре будет праздновать свое столетие. Нашим «изобретателем» был Чарльз-Фредерик Ворт, первый из династии Вортов. До него модели клиентам показывали на куклах. От фламандского «moeneken» или «manneken» – «маленький человек».

У великого Чарльза-Фредерика возникла идея шить платья по меркам своей жены и отправлять очаровательную мадам Ворт на бега, на аллеи Булонского леса и даже в свой магазин, когда его посещали клиентки. Она и была первой манекенщицей. Очень быстро обычай вошел в привычку, и «девочек из магазина» – еще одно красивое название, напоминающее об эпохе, когда шуршали платья с турнюрами, – просили показывать модели покупательницам. После этого специалистам поручили «представлять коллекции», как обычно говорят, а за девушками сохранили название – манекенщицы.

Сегодня нас во Франции тысяча двести, почти тысяча из которых обосновалась в Париже, но состав их столь же неоднороден, как и толпа новобранцев во дворе казармы. Прежде всего из-за разницы в зарплате: дебютантка зарабатывает двадцать пять тысяч франков в месяц, а некоторые звезды – увы, крайне редкие! – оплачиваются фотографами по десять тысяч франков за час. Скажем для ясности, месячная зарплата манекенщицы колеблется от двадцати пяти до шестидесяти тысяч франков. Уже вижу гримаску какой-нибудь малышки Жизель из Каркассона или Сюзанны из Менильмонтана, которая мечтает красоваться целыми днями в тафте или мехах. Ей придется работать десяток лет, не потратив за это время ни сантима, чтобы купить себе одну норковую шубку из коллекции. Такова суровая правда жизни.

Однако эта зарплата, равная зарплате почтовой служащей, к счастью, компенсируется некоторыми преимуществами профессии. К примеру, участие в прибыли: сумма от пятидесяти до двухсот франков в зависимости от Дома, которая ежемесячно выплачивается манекенщице за каждую проданную модель из ее коллекции. К концу месяца набегает до нескольких тысяч франков. Производственная премия. С другой стороны, модельер заключают договоры, чтобы мы могли раз в неделю бесплатно посетить парикмахера или получить косметические товары. И наконец, позирование для фотографий, особенно в период представления коллекций. Оплата производится двумя способами: либо почасовая (от четырех до пяти тысяч франков), либо за каждый снимок в отдельности (тысяча пятьсот франков за первую фотографию при каждом перемещении и тысяча франков за каждую следующую). Некоторые иностранные фотографы – о, магия валюты! – часто платят по две-три тысячи франков за снимок. За месяц набегает весьма приличная сумма: Жизель из Каркассона и Сюзанна из Менильмонтана могут сменить недовольную гримаску на улыбку.

Но не будем, однако, преувеличивать, ибо фотографы нуждаются в нас всего треть года. Остальное время надо жить, используя сбережения, поскольку зарплаты редко хватает до конца месяца. Ведь мы не можем устоять перед искушением в момент скидок, если хозяин позволяет купить за тридцать – тридцать пять тысяч франков платьице, которое мы так часто носили в салоне. И с восхищением показываем всем… после его оплаты (только один или два крупных дома бесплатно предлагают в конце сезона своим манекенщицам одну из моделей).

К тому же подобное безумие доступно не всем. К примеру, «функционеркам». Я называю так манекенщиц, которые ежедневно приходят в кабину, словно на службу в министерство, чтобы усесться за свой стол. Зная всю подноготную профессии, они, быть может, не обладают искоркой гения, но служат надежным резервом. Как официанты, с блеском жонглирующие полными подносами над головами клиентов.

Модельер может быть спокойным: они умеют правильно снять манто или без паники спуститься по лестнице. Они исполняют свою работу, как истинные ремесленники. Более того, они очень полезны во время представления, позволяя публике отдохнуть между двумя яркими показами. Они надежны, если не произойдет чего-то непредвиденного, и могут долгое время работать в одном и том же Доме, но не позируют для фотографий или делают это крайне редко, а потому могут рассчитывать только на свою зарплату.

Имея тысячу франков в день, они считают подарком столовую, если она имеется, поскольку хозяин частично содержит ее, что позволяет очень дешево питаться. К примеру, у Диора тысяча человек в день платят за обед от восьмидесяти до ста восьмидесяти франков в зависимости от заработка, и к толпе мидинеток часто присоединяются такие манекенщицы. Именно для них и всяческого рода неудачниц организована касса взаимопомощи, президентом которой была Лаки[200], «звезда» у Диора. В ее членах состоит примерно шестьсот человек, они ежегодно вносят по две с половиной тысячи франков и пользуются солидными преимуществами: бесплатная медицинская помощь, выплаты из фонда взаимопомощи, пособие десять тысяч франков при рождении каждого ребенка… Также могут полностью оплачиваться некоторые эстетические операции, необходимые для выполнения профессиональных обязанностей. Нет смысла уточнять, что взносов не хватает и приходится прибегать к помощи богатых дарителей или организовывать благотворительные праздники, где, конечно, принимают участие модельер и манекенщицы-звезды. К тому же касса играет роль бюро по трудоустройству, куда записываются безработные манекенщицы или обращаются хозяева, которым необходимо обновить кабину или просто пополнить команду для заграничного показа.

Я сочла необходимым пойти на скучное перечисление подробностей и цифр, чтобы показать, это сознательно выбранное мною дело стало моей настоящей профессией. Здесь нет места периодически появляющимся красивым бездельницам, считающим, что стоит им только явить себя миру, чтобы затмить всех остальных, что главное в работе богато одеваться по двадцати раз на дню, а остальное время ухаживать за ногтями. Такие горе-манекенщицы, кстати, быстро исчезают с подиумов, но им на смену приходят новые претендентки, мешающие настоящим манекенщицам, кто хорошо работает и быстро создает себе прекрасную репутацию в нашем крохотном мире моды.

Поверьте, надо обладать мужеством, чтобы удержаться на плаву. Вы целый час торчите на берегу Сены, на скользкой набережной между двумя мостами, куда врывается «милый» февральский ветерок. Вас то и дело просят увеличить декольте муслинового платья, и вам приходится проявлять невероятную выдержку, чтобы не обругать последними словами закутанного до бровей фотографа, который жалуется, что у него окоченели кончики пальцев, а вас попрекает «не очень натуральной улыбкой». Вы превратились в айсберг, знаете, что у вас под макияжем синее лицо, но вам все равно необходимо изобразить настоящую весеннюю улыбку. Трагикомедия возобновляется через полгода с пыткой в виде меховой шубы под августовским солнцем.

Весь год ваше тело в кровоподтеках от уколов булавок или ударов ножниц, но с лица не сходит неизменная улыбка, более или менее скрывающая ваше желание кричать или кусаться. Конечно, звездам положены весьма приятные компенсации. Именно здесь возникают те пресловутые десять тысяч франков в час, о которых мечтают дебютантки. Оказии случаются, но редко и в основном для иностранных манекенщиц, чей утонченный стиль больше всего устраивает международные журналы. Я не вижу никого, кроме сестер Паркер – Дориан[201] и Сьюзи[202],– получавших от пяти до восьми, а иногда и десяти тысяч франков за час. Но следует признать: они так неординарны!

Поскольку девушка с обложки не имеет коллекции для показа, она может позировать для двадцати фотографий в день и возвращаться вечером домой с набитым кошельком. Еще больше платят за рекламные фотографии, но для них позируют девушки с обложки, специализирующиеся в этом жанре, и они никогда не появляются в салонах. Здесь нет официальных тарифов, и все зависит от договора между хозяином и манекенщицей, от минимума в пять тысяч франков до пятидесяти тысяч франков и более за целую серию.

Девушек с обложки, считающихся также манекенщицами моды, можно назвать по пальцам одной руки: Мари-Тереза и Женевьева[203] у Бальмена, Лаки у Диора, Патрисия у Фата и несколько других. Зачастую те, кто гонится за двумя зайцами одновременно, теряют в одном, чтобы выиграть в другом.

И причина тому проста: требования к манекенщице кардинально отличаются от требований к хорошенькой девушке с обложки.

Манекенщица – это непринужденность, грация. Красота, если она есть, не мешает, но не обязательна. Куда более важны движение, ритм.

Чтобы стать девушкой с обложки – пусть мне простят сей наивный подход, – надо быть фотогеничной, иметь что-то такое, из чего объектив творит чудо. И здесь красота не помеха, но она менее полезна, чем некая форма лица, притягивающая свет, или некое умение принимать позу, подчеркивающую ваши достоинства. Красивая или уродливая (почему бы и нет?) девушка с обложки должна быть лучше на снимке, а не в жизни, для этого она и существует.

Я не могу забыть одну специалистку этой застывшей красоты, которая однажды захотела участвовать в дефиле. Неуклюжая походка, мертвые руки, громадные ноги. Истинная катастрофа! Худоба некоторых американских девушек с обложки поражает. Фото полнит, я это знаю, но не до такой же степени!.. Наши французские декольте куда женственнее!

Девушки с обложки чаще всего бывают иностранками: англичанками, американками, голландками, немками или скандинавками. Они приезжают под предлогом отдыха в Париж и десятками приходят к фотографам, приводя их в экстаз. От сезона к сезону они проходят по всем адресам и регулярно получают свою маленькую «работу». А их манеры!

Прежде всего, девушки не говорят по-французски или едва лепечут – это льстит некоему снобизму фотографов – и весьма капризны. Их поведение внушает уважение и восхищает всех… на некоторое время.

Будем справедливы, их лица отличаются от наших, они типичны, иногда довольно странны и невероятно фотогеничны. А превосходный макияж сглаживает все недостатки. Кроме того, эти модели требуют целые состояния за свои услуги. Весьма хитрый способ поддерживать свой статус. Однако такие перелетные птички властвуют не столь долго, как те, кого называют манекенщицами-звездами или ударными манекенщицами, которым предлагают представлять самые лучшие модели.

Прибывшие со всех концов света, они представляют расы всей земли, истинную ООН элегантности, и иногда им удается соединиться в идеальный коктейль, где каждая из них в отдельности и все вместе превращаются в типичную парижанку.

Лаки, самая «экзотичная» из француженок – чистая бретонка. Патрисия от Фата – испанка по отцу: у нее лицо андалузской мадонны. Гислен от Магги Руфф – очаровательная голландка, вышедшая замуж за французского фотографа. Алла от Диора также вышла замуж за фотографа, но она… маньчжурка, а ее муж настоящий польский граф. Стелла Марэ – франко-американка, пятьдесят на пятьдесят. Итальянка по происхождению Стелла Данфрей – красавица-брюнетка. Как и Терезита Монтес, родившаяся в Сан-Доминго. (Жан-Пьер Омон женился на ее сестре Марии, киноактрисе.)

Кого еще указать? Симону, Капусин, Беттину, которая приехала из глубокой провинции и поступила к Жаку Косте, где ее вскоре обнаружил Фат, сотворивший из нее чудо. Как он же превратил в настоящую богиню Луизу, уже сделавшую карьеру и чей статус, благодаря этому кудеснику, меняется день ото дня. Он также громогласно требовал, чтобы ему отдали Софи, миниатюрную манекенщицу от «Эрмес»[204], ставшую королевой его кабины. Наконец, я должна сказать о несколько иной профессии, а именно о профессии летучей манекенщицы. Их называют летучими, поскольку они не связаны ни с каким Домом. И они действительно летучие, поскольку половину жизни проводят в самолетах и много работают за границей. Такой стала и я. Необходимые условия: иметь известность, номер телефона и заграничный паспорт. Тогда только остается ждать вызова:

– Алло! Мы сегодня передадим вам билет в Осло. Вам заказано место. Полетите одна.

– Алло! Филиал Диора в Кассе. Можете ли через десять дней показать коллекцию и остаться на неделю, чтобы отправитьсяв Танжер и Марракеш? Да? Прекрасно. Билет будет ждать вас у Диора завтра во второй половине дня.

– Алло! Не могли бы вы освободиться и показать коллекцию перед прессой? Нет, пока нет? Перезвоните во второй половине дня, рассчитываю на вас.

– Алло! Три дня в Хельсинки…

– Алло! Алло! Алло!..

Иногда обуревает желание перерезать провод, но на самом деле меня восхищает такая перегрузка: значит, дела идут…

У дебютантки не так много возможностей, чтобы, пройдя от «девушки с обложки» до «функционерши» и летучей манекенщицы, увидеть реальное воплощение своей мечты – стать манекенщицей-звездой. Прежде всего желание успеха у нее должно быть несокрушимым, и она должна выжимать из своего дара все возможное, не допуская ни малейшей оплошности. Это основа, но можно ли с первой минуты узнать, у кого есть закваска манекенщицы-звезды?

Все зависит от обстоятельств первой пробы. Невозможно судить об актрисе-дебютантке по тридцатисекундному прослушиванию в присутствии трех человек, чье решение может изменить ее жизнь, когда ей дают на прочтение неизвестный текст. Также невозможно оценить и кандидатку в манекенщицы в пустом салоне в присутствии нескольких, зачастую враждебных, продавщиц с их слишком пристрастным суждением. Даже закаленная манекенщица не в силах продемонстрировать свой талант, сделав «четыре шага в облаках».

Чтобы раскрыться, ей нужна публика, живая атмосфера салона, свои собственные модели. Но бывает и наоборот, и немногочисленная публика смущает меньше, чем сборище людей в дни показов, окружающих подиум с трех сторон. Обычно, чтобы отыскать будущую модель в толпе незнакомок, надо несколько раз погонять их по подиуму, внимательно приглядываясь к тем, кто вызывает интерес. Не хвастаясь, должна сказать, что я редко ошибалась, когда случалось предсказывать судьбу той или иной неофитки: есть какая-то особая манера в открывании двери, в появлении в салоне. Кроме того, есть знаки. Сара Бернар говорила, что страх есть признак таланта, а потому нередко и хороших манекенщиц смущает пытливый взгляд хозяина. Нарочитая небрежность, излишняя подсознательная непринужденность не всегда бывают козырями для дебютантки.

Еще один знак – все, кто имеет определенный талант, с первых минут страстно влюблялись в профессию. Наверное, именно это и называется призванием.

Если помпезные слова вас пугают, добавлю, что существует некоторое количество приемов, позволяющих «прожить» коллекцию, а не просто «представить» ее, стать властелином имеющихся средств и полного их использования. Это, должно быть, именно то, что называют профессионализмом.

С первого мгновения появления в салоне я ищу среди приглашенных первого ряда того, кто смотрит на меня с симпатией и будет поддерживать в течение всего дефиле. Весьма эффективный прием. Но никогда не смотрите на мужчину. Предвижу снисходительные улыбки, но, простите меня, я весьма далека от любого намека на вольность. Только хочу сказать о психологической ошибке, которую не следует допускать: пытаясь справиться со страхом, ищите в толпе взгляд мужчины, а не женщины. Иначе в девяти случаях из десяти вы рискуете вызвать раздражение закон ной супруги или любовницы данного господина, что может иметь тяжелые последствия. Женщина начинает нервничать, теряет желание покупать, находит платье уродливым, удаляется, возвращается одна или не возвращается вовсе. Такое случалось.

А еще лучше, если сам мужчина пытается поймать ваш взгляд. Искусство состоит в том, чтобы уклониться от него, не вызвав раздражения: не стоит гасить эйфорию, которая некоторое время спустя заставит его написать в чековой книжке сумму с несколькими нулями. Надо даже подогреть это желание, изобразив радость. Но не улыбайтесь ему слишком открыто.

Речь идет о моем личном мнении, его разделяют не все. Некоторые модельеры требуют от манекенщиц полной невозмутимости, лица с застывшими чертами. Другие хотят видеть постоянную улыбку. Для меня главное не выглядеть так, словно я тащу за собой воз неприятностей, а потому нет нужды демонстрировать застывшую гримасу от начала до конца показа коллекции: дурацкий прием, порождающий монотонность. Нет, думаю, самое лучшее – украсить мизансцену каплей юмора, смягчить высокомерный вид легкой улыбкой, словно подмигивая публике, которая расслабляется, видя, что красивая девушка, крутящаяся у нее под носом, не принимает себя всерьез, и польщена, что ее берут в сообщницы. Нужна улыбка, та сказочная и живая улыбка, без нее манекенщица превращается в соломенную куклу.

Однако не все заключается только в лице. Важную роль играют и ноги. Надо уметь ходить, прекрасно понимая, что нет единственного способа ставить одну ногу перед другой, единственного трюка, заученного раз и навсегда. Есть десять, двадцать, тридцать шесть способов ходить. Почти столько же, сколько и манекенщиц.

Вспоминаю, как один любезный журналист выбрал меня для серии фотографий. Меня позабавило и поразило, как мой стиль был буквально разобран по косточкам этим «техником», лучше меня знающим мою манеру ставить пятки, поворачиваться, начинать движение. Надев простенький костюм с юбкой в обтяжку, я шла с решительным видом одновременно деловой женщины и женщины со вкусом. В просторном коктейльном платье из органди мой спортивный силуэт стал более женственным, приобрел некую жеманность. Нежный вид, округленные жесты, свободные руки и укороченный шаг. К вихрю вечернего платья я добавила презрительно выпяченную губу, взгляд свысока, вздернутый к люстре подбородок, прямую шею, словно торчащую на вершине феерически широченной юбки. Все это просто, но, когда представляю одно из этих чудес, не могу не вспомнить об известном примере – покойной королевы Марии[205] – да простит меня королевский дом Великобритании, – самой царственной, самой стройной из властительниц. Этот пример должен служить основой для многих дебютанток.

Я всегда подозревала, что привычка носить корону придает осанке истинно королевское достоинство, пока моя мысль не подтвердилась. Во время коронации молодой королевы Елизаветы[206] модельеры создали роскошные придворные платья, а некоторые из них надели на наши головы небольшие, усыпанные бриллиантами короны, похожие на те, что носят балерины. Именно тут стало понятно, насколько этот крохотный аксессуар меняет поведение, придавая осанке невероятное величие. С тех пор я частенько прогуливалась с воображаемой короной на голове.

Носить императорские кринолины не самое трудное дело. Настоящей проверкой для манекенщицы-профессионалки считается простенькое платьице. Оно выглядит пустяковым, но клиентке, иногда не очень опытной, надо дать понять, что такая внешняя простота достигается искусством, а диктат хорошего вкуса требует серьезной работы ума. В зависимости от модели необходимо показать веселое настроение, молодость, исключительную живость движений или, напротив, рассчитанную медлительность, дающую возможность увидеть модель, а потом оценить детали качества или умелого кроя. Эти модели требуют серьезного подхода, именно такие платья пользуются наибольшим спросом. Их покупают чаще, чем вечерние платья в обтяжку, вышитые или усыпанные блестками от опушки подола до воротника. Роскошные наряды создаются для того, чтобы ослеплять журналистов и с блеском заканчивать показы за границей. Даже покупатели-миллиардеры не всегда готовы платить миллион за одну-единственную модель, и, если эти «безумства» часто остаются непроданными, мы знаем, что нас в этом не упрекнут. Напротив, наша помощь должна привлечь внимание клиенток к простым платьям или костюмам. И если их крой внешне ничем не примечателен, только мы можем вызвать интерес к ним, иногда заканчивающийся подлинным театральным триумфом.

Заурядное (внешне) пальто скрывает эффектное платье? Пройдите по подиуму с видом истинной скромницы, а потом внезапно распахните пальто, показав сверкающий фасад. Шок должен вызвать вздохи удивления, восклицания и зачастую «браво». «Мы их поимели!» в очередной раз.

С мехами применяется та же тактика, но используется особый стиль, более веский, отличный от привычного для моды. Он меняется от одного меха к другому: движения более размеренные, спокойные, точные жесты… Кроме того, надо знать, сколько стоит то, что у тебя на плечах, чтобы воспользоваться неизменным принципом торговли – поднять ценность посредственного меха и заставить забыть о цене других.

Все делается ради того, чтобы клиентка сказала: «Это манто не так дорого, но как выглядит!..» – и не отказалась от недоступных зверьков, вроде норки или соболя, приобретение которых тормозит покупку загородного дома. Показанные с нарочитым безразличием, эти меха как бы дешевеют – сколько? – в глазах дамы и иногда ее мужа, он говорит себе: «В конце концов! Почему бы и нет?»

Самый прекрасный урок показного презрения к этим пушистым состояниям был нам приподнесен как-то вечером, кажется в «Спортинг Монте-Карло», манекенщицей Пралин, которая дефилировала для Бальмена и сбросила на пол манто из белой норки, даже не удостоив его взглядом. Эта минута стала для нас легендарной и теперь стала частью нашей «Песни жеста». Такое мгновение само по себе стоит победы и подстегивает нашу любовь к профессии.

К особому стилю показа адаптируются не только наши силуэты и ритм походки, но и наши лица. Значит, и макияж, а вернее, макияжи. В основном благодаря фотографиям дебютантки учатся дозировать количество косметики, и всегда поучительно с пристальным вниманием изучать и оценивать опубликованные снимки или подготовленные к печати клише.

Такая работа невозможна без соответствующих средств. Мы весь год таскаем с собой огромные баулы, чемоданы и косметички с запасом карандашей для ресниц, светлых или темных пудр, туфель, перчаток и целого набора губных помад, оттенки которых нас просят менять до бесконечности внимательные к деталям художники.

От намека на грим до вызывающего макияжа: целый мир вариантов, смысл которых могут передать лишь тонкости китайского языка. Так считают многие. Очевидно, нет ничего особенного в том, чтобы менять свой облик по шесть раз в час.

Знаю, девять женщин из десяти обожают краситься, но готова поспорить с любой из них, что сорок восемь часов работы в нашем ритме надолго отучат их от этой вредной привычки. Тем более что надо менять и поведение и подстраиваться к вкусам, привычкам и даже мелким «маниям» различных фотографов. Исходя из того, что нам надо показать пятнадцать или тридцать моделей в день с разными фотографами, пресловутое «сейчас вылетит птичка» становится для нас истертым образом. Вот почему нам случается возвращаться домой в полночь, а то и в два часа ночи, не успев позавтракать и пообедать, а рухнув в постель, страдать от бессонницы, когда тиканье будильника ежесекундно напоминает, что его звон выдернет нас из-под одеяла ровно в семь утра. Переутомление не освобождает от улыбок перед фотографами. Необходимый для длительного успеха «трюк» – никогда не признаваться в усталости и даже не давать намека на нее. Не запрещено немного поплакаться в кабине – это расслабляет, – но, переступив ее порог, надо поднять моральный дух на высшую точку. Фотографии получаются лучше, а… фотографы вспоминают о вас, когда начинается представление новой коллекции.

Если у меня нервы на пределе, я раздражена, опустошена, достаточно двух-трех грубых шуток, чтобы в облаках появилось просветление. Гроза проходит без грома и молний, фотограф, ассистент, редакторша расслабляются, и работа становится удобоваримой.

В заключение скажу, мне случалось – слава Богу, не часто! – терять самообладание. Так было, к примеру, с Филиппом Потье[207]. Всегда внешне безупречный парень, благовоспитанный, ростом чуть выше среднего. Редкие волосы, птичья шея, умный взгляд, постоянно в поиске, как объектив фотокамеры, но, на мой взгляд, отягощенный крупным недостатком – он страдал исключительной нервозностью. Подобный недостаток раздражает любого, когда слышится до удивления грубый тон в разговоре с женой, идеальным помощником фотографа.

Мы работали вместе уже несколько лет, когда мне не понравился сделанный им портрет. Кстати, прекрасная фотография, а у Филиппа Потье таланта хоть отбавляй, но из-за освещения мое лицо стало неузнаваемым. Я решила забыть о своем небольшом разочаровании, а главное – никогда не упоминать o нем, но на следующую встречу он пришел в большем, чем обычно, раздражении. Невезение! Мне не хотелось слушать мелкую супружескую перебранку, нашпигованную кисло-сладкими объяснениями. Все, кто работает в мире моды, знают, что эти двое обожают друг друга, а их перепалка лишь своеобразный способ показать свои взаимоотношения. Но в тот день интуиция подсказала мне, что он и его всегда очаровательная жена вели себя отвратительно. Ожидая установки света, которая никак не удавалась, я вспылила и отыгралась за свою усталость, просюсюкав всем понятным тоном: «Стоит ли тратить столько времени, если ваши снимки будут столь же неудачными, как и прошлые».

Эти пустяковые упреки были услышаны, и тут же последовал резкий ответ:

– Попросите о замене, если вам не нравится позировать для меня.

– Я пыталась, но никого не нашла.

Короткий диалог на этом прекратился, но наши отношения постепенно охладели. По крайней мере, на время, ибо я вернулась к нему, и если мне не всегда удавалось на его снимках узнать себя, то только потому, что он откровенно приукрашал меня!

Я давно признала, та пресловутая фотография, не понравившаяся мне, страдала главным недостатком – я на ней не присутствовала в достаточной мере! В то время я была еще слишком молода и довольно тщеславна. Сегодня сержусь на себя.

Таких слов не пришлось выслушивать Люсьену Лореллю[208], составляющему со своей женой одну из самых очаровательных пар, какие мне доводилось встречать. Потерян счет прекрасным снимкам, которые он сделал с меня. Увы, он оставил моду ради рекламы и творит чудеса в своей студии цветной фотографии. Вдумчивый художник, он работает со священной медлительностью, считая, что на пути к совершенству нельзя нестись как болид[209]. Каждый новый снимок для него есть возможность удовлетворить свой изобретательский гений: необычная мизансцена, неожиданное освещение, иными словами – все, что может улучшить его стиль.

Удивительно слышать, как этот человек, использующий свет, как музыкант ноты, говорит о своей профессии. Его мягкое лицо расцветает, низкий голос становится глубоким, а немного растрепанные волосы, нечто среднее между светлым и белым, словно притягивают к себе свет. И тогда, готова поклясться, мой зрачок превращается в объектив, в котором я незаметно и с удовольствием меняю диафрагму. Именно этот момент выбирает мадам Лорелль, чтобы в зависимости от цвета неба подать чай, портвейн или белое вино.

Такой же светлый, хотя и совершенно иной, фотомодель-бой и фотограф моды: муж Аллы, знаменитой манекенщицы Диора. Их пара – контраст удивительной красоты. Насколько Алла, тибетка или маньчжурка, похожа на фарфор эпохи Мин, темноволосая и нитеподобная, настолько же великолепен ее супруг, польский граф, знатный красавец, высокий, светловолосый, с загорелым лицом, на котором драгоценной эмалью сверкают незабудковые глаза, что не мешает ему делать превосходные фотографии.

Не хотелось бы расставаться с фотографиями портретистов – кого-то я наверняка забыла, – не упомянув о своем лучшем друге-фотографе Жорже Сааде. С ним мне поистине хорошо, не потому что он требует меньше других от манекенщицы. Напротив, его поиски мизансцены зачастую длятся очень долго и крайне утомляют.

Но он обладает даром восхищать меня. Высокий, почти лысый, он всегда носит шотландский пиджак, покорный его движениям. За стеклами очков смеющиеся глаза, рот никогда не теряет усмешки, а его акцент – славный акцент – оживляет разговор. Жорж лучится добродушием, человечностью. Исключительно музыкальный человек, он, говорят, – виртуоз виолончели, и мы оба сожалеем, что тирания расписаний самолетов, уносящих меня в разные концы планеты, до сих пор мешала мне побывать на одном из его музыкальных вечеров.

Я немного пристрастна к нему, но по праву, поскольку именно ему я обязана своим первым шагам в закрытом мире Высокой моды.

Если в излишних подробностях изложила свои встречи с фотографами, признаюсь, что я – их должница.

Не столь дружеские наши отношения с рисовальщиками. Позирование для них – работа унылая и мелочная, вызывает дополнительную усталость, а в конце концов не приносит никакой или почти никакой славы и выгоды. Чаще всего они приходят утром или после показа коллекции во второй половине дня и публикуют свои наброски в одном или нескольких французских и иностранных журналах.

Обычно им позируют новички или дублерши, а мы, завидев их, укрываемся в телефонных кабинках или ссылаемся на встречу с фотографом, чтобы избежать этого испытания.

Стояние на месте, которого требует от нас их работа, настоящий измор: ноги затекают, все тело начинает болеть, поясницу сводит судорога, а перегруженная нервная система получает новый удар. Мы зажимаемся, превращаясь в подушечку для булавок, и на некоторое время лишаемся рефлексов.

Манекенщицы-звезды, к счастью, быстро прерывают этот кошмар. Если только речь не идет о трех-четырех знаменитых рисовальщиках, таких же звездах, как Эрик или Грюо[210], кстати людей очаровательных и полных внимания. Зная, насколько позирование утомительно, они устраивают перерывы, чтобы мы могли подвигать рукой или головой, и без нашей подсказки угадывают момент, когда возникает желание «сменить ногу».

Если фотографы и рисовальщики требуют от нас терпения и железной выносливости, то что говорить о наших взаимоотношениях с клиентками, по крайней мере с некоторыми из них, которые разыгрывают невероятные спектакли. Испытание иногда не столь продолжительное, но действует зачастую угнетающе.

Из удивительной галереи феноменов я вспоминаю об одной накрашенной, как клоун, американке, слегка безумной бабушке возрастом далеко за шестьдесят. У нее была довольно невинная мания – всегда выбирала самые «юношеские» туалеты из коллекции. Однажды я демонстрировала ей коктейльные платья, очень строгие и шикарные. Они ее не трогали. Внезапно, после часа дискуссий, она увидела молоденькую манекенщицу, которая шла по салону после сеанса позирования рисовальщику.

«Вот оно. Очаровательно!» – воскликнула она, преобразившись. «Оно» было чудесным платьем с воланами и крупными бантами на плечах. Наша избалованная бабуся в экстазе заказала его, но с кроваво-красным набивным рисунком. Даже самый крепкий бык рухнул бы от апоплексического удара!

Другие случаи, которых следует опасаться, происходят со звездами театра и кино, чья обидчивость часто ставит всех в затруднительное положение. Однажды я должна была позировать для совместной фотографии с кинозвездой, столь же красивой, как и знаменитой, ею восхищались все, видевшие ее на экране. К несчастью, она не предусмотрела, что я была высокой, а она нет. Неудобство ситуации она оценила сразу. Стоило взглянуть на меня, как ее лицо застыло. Последующие минуты оказались испытанием для всех: для нее, так как она без особой надежды пыталась показать себя; для меня, так как я безнадежно старалась выделить ее, отступая на задний план. А фотограф, ко всему прочему, видел, что актриса не умеет позировать. Вдруг у нее возникла идея, которая покончила со всеобщим замешательством: «Думаю, более занимательным будет, если я встану на колени среди вороха развернутых тканей. А вы – встанете рядом со мной». Ее решение было принято, но ни один из снимков никогда не был опубликован, а позже я узнала, что она воспротивилась публикации.

Не хочу быть несправедливой: среди актрис есть очаровательные женщины. К примеру, Симона Ренан, самая грациозная и красивая.

И признаюсь в своей большой любви к Марлен Дитрих, которая вызывает в наших салонах симпатию за свою обходительность и простоту. Однажды она сделала мне приятный комплимент:

– Фредди, у вас шея а-ля Модильяни[211].

– Мадам, вы не в силах оценить удовольствие, которое мне доставили. До сих пор меня сравнивали только с лжетощими и нитевидными моделями Жан-Габриеля Домерга[212].

Она добавила мне радости и смущения, сказав, что я «совершенно в своем жанре», и заказала несколько платьев из представленных мною. Она и не подозревала, что с пятнадцати лет была моим женским идеалом. Моя скромность в тот день подверглась суровому испытанию.

Что касается светских женщин, они очень красивы и зачастую более просты, чем старлетки, которым не хватает рекламы.

Нет ничего лучше герцогини с ее непринужденностью или даже принцессы, как Бегум[213], которая каждый раз по-дружески приветствует меня: «Добрый день, Фредди», – в Довилле, Биаррице или Каннах во время торжественных показов. Бывшая королева красоты, она с успехом может выступать и сейчас – настоящая дама, высокая (даже выше меня), с исключительным достоинством. Обладая редким вкусом, она умеет выбирать платья. Я была горда, когда она заказала несколько моделей из «моей» коллекции.

В отличие от крикливых выскочек, настоящую светскую женщину создает не объем перемещаемого ею воздуха. Примером истинно великой дамы может служить графиня Парижская[214]. Как-то продавая конверты на благотворительной лотерее «Синей Ночи», я впервые увидела ее на вручении премии «Интералье»[215]. Не будучи знакомой с этой веселой и очаровательной женщиной, чей стол был уже завален моими конвертами, я подошла к ней и без малейшего стеснения настояла, чтобы она купила еще. Тогда она попросту опустошила мою корзину. Представьте мое смущение, когда я позже узнала, что запросто подошла к той, кто в иных условиях могла бы быть нашей королевой.

Увы! Не все знаменитости отличаются простотой в обращении. Известные люди часто относятся к типу существ, с которыми трудно ужиться. Мне доводилось слышать вопли, видеть нервные срывы из-за слишком или не слишком тесного платья, а некая дама оказалась на сантиметр шире модели!

Мне встречались удивительные экземпляры. Например, американка, вышедшая замуж за представителя одной из великих имен Франции, в тридцать пять она выглядела на все пятьдесят, и вскоре выяснилось почему. Едва она вступала в примерочный салон, как тут же извлекала из сумочки фляжку, какие американские богачи любят наполнять джином и носить в заднем кармане брюк. За время одной примерки она отхлебывала из фляжки два или три раза, каждый раз осторожно закрывая бутылку крохотной золотой пробкой. И безразлично таращилась по сторонам своими давно потускневшими, но когда-то прекрасными голубыми глазами. Они поблекли, как волосы и голос, в котором вдруг проскальзывали крикливые нотки, подчеркивающие сплав непонятных слов. Тощая до жалости, она шаталась при ходьбе, как пьяный клошар[216].

Ее пример позволил мне окончательно понять, что, помимо стиля, элегантности, любезности или терпения с фотографами, выносливости с рисовальщиками, манекенщицы должны обладать и незаурядной дипломатичностью.

Перед тем как отправиться на покорение публики – клиентов, покупателей, журналистов, фотографов и читателей более или менее специализированных журналов, – мне пришлось уяснить, что манекенщица должна прежде всего завоевать саму моду. Тот закрытый мирок, где говорят «мы» все от последнего подмастерья до хозяина, в том числе модельные мастера, манекенщицы-звезды, продавщицы и закройщики. Мирок, чье одобрение надо заслужить, добиться признания и быть принятой, если собираешься делать профессиональную карьеру.

Мне кажется, мой окончательный прием состоялся в День святой Екатерины. Я в сомнении, стоит ли вспоминать о нем, так как столько рассказано, написано и опубликовано фотографий об этом празднике, похожем на шумные сборища студентов, когда не достигшая двадцати лет молодежь за один день через довольно грубые шутки выплескивает усталость после года упорной учебы.

Известно, что Святая Екатерина, покровительница незамужних мидинеток, перешагнувших двадцатипятилетний рубеж, празднуется 25 ноября. Долгие недели, урывая время от сна и даже от еды, катеринетки[217] и иже с ними шьют шапочки и украшают мастерские. Декорации выходят зачастую столь совершенные, что диву даешься, когда узнаешь, что все, вплоть до мельчайших деталей, сделано их руками. У Ланвен я попала в пиратскую пещеру с сундуками, набитыми шелками и драгоценностями. Каменные своды и восточные ковры сотворили из умело раскрашенной упаковочной бумаги, а сами мидинетки загримировались в пиратов с «Острова сокровищ».

Я видела и нечто среднее между «Таинственной пещерой» и «Поездом-призраком» из Луна-парка: угрожающие силуэты, стенания призраков, светящиеся саваны. Ничего не забыли. С потолка свешивались длинные нити, которые в полумраке касались вашего лица. Раздавались весьма правдоподобные вопли, приводившие в восхищение новоявленных девочек-декораторов.

Где-то во плоти появлялись Влюбленные Пейне[218], мечтающие в декорациях пастельных тонов. И повсюду виднелись сердца и амурчики.

В тот день меняют свой облик и манекенщицы. Мы решили стать «трусихами» 1900 года, и результат вогнал бы в боязливую дрожь любого: блуждающий взгляд под ресницами, густо покрытыми серой краской, угольно-черные ресницы, громадные мушки, цветы в зубах, красные фуляры[219] вокруг шеи. Короткие юбчонки, черные передники и шпильки довершали зрелище грядущей катастрофы. Даже на фотографиях спектакль не выглядел забавным! Антонио де Кастилло едва бы не задохнулся от ужаса.

К счастью, мы как бы служили контрастом для управляющей манекенщицами, милой Мемен, в облике нормандского крестьянина с почтовой карточки, с разъяренным гусем и бешеной уткой в корзине, которую она зажимала под мышкой. Целый день безумного смеха до слез, смывавших тушь для ресниц.

Празднество всегда начиналось с конкурса желтых и зеленых шапочек – цвета святой Екатерины, – их носят девушки, которым исполнилось двадцать пять лет (некоторые даже откладывали свадьбу на несколько месяцев, чтобы иметь возможность покрасоваться в них). Газеты публиковали столько снимков, что невозможно описать невероятные конструкции и находки, требовавшие невероятной ловкости и изобретательности. Голосовали поднятием рук. Лауреатку в присутствии фотографов двадцать раз целовал хозяин и зачастую передавал конверт «для устройства будущего хозяйства». Потом вручала подарок мастерская, чаще всего девочки сбрасывались на электрический утюг или кофейный сервиз, о котором она мечтала.

Затем хозяин, как генерал, инспектирующий войска, обходил свои владения, раздавая похвалы мастерским. И улыбки, шампанское в компании с друзьями-актерами и клиентками дома (у Жермены Леконт я видела Андре Дассари[220], Лин Рено[221]…). В каждой мастерской, где раз в году украшаются цветами раскроечные столы, организуется пиршество.

Швейные машинки сдвигаются в угол, появляется проигрыватель или оркестр, с пола сметаются малейшие кусочки тканей, и начинаются танцы до упаду. Между пирующими ходят бутылки с вином, а лестницы гремят от постукивания шпилек. Когда рассказываешь об этом на холодную голову, все выглядит по-детски смешным, но признаюсь, что провела чудесное время в кабине вместе с хозяином, довольным однодневным отдыхом среди своих девочек. Помню о смехе до колик от пародий Жермены Леконт: у нее был истинный талант профессионалки, умеющей подметить смешные черточки каждого и создать милый шарж.

Добавлю, не было ни одного Дня святой Екатерины, когда бы я не ощутила искренней симпатии к этим празднующим девочкам. Они искрятся весельем и перебрасываются грубоватыми шутками: им приходится вкалывать целый год, чтобы заслужить эту настоящую разрядку. В вихре полубезумного веселья под льющееся шампанское начинаются и завязываются товарищеские отношения. Все ждут появления травести из мастерских в предвкушении традиционного вечернего бала.

Вспоминаю о малышке Николь. Святая Екатерина и несколько бокалов игристого вина придали ей смелости обратиться ко мне. Правда, понадобилось посредничество Люсьены, нашей старейшей костюмерши, которая представила нас друг другу. Люсьена, бывшая швея, с возрастом заняла в нашей кабине некое скромное положение. Там укрепит пуговицу, там вставит молнию, там заделает прореху в кружеве, а главное – внимает душевным излияниям девочек, не превращая их в сплетни. Она внимательно выслушивает рассказы о жутких разочарованиях и печалях и с какой-то обезоруживающей умиротворенностью каждый раз повторяет: «Эх, дружок, я и не такое видала!» Вскоре наша матушка «я и не такое видала!» стала просто незаменимой в нашем крохотном мирке. Она со всеми на «ты», простые манеры наделили Люсьену особым престижем среди учениц-подмастерьев.

Она прониклась ко мне дружеским чувством, внешне его не проявляя, но была верной, и мы обе, думаю, находили удовольствие от тех небольших услуг, которые она мне оказывала.

Двадцать пятого ноября мы сидели рядом и обменивались маленькими тайнами, осушая бокалы, как вдруг она наклонилась ко мне и прошептала на ухо:

– Знаешь, Фредди, у тебя в Доме есть поклонница?

– Надеюсь, не одна!.. А о ком ты говоришь?..

– О Николь, подручной в мастерской воздушных тканей. Она без ума от тебя. Вырезает твои фотографии из l’Art et la Mode и пришпиливает булавками у своего стола.

– Это к чему?

– К тому, что она стоит позади и сотни раз повторяет мне, что ее главная мечта – однажды поговорить с тобой. Представить ее?

– Безусловно!

Так я познакомилась с пунцовой, как яблоко, Николь. Та смущенно пожала мне руку. Я уже замечала ее во время позирования и примерок, отметила ее маленький вздернутый, как у пекинеса, носик и шаловливый взгляд, но только сегодня у этого неудавшегося мальчугана появилось имя.

– Знаешь, что доставит ей самое большое удовольствие? – продолжала Люсьена, поглядывая на онемевшую Николь. – Она хочет пригласить тебя к себе домой на обед.

Малышка для приличия запротестовала, но я почувствовала, что она горела желанием пригласить меня, и дала согласие, чокнувшись бокалами.

На следующий день, признаюсь, я забыла о новом знакомстве, но не забыла Люсьена, напомнившая мне об обещании.

В ближайшее воскресенье, я, как Помона[222], нагрузившись цветами и фруктами, отправилась в гости. Припарковала старенький «кабриолет-паккард» у въезда в улочку квартала Тампль, что между Бастилией и площадью Республики, и, рассекая группки праздношатающихся мужчин на тротуаре, услышала одобрительный свист и лестные отзывы: местным кавалерам явно понравилось мое платьице от Ланвен.

Я без труда добралась до двухкомнатной квартирки с кухней. Николь встретила меня так сердечно, что я тут же забыла о ее слишком ярко накрашенных губах и волосах со следами бигуди. Вынырнув из-за кастрюль, ее мать вытерла ладони о передник и протянула мне мизинчик, ибо взбивала яйца для карамельного крема. Люсьена уже была здесь, наслаждаясь триумфом своего посредничества. Я не расстроилась, поскольку в это воскресенье все здесь старались быть мне приятными, нуждались в дружелюбном отношении.

Без этого тепла, которое заменяло богатство, крохотная квартирка показалась бы мне убогой. В углу приютилась придвинутая к стене швейная машинка, на ней огромный упаковочный холст, набитый кроем. В такие чехлы зеленого цвета швеи обычно собирают готовую работу для передачи заказчику.

– Приходится вечерами строчить, – объяснила мать, проследив за моим взглядом, – а Николь помогает. Сегодня надо вкалывать вдвоем, чтобы свести концы с концами.

– А я ведь зарабатываю больше десяти тысяч франков в месяц! – вступила в разговор Николь. – А скоро будет и больше со сверхурочными накануне коллекций.

– Да, – разъяснила Люсьена, заметив, как округлились мои глаза. – Николь всего на третьем году ученичества. Пока она подручная и получает шестьдесят два франка в час, потому что ей еще нет восемнадцати лет.

Когда она поступила в Дом, директор подписал с ней договор, гарантирующий пятьсот пятьдесят франков в неделю.

– Когда она станет первой мастерицей?

– Сначала будет второй, а потом первой, перед тем как стать первой квалифицированной мастерицей… Ей понадобится проработать семь лет в профессии, чтобы получать сто сорок пять франков в час.

– Заработок уборщицы!

– Да, но с надеждой на сверхурочные, 25–50 % в зависимости от объема заказов.

– А каков потолок? Что получает начальник мастерской? Первая мастерица или закройщик, участвующий в создании коллекции и руководящий тридцатью или сорока людьми, получают около пятидесяти тысяч франков в месяц. Даже с оплатой транспорта, социальными пособиями, питанием со скидкой, а иногда небольшим процентом от прибыли – да простят мне скучное перечисление цифр – ремесленники этого великого творческого мира парижской Высокой моды участвуют в процессе без надежд на роскошь. Даже если указанные тарифы минимальны, они не больше на практике.

Надо думать, Николь считает, что счастье не в деньгах, и богатство в ее судьбе пока большой роли не играет. После недели в мастерской, где рогалики и кофе со сливками часто заменяют обед, она ликует в ожидании бала в субботу вечером и воскресного кино. Милая Николь!

Лейтмотивом ее нынешней жизни остается швейная машинка, ее отодвигают, чтобы разложить потрепанный велюровый диван, и несомненно выдвинут сразу после моего ухода.

До свидания, Николь, мечтающая, особо в это не веря, что однажды она будет носить модели, которые на ее глазах уходят в салон. Кстати, не одна она попадает под очарование этой мечты, поскольку мастерские то и дело принимают новых кандидаток, а Специальная Школа Моды отказывается набирать лишних учениц. Успех этой Школы, созданной полвека назад, был очевидным. Через год после ее основания, в 1905 году, в нее записалось двести учениц. Сегодня там учится тысяча восемьсот человек, среди которых шесть десятков парней и много молодых иностранцев, прибывших узнать тайны парижского шика под руководством сорока преподавателей или надзирателей.

Один из многочисленных курсов после трех лет учебы завершается получением С.П.П. (Сертификат Профессиональной Подготовки), он дает право на должность и зарплату второй квалифицированной мастерицы. К несчастью, наша Высокая мода мало использует эту исключительно знающую рабочую силу. Лауреаты с дипломом в кармане продолжают учебу, совершенствуют свою техническую подготовку, чтобы занять пост преподавателя или учительницы, или проходят многолетнюю стажировку у какого-нибудь кутюрье, чтобы стать модельером, а самые способные становятся модельными мастерами, рисовальщиками.

Некоторые девушки довольно быстро выходят замуж и уходят. У одного из наших великих модельеров из шестисот работниц, делающих взносы в кассу взаимопомощи, только две были замужем и матери семейств, получали ежемесячное пособие. Две из шестисот! Остальные после замужества или появления первого ребенка покидали профессию, требовавшую полной отдачи и приносившую так мало денег для семейного бюджета. Но те, кто остается, окончательно прикипают к делу. Они готовы забыть об обыденности выдавшейся им судьбы ради участия дважды в год в рождении моды. Одного века хватило, чтобы превратить Высокую моду в целый мир, своего рода цитадель.

Парижская элегантность «перебросила мост» между тем днем 1857 года, когда Чарльз-Фредерик Ворт обосновался в доме № 7 по улице де ла Пэ, и нашими беспокойными днями атомной эры, между эпохой карет, в которых едва помещались кринолины, и временем реактивных самолетов. Вечный поиск, непрерывная охота, методы передаются от одного поколения к другому. Все гонятся за Граалем[223], но способы не меняются. Нынешняя швея руководствуется теми же канонами красоты, что и ее младшая сестра столетней давности, и пользуется все той же иголкой с ниткой. Эта непрерывность, несомненно, составляет гордость нашей профессии, обеспечивает поддержание традиций, сохранение больших и малых секретов, даже скрытность, которая может показаться несведущему смешной. Сформировался довольно закрытый клан, где постоянно слышится: «Это мода!», где принимают, если инстинктивно не отбрасывают, все, что не есть «мода». Мир, в котором восхищаются по необходимости и где много работают. Это раздражает внешнего наблюдателя с холодным взглядом, но этот мир достоин восхищения.

Я никогда себя так хорошо не ощущала, как в День святой Екатерины в 1954 году у Фата. Если я только что говорила о бесшабашных ноябрьских праздниках, то один не могу вспоминать без печали.

Наступило 24 ноября. После смерти Жака Фата прошло уже одиннадцать дней. Чрезвычайно достойная и мужественная вдова Женевьева Фат[224] передвинула праздник святой Екатерины на день раньше, чтобы не лишать швей радости. Он прошел без веселья, без музыки, без песен. Она собрала портних в большом тихом салоне и расцеловала всех до единой, вручив каждой подарок. Следующий день был днем отдыха, они могли отправляться на танцы, но шампанское застревало в горле, щипало ноздри. У всех в глазах стояли слезы. В такие моменты внезапно ощущается глубокая связь между нами. Когда сменяются дни и работа перемалывает нас в своих тисках, внезапная драма открывает нам, что все «мы одной крови».

Трагедия, от которой мы словно окаменели, обрушилась в тот ноябрьский день, когда моя подруга Патрисия, любимая манекенщица Жака Фата, пригласила меня провести выходные дни у ее родителей в Ла Варенне, на порыжевших берегах Марны. Радостные, как подростки на каникулах, мы развлекались поиском соответствий тонов и стоимости нашей последней коллекции с природой, безмятежность кое-где нарушали кабачки и заснувшие пляжи. Небо было моим сине-розовым поясом, рощица коричневых, красных и желтых деревьев платьем Патрисии, в котором она «позировала» для Америки… По возвращении домой нас ждала чудовищная весть: по телефону сообщили о смерти Жака Фата.

Вначале мы не хотели в нее верить. Мы давно знали, что он обречен, но его мужество и вечная улыбка заставили нас в конце концов поверить, что все мы ошибались. И говорили всем неверующим о его выздоровлении. И вот то внезапное 13 ноября 1954 года… Это никогда не изгладится из моей памяти. Патрисия для проверки позвонила служанке Фатов. Скорбный звук тихих рыданий в трубку, наше безмолвие, пока мы в каком-то ступоре меняли брюки испанских танцовщиц и черные туфельки выходного дня на юбку и скромное пальто (нас сейчас не волновали туалеты), поездка в стареньком «паккарде» с комком в горле, испытание – в тот день ужасающее – вспышками фотоаппаратов по приезде на авеню Петра I Сербского, светлая голова, лежащая на кружевной подушке…

Говорили, он походил на мальчика, явившегося на первое причастие, и помню возникшее в ту секунду странное ощущение: эфеб[225] со скрещенными руками, ироничной и нежной улыбкой, которую мы так любили, худенький, хрупкий эфеб, заснувший среди цветов, был так красив, что на секунду моя боль ушла. И снова боль вцепилась в сердце, когда я увидела у его изголовья мать: та разговаривала с ним, касалась его лица, нежно целовала. Она сказала нам, сколько радости он ей доставлял с самого раннего детства. Мать ни на секунду не отходила от своего нежного сына три дня и три ночи, и по ее щекам беспрерывно текли слезы.

Вышла Женевьева Фат в черных юбке и пуловере и сказала нам: «Ради него рассчитываю на вас».

Я только что представляла последнюю коллекцию этого молодого художника сорока двух лет, который днем ранее был живее всех живых. Несколько месяцев назад я вошла в кабинет того, кого все считали «молодым премьером моды», и сразу попала под его знаменитое обаяние. Один взгляд превращал вас в ничто: даже будучи совершенной, вы ощущали закрутившиеся спиралью швы чулок, тающий макияж, тусклые волосы. Было ощущение, что ничто не ускользало от этого светлого ока, даже несуществующие дефекты.

В течение десяти лет Жак Фат каждый сезон обращался ко мне, а я желала хоть на время коллекции пропитаться живым духом и молодостью этого Дома и надеялась получить работу по тарифу «полупансионерки», какого добилась у других. Тариф был удобен и соответствовал привычке к независимости: месяц на подготовку моделей, два месяца показов с ежедневным дефиле с трех до пяти часов. И в завершение приятный гонорар.

Он понял меня и вставил в разговор коротенькую фразу: «Естественно я хочу, чтобы ты была частью Дома», – и я услышала свой ответ: «Да», словно это было уже давно оговорено. Его обаяние, его знаменитое обаяние…

Я уступила с ощущением счастья, что рассталась ради него со столь трудно добытой независимостью, и была готова работать с утра до вечера, как во времена своего дебюта.

И оказалась права! Настоящая удача, что я прожила в последней коллекции Фата. Смерть подстерегала его ежедневно, но он полностью располагал своим талантом, а тоску умело прятал от всех, сжигая последние искры своего вдохновения. Превосходный колорист, он жонглировал необычными тонами от «незрелого яблока» до «выжатого апельсина». Он драпировал гигантским водопадом сатина бледно-голубое вечернее платье, очень романтичное, но абсолютно нейтральное, если его показывать в отрыве от коллекции. Сначала все казалось экстравагантным капризом, попыткой, от которой следовало отказаться, но нет – результат доказывал, что внутреннее зрение его не подвело.

И вдруг все оборвалось. Больше не будет мандариновых драпировок, шуток, раскатистого смеха. Только черный силуэт Женевьевы Фат, держащей за руку печального мальчугана, его сына Филиппа. Оба шли за катафалком, утопавшим в цветах, как и последняя коллекция этого «поэта моды». За удрученной парой шли мы, подруги последних дней. Вся Высокая мода словно назначила свидание перед лицом смерти, чтобы отдать последние почести тому, кого признала одним из лучших своих сыновей.

Под скорбным достоинством Женевьева Фат скрывала не только горечь, а тоску и растерянность перед ответственностью, внезапно обрушившейся на нее. Но мужество позволило ей справиться с бедами. Действительно, держать в своих руках судьбу Дома моды нелегко. Недостаточно, как многие считают, использовать для драпировки муслин, прошить иглой здесь или подрезать ножницами там. Надо быть деловым человеком с безошибочным чутьем, художником, одновременно плодовитым и сильным, поэтом, бухгалтером, архитектором, промышленником… И всё в одном лице.

Я никогда не представляла себе объема подобной работы, возложенной на одного человека, пока не посетила однажды здание, а вернее здания, выбранные Кристианом Диором для размещения своей фирмы на авеню Монтень между площадью Альма и площадью Этуаль[226] на Елисейских Полях.

Перед воротами, украшенными нежно-серым ламбрекеном с знаменитым именем «Кристиан Диор», стоят два привратника в темных ливреях, на воротнике которых блестит монограмма C.D. Чтобы оценить размеры владения, надо немного отойти назад. Поперечная улица свидетельствует, что Кристиан Диор обладает здесь солидным недвижимым имуществом и властвует над пересечением авеню Монтень и улицы Фердинанда I, где открыл громадный бутик. Аппетиты его предприятия невероятны, оно постепенно «пожирает» соседние здания. Фирма основана в 1947 году – три мастерских с восьмьюдесятью пятью работниками, а ныне объединяет пять зданий, где размещаются двадцать две мастерские с тысячью двумястами служащими. Через два года после основания Дома Институт Гэллапа[227] назвал Кристиана Диора одним из пяти самых известных международных личностей! От входа соседняя дверь с красивым ламбрекеном, и вам все ясно: это не Кристиан Диор, а «Дом Диор», а вернее «Фабрика Диор», которая встречает вас табельной доской. Гигантская доска, сравнимая с досками «Ситроена» или «Олида»: тысяча сто карточек «звенят» тысячу сто раз утром и тысячу сто раз вечером, когда тысяча сто членов команды Диора входят в назначенный час на борт огромного судна или покидают его, возвращаясь домой. Здесь отмечаются все. Каждый час работы контролируется автоматически, за исключением руководящего персонала, который также не остается без контроля: управленцы должны расписываться в журнале приходов и уходов.

Дальше светлая и пустая сеть коридоров и лестниц, всегда заполненные лифты, их с нетерпением ждут на всех этажах. Муравейник. Муравьи в черных робах или белых блузах встречаются, тянутся цепочкой, иногда толкаются и на мгновение застывают, чтобы переброситься парой слов, обменяться улыбкой: «Эй, Жоржетта! Как дела? Что поделываешь? Я не видела тебя вот уже три недели!» Огромная фирма, где можно трудиться под одной крышей и не знать друг о друге, если работаешь на разных этажах этого вертикального города. Двадцать две мастерские, и каждая названа по имени своего руководителя: мастерская Сюзи, Кристианы, Берты, Жанны… или Роже, Фредерика, Анри, если речь идет о мужчинах, которые всегда руководят пошивом костюмов и пальто. В каждой мастерской занято тридцать пять – сорок пять работниц. Мне показали мастерскую Марты, специалистки по «воздушному делу»: сорок шесть пар рук мелькают у длинных столов, какими уже пользовались швеи золотого века, когда усыпали розами платья-корзинки мадемуазель де Лавальер[228]. Та же пляска ниток, иголок и ножниц.

Вижу деревянный манекен под патронкой[229] из белой ткани в виде цветочного венца. На безголовой шее этикетка: «Черчилль». Как у собаки на ошейнике имя хозяина (здесь, несомненно, речь идет о Саре Черчилль, дочери известного государственного деятеля). Где-то в здании устроен настоящий склад манекенов, отлитых по точным меркам клиенток. Эти мерки меняются, если мадам Х. прошла в Шарбоньер-ле-Бен курс похудения или баронесса Y., забыв о диете, этой зимой пустилась во все тяжкие.

Модельер знает тела своих клиенток лучше, чем духовник их души. Не стоит уточнять, что он обязан, как и последний, соблюдать полную тайну, чтобы ничей нескромный глаз не мог порадоваться изменениям талии мадам Z., такой тонкой в довоенный период. Склад манекенов окружен такой же тайной и так же охраняется, как гарем султана.

Не потревожив сна безголовых дам в шкафу Синей Бороды, чью запертую дверь едва успела заметить, я оказалась в чердачном помещении, в меховой мастерской. Вернее перед меховой мастерской. Еще одна закрытая дверь стараниями недоверчивого шефа этого нового отделения. Его зовут господин Манто, что, быть может, предопределило его призвание. Его не предупредили о моем визите, и он не собирался позволять кому-либо совать свой нос в тайны производства. Пришлось вести переговоры, ссылаться на руководителей.

– Знаете, – объяснила мне первая мастерица, – ему случалось отказывать в визите, разрешенном самим господином Диором. Начальники ведут себя словно проконсулы. Они похожи на губернатора Монтаны, который провозглашает некоторые декреты, зачастую не угодные Вашингтону. Хозяин поощряет такое рвение. Они ощущают его поддержку, когда проявляют строгость, опасаясь шпионажа.

В конце концов, после двух или трех телефонных звонков, сопровождавшая меня секретарша добилась заветного разрешения. Дверь распахнулась, открыв перед нами сказочные реки норок, таких прекрасных, что брала оторопь, когда их резали на чрезвычайно узкие полоски, чтобы потом сшить на машинке. Как сшивали? Боже упаси сказать вам об этом! Потом потянулись другие, выдраенные уборщицами в резиновых перчатках коридоры, приведшие нас в медпункт. Я едва осмеливаюсь использовать это слово, в котором сконцентрирована вся боль серых часов в колледже, чтобы описать голубой рай, предназначенный для сраженных мигренью швей. Специально подобранный голубой цвет стен в комнатах отдыха, где черные шезлонги ожидают тех, кому грозит переутомление. Пол соломенно-желтого цвета. В рамке высокого крохотного окна торчит верхушка Эйфелевой башни. Безмолвие и спокойствие парижских крыш.

Рядом расположены двери медицинского кабинета молодой докторши Пи, приходящей на работу ежедневно (горящая красная лампочка указывает «занято»), и кабинета офтальмологии, работницы посещают его регулярно, чтобы проверить глаза, свой профессиональный инструмент. Скользя по черному полу меж темно-синих стен, на которых видны измерительные офтальмологические приборы, гид объясняет:

– Эта клиника была открыта зимой 1954/1955 года на месте бывшего чердака, где хранились архивы, поэтому здесь крыша мансарды.

Кстати, Дом постоянно заботится о здоровье своих служащих.

Организована профилактическая сеть не только на месте (к примеру, установка воздушных фильтров в отдельных службах, в частности в отделе упаковки), но и вне работы. Стоит врачу решить, что кто-то нуждается в передышке, работницу тут же посылают в дом отдыха в замке де Вер-ле-Гран, купленном специально для того, чтобы восстанавливать служащим природный цвет лица.

Бесплатное питание полагается всем, кто не достиг восемнадцати лет, ведь в этом возрасте молодежь голодна, как охотничья собака. Кстати, заглянем в столовую. Обширное помещение с полом, выложенным звонкими плитами, сразу догадываешься, как часто здесь орудуют уборщицы в резиновых перчатках.

Зал рассчитан на триста пятьдесят мест, и каждый день здесь в три смены проходит более тысячи человек. Каждый понедельник тем, кто желает обедать всю неделю, продаются талоны. Стоимость обеда от восьмидесяти до ста восьмидесяти франков, в зависимости от размера зарплаты. В период создания коллекций, напряженной работы и ненормированного режима, всем положен бесплатный ужин, иногда по субботам и воскресеньям. По большей части это тарелки с готовой едой (по-английски): ешь сколько влезет, а количество пищи ограничено лишь аппетитом проголодавшихся. Кроме того, устраиваются торжественные обеды, которые всегда оплачиваются дирекцией в праздничные дни и на следующий день после первых показов коллекций. Меню: курица, шампанское и хорошее настроение. Такова Высокая мода с кулинарной стороны.

Затем посещаем заготовительный цех, где под стеклянной крышей работницы выстраиваются в очередь перед стойкой с окошком, чтобы получить любое сырье, необходимое для работы, потом зал продавщиц с длинными столами, там каждая имеет свое место, как в офисе. И наконец, кабина, похожая на все остальные. Быть может, чуть побольше и с лоджией в виде галереи, где висят вечерние платья. Перегнувшись через балюстраду, можно окинуть взглядом длинные столы для макияжа и окружающие их вешалки. Иными словами, это гардероб, но гардероб императрицы. У каждой манекенщицы свой шкаф с пятнадцатью платьями, предназначенными только для нее, табличка с ее именем и названиями моделей и образчиками тканей. Поскольку манекенщиц двенадцать, сделайте подсчеты и оцените размер комплекса. Здесь царит начальница кабины, больший или меньший диктатор. Несмотря на почти военную выправку, они часто нежны и понятливы.

К примеру, могут не сообщать кому следует об опоздании манекенщицы, что в некоторых домах считается поводом для немедленного увольнения. Начальница кабины обычно держит судьбу девочек в своих руках. У нее, конечно, есть любимицы, но в ее интересах не особенно вызывать ревность. Она играет такую ответственную роль, что может решать вопрос о найме. Для этого достаточно дать не приглянувшейся ей новенькой манекенщице посредственное платье, не соответствующее ее росту. Дело сделано, если только сам модельер не укажет платье, которое хотел бы видеть на «подопытной свинке».

Манекенщицы сообщают начальнице кабины, что надо доделать или исправить. Если изменения большие, модель отправляется на доработку в изготовившую ее мастерскую.

Иначе ее оставляют в кабине, где костюмерши, бывшие подручные работницы, приводят их в соответствие. Таким образом, несмотря на небрежное обращение продавщиц с платьями, те не теряют совершенства.

Вся ответственность возложена на начальницу кабины, и та должна быть готова, как на любом товарном складе, к детальной ревизии. Начальница заботится только о «своей» коллекции и ревниво обихаживает ее, словно здесь все принадлежит ей: двести пятьдесят моделей, сто пар обуви, еще большее количество пар перчаток, тридцать хрупких колье и сверкающий набор серег, брошек, клипсов. Она властвует над этой вселенной, как губернатор над своей провинцией.

Конечно, не все дома моды построены по одному и тому же образцу, но я решила показать именно Дом Диора, потому что он мне показался типичным примером фирмы, приспособившейся к экономическим нуждам послевоенного периода, ощущающей, откуда дует ветер, постоянно старающийся опередить будущее, с риском вызвать возмущение, ведь не в столь далеком прошлом Высокая мода и крупный бизнес существовали сами по себе.

Некоторые дома не хотят переходить на «фабричный» метод работы, стараясь сохранить ремесленнические традиции качества. Я не говорю, что Диор уходит от традиций, у него, как и везде, работают вручную (в любой мастерской всего одна швейная машинка), и он использует одну из старейшин профессии, мадам Люси, начальницу заготовительного цеха. Ей семьдесят пять лет, пятьдесят из которых она отдала профессии.

Кое-кто больше дорожит стилем старой Франции, когда Высокая мода еще не испытала американского подхода к делу.

Ланвен, к примеру, одна из столпов межвоенного периода, придерживается старых традиций. Я хорошо знаю Дом Ланвен, поскольку часто в нем работала. Моя мать одевалась у Ланвен, а витрина на углу улиц Баусси д’Англэ и предместья Сент-Оноре относится к воспоминаниям детства.

Именно из книги «Я – кутюрье» Кристиана Диора я взяла милое воспоминание: «Что касается имени Ланвен, то оно связано для меня с воспоминаниями о юных девушках в стильных платьицах, с которыми я танцевал первые фокстроты, чарльстоны и шимми. На всех балах они всегда были одеты лучше других». Сама я не могу не испытывать какой-то нежности к витым лабиринтам-лестницам, связывающим многочисленные крохотные комнатки старинного престижного особняка с закоулками, змеистыми коридорами, огромным L-образным салоном (L – эмблема Дома), «сценой», небольшим тайным салоном, предназначенным для королевских и княжеских особ и частных показов влиятельным журналистам накануне представления коллекции. Знаменитая сцена: там в окружении трех зеркал высится крохотная эстрада, похожая на небольшие театральные подмостки. Я люблю эту барочную архитектуру, несмотря на изнурительную гимнастику, на которую обречены манекенщицы в период позирования.

Кабина расположена в полуподвальном помещении рядом с салоном, а студия – на пятом этаже. Я не говорю о некоторых мастерских на седьмом этаже, где приходилось проходить примерки. Представьте себе всю эту суету! Если судить по нагрузкам, мы ежедневно по три-четыре раза взбирались на башни собора Парижской Богоматери. Господин Кастилло[230] утверждал, что нам устроили бесплатный курс похудения!

Несмотря на авангардные замыслы этого художника, Дом хранит традиции основательницы Жанны Ланвен, которые были подхвачены ее дочерью, позже ставшей графиней Мари-Бланш де Полиньяк.

Продавщицы, седоволосые и двигающиеся с достоинством светских дам, знают предместье Сен-Жермен как свои пять пальцев. Они с давних пор принимают своих клиенток, остающихся верными Дому, зная, что там трудятся самые щепетильные работницы Парижа. Здесь изнанка платья равноценна лицу, столь же законченна, столь же совершенна. Как продавщицы и клиентки, модельеры, работающие двадцать пять – тридцать лет в Доме, занимают одни и те же столы, это не мешает современной организации труда. Как у Диора – и у остальных, – есть социальная служба, медицинский кабинет. Что касается творений господина Антонио де Кастилло, он, столь же дерзновенный, как и остальные модельеры, зачастую опережает других, а одним из самых передовых бутиков управляет женщина утонченного вкуса.

Уверена, можно жить в своем времени и твердо хранить ремесленнические традиции. Я всегда немного волнуюсь, когда сталкиваюсь на лестнице для персонала со старушками в блузах, скромными и скукожившимися работницами, весталками ритуала, который поддерживается только в Париже. Это очень древний ритуал, поскольку уже в Средние века существовали модельеры, портные и аппретурщики[231] платьев, а слово «платье» относилось как к мужской, так и к женской одежде.

До XVII века мастера-портные одевали мужчин и женщин, потом пришло понятие стыда, и вмешалась конкуренция. Одержав одну из первых феминистских побед, мастерицы-портнихи добились в 1675 году указа Короля-Солнца[232], который открыл перед ними часть рынка под предлогом, «что довольно прилично и подходяще для стыдливости и скромности женщин и девушек разрешить им одеваться у лиц того же пола».

С тех пор модельеры поделили свои владения с модельершами, иногда очень известными, как Роза Бертэн[233], которая одевала Марию Антуанетту; мадам Пальмира[234], всемогущественную даму 1830 года; мадам Бодран при Луи Филиппе; мадемуазель Фовер[235] и прочими. До 1850 года в Париже насчитывалось сто пятьдесят восемь модельеров и модельерш.

Однако истинным основателем нашей современной Высокой моды считается Чарльз-Фредерик Ворт, сын клерка лондонского нотариуса, бежавший из Англии от суда писцов, чтобы поступить в 1846 году приказчиком в Дом моды Gagelin, владельцу крупного парижского Дома шелков и новинок. Обосновавшись в Париже, предприимчивый Чарльз-Фредерик начал с того, что женился на дочери хозяина и стал генератором идей. Почему бы не шить платья самим, вместо продажи тканей для пошива платьев? Проект пришелся по душе господину Гагелену, и Ворт пустился в авантюру, но вскоре, будучи слишком независимым, чтобы работать под надзором, обосновался за свой счет по адресу: дом 7 на улице де ла Пэ, основав первый настоящий Дом моды. Уже прошло почти сто лет, ибо событие состоялось в 1857 году.

Одна гениальная находка следовала за другой. Вместо изготовления туалетов по заказам клиенток, он придумал ансамбль платьев и выставил их на продажу. Ворт создал первую коллекцию. Вместо того чтобы демонстрировать их в уменьшенном виде на небольших деревянных куклах или использовать манекены из лозы, как это делалось издавна, он изготовил их по меркам своей жены, которая представляла в салонах и даже на бегах в Буа, Довилле, в Опере. Она стала первой манекенщицей.

Ударные идеи Чарльза-Фредерика Ворта привели к феноменальному успеху, окрылившему его. Стоит вспомнить, что, когда он изобретал свои удивительные кринолины, создал и первую юбку-брюки! А его жена вызвала скандал на бегах, осмелившись впервые появиться без вуали на задней части шляпки, то есть с открытым затылком. Подумайте только!

Его клиенткой стала императрица Евгения[236]. Ее доверие, верность, дружба окончательно способствовали его восхождению, сделав модельером всех европейских дворов.

Вел он себя как истинный сеньор. Едва в каком-нибудь королевском доме объявлялось о грядущем рождении, он готовил роскошное детское приданое, вернее два его варианта: в розовых и голубых тонах. В зависимости от того, кто рождался, мальчик или девочка, посылал тот или иной наряд с подобострастными пожеланиями. Как могла принцесса, когда вырастала, не стать его клиенткой? Второй вариант уничтожался, чтобы подарок оставался уникальным.

При таком подходе все знаменитости вскоре выстроились в очередь, чтобы одеваться у него. Дузе[237] засыпала его телеграммами (тогда говорили «депеши»), вымаливая у него советы. Кастильоне[238], императрица Австрии[239], одна из его самых верных коронованных особ… А однажды на светском сборище одна очень известная женщина бросилась ему на шею и воскликнула: «Я уродина, спасите меня!» Это была слава!

Дом в неизменном виде просуществовал добрую сотню лет, перейдя из рук Чарльза-Фредерика в руки его сыновей Гастона и Жана-Филиппа. Второй стал великим модельным мастером. Его внуки Жан-Шарль и Жак приняли наследство, им на смену пришли правнуки, вначале Роже, потом Морис. Долгое время Дом «Ворт» был чемпионом верности своим служащим. До последних лет десять человек работали у него сорок лет, а пятнадцать – более тридцати. Мадам Луиза, костюмерша, которую манекенщицы называют «мамой» и у нее занимают в конце месяца, уже полвека трудится у него в кабине. Сегодня дела идут по-иному. Жестокость нынешней жизни вынудила последних из Вортов объединиться с Домом «Пакен», чье имя заглавными буквами сияет над витриной в предместье Сент-Оноре (Пакен такой же хранитель традиций, поскольку Дом был основан в 1890 году). Дом Пакен – Ворт утешается тем, что, почти перестав быть «королем модельеров», по крайней мере по объему остается «модельером королей»: там одевают графиню Парижскую и ее дочерей, принцесс Изабель и Элен, которые заказали им платья для своего первого бала; миссис Рокфеллер[240]; мадам Мендес-Франс[241]; Бегум; иранскую императрицу Сорейю[242] и многих других. И приходится приспосабливаться, как и его конкурентам, к требованиям торговли: Дом создал коллекцию «Алиби», трансформирующиеся платья, которые могут одновременно носиться и днем и вечером. Однако, если монументальный портрет Чарльза-Фредерика, громадного, крепкого величественного бородача, уже не висит в салоне, предок все так же считается провозвестником современной Высокой моды. Благодаря его примеру количество парижских модельеров, равное ста пятидесяти восьми в 1850 году, выросло до четырехсот девяносто четырех в 1863 году и почти до семисот в 1870 году, в год наивысшего расцвета империи. К концу века, в 1895 году, их насчитывалось тысяча шестьсот тридцать восемь, и они использовали шестьдесят пять тысяч работниц, чуть больше, чем сейчас, поскольку шестьдесят лет спустя Синдикат Высокой моды объединил примерно тысячу членов, состоящих из крупных, средних и малых домов моды. Указ от 6 апреля 1945 года определял предприятием моды «любой дом, задумывающий и выполняющий комплекс моделей в своих собственных мастерских при исключении любых закупок со стороны». Сюда же входят ателье по индивидуальным заказам, где работают модельеры и ремесленники. Примерно полсотни домов моды обеспечивают заработком восемь тысяч служащих (цифра меняется, поскольку речь идет о полусезонных предприятиях) и имеют общий годовой оборот, несовместимый с количеством этих предприятий. Подсчитано, что все дома вместе выпускают в среднем десять тысяч новых моделей в год. Средняя себестоимость доводки одной модели равна ста двадцати тысячам франков. Получается, что парижская Высокая мода ежегодно инвестирует один миллиард двести миллионов франков, которые требуют немедленной амортизации путем распределения на стоимость других моделей, изготовленных после коллекций и по требованию клиентов. Сюда надо добавить меха, драгоценности, обувь и некоторые аксессуары, приносящие также миллионы франков. За один век идеи Чарльза-Фредерика Ворта приобрели размах.

Наконец, одним из логических следствий его бурного прихода в мир моды было возвращение в профессию мужчин, которых двумя веками ранее вытеснили женщины. С 1857 года до предвоенного 1939-го среди новых самых заметных модельеров насчитывается примерно равное количество мужчин и женщин.

Я для примера составила список: Ворт (1857), Дусе[243] (1870), Бер[244] (1877), Редферн[245] (1886), Дойе[246] (1899), Пуаре[247] (1905), Марсиаль и Арман[248] (1910), Бешоф-Давид[249], Премэ[250] (1912), Пату, Лелонг, Молино (сразу после великой войны в 1919 г.), Пиге (1923), Роша (1925) – все они мужчины. Женщины: Лафферьер[251] (1869), Жанна Ланвен (1886), Пакен (1893), сестры Калло[252] (1896), мадам Шеруи[253] (1901), Дреколь[254] (мадам Авэ в 1905 г.), Женни[255] (1908), Огюста Бернар (1912), Мадлен Вионне[256] (1913), Шанель (1920), Луиза Буланже[257] (1924), Бруер (1926), Марсель Дормуа[258] (1927), Скиапарелли (1928), Магги Руфф (1929), Нина Риччи (1932) и Аликс[259] (1934).

Если вам хватило любопытства и терпения прочесть этот длинный список, то, добавив к нему послевоенных новорожденных (Фат, Бальмен, Диор, Живанши[260]), заметите, что число мужчин заметно превосходит число женщин. Следствие? Вдохновение. Как женщина, должна признать, что изобретательность, глубочайшая смелость свойственны в основном мужчинам. Здесь нет противоречия. Я хорошо знаю, каким женщинам – Жермене Леконт, Карвен, Коко Шанель или Скиапарелли – обязана парижская Высокая мода, но утверждаю, женщина обычно отличается непререкаемой техникой, безупречным вкусом, умением работать ножницами, ниткой и иголкой. Она входит в искусство через узкую дверь профессии. Хотя ее дочь ныне графиня де Полиньяк, величайшее благородство Жанны Ланвен в том, что свои первые шаги она делала в качестве работницы-швеи.

Мужчины в основном идут обратным путем: начинают с вдохновения, потом приспосабливают его к требованиям профессии, поэтому они больше стремятся к нововведениям. Их можно сравнить с Наполеоном, который выигрывал сражения, не соблюдая традиционных правил стратегии. Знаю, бывают исключения. Жак Фат был вначале портным, как Баленсиага, создававший в каждой коллекции модельамулет, кроил и шил своими руками. И все же деятельность мужчин больше соответствует интеллектуальным требованиям, они вначале используют художественный избыток своего вдохновения и им руководствуются.

Какой из школ, женщин или мужчин, следует отдать предпочтение? Какую стоит порицать? Конечно, никакую. Напротив, равенство полов необходимо для моды, которая столь же нуждается в поэзии, как и в здравом смысле. Кстати, чтобы примирить тех и других, скажем, что профессия формирует личности модельеров: мужчины здесь немного женщины, а женщины – немного мужчины. У искусства свои требования, и оно деспотически перемешивает своих служителей.

Почему говорят о моде в единственном числе? Почему не говорить о модах? Не пора ли признать, что вариантов моды столько же, сколько и модельеров? Почему они внезапно в один и тот же момент изобретают похожие друг на друга и почти неотличимые силуэты, и все они вместе становятся линией 1956, 1957 или 1958 года? Столько вопросов, на которые у непосвященного нет ответов, но благодаря им Высокая мода хранит часть своей тайны и поднимает престиж.

Не претендуя на проникновение в секреты (их полностью никогда не раскроют даже тем, кто, как я, живет в этом прекрасном мире), постараюсь приподнять краешек занавеса, приотворить двери, объяснить необъяснимое. А в остальном сошлемся на чудеса. Манекенщицы слетаются в Париж со всех концов света, так же поступают и модельеры и, как королевы их салонов, маньчжурки, бретонки, шотландки или француженки, создают парижскую моду.

Баленсиага – испанец, прозванный Кристобаль Великолепный, этот человек-тайна никогда не показывается на публике. Странная и исключительная личность по своему таланту. Каждая из его коллекций служит всей моде три или четыре года. Предвестник, новатор, он – САМА мода. Бежав от испанской революции, он с пустыми руками приехал во Францию в 1937 году, основал свой Дом на авеню Георга V, а сегодня обеспечивает связь Парижа с Мадридом. Свадебное платье Карменситы Франко, дочери каудильо[261], создано Баленсиагой. Скиапарелли итальянка, Пиге швейцарец, Жан Дессе имеет греческое происхождение и так далее. Как я уже говорила, основателем парижской Высокой моды стал… англичанин, обосновавшийся в Париже в 1857 году, – Чарльз-Фредерик Ворт, сын писца лондонского нотариуса.

Создатель коллекции Ланвен, Антонио де Кастилло, с которым я много работаю, испанец, как и Баленсиага. Очаровательный человек! Утонченный, с дерзновенным вкусом, колоритный, он радует друзей не только талантом, но и творческим вдохновением, поспешной речью, акцентом, точными уморительными пародиями на каждого.

Надо видеть его в утро демонстрации новой коллекции, он умирает от страха и забывает о пародиях. Он крайне религиозен и ежесекундно крестится, а в ладони сжимает золотую безделушку-амулет.

Есть французы, как Пьер Бальмен или Юбер де Живанши, но редко они бывают парижанами. Вряд ли мне возразит Кристиан Диор. Нормандец из Гренвилля, необычная помесь художника и делового человека. Он любит живопись (имеет собственную галерею), деревню (в Милли он владеет перестроенной мельницей), музыку и тишину.

Он редко показывается на людях, категорически запрещает входить в свою студию, где зарождаются его коллекции. Злые языки утверждают, что Диор делает себе рекламу «стилем Греты Гарбо» или тем, что комплексует из-за лысины и брюшка в сорок лет. А у меня сложилось впечатление, что он уходит от мира, потому что много работает. Короче, Диор вместе с конкурентами образует франко-греко-испано-английский коктейль (кое-кого я забыла), который, по всеобщему мнению, считается квинтэссенцией парижского вкуса. И по праву! Но как им при небольших расхождениях в деталях удается встретиться с модой, назначающей им свидание дважды в год? Может, у них есть пароль? Или они совместно обдумывают внезапные сюрпризы и разрабатывают атаки?

Прежде всего надо признать, что мода подчиняется законам всех жанров искусства: не стоит на месте и реагирует на изменения настроения. Если в один сезон носят узкие юбки, почти наверняка модельеры решат в следующей коллекции их расширить. Разве ради этого следует созывать конференцию? Напротив, каждый ревниво хранит свои секреты.

Изобретение моды есть великое искусство, а потому творец предпочитает оставлять за собой выгоду от находок.

В книге «Я – модельер» Кристиан Диор рассказывает, как был модельным мастером у Люсьена Лелонга вместе с Пьером Бальменом, который уже тогда говорил про него: «Кристиан Диор – красивое имя для модельера!.. Когда мы разместим свои магазины друг против друга, я выставлю в витринах громадные платья, чтобы внушить вам, что… а сам начну шить узкие платья…» Но как объяснить эти встречи с модой, диктат модельеров, когда однажды они выносят вердикт: «Подол юбки в 35 см от пола».

Мне говорили, что Кристиан Диор утверждал: «Женщины не носят то, что любят, они любят то, что носят».

И скажите после этого, что сюрприз не был продуман? Если честно, я убеждена в обратном. Прежде всего, мода не терпит единообразия.

В момент, когда Кристиан Диор – опять он! Как о нем не говорить, если речь идет об инновациях, – решил обрезать низ юбки в 42 см от пола, то один из журналов из любопытства сравнил коллекции различных модельеров. Ни у кого не было пресловутых 42 см. Цифры колебались от 30 см у Юбера де Живанши до 38 см у Ланвен – Кастилло, у Маги Руфф было 35 см, а Фат остановился на 37 см. Сами видите!

Зачастую разница еще более очевидна. Так декольте «далеко от шеи» Баленсиаги вначале шокировало, потом к этому пришли и остальные модельеры: идея витала в воздухе, и ее признали все.

Что касается ландыша-амулета, то вначале его выбрал Кристиан Диор, он даже создал целую коллекцию на эту тему, пока эту моду не подхватили через несколько лет конкуренты.

Как-то Марсель Роша решил увеличить количество воланов, но за ним не последовали. Несомненно, стоит вспомнить o всеобщей сдержанности, с которой столкнулся Диор, когда, основав в 1947 году свой Дом, был единственным, запустившим стиль new look[262]. И только когда британская принцесса Маргарет стала сторонницей нового стиля, моду окончательно признали.

Абсурдно верить в заговор модельеров. Быть может, есть некое равнение друг на друга, но оно всегда происходит против воли первопроходца. Случается, что дома средней величины выжидают с выпуском коллекции, пока ведущие модельеры не покажут публике свои находки. И через несколько дней после их представления «малыши» слегка переделывают свои модели, вдохновляясь примером «взрослых». У имитаторов как бы возникает ощущение, что они тянутся вслед за пелотоном[263], но согласитесь, как велика дистанция между поспешной и негласной работой ножницами и предварительным и надуманным сговором модельеров, решающих судьбу будущего сезона. Одновременно с диктатом группы говорят и о диктате денег или, если хотите, кредитора. Ходили слухи, что Кристиан Диор удлинил платья, чтобы его заказчик Буссак[264] распродал запасы тканей. Поговаривали, что крупные южноамериканские поставщики хлопка диктовали Жаку Фату то, что все называли его капризами.

Действительно, господин Буссак ссудил Кристиану Диору, который этого и не скрывал, огромные деньги, необходимые для основания Дома моды. У него были веские причины, одна из них, несомненно, была в том, что инвестированные деньги позволили урезать аппетиты налоговых органов. Можно предположить, что предприятие интересовало его и он подарил себе Дом моды, словно купил журнал. Страстный любитель бегов, владелец знаменитой конюшни скакунов, Буссак (коротко – Буссак, как Сталин или Пикассо) как бы почуял в Диоре чистокровного жеребца. Но утверждать, что он обсуждал с ним будущую моду! Представьте: «Хватит ваших узких юбок… Создайте волну; это требует больше ткани… И все в желто-канареечном цвете, мне надо продать 750 км желтого атласа». Немыслимо!

Но это не означает, что модельеры угождают только своим капризам. Скорее всего, ими движет игра воображения, так или иначе характерная для каждой личности. Именно эта игра объясняет несогласованное сходство решений разных домов, одновременно выпускающих свои коллекции. Война потребовала коротких расширяющихся юбок для езды на велосипеде, строгих силуэтов, длинных пиджаков с большими практичными карманами, сумок с ремнем через плечо, чтобы оставить свободными руки. Послевоенное время порвало с этой полувоенной модой, чтобы женщина вновь обрела свою женственность, отсюда new look. Вместе с миром вернулись счастье и вкус к длинным юбкам и платьям, а также к пышным украшениям, нижнему белью 1900 года и даже к талии, терзаемой корсетами. Некий возврат к belle epoque. Немыслимая мода, когда на голову сыплются бомбы.

Прибытие в Париж Пекинской Оперы вдохновило некоторых модельеров, как Русские сезоны Дягилева когда-то вдохновили Поля Пуаре.

Моду могут даже определять практические и технические соображения. В мае и ноябре, за три месяца до выхода коллекций, торговцы тканями обходят модельеров и раскрывают чемоданы с образцами. Новый рисунок, необычная основа ткани могут подсказать кому-то драпировку или крой, который обнаружится и у конкурента. Если сами модельеры тщательно избегают общения друг с другом, у них есть невольный агент связи – производитель тканей. Именно в их чемоданах зачастую обнаруживается будущий шикарный цвет.

Так, и только так, шелковые или шерстяные фабриканты могут воздействовать на моду. И даже в этом случае «диктат» Буссака крайне ограничен, т. к. производил легкие и дешевые ткани для широкой публики. Он не стремился завоевать клиентуру Высокой моды. Значит…

Модельер, напротив, влияет на появление новой ткани. Он часто заказывает рисунок, иную основу или материал. Кристиан Диор рассказывает в этой связи милый анекдот:

– Представьте, однажды во время поездки в Швейцарию я сказал мадам Броссен де Мере[265]: «Хочется, чтобы вы смогли сделать ткань, похожую на крыши!» (Черепичные крыши с фестонами Сен-Галлена.) Через три месяца мне принесли очаровательное органди, в котором виделись те крыши, которые так мне нравились».

Приятно констатировать, что сотрудничество профессий доходит в искусстве до таких тонкостей.

Это может быть каприз, но каприз оправданный. Кстати, забота о хорошем вкусе, качестве сдерживает экстравагантность, свойственную модельеру. Свидетельством тому может быть высказывание одного из них: «Мои платья можно заметить у “Максима”, но их не заметишь в метро». Не каприз, а скорее желание обнажить душу, добиться простоты, неотделимой от завершенности и удачи, и восхищает ценителей.

Я знаю, существуют вычурные платья, их невозможно носить. В коллекции таких ударных моделей несколько, чтобы преувеличением подчеркнуть новую линию, привлечь внимание публики, если надо, рассказать анекдот, чтобы дать журналистам материал для статьи, а фотографам – тему для съемок. Это некий эквивалент шедевра, внешне красивый, но бесполезный. Просто свидетельство таланта. Я видела вечерние платья, украшенные сверху донизу ракушками, они весили пятнадцать килограммов. А модель Диора «Америка», на которую ушло триста метров белого и розового тюля! Примеров много.

Роскошь роскошью, но бывают и нарочито броские решения. Как, к примеру, вечерний наряд, представленный Пьером Бальменом, кажется, весной 1951-го: брюки из красно-фиолетового вельвета, красно-фиолетовая блуза, а в руках манекенщицы белый пудель… выкрашенный в красно-фиолетовый цвет. Такие цирковые номера, вызывающие у публики «ахи!», не мешают тому, что почти все остальные модели создаются, чтобы их носили. Приходится проявлять мудрость, т. к. коммерческие требования запрещают модельеру идти только на поводу своей фантазии. Если он хочет остаться на плаву более одного сезона, то должен продавать идеи, пришедшие ему в голову. Экстаза публики мало, надо, чтобы публика покупала, поэтому творец должен учитывать вкус клиентуры. Этот вкус, развивающийся в определенном направлении, заставляет дома Х, Y, Z, даже если они работают в замкнутом мирке, следовать общей тенденции, поэтому мода создается не только модельером, но и толпой, для которой она предназначена. Если каприз слишком выходит за привычные рамки, он может стать провалом, а провал в моде зачастую опаснее театрального.

Такое бывало. Иногда мода, запущенная наудачу, оказывалась невостребованной, и бо́льшая часть коллекции оставалась на руках создателя. Неудача проделывает в кассе модельера дыру в несколько десятков миллионов франков.

Более или менее публично откровенные модельеры признаются, что их находки часто бывают делом случая: неожиданная драпировка, разорванный или поднятый по-иному рукав и т. д.

Даже неудачный разрез ножницами. Поговаривают, что мода округлых бедер была запущена модельным мастером-шутником: ему вдруг взбрело в голову перевернуть юбку, над которой работал, и прошить ее в талии! Этот случай можно назвать вдохновением. Просто-напросто. Раз есть творчество, значит, есть вдохновение, то есть талант и даже гений. Почему бы и нет? Перед тем как нарисовать будущие модели, «гении» берут несколько дней отдыха, чтобы отдалиться от ада только что законченной коллекции, от всего мира, чтобы обдумать идеи, зародившиеся в предыдущие недели или месяцы. Чаще всего они уединяются в своих сельских домах. Так поступают Жермена Леконт, Антонио де Кастилло, Карвен и Кристиан Диор, уезжавший на свою старую мельницу в Милли. Жак Фат прятался в Корбевилле, красивом замке, укрывшемся среди зарослей виноградников в самом сердце Иль-де-Франс. Очаровательное место, там он давал свои экстравагантные костюмированные балы.

Там они делают триста, пятьсот, тысячу или более набросков. Откуда приходят идеи? Они возникают сами из мирового и жизненного опыта. Карвен привозила замыслы из непрестанных путешествий (финляндские вышивки или бразильские юбки), а одиночка Кристиан Диор, любитель живописи и меломан, извлекал их из любимых партитур, давая моделям имена композиторов.

Каждый модельер возвращается в Париж с грузом зарисовок и вызывает к себе их «правую руку»: таких всегда три или четыре, как у индийских божеств. Начинаются совещания с модельными мастерами, вносятся исправления, кое-что убирается, изобретается новое, пока не остается десяток оригинальных идей, которые станут основными линиями будущей коллекции, для нее выполняется примерно двести набросков. Остальные уничтожаются.

Наброски распределяются между разными мастерскими в зависимости от их специализации. Зачастую модельер снова берет несколько дней полного отдыха, а потом на несколько недель впрягается в каторжный труд.

Когда он возвращается, полотняные выкройки, их для краткости называют «полотна», уже готовы и начинаются примерки. Он больше не покидает студии, кипящей, как настоящий паровой котел. Стрелки на круглых лицах часов могут вращаться сколько угодно, время теряет власть над этим человеком на семь или восемь недель: ему приносят холодную пищу, и работа продолжается.

У двери комнатки, где свалены ткани, выбранные месяц-два назад, стоит очередь первых мастериц в сопровождении манекенщицы, на которой надета одна из выкроек, выполненных в мастерской. При появлении своих новых «детей» хозяин испытывает энтузиазм или ощущает провал. Он царит в окружении своего штаба, модельных мастеров и рисовальщиков, готовых записывать его указания. Начинается трансформация выкройки. Каждый модельер работает по-своему: Жак Фат укутывается в ткань перед зеркалом, чтобы оценить эффект. Кристиан Диор, напротив, сидит в белой блузе, сохраняет дистанцию и, уточняя свои намерения, длинной учительской линейкой указывает на подлежащие изменению детали.

Трансформация выкройки может быть головокружительной. Я видела костюмы, от которых оставалась голая идея: он превращался в платье и наоборот. Бывает, одна удачная выкройка дает жизнь многим моделям, построенным по единому принципу: утреннее платье, вечернее платье, дневное платье. Иногда меняется не линия, а манекенщица, если выясняется, что девушка иного стиля лучше представит модель. Случается, что и сама манекенщица просит передать модель подруге по кабине.

Я сама не раз сталкивалась с такой практикой, когда находила, что Патрисия, Глория или Симона сложены лучше меня, чтобы возвысить платье, предназначенное для меня (даже с болью расставаясь с ним, я по-настоящему радовалась, если оно идеально сидело на другой). Иногда мне просто не нравилась модель или я хотела от нее избавиться.

Но действовать следует тонко. Иногда достаточно взгляда, позы. Обычно не составляет труда расстаться с не понравившейся выкройкой: небрежная походка, чуть согнутые в коленях ноги, опущенные плечи, болтающиеся руки, мутный взгляд. Модельер понимает, что вы не «чувствуете» модель, снимает ее с вас и передает другой. Иногда, если атмосфера позволяет, можно рискнуть: «Месье, вы считаете, что эта модель идет мне?» И хозяин часто соглашается. Могу даже похвастаться – о, скромность, – что подсказала кое-какие изменения в некоторые модели, которые показывала. Нет смысла добавлять, что при передаче от одной манекенщицы к другой выкройка претерпевает дополнительные изменения, чтобы полностью соответствовать новой владелице. Посредственный набросок может привести к неожиданному успеху.

Алхимия продолжает твориться среди гор тканей, таблиц с образчиками, картонных коробок, полных перчаток и плетеных изделий, имеющих к шляпкам такое же отношение, как выкройка к платьям.

Одновременно со «скульптурной» отделкой модели идет подбор ткани. Зачастую долгий процесс. Ткани не всегда под рукой. Надо ждать, пока работник заготовительного цеха поймет, что надо, отыщет и принесет нужное. Все это время манекенщица стоит, застыв перед зеркалом, ожидая разрешения двигаться, смеясь над привычными шутками, уважая творческую работу хозяина и иногда думая об обеде, который надо приготовить, о муже, детях. Но не стоит слишком задумываться! Иначе рискуешь «скиснуть» и лишиться жизненного тонуса. Даже своим присутствием надо участвовать в работе.

Наконец, в выкройку уже ничего не надо вносить – по крайней мере, на данном этапе, – и процесс возобновляется: первая мастерица, манекенщица и абсолютно неузнаваемый черновик модели. Следующий!

Теперь манекенщицу ждет «позирование», нечто вроде восточной пытки, ее продолжительность расчетам не поддается. Первая мастерица призывает работницу, которой поручено исполнить указания хозяина, а та начинает фаршировать вас ударами иголки, терзает ножницами. Она полностью поглощена работой; разве можно на нее злиться? Кстати, есть смысл переносить с улыбкой – постоянной улыбкой! – этот новый вид пытки иглоукалыванием: не дай бог разонравиться первой мастерице, та может потребовать для своего платья другую манекенщицу.

После окончания колючей интермедии прибывает новая выкройка, ее надо надеть, и спектакль повторяется. Бесконечно с девяти или десяти часов утра до восьми или десяти часов вечера, а иногда до полуночи в день репетиции.

Редко удается вырваться более чем на час в течение дня. Переход на «бутербродную» диету, настоящую диету манекенщиц, немыслимую в обычное время (камамбер, красное вино, тартинки со сливочным маслом и шатобриан[266] с картошкой нас не пугают). Дом напоминает осажденный город с неисчерпаемыми запасами и казарменной атмосферой – представили? – когда в крайнем случае могут и к стенке поставить. Правда, нет казарменной вони (снова играет воображение).

У нас все наоборот: опьянение от утонченных ароматов, километры драгоценных шелков, едва прикрытые тканью высокие и тонкие тела, красивые лица с деликатным макияжем. И чуть натянутое, нервное веселье. Но не в кабине, где надо подчиняться. В студии испытание на выносливость до потери сознания. Мы все оказываемся на грани нервной депрессии. Если девушка вымотана, значит, примерки идут без передышки, а ей подготовили обширную коллекцию. Самая избалованная манекенщица готова дорого заплатить, чтобы перехватить пару-тройку моделей у соседки. Ей тяжело, если в течение сезона ей предстоит выдержать исключительно утомительный ритм показов. Зато подтверждается ее ранг!

Я говорю, конечно, о тех, кто любит свою профессию.

Не о «функционерках», ослепленных вешалкой. Для них час «Ч» всегда час ухода с работы, а день «Д» – день получения зарплаты.

Примерки проводятся три, четыре, пять, десять раз по одной и той же выкройке, пока она не будет доведена до совершенства, чтобы кроить по ней платье или манто. Новый этап, новые трудности. К примеру, при появлении ткани модель не оправдывает ожиданий. Шерсть или шелк слишком эластичны или излишне жестки. В студии отчаяние: снова нужны изменения, надо найти иное расположение рисунка, чтобы выделить крой, и т. д.

Кроме того, идея модельера может быть интересной, но трудной в исполнении для первой мастерицы. Она должна помнить об удобстве клиентки при создании тончайшей линии, которую от нее требуют. Каких переживаний может ей стоить непривычная складка или немыслимый рукав! Только теперь платье становится «ее» платьем. Любопытно наблюдать, как каждый присваивает себе – виртуально – плод совместной работы. Как и модельер, каждый говорит «мое платье»: модельный мастер, первая мастерица, подмастерье, манекенщица. Это признак того, что все они телом и душой слились с работой.

На всех стадиях различных операций трудность состоит в том, чтобы представить себе, как будет выглядеть законченная модель, как «конкретизируется мысль». Кроме особого, присущего им таланта, некоторые модельеры пользуются проверенными приемами. Так во время примерок Антонио де Кастилло – как некогда Жак Фат – обязывает манекенщиц надевать перчатки даже с выкройками: так ему легче судить об уравновешенности ансамбля.

Все эти подробности доказывают, какую настойчивость, какое святое упорство требуется от модельера для достижения совершенства. Степень погони за совершенством такова, что после окончания работы, полного завершения модели случается… что ее выбрасывают в мусорную корзину. На профессиональном жаргоне она становится «корзиной»… Именно так! Несколько раз я была свидетельницей подобного отказа от отцовства. Мне всегда интересно присутствовать на спорах при обсуждении такого решения. В этот момент вдруг выясняется, что модельер не только поэт, но и знающий свое дело коммерсант. Он не руководствовался своим капризом, когда создавал моду. Он заранее обдумал коллекцию, построил ее как симфонию, в которой каждое движение должно нравиться не только его публике, но и остальным, что равноценно чуду.

Когда коллекция готова, вдруг выясняется, что модельер пытался угодить одновременно прессе – шоковыми моделями, посредникам, иностранным покупателям, провинциальным модельерам – крайне элегантными моделями; в которых чувствуется его рука, но они могут быть адаптированы для более скромной клиентуры. Он выступил искусителем своих клиенток, создал ощущение, что последняя коллекция устарела, но не совсем, поскольку невозможно постоянно обновлять весь гардероб разом. И наконец, он попытался завоевать своих продавщиц, восхищающихся его дерзновенными моделями, но больше аплодирующих тому, что считают продаваемым товаром, так как заинтересованы в нем. Вот почему из двухсот моделей, создающих впечатление революционного ансамбля, он старается выполнить не менее ста восьмидесяти очень доступных моделей, а это уже настоящий подвиг.

Мне часто доводилось видеть, что посредственное платьице продается по тридцати раз на дню, потому что продавщица решила, что оно подходит любой женщине. Это действительно правда, но, кроме того, продавщица «поверила в платье», практически непременное условие для нее и для нас «почувствовать» модель.

Эти платья я называю «булочками», они имеют повсеместный спрос: таких два или три на коллекцию, и модельер прекрасно знает, что он делает, создавая их. Это не его любимые модели, он смотрит на них с некой снисходительностью, но всегда говорит: «Уверен, мадам Х. купит его». Мадам Х. и многие другие. И это нельзя не учитывать.

Если пресса против всех ожиданий горячо аплодирует простому платью за четыре гроша, показ превращается в триумф… Если только не… Если только продавщица вдруг не выносит суждение, что модель не удалась, и прилагает все свои усилия для продвижения другой модели. Но не будем путать карты. Из всего сказанного следует, что модельер с полной ответственностью учитывает мнение продавщиц, как творец и как коммерсант, поэтому они участвуют в формировании продажной цены.

В связи с этим хотелось бы поговорить о разумных тарифах, а не о престижных изделиях, столь дорогих, что ни у кого не хватает средств приобрести их, даже у бразильских миллиардеров. Эти модели становятся вершиной коллекции-фейерверка, и случается, что некий американский покупатель выбирает их, чтобы выставить в своей витрине в Нью-Йорке.

Уникальные модели не приносят почти никакого дохода модельеру, который из своего кармана выкладывает пятьсот или шестьсот тысяч франков на вышивку лицевой части (на одно вечернее или свадебное платье требуется иногда триста – четыреста часов работы вышивальщицы). Модельеру иногда приходится выставлять счет клиентке с указанием всех расходов – в случае продажи, чтобы показать отсутствие какого-либо дохода. Такие чудеса творчества не только укрепляют престиж модельера, но и обеспечивают работой целый корпус профессий, жизнь которых надо поддерживать (вышивальщицы, бисерщицы…), если вам не приходится использовать их для изготовления остальной продукции. Нередко случается, что одна из специалисток проводит две недели своей жизни, склонившись над куском светлой ткани размером с носовой платок и возвращает его незапятнанным после окончания работы. Теперь начинаешь понимать, что платье стоит столько же, сколько автомобиль. Менее роскошные модели тоже отдаются не задаром: примерно сто – двести тысяч франков за платье или костюм и двести – триста тысяч франков за вечернее платье. Дорого ли это? Статистики скажут «нет».

Они изучили проблему и приводят довольно любопытные цифры. Платье, равноценное модели, которую в 1938 году продавали за шесть тысяч франков, теперь продается за сто двадцать пять тысяч, то есть в двадцать один раз дороже. Но общая стоимость жизни выросла за это же время в тридцать раз. Таким образом, продукты Высокой моды пропорционально дешевле сегодня, чем до войны. Цена типового платья за сто двадцать пять тысяч франков формируется следующим образом: двадцать пять тысяч франков – сырье, сорок тысяч франков– заработная плата, технология и социальные затраты, пятнадцать тысяч франков – амортизация коллекции, пятнадцать тысяч франков – фиксированные общие затраты, двадцать тысяч франков – переменные затраты (таксы, комиссионные продавщицам и т. д.). Закладывается доход в десять тысяч франков дохода. И эти несчастные 8 % частично тают, например из-за капризов клиентки.

Что такое пятнадцать тысяч франков амортизации коллекции? Себестоимость двухсот моделей, на которые Дом моды истратил примерно десять километров тканей, втрое больше выкроек и сто тысяч часов работы, иными словами, вложил в работу примерно пятьдесят миллионов франков – стоимость одного фильма, – их надо амортизировать за четыре-пять месяцев до выхода новой коллекции. А та требует вложения новых пятидесяти миллионов, естественно без учета мехов, ибо норка и соболь быстро путают все расчеты.

Как вернуть эту громадную сумму? Жалкий доход после продажи в конце сезона не может заткнуть такую финансовую дыру в бюджете. Каждый клиент, оплачивая покупаемую модель, должен одновременно участвовать в покрытии затрат, связанных с доводкой данной модели. Он оплачивает платье, которое уносит с собой, часть исправлений, сделанных во время десяти примерок, и рабочую силу, изготовившую то платье, что носит манекенщица и которое в три или четыре раза дороже дубликата, сшитого для него. Поэтому пятнадцать тысяч франков на амортизацию вполне оправданы. Тем более что надо покрыть себестоимость непроданной части коллекции (примерно 10 %).

Очевидно, указанные мною проценты не всегда соответствуют действительности. Иногда стоимость ткани или, напротив, ее фасон составляет бо́льшую часть цены модели.

После всего этого назначается продажная цена модели с учетом произведенного впечатления, и именно здесь играет роль мнение продавщиц. Бывает, платье с более высокой себестоимостью продается дешевле, поскольку у него нет нужной броскости, блеска. Так было с простым, но трудным в изготовлении платьицем из-за невероятной, хотя и незаметной, плиссировки в подоле юбки. Удачное платье по сходной цене почти сразу начали заказывать, но немедленно выяснилось, что дом продавал его себе в убыток. Оно ставило перед швеями множество проблем, им приходилось по двадцать раз переделывать плиссировку, чтобы обеспечить округлость силуэта, поэтому его изготовили всего в трех экземплярах и быстро убрали из коллекции. Эта модель не окупилась, и затраты пришлось возместить за счет других изделий.

Но я слишком увлеклась цифрами, говоря о тряпках. Я просто хотела показать важность предварительных расчетов, проделанных до представления на всеобщее обозрение результатов трехмесячной работы.

– Фредди, ты!..

Я начинаю эту главу теми же словами, что и первую. Вынуждена так поступить, ибо сделан последний стежок, пришита последняя блестка, выбран последний зонтик: коллекция готова к первому показу.

В канун показов пресс-секретарь не может избавиться от мигрени. Он и раб, и диктатор, нечто вроде генерального секретаря театра, обязанного «сделать» зал накануне праздничного представления, и у него, бедняги, скачет температура, поскольку он понимает, что никогда не сможет разместить всех. От шести до восьми тысяч журналистов требуют места в салоне на сто – двести мест, куда, если поступать по-человечески, более трехсот человек не влезет! Журналисты представляют полтысячи занимающихся модой изданий, они отряжают своих посланцев в Париж дважды в год на момент показа коллекций или, что еще лучше, держат на месте своих спецкоров. Люди прибывают со всех концов планеты, примерно из тридцати стран, а за ними следуют, если их не опережают, дветри тысячи покупателей. Трудно представить себе тот интерес, какой наша Высокая мода вызывает за границей… Он намного превышает интерес к автомобильной ярмарке!

Увы, любая медаль имеет свою оборотную сторону. Парижской моде почти везде и постоянно возносят хвалу. Но бывает, что где-то публикуют и довольно жесткую критику наших коллекций. Каждый раз такая критика выводит меня из себя, потому что я неделями жила в атмосфере тяжелого труда, каким достигалась доводка двух сотен моделей, и мне кажется несправедливым стремление в нескольких словах свести эти усилия к нулю. Как бы хотелось, не жалея слов, выложить журналисту-разрушителю свое отношение!

Я хорошо знаю яростное желание развеять в пыль всю критику. Это похоже на щемящее ожидание провала, царящее на подмостках театра в вечер премьеры. Парижане знают, о чем я говорю: на генеральных репетициях театров Эдуарда VII или «Мариньи» царит такая же атмосфера, как и на показах наших коллекций. Но она усугубляется тем обстоятельством, что у нас хозяин одновременно автор, постановщик, декоратор и почти продюсер «пьесы», и он же тремя ударами дает сигнал к началу спектакля. Постановка такой пьесы стоит в двадцать раз дороже постановки любой комедии, а двести моделей – то же количество героев, которых нам предстоит сыграть: царственная особа или вамп в облегающем вечернем платье, снобка в коктейльном платье, строгая персона в костюме…

Двадцать или тридцать раз на дню, меняя одежду, мы меняем собственную шкуру, однако не забываем о той частичке нашей личности, составляющей стиль показа.

Между манекенщицей и платьем завязываются почти те же отношения, что между актрисой и ролью, из которой она выжимает все лучшее. Обе пытаются не только передать намерения автора, но и приятно удивить, открыв ему некоторые стороны его произведения, какие он не предусмотрел, высветив достоинства, о которых он и не думал и с восхищением примет. Иными словами, надо играть.

Истинная правда: о коллекции можно сказать то же самое, что и о театральной пьесе. В каждой рукописи заложено по крайней мере три пьесы: что написал автор, что играют актеры и что видит публика. И неудивительно, если мы в кабинах испытываем те же терзания, что заставляют биться сердца молодых премьеров в своих уборных, у тех и других влажные ладони, кругом голова и возбуждение, сменяющееся отчаянием. И те же катастрофы последней минуты за занавесом, внезапно отказавший прожектор или непросохшая краска декораций выливаются у нас в оплошности в подборе обуви или драгоценностей, их надо менять в последнее мгновение, а их никак не несут. Инцидент оборачивается чуть ли не трагедией, усиленной, как кажется, враждебным присутствием сотен глаз, которые через мгновение вонзятся в тебя. Этим, думаю, можно объяснить страх, презрение и враждебность, охватывающие в день больших премьер актеров, драматургов, модельеров и манекенщиц к горстке критиков, от которых зависит их жизнь.

Я прекрасно понимаю, что они – ремесленники наших побед, как и наших поражений, и знакома с великолепными журналистами, чьи статьи мы отслеживаем. Но как много тех, кто считает себя носителем хорошего вкуса, но чьи облик и манеры выдают посредственность и даже вульгарность. Неспособные к творчеству пустышки, ужасающие старые дамы с пальцами в барочных кабошонах[267], на них мы смотрим с печалью и раздражением. Они шавками брешут вслед создателям моды, творцам, не жалеющим денег и здоровья для своего искусства.

Уф! Я столько наговорила, но тем хуже! Если читатель удручен моими словами, он, надеюсь, лучше поймет наши полугодовые нервные срывы, которые, похоже, как и страх актеров, свидетельствуют о таланте. Сколько величайших актеров блистают на генеральных прогонах, а потом срываются! Это справедливо и для нас. Будем играть в честную игру и воздадим должное критикам.

Сегодня хозяин дружеским шлепком вытолкнул меня на дорожку и придал мне уверенности. И сразу ушел мандраж. Прежде всего я верю в коллекцию, которую он поручил мне представить и защитить, начав со смелого платья, поражающего сочетанием необычных тонов. Мы с публикой остались с глазу на глаз! Бесстрастным голосом объявляю название своей модели и, берегись, вступаю на опасную узкую дорожку. Они в зале, эти ужасные критики, я знаю каждого и каждую. Выбираю стратегию великих битв, самую проверенную. Пусть каждый примет на свой счет улыбку, которую я не адресую никому. Бах! Кажется, платье и я попали в яблочко: вижу, как головы склонились над блокнотами. Если их заинтересовала первая модель, у коллекции есть шанс «зацепить». Примерно то же говорит Жан-Луи Барро[268] – да простит он меня – o своих постановках в «Мариньи»: «Майонез удался». Теперь надо, чтобы он не скис.

Кажется, успех придал новый блеск моим глазам и движениям. Я слилась в одно целое с моделью, как всадник с лошадью: я в своей «тарелке». Порхая, как балерина, пытаюсь сохранить безмятежность королевы, ловко избегая подножек стульев и ног у самого края дорожки. Скольжу по огромному серому салону, где взлеты моей юбки вызывают восхищенный шепот, слышу часть похвал – самый лучший допинг – и возвращаюсь в кабину без излишней спешки и медлительности.

Хозяин спрашивает: «Прошло?»

– Потрясающе! Они все время строчили в блокнотах! (Он, кстати, прекрасно знает, что все прошло удачно, но успешные авторы все на один манер: любят слушать, как ими восхищаются.)

– Тогда, дорогуша, поспеши и не забудь развязать вот это, чтобы показать декольте.

– Будьте спокойны, я их точно «поимею» с этим платьем!

Из салона возвращаются другие манекенщицы, возбужденные и чуть опьяневшие. Я совершаю второй выход, и теперь раздаются аплодисменты. Победа – коллекция понравилась. Снова покерная комбинация хозяина стала выигрышной.

Происходит обратная реакция: вызванная мною эйфория охватывает и меня. Ноги несут, влекут вперед, стопы словно сами собой выделывают фигуры математически рассчитанного танца, улыбка становится естественной, открытой. Я могу позволить себе испытать наивысшее удовольствие, разрешенное манекенщице – считать, что без меня самое роскошное творение, плод воображения великого модельера, осталось бы жалким куском ткани, обвисшим на вешалке. Я вжилась в модель.

Потом идут вечерние платья, большие корабли, которые показываются с медлительностью, ибо того требуют одновременно их величие и возможность для следующей манекенщицы показать следующую модель.

В кабинах кипит работа. Прежде всего макияж: вечерний наряд обязателен и для лиц. Взмах кисточки, мазок пудры по носу, презрительно вскинутая королевская бровь. Насколько возможно королевская…

Что касается ритма одеваний и раздеваний, то он головокружителен. Представьте себе десяток хорошеньких девушек в трусиках и бюстгальтерах в руках костюмерш, модисток, которые за секунду, согласно тщательно разработанному плану, подбирают к каждому платью шляпку, а хозяин внезапно сдергивает клипсу, добавляет браслет. Надо иметь на плечах голову крепче, чем у Фреголи[269], чтобы выныривать из этого конвейера и успевать поддерживать легкомысленный разговор, как на приеме у герцогини Виндзорской[270]. И тут же возвращаться, чтобы выдержать стоны меховщика, чья звездная модель еще не готова, чтобы дождаться, пока найдут сенсационный зонтик, предназначенный для вас, или муфту, еще не показанную в салоне.

Нервное возбуждение становится колдовским, действует как наркотик, и вскоре каждая манекенщица считает себя Гретой Гарбо под снисходительным взглядом «премьерш», более скромных и все понимающих, дошедших до полного изнеможения, буквально отупевших после двух месяцев каторги, предшествующей великому дню. Этот странный прилив нервозности, раздраженного тщеславия есть не только проявление жалкой гордыни, но и участие в коллективном действии. Это круто замешенное человеческое тесто, эти существа со сверхчувствительной кожей объединились в едином порыве: после долгих месяцев непрерывной работы, когда дни не отличаются от ночей, в конце туннеля начинает брезжить свет, и каждый готов урвать свою долю радости. Такие возвышающие мгновения сглаживают тяготы пережитых трудов.

Уже объявляют свадебное платье, гвоздь церемонии. Разговоры, шарканье стульев, аплодисменты дают сигнал к отдыху. Разрядка наступает настолько внезапно, что бедная белая куколка с трудом борется с напором энтузиастов, которые буквально несут приглашенных к… буфету! Настал момент продлить несколько самых приятных минут дня.

Хозяин на грани нервного истощения, вымотанный бдениями и напряжением последних дней, внезапно находит чудесный источник энергии, заряжающий его от нуля до бесконечности, и с горящими глазами бросается к нам:

– Спасибо, мои ангелочки, вы были прекрасны, как никогда! Вот ты, я тебя видел, ты несла черное меховое манто, как королева. А ты, дорогуша, тащила норковую накидку по полу, как тряпку! Божественно! Ты была божественна!

Он нас целует, прижимает к сердцу, смеется, говорит, плачет, да, плачет настоящими слезами признательности.

– Месье, вы видели, как они аплодировали моему розовому платью. А вам оно так не нравилось!

– Замолчи, ведьма! Они аплодировали тебе. А платье просто чудовищно!

Чувствую, что на двух страницах истрачу весь запас восклицаний, но как иначе передать эти драгоценные минуты, когда каждый чувствует, что поднялся выше самого себя. До такой степени, что в эти благословенные четверть часа из нашего мира исчезает все, что не «мы». Хозяин едва сдерживает эмоции, его веки покраснели, но он несет подносы с бокалами шампанского. Прекрасное настроение поднимается, как щиплющая ноздри пена. За успех!

Передышка длится недолго. Через секунду шеф отдела рекламы опускает нас на землю:

– Глория, одевайтесь: съемки у Х. через полчаса. Софи, Vogue заберет вас через десять минут. Фредди, l’Art et la Mode ждет вас вместе с моделью Х. Патрисия, Harper’s Bazaar внизу ради модели Z. Съемки снаружи. И не забудьте все, в два часа общая фотография перед показом коллекции. В три часа – телевидение. Прошу вас обратить особое внимание на макияж – обязательно легкий. А главное, уберите черные тени вокруг глаз.

И мы снова бежим, гончие, пустившиеся в новый марафон. Усталость? Улетела! Вместо нее безграничное возбуждение, которое отбрасывает все, что не входит в тиранию расписания. Никто не помнит о звонке будильника в 6.30, никто не думает о днях позирования, о ночах репетиций. Забыто ежедневное рабство, давившее на нас целых два месяца, обеды, похожие на скомканный четвертьчасовой ужин. В такие дни часто приходится довольствоваться обычными бутербродами, проглоченными между двумя примерками. Прекрасные бутерброды с камамбером, залитые красным вином, появляются в студии к 7 часам вечера! Целая гора бутербродов.

А где же наша частная жизнь во всей этой истории? Наша частная жизнь? Пфф! Ничего общего с модой. Устранена, расщеплена на атомы, принесена в жертву святейшей из богинь – Коллекции.

Полагаю, нашим выдающимся достижением в эти лихорадочные дни можно назвать то, что мы красивы и в полной форме уже в 10.30 утра. Признайтесь, это невозможное время, чтобы обрести живой взгляд, нервную походку и быстрые движения. Всем известно, женщины прекрасны вечером. Со мной все просто: чтобы быть яркой в 10.30, мне надо встать в 6.30. Вот такие дела! А ведь примерки накануне продолжались до двух-трех часов ночи. И легко себе представить жалкое состояние бедняг, какими мы становимся дважды в год: распухшие щиколотки, больная поясница, красные от недосыпа глаза и неприятное предчувствие, что нервный припадок может начаться от любого прикосновения.

Эти детали остаются незамеченными для глаз маленького кудахчущего мирка, восседающего на позолоченных стульях салона, и даже мы забываем о нем, особенно когда мрачное настроение хозяина прорывается наружу. И только то, что он называет излучением, придает ему веры. Ну что ж! Будем лучиться! Для этого нужно лишь поскрести по донышку ящиков с нашей энергией и дать вспыхнуть искорке святого огня, который в нужное мгновение преображает самых посредственных участников шоу.

Одновременно с мыслью поддержать высокую репутацию моды нас питает надежда – перспектива заработать за несколько недель некую сумму денег, позволившую прожить ближайшие полгода. Еще одна причина вкалывать по восемнадцать часов в сутки. Кстати, вот и начало вознаграждения: как красивый корабль, чья корма пузырится пеной шампанского, наша коллекция спущена на воду. Доброго плавания! Старт дан! Господа-чудовища прессы реагировали более чем благосклонно на утренний показ, раздавая дифирамбы во всей колонке. Радио кричит о чуде. Истинный триумф!

События развиваются прекрасно и для меня. Ежедневник встреч полон приглашениями, как бальная записная книжка богатой наследницы. Уже с сегодняшнего дня я на ближайшие две недели закрываю двери своего кабинета. Телефон истерично звонит и заставляет утром, как в любой из этих пиковых периодов, принимать ванну в три этапа. Тем лучше! Мои кассовые сборы на высоте. Если верить коридорным сплетням, я не одинока в сборе гонораров.

Вчерашняя тоска покинула дом. Он весь в движении от чердака до подвала, как термитник. Все успокоились, за исключением продавщиц, которые спешат выжать побольше денег из тех красот, какие мы показали международной прессе. 3.30. Кабина в боевом настроении, мы выкуриваем последнюю сигарету перед часом Х нового наступления.

Я устроилась в углу около окна и легкими мазками поправляю макияж, выбранный сегодня утром для фотографов. Остальные заняты тем же, но языкам покоя нет.

– Твои фотографии прошли удачно? Кажется, для Vogue?

– Да, но меня заставили позировать в трех дополнительных моделях, и я пропустила Jardine de Mode. Кроме того, едва успела в l’Art et la Mode. Представь, две машины зажали меня. Невозможно было выехать. Я от ярости чуть не сошла с ума.

– Вижу. Ты, наверное, была очаровательна!

– Встань на мое место! К счастью, один из них вовремя освободил меня. Когда увидела, как он жал на газ, я поняла, что моя чарующая улыбка вряд ли склоняла к началу разговора.

Я приехала на встречу в самый последний момент, а потом неслась сюда. Даже перекусить не успела!

– Успокойся, не ты одна. Из-за отсутствия солнца я торчала на площади Согласия с командой итальянского журнала. Очень терпеливые ребята, они упрямо ждали просветления под предлогом, что им нужны цветные фотографии. Только подумай!

Шутки позволяют сбросить напряжение, пока мы проглатываем завтрак, разложенный на туалетном столике. Главное – не задеть флаконов, баночек с гримом, кремами и прочей косметикой, сдвинутой в сторону, тем более что Глория, соседка и приятельница, имеет приятную привычку стряхивать кисточку на бутерброды, приправляя их ужасно вонючей пудрой. Прикрытый салфетками от «ароматных облаков» наш завтрак – сдвоенная тартинка с ветчиной, которую проглатывает Глория, и моя английская закуска (колбаса-ветчина), я съедаю ее без хлеба, чтобы не раздувался живот во время показа коллекции, быстро исчезает. Стакан белого вина, затяжка сигаретой. Мы готовы.

Как красиво выглядят эти девушки, наводящие на себя красоту. Стройные тела, почти обнаженные – трусики, бюстгальтер – под бледно-голубыми блузками, небрежно стянутыми на талии. Благородные личики, улыбающиеся своим дублершам в зеркале, которое тянется вдоль всей стены над узенькой стойкой, служащей туалетным столиком. Более или менее красивые лица, иногда лукавые, иногда с ярко выраженным типом, но все с превосходным макияжем.

– На дорожку, цыплятки! – Хозяин прекращает наше короткое безделье голосом, пробуждающим ото сна. Мы любим этот голос. Начальнице кабины вмешиваться не приходится.

Мы встаем все разом. Руководитель манежа вот-вот подаст «покорным лошадкам» сигнал к выходу в новую карусель:

– Патрисия, после коллекции зайди в студию, твое черное муслиновое платье надо переделать. Твои округлости словно изуродовал Пикассо.

– Фредди, в каких моделях ты сегодня позировала?

– «Бомбей», «Кассандра» и «Сирена». В очень красивых декорациях.

– Подойди поближе, Анита. Хочу, чтобы твоя шляпка сидела прямо. Вот так, на глазах.

Жестом птицелова он поправляет шляпку, собирает волосы в пучок. Взгляд – он доволен.

В несколько секунд голубые блузки соскальзывают с плеч, их заменяют модели, которые мы будем показывать.

Мы выдерживаем ритм, хотя начальница кабины еще не совсем взяла в руки свое «царство». Вчера она не знала названий ни одной модели, поэтому внимательно отслеживает каждую, чтобы запомнить коллекцию наизусть. Завтра-послезавтра, быть может, она сможет перечислить все двести названий моделей и снабдить их без малейшей ошибки нужными шляпками. И снова станет настоящей хозяйкой своего дома. А пока не выбралась из тумана, бедняга довольствуется тем, что помогает нам – чем обычно занимается редко, – чтобы период притирки коллекции прошел гладко.

Хозяин сегодня сидит и контролирует дефиле, пока костюмерша стоит на посту, а несколько ассистенток из отдела украшений помогают отыскать вчерашние наборы и отметить изменения последнего часа. Боевой порядок установлен. Огонь!

С первого дня показа открывается новая глава авантюрного романа – торговля. Целый эскадрон муравьев в черных платьях, которому поручено превратить в звонкую монету усилия последних недель, должен сосредоточиться и проявить все свои таланты.

У каждой клиентки есть любимая продавщица, ее вызывают в момент появления дамы, и она постоянно обновляет ее карточку. Дом действительно старается знать о своей клиентуре все, как в казино о своих завсегдатаях и случайных посетителях, любителях зеленого сукна. Известно, что мадам Х. вот уже два года не заказывала мехов и любит эксцентричные костюмы, что ее талия увеличилась на 5 см и так далее. Примерно известен и размер банковского счета ее мужа. Продавщица во всеоружии встречает «свою» клиентку с выраженным подобострастием, спрашивает, как поживает ее внучка, усаживает по возможности на самое удобное место и рекомендует ей: «“Гавот”, “Мари-Шанталь” или “Ромео”, три небольшие модели, такие чудесные… говорю это только вам!» Это не обязательно гвозди коллекции, но они лучше всего отвечают вкусам мадам Х. Продавщица знает, какой логической тактики придерживаться. Одновременно по секрету сообщает, что мадам Y. и Z., ее приятельницы, остановили свой выбор на «Болеро», «Каньот» и «Милорд д’Арсуй» – трех моделях, которые лучше не брать, чтобы не выглядеть в этот сезон так, словно все облачились в форму.

Мадам Х. тайно осведомляется о ценах, и еще более тайно – на случай, если поблизости окажется сборщик налогов, – продавщица шепотом сообщает о них. Цены указываются приблизительные, с неким запасом для маневра. Действительно, мадам Х. будет торговаться – за ней водится такой грешок, – и ей дадут, чтобы доставить удовольствие, скидку в пять или десять тысяч франков заранее заложенной надбавки: надо идти навстречу капризам.

К тому же мадам Х. далеко не стройна, скажем несколько тучна, а это дополнительные метры по сравнению с моделью, сшитой на манекенщицу; новые примерки, часто полдюжины, а одевать клиентку нелегко, ее округлости распределены неудобно; изменения по требованию капризной мадам Х. Короче, себестоимость растет и может дойти до 25 % от предусмотренной цифры. И 8 % дохода могут сократиться к исходу сделки! И счастье, если после доделки модели мадам Х. не кривится, считая, что модель выглядит иначе, чем на манекенщице. Черт подери!

Отличие бывает настолько существенным, что приходится менять ткань. Либо клиентка потребовала замены, либо закончились ее запасы. Такое случается, если у модели оказался неожиданный успех. Когда особо интересное платье заказывается сто раз за шесть недель (бывало и лучше – сто пятьдесят – двести заказов за сезон), ситуация может застать модельера врасплох. Он не припас километра нужной ткани, а производитель не всегда в состоянии быстро поставить ее. И тогда, не ожидая момента, когда платье выйдет из моды, а это может произойти в любой день, подыскивается новая подходящая ткань.

Снова вступает в дело продавщица. Если у нее хватает ловкости, она может повлиять на выбор клиентки. Она вступает в контакт с директрисой мастерской, чтобы отслеживать свою модель от начала до конца, до ее передачи в упаковочную службу и отправки покупательнице. Продавщица вручает клиентке «справочную информацию» о заказанном платье, нечто вроде технического паспорта, дубликат которого хранит у себя, а три экземпляра отсылает в заготовительный цех, пошивочную мастерскую и бухгалтерию. Таким образом, все службы имеют ясную картину, а в персональную карточку клиентки добавляют новые сведения.

Когда приходит новая клиентка, берется пустой бланк и заводится карточка на ее имя. Одновременно ей назначается продавщица, она будет работать с ней, если не произойдет досадного инцидента. Существует очередность: каждой в тот или иной момент дают неизвестную клиентку. Если только ее не приводит сама продавщица, и тогда та закрепляется за ней. Для выполнения такого объема работы коммерсантов-торговцев довольно мало: десяток первых продавщиц, имеющих собственную клиентуру и оплачиваемых, как и коммивояжеры, процентом с продаж. Самые умелые продавщицы успешно зарабатывают на приличную жизнь и забирают свою клиентуру, если переходят в другой Дом. У каждой из них под началом одна или две вторых продавщицы, получающих фиксированную зарплату, подкрепленную небольшим процентом из заработка «первой». Во главе этой структуры стоит директриса салона, зачастую деловая женщина высокого полета с гигантским объемом связей.

По сравнению с профессионалами – посредниками, покупателями или модельерами – частная клиентура обеспечивает крупному Дому примерно две трети заказов; три четверти, четверть пятых и даже девять десятых приходится на долю остальных. Очевидно, что профессионалы, особенно иностранные, предпочитают обращаться напрямую к известным модельерам, чье предприятие значительно крупнее.

Среди частных клиенток много иностранок: примерно две трети, большей частью очень богатые люди. Не столь богатые клиентки хотят приобрести четыре или пять платьев при покупке одного и, не афишируя заинтересованности, оставляют остальные на конец сезона, когда происходят скидки, позволяющие им не отставать от Высокой моды за сходную цену, часто за полцены. Это не единственный способ получить за относительно низкую цену слегка устаревшие модели Высокой моды. Некоторые поставки за границу проводятся в режиме временного экспорта, позволяющем уйти от таможенных сборов. Модели, к примеру, отправляются в США, где их используют, широко воспроизводят, а потом возвращают во Францию, где владельцы реализуют их по разумным ценам. Специализированные перекупщики всегда стремятся заключить подобные сделки. Они покупают оптом, а потом перепродают модели в розницу в бутиках. Вот почему даже в разгар сезона в некоторых парижских витринах центральных кварталов появляются модели Высокой моды известных модельеров.

А пока мадам Х., как мы видим, покупает у модельера и радуется, что несколько месяцев будет щеголять в очаровательном костюме от Бальмена или от де Кастилло, созданном специально для нее. Если только – бедняга!.. – не увидит однажды двойника в гардеробе лучшей подруги. В будущем сезоне она будет осторожней!

Резко отличается от мадам Х. французский или иностранный клиент. Техник, зачастую эксперт, как посредник представляет в Париже провинциальных модельеров и крупные иностранные фирмы. Он считается хорошим клиентом, поскольку ему прекрасно известно, сколько усилий вложено в работу.

Он реагирует на наши маленькие мизансцены, подчеркивающие красоту той или иной модели, ценит каждую деталь, невидимую новичку, разборчиво аплодирует, и мы по его «браво» заранее знаем, какие заказы он сделает.

Эти заказы часто чреваты для нас трудными днями: придется часами терпеть многочисленные примерки выбранных моделей. Именно тогда в полной мере оценивается деловая сноровка свежевыбритого покупателя, который уже в 8.30 занимает место в салоне. Помню, как однажды пришла в такую рань к Фату, поскольку из-за дождя отменили утренние съемки. Думала, найду дверь Дома приоткрытой и буду спотыкаться о метлы уборщиц. Ничего подобного! Со стороны лестницы доносился ярмарочный шум. Меня поразило, что салон был до отказа набит суетящимися продавщицами, раздававшими приказы своим «вторым». Те носились с охапками тканей, платьев, мехов: покупатели уже были здесь. Едва раздевшись, я примеряла целые тележки моделей до 1.30 дня! С терпением и сдержанностью индийского философа, ибо серьезные клиенты очень придирчивы. Они смотрят на вас несколько минут, дотошно изучая узор ткани, крой, монтаж, шов за швом, чтобы понять, смогут ли их не столь умелые мастера повторить модель или изготовить из нее менее дорогой вариант. Поворачиваться надо медленно, как деревянная куколка в музыкальной шкатулке, делать два шажка вперед, потом три назад, снимать манто, вновь надевать его, поправлять ворот, пояс, рукава. Нервы в такие моменты на пределе. Единственное, что нас поддерживает, – доля от прибыли. Эта небольшая сумма в пятьдесят – двести франков в зависимости от Дома выплачивается за каждую проданную модель, показанную манекенщицей. В результате образуется довольно приличная доплата в несколько тысяч франков. Эти деньги заставляют нас раздвигать границы терпения и демонстрировать модели в хорошем настроении. К тому же иногда сам покупатель вручает вам конверт. Один из них, к примеру весьма требовательный американец, похоже, считал меня роботом, пешкой на доске своих переговоров, пока делал выбор. Но когда дело завершилось к взаимному удовольствию, он выглядел так, словно приехал на отдых. Он вновь стал дружески улыбаться, спрашивать, как идут у меня дела, и вручил пресловутый конверт, который приготовил заранее. Бизнес есть бизнес. Почему бы и нет, в конце концов! Эти чертовы деньги, которые называют «нервом войны», могли бы легко стать «нервом мира». Покупатель должен точно знать истинную цену этих денег.

И трудясь в поте лица, должен зарабатывать достаточно, чтобы позволить себе их тратить. Действительно, официальное вхождение в сеть Высокой моды вещь не простая: он должен дать на лапу, вернее позолотить лапу.

Прежде всего ему надо обратиться в Синдикат Высокой моды, который составляет полное досье, свидетельствующее о высоких моральных качествах и коммерческой надежности кандидата. После расследования выдается в обмен на несколько сотенных ассигнаций карта покупателя, где «неофит» расписывается, давая, таким образом, обязательство соблюдать все пункты настоящего договора. Особое внимание уделяется запрету вести какие-либо коммерческие дела с заведениями, где копируют фирменные модели, а также уступать, продавать, обменивать купленные модели.

Досье хранится в Синдикате Высокой моды, где их тысячи, и они, возможно, разбухают от документов, свидетельствующих о неблаговидных поступках владельцев: нарушение регламентов профессии, раздоры с модельерами, таможенными службами и даже с юстицией.

Обретя карту, покупатель записывается в выбранные им дома моды и выплачивает аванс за будущие покупки, чтобы получить право восседать в кресле салона и просматривать коллекцию. Это не просто формальность, поскольку аванс бывает в сто, двести и даже триста тысяч франков. А если он ничего не покупает? Тогда прощается с авансом, поскольку модельер считает, что увиденное его может вдохновить, а это стоит трехсот тысяч франков.

Думаете, такие условия отпугивают покупателей? Как бы не так! Они валят на показы тысячами, доказывая, что доход, который может извлечь профессионал с острым взглядом, присутствующий на показе коллекции, превышает триста тысяч франков. Логично?

Кстати, чаще всего покупатель приобретает модели, а выплаченные суммы намного превосходят аванс в триста тысяч франков. Почти всегда он прибегает к услугам посредника для внешней торговли. Постоянно находясь в Париже, последний становится связующим звеном между модельером и покупателем, сопровождая его на показы коллекций. В этом случае интерес проявляется не к моделям, а к выкройкам. Некогда, до экономического кризиса и краха Уолл-стрит 1928 года, покупатели приобретали определенное количество готовых платьев и уступали их своим клиенткам. Естественно, имея навар.

Сегодня суровые дни и непреклонность таможенных служб заставили изменить тактику: они покупают модели с целью их воспроизводства. Тогда почему бы не покупать, если модельер согласен, только полотняные выкройки или даже выкройки бумажные, если они стоят вдвое или втрое дешевле соответствующей модели? Одновременно оговаривается стоимость права на воспроизведение моделей, величина переменная, но в среднем составляющая 30 %, и дело сделано. Покупатель может расщедриться на одно-два платья в дополнение к покупке, чтобы показать своим чикагским компаньонам, что он действительно доставил товар made in Paris.

Право на воспроизводство позволяет покупателю продавать лишь копии из ткани самой модели и выполненные по выкройке. Набросками и выкройками, снятыми с прототипа, торговать нельзя, а также никакой аренды, никаких одалживаний, никаких обменов, никаких уступок модели или выкройки. Он получает только право на эксклюзивное использование приобретенного.

Итак, покупатель сделал выбор, и посредник получает от модельера комиссионную справку, где перечислены названия моделей и их краткое описание, цены и дата поставки, которая должна быть одинаковой для всех покупателей первого часа – дабы никто не чувствовал себя ущемленным. Срок поставки обычно указывается с четырехнедельной отсрочкой после первого показа.

Покупатель возвращается в Техас для ведения своей торговли. Его официальный представитель, посредник, принимает товар и проверяет, соответствует ли исполнение заказу, и поверьте, проверяет очень дотошно!

В недельный срок покупатель производит оплату вместо клиента, занимается отправкой, решает вопросы с экспортными службами и т. д. Одновременно мастер на все руки и полномочный министр, он освобождает модельера от всех административных тягот и позволяет получить доход за счет определенных налоговых вычетов. За это – надо же зарабатывать на жизнь! – он получает аванс – 2 % от суммы счетов, к которым добавляется дополнительное вознаграждение в 2 %. Таков заработок посредника.

Можно легко себе представить тип такого человека: точный и скорый на решения бизнесмен, знающий коммерцию, умеющий войти в нужный круг и даже способный обаять. К тому же великолепно знающий рынок.

Кое-кто утверждает, что некоторые посредники настолько владеют информацией, что изготовители подделок обращаются к ним, чтобы добыть нужные сведения задолго до премьер, но так болтают злые языки. На самом деле, если и случаются какие-то утечки, такая структура, как коммерческая машина моды, является гарантией легальности, и ее операции легко контролируются.

Иногда посреднику приходится решать крайне деликатные задачи, когда надо примирить интересы обоих клиентов, покупателя и модельера. Первый, дабы не платить немыслимые таможенные сборы, требует применения временных экспортных тарифов. Модели доставляются, остаются в США на период их использования, потом возвращаются во Францию для продажи со скидкой.

Модельер, напротив, пытается получить доход от экспорта. Помощь весьма существенная, ибо позволяет вернуть 50 % социальных и налоговых затрат, которые рассчитываются по заработной плате, входящей в себестоимость экспортируемых моделей, и 65 % налога с оборота, выплачиваемого в виде пошлины на те же самые модели. А для этого надо, чтобы вывоз из Франции был окончательным при строгом контроле со стороны таможни и оплате валютой под контролем Валютной службы.

Как одновременно удовлетворить и покупателя, и модельера?

Это дело посредника. Иногда он находит любителя скидок в другой стране. Таким образом, продукция окончательно покидает Францию, но в страну покупателя экспортируется временно. Ему удается устроить вывоз моделей так, что каждый получает свое. Как это делается? Это уже другая история. В Париже существует определенное количество домов, специализирующихся на продаже путешествующих моделей со скидкой. Каждый должен зарабатывать на жизнь. Однако до их возвращения – если они возвращаются – модели появляются еще где-то в мире. В основном в Нью-Йорке, где проходит их некоторое преображение. Прежде всего, будучи прототипами, они повторяются десятки, сотни или тысячи раз в соответствии с рангом покупателя и стилем его торговли. Более или менее точная адаптация, когда парижский шик подстраивается к американскому вкусу.

Очевидно, что от самой дешевой модели, продающейся там за десяток долларов (три или четыре тысячи франков), нельзя требовать полной идентичности с моделью за двести тысяч франков, послужившей для воспроизводства. Вот почему сейчас парижские модельеры не разрешают использовать свою марку, если не заключают специального договора с розничными торговцами, продающими непосредственно пользователю без услуг посредника. Таким образом, устраняется риск, что Дом с почетным статусом поручит воспроизводство своих моделей менее котирующемуся Дому, а тот подпишет договор с третьим домом и т. д. В конце цепочки платье с Пятой авеню переходит в Бруклин и становится неузнаваемым в «популярных переизданиях», сохраняя марку одного из четырех или пяти мэтров парижской Высокой моды. Подобная авантюра вдохновила крупный американский журнал на публикацию серии юмористических снимков, где сравнивалась модель Диора, если не ошибаюсь «Марграв», с американским воспроизведением, не имевшим ничего общего с оригиналом. Декольте уменьшилось, пуговицы раздвинулись, юбка стала не столь обтягивающей. «Короче, – с хитринкой заключал редактор, – от прототипа сохранились лишь три крохотных узелка на груди».

Изготовленное таким образом новое платье могло происходить от других моделей, закупленных в Париже одновременно с «Марграв», но не обязательно у Диора, так как американские производители не удовлетворяются изменением выкройки.

Им случается пришивать рукава одной модели к корсету другой, дополняя деталью понравившегося им кроя третьей модели. Настоящий коктейль.

Весной 1955 года в США возникла настоящая мода на прямые туники, запущенные Баленсиагой в феврале, но я уверена, что у Кристобаля Великолепного округлились бы глаза, если бы он увидел, как иногда уродуют его детей, делают даже купальники-туники. В подобных условиях и речи не может быть o Высокой моде, и американцы, кстати, не претендуют на нее. Они хорошо знают, что клиентки, одевающиеся на заказ, будут дважды в год отправляться в Париж для обновления гардероба.

Даже творцы, как Норелль[271], Чарльз Джеймс[272] или Полина Трижер[273] (обосновавшаяся в Америке француженка), считаются лишь производителями шикарной одежды. Они предпочитают поворачиваться к Парижу спиной и искать американские источники вдохновения, продавая свои модели по триста – пятьсот долларов (сто – сто восемьдесят тысяч франков), но за эти деньги дают своим клиенткам возможность найти в своих магазинах подходящие размеры. Кстати, имеется целая гамма с ¹/₂, ¹/₄ размеров, с коротким или длинным корсетом и т. д., которые экономят время и деньги, избегая многочисленных примерок.

Зачем критиковать подобную практику? Она соответствует иному образу жизни, иному миру, где любят одеваться хорошо, но быстро. Все наши бесконечные тонкости всего лишь устаревшие обычаи Великого века! Для понимания ситуации достаточно посетить Эмму Домб в Сан-Франциско.

Поняв, что калифорнийское общество нуждается не только в шоферских ливреях, она специализировалась в производстве вечерних и свадебных платьев. Ее торговля пошла так успешно, что она установила у себя раскроечный стол… длиной семьдесят метров, самый большой в мире. Зайдите в ее магазин: словно все вечерние платья планеты договорились o встрече.

И в этот достаточно головокружительный вихрь торговли каждый сезон вбрасываются новые модели из парижских коллекций. Не у всех одинаковая судьба, поскольку при стоимости в Париже сто, двести или триста тысяч франков в США они продаются за десять – двести долларов (от трех с половиной до семидесяти или восьмидесяти тысяч франков). Самые дешевые есть одновременно самые упрощенные и самые воспроизводимые (тысячами и даже десятками тысяч экземпляров).

Видя размах и сложность американских сетей, трудно создать классификацию пользователей этих моделей. Есть производители шикарных моделей: Масис, Гимбелс, Орбахс, Рассекс, Сакс и Бергоф Гудман[274], которые пытаются в своих воспроизведениях добиться наибольшей точности. Им даже случается во время показов демонстрировать рядом оригинальную модель и ее копию.

Есть спецшопы, как магазин Хатти Карнеги, разного рода бутики, а главное, «локомотивы» Седьмой авеню. Бен Цуккерман, Монте-Сано, Лари Олдрич, Морис Рентнер[275] и прочие, которые держат средние цены и распространяют тысячи упрощенных копий наших моделей, адаптированных к требованиям американской женщины в отношении удобства и вкуса с неким налетом вызова. У них значительный объем деятельности, но его трудно определить из-за огромной армии перепродавцов и нежелания приоткрывать свои бухгалтерские книги (все боятся сборщиков налогов!). Но если верить специализированной прессе, американская швейная промышленность имеет годовой оборот в четыре миллиарда (!) долларов. Умножьте на триста пятьдесят, и вы получите эквивалент во франках. Невероятная цифра по сравнению с общей суммой экспорта парижской Высокой моды, составляющей около одного миллиарда франков. Мы видим, что наши модели просто безделица, когда пересекают Атлантику, и можно понять спешку покупателей, когда они пересекают ее в обратном направлении, чтобы обогатиться идеями.

И снова истина вынуждает нас сказать, что первым номером среди экспортеров – Кристиан Диор. Он один обеспечивает половину экспортного миллиарда. Если учесть, что в 1954 году Франция получила от него один миллион четыреста тысяч долларов экспортной выручки, то в этой цифре заложены доходы от видимого и невидимого экспорта, то есть деньги за товар, проданный под контролем таможни и Валютной службы, и деньги, полученные из рук в руки на авеню Монтень от долларовых клиентов.

Диор давно ведет политику торговой экспансии. Нынешний объем производства предприятия позволяет ему подписывать обязательства на несколько лет вперед с крупными покупателями, он предоставляет им эксклюзивное право использования в своих странах или зонах влияния. Кроме того, Диор обосновался за границей, выдавая лицензии некоторым домам, которые ставят фирменный знак на моделях, выполненных, как в Париже. Эти настоящие филиалы платят ему роялти, авторские права с продаж.

В 1956 году, через девять лет после основания, Диор создал сеть из пятнадцати фирм, разбросанных по миру, к ним надо добавить девять фирм «Кристиан Диор», три – в Париже (одежда, духи, обувь), четыре – в Нью-Йорке (одежда, духи, меха, деловой центр Диора), одну – в Каракасе (одежда, чулки, духи) и одну – в Лондоне. Предприятие так разрослось, что его управление децентрализовано: самый большой объем дел приходится на Нью-Йорк, а не Париж. Всего, вместе с торговлей одежды, годовой оборот, по его собственному признанию, достигает семи миллиардов франков. Одно из первых вспомогательных предприятий было расположено в Нью-Йорке в 1948 году, через год после основания в Париже материнской фирмы, которая сразу после открытия резко пошла вверх.

Дважды в год Диор специально создает для города небоскребов коллекцию готовой одежды из сотни моделей, совершенно отличных от моделей, предназначенных для Парижа, где он остается великим модельером, будучи в НьюЙорке производителем шикарной продукции. Там он обращается к менее богатой клиентуре и назначает дату показов до парижских дефиле: июнь – для коллекций осень – зима, ноябрь – для весны – лета.

Заказы, изготовленные в отобранных мастерских, поставляются в срок от шести недель до двух месяцев после презентации американских размеров от десятого до восемнадцатого. Они распространяются в США через спецшопы. Цены, конечно, намного ниже, чем в Париже: сто двадцать пять – четыреста долларов (от сорока до ста сорока тысяч франков) для дневных и коктейльных платьев, сто тридцать пять – триста долларов (от пятидесяти до ста тысяч франков) – за костюмы и манто. Начиная со ста двадцати пяти долларов (восемьдесят тысяч франков) – за вечернее платье.

Специальные службы позволяют Кристиану Диору заниматься ведением статистики, которой он весьма гордится. Из ста франков, поступающих в кассу Дома, восемьдесят франков происходят от продажи моделей, а двадцать – от продажи идей и прав на воспроизводство в виде выкроек. Шестьдесят франков дает частная клиентура, а сорок– профессионалы. Двадцать пять франков поступают из Франции, а семьдесят пять («видимых» или «невидимых») – из-за границы. Поскольку престиж Дома оценивается по тому интересу, который проявляют заграница и профессионалы, то вывести заключение легко.

Кстати, есть еще одна цифра, особая гордость Диора: его видимая и невидимая экспортная выручка составляет 0,5 % всего видимого экспорта Франции. Это означает, что двести фирм Диора обеспечивают объем всей внешней торговли страны.

А вывод таков – Франция экспортирует, несомненно, мало, а Кристиан Диор вывозит много.

Он не только стремится закрепиться за границей, но и расширяет влияние на французскую провинцию. Это не всегда легко, поскольку провинциальная мода страдает кризисом старости. Ее кадры – люди пожилые, они с трудом перестраиваются, им не хватает парижского духа, который дает жизнь тряпкам. Провинция переживает трудный период. Из ста пятидесяти домов, существовавших до войны, каждый третий исчез. В таких городах, как Бордо или Марсель, достаточно известных, чтобы привлекать клиентуру, их насчитывается едва с десяток. Почти повсюду одерживает верх готовая одежда. Страсбур, к примеру, расположенный рядом с Германией, стал царством готового платья. Чтобы включить насос провинциальных закупок, парижский Синдикат Высокой моды подписал ряд соглашений, дающих преимущества модельерам Реймса, Клермон-Феррана или другим, кто приезжает в Париж за вдохновением. Им достаточно закупать на шестьсот тысяч франков в год у одного, другого или всех модельеров, чтобы получить право на просмотр всех коллекций, что позволяет набирать идеи на целый сезон.

Кроме того, им предоставляются скидки. Даже если они не собираются просматривать все коллекции, им достаточно купить на четыреста тысяч франков в год, чтобы обеспечить скидки до 20 %. И выкройки им иногда обходятся в двадцать – тридцать тысяч франков. За свои четыреста тысяч они увозят в провинцию двадцать моделей – настоящая небольшая коллекция. Только Баленсиага отказывается продавать свои выкройки, у него надо покупать модели, потому только восьми – десяти провинциальным модельерам хватает сил быть его постоянными клиентами. Но есть те, кто готов торговать своими выкройками.

К общим связям «Париж – провинция» Кристиан Диор добавляет особые контакты. У него есть настоящие посредники, которые по регионам расширяют его влияние: в Лионе, Реймсе, Дижоне, Клермон-Ферране…

Наконец, он предоставляет эксклюзивное право четырем домам Северной Африки: в Касабланке, где регулярно показываются его коллекции, Алжире, Оране и Тунисе. И каждый Дом быстро обзаводится своим бутиком. Так организуется сеть, позволяющая торговать и нейтрализовать производителей подделок.

Представьте скромную швею с волшебными пальцами в Реймсе или Дижоне, которая по секрету предлагает модель Диора, выкройку добыла так… или иначе. Если один из ее конкурентов в том же городе громогласно и открыто объявляет, что продает настоящие модели Диора, то копиистка рискует падением ее оборота. Тем хуже для нее и тем лучше для профессии. Но я слишком много говорила о копиистах или подделках, чтобы не посвятить целую главу их любопытной деятельности.

– Смотри-ка, еще одного копииста выгнали, – сообщает Глория, только что вернувшаяся из салона.

– Копииста?

– Вернее, копиистку. Красивую блондинку.

Первая в этом году, по крайней мере у нас, которую застали за рисованием в записной книжке во время дефиле. Если все пойдет как обычно, до конца показа уличат еще двоих или троих. Обычно дело улаживается без особого шума, если только виновник сам не устраивает скандала, с большей или меньшей неловкостью доказывая свою невиновность. Застигнутого с поличным человека продавщица тихо, но твердо просит покинуть салон и оставить свою записную книжку у директрисы вместе со своими личными данными. Это средство контроля. Если его слова правдивы и проступок не повторяется, имя останется похороненным в досье.

Иногда инцидент заканчивается без последствий. Копиистка-блондинка отделалась обещанием не повторять подобного и получила разрешение купить незамысловатый костюм с эксцентричной застежкой на пуговицах. Директриса ткнула ее носом в одну из таблиц, вывешенных в салоне: «Напоминаем нашей клиентуре, что делать любые наброски запрещено». Просто, ясно и даже переведено на английский. Нужно быть слепым, чтобы не заметить!

Не всегда все происходит гладко. Пойманный человек волнуется, заявляет о клевете, даже когда встает и роняет на пол пачку зарисовок. Инцидент может обернуться серьезными последствиями, и их надо предусмотреть. Вызывают полицейского, чтобы вывести из зала нарушителя и внести его имя в протокол. Подается жалоба, которая может привести к назначению расследования, вынесенного следователем, обыску жилища копииста, номера в гостинице, если он заезжий зарубежный клиент, в его магазине или мастерской – если парижский профессионал моды. В любом случае, личные данные нарушителя и детали происшествия сообщаются в Синдикат Высокой моды, где ведется черный список нежелательных лиц. Одновременно Дом, где имел место инцидент, заводит свое дело.

У крупного парижского модельера есть сверхсекретный список примерно из двухсот лиц, попавшихся с поличным в его салонах или других местах. Двести имен, которые тщательно вымарываются из списка приглашенных на показы.

К несчастью, такие меры не позволяют окончательно устранить мошенничество, и мы каждый сезон спрашиваем себя, какие новые уловки придумают копиисты. Нам сообщают o миниатюрных фотоаппаратах, спрятанных за лацканом пиджака, в украшении шляпки, резной ручке зонтика… Нам регулярно пересказывают инцидент со старой дамой весьма достойной внешности, которую заставили вывернуть муфту, набитую набросками.

Но труднее всего бороться с людьми, обладающими феноменальной памятью. Мир моды полон экспертами (модельные мастера, закройщики или бывшие первые мастерицы), способными зафиксировать на чувствительной пластинке своей сетчатки сто пятьдесят моделей коллекции. Они присутствуют на показах, а после демонстрации последней модели уходят и зарисовывают все, что видели. Зачастую они работают командой.

Вот история одного крупного иностранного производителя. Каждый сезон он посылал в качестве своих представителей настоящую команду: один запоминает костюмы, второй – манто, третий – платья. Затем все собираются в номере какого-нибудь отеля (бывало, и в соседнем баре) и почти полностью воссоздают коллекцию.

В любом случае копиисты используют тот или иной способ, чтобы уже через неделю после первых показов альбомы с набросками, настоящий дайджест только что родившейся парижской моды, распространялись почти повсюду, в основном в США: модельеры ищут в них вдохновение. Альбом можно не только купить, но и подписаться на него: их высылают вам каждый сезон. Если издатели заранее уверены, что смогут раздобыть нужные им наброски.

Американец Фредерик Милтон торгует этими альбомами несколько лет. Он распространяет их по всему миру уже через пять дней после показа коллекций в Париже! Пяти дней ему хватает, чтобы тайно перерисовать модели, напечатать рисунки и распространить их на всех пяти континентах. Этот «подвиг» приносит ему хорошие деньги, поскольку каждый из тысяч подписчиков платит по тысяче долларов, или триста пятьдесят тысяч франков в год. Выполните операцию умножения, если вас интересует его годовой оборот.

Его деятельность продолжалась, кажется, семь лет, пока четыре парижских модельера не устали от произвола и не выдвинули против него обвинения в Верховном суде Нью-Йорка. Это были Ланвен, Диор, Фат и Пату. Они считали, что Фредерик Милтон наносит им особо крупный ущерб, и потребовали пятьдесят миллионов франков возмещения причиненных убытков. Они утверждали – и я им охотно верю, – что деятельность бригады этих промышленных рисовальщиков лишила их 40 % клиентуры. Все детали были обнародованы на пресс-конференции, состоявшейся в октябре 1955 года в салоне Кристиана Диора. Процесс только начался. И завершения его надо ждать долго.

Самое неприятное, что защищать себя от такого произвола не очень просто. Ведь в голову людей, которые живут за счет моды, не приходит мысль копировать Матисса, подделывать его подпись и выставлять копию на продажу в галерее в качестве подлинника. Но они не стыдятся как можно точнее копировать творения другого художника, модельера, который объединяет труд, деньги и воображение, чтобы создать платье. А подлец воспроизводит его, чтобы извлечь выгоду. Главное, чтобы все неуклонно соблюдали закон об авторских правах.

Для защиты от похитителей идей у моды долгое время была всего лишь одна палка – закон от 1793 года («Любой автор имеет абсолютное и эксклюзивное право на свои произведения…»). Сегодня мода, к счастью, располагает несколькими хорошими видами огнестрельного оружия: закон 1902 года, а главное, закон 1952 года, который предусматривает наказание от штрафа до тюремного заключения нарушителей, закрытия их предприятия, а иногда и введения полного запрета на деятельность.

Не буду приводить довольно сложные детали, касающиеся органов наблюдения, но можно сказать, что состоящее из тысячи семисот членов S.P.A.D.E.M. (Общество художественного производства рисунков и моделей) считается злым гением копиистов. Организация ведет долгую и кропотливую работу. Так, в 1955 году в Милане состоялась конференция, завершившаяся франко-итальянским соглашением о защите от нарушителей закона в моде.

Эти меры немного улучшили положение дел. Плагиат перестал быть светским видом спорта, а перешел в разряд наказуемых преступлений. Синдикат Высокой моды даже добился от МВД назначения комиссара национальной безопасности по моде в специальном отделе Экономической полиции, занимающейся делами о «копировании промышленных изделий». Более того, закон от 1952 года позволяет полицейским производить обыски по ночам, тогда как раньше комиссару приходилось ловить птичку в ее гнезде в период между восходом и заходом солнца. Это позволяло людям с нечистой совестью жить спокойно, ибо у них было время на уничтожение запасов подпольных набросков.

Сегодня все по-иному. Мошенники знают, чем рискуют, и это видимое наказание, устраняющее «мелких игроков», ведет к тому, что в гонке остаются лишь самые опасные акулы, ведущие дела с большим размахом.

Некто Пуричелли смог вернуться в Италию, перейдя границу на своих двоих и без паспорта: он счел, что безопаснее не требовать у французской полиции возврата конфискованных документов.

Обосновавшись в Париже в 1948 году в номере «Гранд-отеля», превратив его в штаб-квартиру, он продавал наброски парижских моделей или полотняные выкройки итальянским клиентам, которые тайно их вывозили, чтобы наладить производство у себя дома. Масштаб его деятельности так вырос, что после четырех лет следствия у пятидесяти человек конфисковали имущество, а тринадцати предъявили обвинения в мошенничестве. Следствие по делу такого спрута было не из легких! Обыски вызывали громогласные протесты, потоки слез, скрежет зубовный и даже сопротивление: один из полицейских комиссаров был заблокирован в лифте, и никто не знал причины аварии.

У одного из преступников обнаружили хитро переделанную дверь тамбура: войдя внутрь, незваный гость самостоятельно выйти не мог. Часто приходилось вызывать слесарей, а один из сообщников оборудовал тревожной сигнализацией ступеньку лестницы. Стоило на нее наступить, включался сигнал.

Дело оказалось таким запутанным и объемным, что материалы следствия перевозились на двух грузовиках. Каждое досье весило пятьдесят килограммов, а обвиняемых (всех вместе) приговорили к семи или восьми миллионам франков штрафа и возмещению убытков.

Нескольких лиц приговорили к тюремному заключению с отсрочкой наказания.

Вспоминаю о другом, более простом деле, завершившемся без особых осложнений. Героиня его проявила незаурядный комедийный талант. Она орудовала в крупном Доме вблизи Елисейских Полей, где за ней присматривала директриса, пытаясь взять ее с поличным. Однажды женщина открыла настежь одно из окон салона. «Немного проветрить», – заявила она. Оставшись в одиночестве на несколько секунд, она внезапно захлопнула окно. Услышав шум, директриса вошла в комнату. Покраснев, как шапочка кардинала, подозреваемая объявила, что «немного замерзла». Когда окно открыли и выглянули наружу, оказалось, что служащая, столь чувствительная к смене температуры, выбросила во внутренний дворик связку полотняных выкроек. Времени едва хватило, чтобы их забрать, одновременно взяв за шиворот пришедшего за ними сообщника.

Случай также помог полиции в деле Брассар. Как-то в холле венского палаццо беседовали две красивые и элегантно одетые женщины, громогласно поздравляя друг друга, что обнаружили парижскую копиистку, которая так хорошо воспроизводила модели Диора. Поблизости оказалось полицейское ухо. Быстро выяснилось, что речь идет о мадам Брассар, виртуозе плагиата. Эту специалистку уже знали, хотя в предыдущий раз она, узнав о доносе, смогла до обыска уничтожить все компрометирующие документы.

На этот раз полицейские опередили мошенницу, взломав… ее номер. На этом дело не закончилось. Когда женщины собирались уйти, появилась еще одна дама. При их виде она притворилась удивленной. У нее в руках была сумка с продуктами.

Комиссар полиции приказал появившейся мадам Брассар опорожнить сумку, полную… набросков моделей! Всего было конфисковано двести тридцать набросков, шестьдесят полотняных выкроек, двадцать пять бумажных и дюжина моделей. Убытки Бальмена, Диора и Фата могли бы исчисляться миллионами. Один из руководителей банды бежал в Испанию, но троих ее сообщников арестовали и на несколько недель посадили в следственный изолятор, чтобы они могли поразмыслить до суда, который всегда проходит не менее чем через три года. После этого побудить их к такому мошенничеству значительно труднее.

У светских женщин не всегда есть средства на частое и полное обновление гардероба, как им хотелось бы. И они ищут обходные пути.

– Не можете ли вы воспроизвести мне небольшой ансамбль от Бальмена? – спрашивают они, принося набросок или фотографию. – Конечно, по иной цене!

Портнихе приходится выкручиваться, чтобы угодить клиентке… К примеру, раздобывая выкройку. Но как?

Или светская женщина предлагает:

– Даю вам на три дня мой костюм от Диора, чтобы вы могли его скопировать. В обмен сшейте мне вот это маленькое коктейльное платьице от Фата…

И сдают своих портних столь же легко, как и склоняют к мошенничеству, однажды, например, узнав, что ближайшая подруга, мадам Х., заплатила меньше. А ведь она такая же клиентка! Начинаются сплетни, жалобы, пересуды: «Представьте себе…», пока их тайны не доходят до нужных ушей. Именно так попалась мадам Брассар, клиентура которой состояла из дам международной знати.

Несмотря на все козыри – в том числе и добровольную помощь, – полиция оказывается бессильной, когда преступникам удается скрыться за границей. Тогда дело усложняется. Существует международная конвенция, называемая Бернским союзом, к которой присоединилось множество стран. По правилам этой конвенции модельер перед первым показом может послать в запечатанном конверте в адрес международного депозитария Берна наброски своей коллекции, заплатив сбор за хранение. Тем самым признаются его права на творения. Случалось, эта мера помогала. Однажды один бельгийский журнал опубликовал два наброска – по одной модели Жака Грифа и Фата, – сопроводив рисунки предложением бесплатной передачи выкройки. Но издатели «забыли» спросить у заинтересованных лиц разрешения на публикацию набросков и распространение выкроек.

Журнал приговорили к выплате каждому модельеру по пять тысяч бельгийских франков за причиненный ущерб.

Увы, не всегда все так просто! Ссылаясь на принцип уважения демократических свобод, некоторые страны терпимо относятся к копированию и даже поощряют его в качестве активного элемента торговли. К примеру, Великобритания, а главное, США, где антитрестовский закон обеспечивает стране настоящий протекционизм во имя свободной конкуренции. Чтобы начать судебное преследование за подделку, надо – хотя полной уверенности в эффективности способа нет – брать патент на каждую модель. Операция дорогая и редко выполнимая.

В США в конце 1955 года разрешили ставить отметку © на изделия прикладных искусств. Теперь не требуется международного депозитария. Похоже, достаточно отметки «копирайт…», чтобы получить защиту и иметь возможность преследования мошенников. Я говорю «похоже», так как решение только-только принято и, несомненно, не сразу найдется управа на застарелые привычки либерализма.

За границей мошенники резвятся кто во что горазд, даже используют имя, то есть марку наших крупных модельеров, ставя ее либо на саму одежду, либо указывая на вывеске бутика. В Боготе обнаружился «Кристиан Диор Модас», а «Диор Модас» – в Сан-Паулу. Там «Диор» был частью росписи на фронтоне витрины и на упаковке. Есть «Диоре» в Лиссабоне, «Диор»-модистка в Хельсинки, «Диор» и «Дороти Диор» в Мехико…

Истинный Кристиан Диор с авеню Монтень каждый раз протестует. Некоторые дома закрываются, другие меняют вывеску. Подобное злоупотребление именем существует не только за границей, но и в провинции, где некий модельер предлагает розничным торговцам фантазийную бижутерию как «модели Фата» или «модели Диора». Здесь подделку рекламируют устно, и ее труднее преследовать по закону. Надо долго наблюдать за преступником и вносить его слова в протоколы судебных приставов, как только речь заходит о товарах знаменитых модельеров, якобы их покровителей.

Как и подделка на этикетке, так и копирование за границей осуществляется десятками разных приемов… Прежде всего самым простым. Я уже говорила, как тучи специалистов слетаются в Париж в момент показа коллекций, а потом уезжают, собрав тайный урожай новых силуэтов, которые будут изготавливать у себя дома.

Есть люди, занимающиеся продажей идей других, регулярно публикующие альбомы рисунков, обеспечивая вдохновением модельеров и производителей. Есть так называемая торговля полотнами, когда продукция именуется «творения Высокой моды», а выкройки продаются по тысяча пятьсот – пятнадцать тысяч франков. Существуют арендаторы моделей, они считают, что могут использовать купленные модели как им вздумается. Их случай заслуживает особого объяснения. Допустим, вы купили модель у Ланвен. Вы имеете право только повесить ее в своем гардеробе, уничтожить или носить. Именно это называется «правом на ношение». Несомненно, вы можете изготовить несколько экземпляров, но строго для личного пользования, что было бы абсурдно.

Если та же модель приобретена другим покупателем, он может, при соблюдении некоторых условий, воспроизвести ее, но отдать ее в аренду, одолжить или уступить свои права на нее не может. Действительно, представьте себе трех покупателей, выбравших каждый по пять моделей и договорившихся о последующем обмене друг с другом. Каждый возвращается к себе, один в Венесуэлу, второй в Швейцарию, а третий в США, имея… пятнадцать моделей по цене пяти. Все ясно!

Что касается арендатора модели, то это паразит из породы янки. Чтобы дать представление о нем, расскажу историю Элси Кобин, самой знаменитой из «арендаторш». Дама заставила говорить о себе в 1932 или 1933 году.

Она покупала во время показов коллекцию из двадцати парижских моделей, некий дайджест сезона моды, и увозила их в США. Там организовывала дефиле в палаццо, а манекенщиц нанимала на месте. Входной билет стоил довольно дорого: триста долларов, иногда пятьсот. За эти деньги каждый посетитель мог делать наброски и, оплатив дополнительное право, взять в аренду на двое или трое суток одну или несколько моделей для копирования.

Такая мошенническая деятельность была по действующему закону почти разрешенной в США, а потому изловить Элси Кобин можно было только в момент ее приезда в Париж.

Она почуяла угрозу и, выйдя замуж за директора одного Дома моды, прибыла под именем миссис Браун (ее также звали мадам Ледере), но это имя ненадолго скрыло от парижских сыщиков ее истинное имя. Они добились открытия следствия по ее делу и обыскали багаж, но она проглотила целый тюбик гарденала и предстала перед следователем в бессознательном состоянии. Ее не смогли допросить и доказать преступление, а потому отпустили под залог, а поставщиков моделей подвергли судебному преследованию (ее официально объявили нежелательной персоной, а потому она не могла делать прямые закупки у модельеров). После этих неприятных событий, которые усложнили ее торговлю в 1949 году, Элси Кобин никогда – так, по крайней мере, считают – не возвращалась во Францию. Но ей и не было нужды приезжать в нашу страну; она начала работать с посредниками, которые делали для нее тайные закупки. Понадобились настоящие военные хитрости, чтобы выследить их.

Некоторые дома используют секретную маркировку. Поскольку этот прием сегодня уже известен (остальные еще используются), могу раскрыть его тайну: речь идет о крохотной марке из белой нити, вшитой в подкладку, что более эффективно, чем цифровая маркировка, которую можно изменить. Но крохотные маркировки, разные для каждого из клиентов, были позже обнаружены у арендаторов, их тайными поставщиками были те самые клиенты. Это позволило разоблачить три итальянских дома, которые занимались подпольной торговлей нашими идеями, а главное, трех изготовителей, служивших «загонщиками» для неуловимой миссис Браун. Дело длилось еще долго, но в 1953 году удалось добиться постановления Верховного суда Нью-Йорка, запретившего Элси Кобин показывать модели некоторых домов, в основном модели Диора, который мог послать контролера на каждое из организованных ею дефиле.

Не стоит напоминать, что американские производители, наши постоянные клиенты, остаются лучшими союзниками в борьбе против подделок. Мы предоставляем им эксклюзивное право на некоторые модели, а они следят, чтобы их незаконно не воспроизводили другие. Они также стоят за регламентацию законного воспроизводства. Я говорю о прессе, фотографах, рисовальщиках, перед которыми мы широко распахиваем двери.

По своей природе мода вынуждена жить по парадоксальным законам: тщательно оберегаться от похитителей идей и одновременно знакомить с новинками весь мир через прессу, радио и телевидение.

Следовало было найти компромисс. Между Синдикатом Высокой моды и примерно пятьюстами журналами был подписан договор с обязательством не публиковать ранее определенной даты соответствующие документы. Именно Синдикат Высокой моды дважды в год в момент показа коллекций (весенней – в феврале, осенней – в августе) составляет календарь обязательных сроков публикации. Пример. Показ происходит с 27 июля по 14 августа: первый день для прессы, второй для самых важных покупателей, в основном американцев, третий и т. д. – для остальных покупателей. Вручение документов прессе происходит, скажем, 6 августа с указанием публиковать их только с 28-го числа. Некоторым шикарным журналам, для которых сроки подготовки публикации слишком велики (три недели, месяц), разрешается подбор документов – фотографий, рисунков – до 6 августа, но дата публикации остается неизменной. Вот почему в ежедневниках или некоторых журналах можно увидеть модели, прикрытые белой маской: они появляются до разрешенной даты, а фотографы обязались публиковать лишь общие снимки.

В момент показов даже случается видеть выходящих от модельеров манекенщиц, окруженных фотографами и закутанных в просторные белые блузы, под которыми скрыты модели.

Их открывают лишь на время фотографирования. Потом блузы тут же запахиваются, чтобы не возбуждать нездорового любопытства.

Кстати, можно сказать, что журналисты всегда соблюдают указания и сроки. Последствия нарушений могут оказаться для них очень серьезными, т. к. их раз и навсегда вычеркивают из списков приглашенных. Покусившись на хлеб модельера, они лишаются своего. Конечно, они могут, никому не сообщая, показать свои снимки мошенникам, но это будет еще более тяжким проступком: они рискуют быть обвиненными в мошенничестве и потерять любой шанс попасть в салон на презентацию.

Безусловно, возможно все, и надо предусматривать подобные «несчастные случаи», но утечки могут происходить от первых мастериц, продавщиц и манекенщиц. Такое случалось, но, слава Богу, крайне редко. Напротив, есть некий заговор молчания в домах моды, где скорее из принципа развешаны на видных местах в мастерских предупреждения: «Копировать значит воровать». И прилагается список возможных санкций.

Нет нужды говорить, что при обнаружении подобного проступка следует немедленное увольнение. По меньшей мере. Виновники становятся нежелательными лицами в моде, что влечет за собой обязательную смену профессии.

К несчастью, действие такого своеобразного карантина может оказать мошенникам хорошую услугу. Во время процесса суд может пригласить в зал суда манекенщицу в оригинальной модели вместе со второй, одетой в точную копию. Вмешивается пресса, фотографы заливают помещение вспышками. Превосходная реклама – и недорогая! – для Дома, о котором пишут повсюду… что он продает модели столь же удачные, как у Фата, а официальная публикация приговора становится неким сертификатом профессиональных способностей мошенника, маркой качества, свидетельством о принадлежности к знати моды.

На мой взгляд, единственное надежное средство заставить копиистов отказаться от нарушений – это выбить почву из-под их ног, начать конкуренцию на их территории, воспрепятствовать сбыту за границу идей парижской моды, поскольку продавать модели начинают сами модельеры или через агентов на договоре. В такой ситуации мошеннику труднее продвигать подпольную подделку при наличии официальной, законной оригинальной модели. Это давно поняли в крупных домах, таких как «Диор», «Фат» или «Бальмен», которые приступили к созданию заграничной сети. Профилактика лучше лечения.

Мой кардиган прибыл из Лондона, сумочка – из Рима.

Из Осло я привезла юбку венского производства. Туфли из Рио, белье из Танжера, чулки из Нью-Йорка, дождевик из Амстердама, перчатки из оленьей кожи куплены в Швеции и т. д. Насколько мой паспорт заполнен печатями, настолько разнообразен и мой международный гардероб летучей манекенщицы. Это удобно. Быстро узнаешь особые товары каждой страны, и вскоре твой маршрут путешествий начинает совпадать с более или менее нужными покупками. Нужны ночные рубашки? Куплю на будущей неделе в Марокко. В следующем месяце будет поездка в Рим? Пополню запас обуви.

Мы передаем одна другой адреса хороших бутиков, так же как парижанки сообщают подругам об умелой портнихе в квартале. Могу признаться, что горжусь своим нюхом: у меня особенность находить в каждом городе мира самые лучшие и менее дорогие магазины.

«Менее дорогие магазины» все-таки оказываются довольно разорительными для кошелька, потому что количество стран множит количество искушений. И подтверждением этому служат тридцать пять пар обуви, привезенных из Италии, Марокко, Бразилии или Египта!

Относительно дешевый международный шопинг относится к преимуществам бродячей жизни, а к преимуществам добавляется удовольствие позлить подруг.

– Очаровательный пуловер! Где купила?

– В Лондоне, у «Симпсона».

– Ясно!

Гримаска на личике девушки, не удаляющейся далее километра от Елисейских Полей. Может, и не очень благородно, но почему ей так хочется носить «мой» пуловер!

«Летучая манекенщица». Кажется, я одна из первых, заслуживших это звание. Я показывала коллекцию в летящем самолете, а такого никогда не делалось. То был рекламный полет Париж – Женева, организованный «Эр Франс», чтобы внушить желание любителям зимних видов спорта встретиться со снегом небесным путем.

В присутствии двадцати журналистов, фотографов и директрисы Дома Жермены Леконт в салоне самолета, превращенном в подиум, я показала семь или восемь коктейльных и вечерних платьев. А потом хохот до упаду хороших знакомых, которые осыпали нас снежками в Межеве, Клюзасе или Шамони и присвоили мне в местных газетах звание «первой летучей манекенщицы».

Но мое воздушное крещение состоялось раньше. Я не переставала бороздить в разных направлениях три континента: Европу, Америку, Африку. Азия и Океания пока ожидали меня. Я говорю это не ради того, чтобы вскружить голову запоздалым романтикам, видящим в каждом из таких путешествий открывающуюся в рай дверь. Это были скорее настоящие экспедиции, подготовленные с тем же тщанием, что и высадка группы Поля-Эмиля Виктора[276] на вечные льды. Они начинались с мигреней начальницы кабины, одновременно режиссера и аксессуариста этих турне.

Проблемы возникают еще до отъезда. В сопровождении двух или трех таможенников, которые отмечают каждую модель, она следит за упаковкой почти полной коллекции в «сундуки», огромные чемоданы, созданные для сохранения в неприкосновенности тканей и драгоценных мехов. Каждая пара обуви, каждая драгоценность, каждая шляпка, каждый пальчик перчаток проверяется до закрытия крышки. Очень трудно представить объем работы особенно в момент, когда одна из продавщиц со скандалом требует отыскать ту или иную модель, которую совершенно необходимо показать нетерпеливой клиентке.

Когда все приведено в порядок, закреплено, отослано, начальнице пора обдумывать обратную операцию: распаковку за кулисами театра, а то и в умывальной комнате или раздевалке. Несколько часов или минут, чтобы все отгладить, распределить по манекенщицам, уложить аксессуары так, чтобы они были на виду и легкодоступны… Уф!.. И все это повторяется при каждой поездке. В Зуте, к примеру, мы провели четыре дефиле по воскресным дням, и каждый раз с упаковкой и распаковкой багажа.

А ведь начальница кабины – всего лишь шестеренка в системе. Думаю, ключевой фигурой считается директор по рекламе. Он должен присматривать за всем, организовывать интервью, пресс-конференции, выбирать журналы, публикация в которых представляет наибольший интерес, назначать встречи с фотографами, а последним указывать модели для снимков. Именно он поднимает боевой дух вымотанных манекенщиц, только-только выгрузившихся из самолета или поезда.

Мы едва успеваем принять ванну, как уже приходится вертеться волчком перед объективом.

И снова слово за директором по рекламе. Фотографы ежедневных газет ищут не столько моду, сколько анекдот, забавное происшествие, цепкий образ, который понравится искушенному читателю, видевшему сотни раз улыбающихся манекенщиц, выстроенных по ранжиру на трапе самолета с руками, полными цветов.

Надо искать нечто иное, но возбужденное воображение рыцарей блиц-эскадрона может слегка извратить миссию тех, кого они в своих изданиях называют «посланницами моды». Если следовать их советам, нам надо по-кавалерийски рассесться на фюзеляже самолета или обступить плотной толпой командира самолета. Тут в дело вступает директор по рекламе и соглашается на ту или иную позу своей паствы.

Наконец, на него возложена задача более тонкого характера – обеспечить хорошее настроение манекенщиц. Пример: красивая девушка прекрасно представляет свои модели, но совершенно не фотогенична. Надо заранее уловить особенности каждой манекенщицы, поскольку они не всегда очевидны (надо хорошо знать своих подопечных). Потом девушке надо тактично намекнуть, почему ее не включили в фотосессию. Можете себе представить, какую непростую головоломку приходится решать директору по рекламе, с такой проблемой порой не под силу справиться двум или трем Талейранам[277]. Нередко случалось, что эти обязанности возлагали на меня, а поскольку свои воспоминания я называю небольшой исповедью, признаюсь, роль «капитана» мне по душе. Быть может, так распорядилась судьба? Или дело в темпераменте? Ко мне нередко обращались за советом, и подобное назначение старшей группы с санкции директора по рекламе было всегда признанием некой фактической реальности, и подруги с большей легкостью принимали дружеский намек – даже твердый, – исходящий от меня, чем от чужака в нашем крохотном объединении.

Стаж в профессии часто вынуждает меня распределять номера в отеле. Обычно мы живем по двое в номере. Трений почти не возникает, хотя выбор партнерши иногда ставит меня в затруднительное положение. В группе бывает несколько подруг, и я могу обидеть четверых, чтобы доставить удовольствие пятой.

Кстати, о номерах. Я заметила, что предпочтительнее собирать группу в одном месте, а не в разных концах гостиницы, чтобы вечером девочки могли посплетничать; таким образом лучше поддерживается благоприятная атмосфера. Жизнь в паре часто приводит к комическим инцидентам, особенно когда дело касается наших гардеробов. Более решительная влияет на подругу в манере одеваться, а потому «пары» легко воссоздаются, когда вся группа собирается вместе. Приобретенный опыт нередко помогал избегать разнобоя: я звонила каждой и предупреждала, каким должен быть стиль одежды по тому или иному случаю. Это препятствует разношерстности в одежде и вкусовым ошибкам.

Конечно, не всегда все происходит гладко. Иногда та или иная девушка бывает в дурном настроении или капризничает. Пролетел ангел. Пролетела туча ангелов. Потом все смеются над недоразумением. Случаются нервные срывы во время дефиле. Так одна из таких куколок в последнюю минуту отказалась показывать коллекцию, потому что ей не нравились ее платья. Однажды одна из моих лучших подруг вдруг засуетилась:

«Я не успею подговиться! Я не успею подговиться!..» И действительно, она не успела, и я пошла перед ней, чтобы заткнуть «дыру» в дефиле. Как выяснилось, ее волновало лишь одно – представить свою модель последней. Известная мелкая пакость, которая может испортить весь показ, отрепетированный балет, предназначенный завершиться тем или иным платьем. Хитрость иногда выливается в яростный срыв. Во время одного крупного дефиле мехов, где я представляла самую яркую модель, шубку из дикой норки с капюшоном, которая превращалась в обычное манто. К каждой модели за месяц до показа тщательно подбираются драгоценность или драгоценности, назначенные кому-нибудь из нас. Когда пришла моя очередь, я отправилась, как и остальные, надеть украшения. Стоило назвать имя моего меховщика, как на меня обрушилось содержимое пещеры Али-Бабы: тиара с двадцатью изумрудами в обрамлении бриллиантов и размером с голубиное яйцо, ожерелье того же рисунка, длинные сережки, громадная клипса и два бриллиантовых браслета. Их выложили из футляров и нацепили на меня, превратив в сверкающую рождественскую елку. Ювелир с предосторожностями обращался с этими коллекционными вещами, памятью о настоящей русской княгине. Императорский фейерверк лишил всех дара речи, меня и моих подруг, нас словно заворожил невероятный каприз султана. И вдруг раздался голос: «Снимите это ожерелье. Оно слишком мало! И уродливые серьги! К тому же я не хочу изумрудов!»

Я обернулась, поскольку не узнала голос знаменитой парижской манекенщицы, обычно крайне любезной. То была подруга, позавидовавшая «моим» драгоценностям. Умолчу о последовавших неприятных объяснениях и объятиях, такие мелкие происшествия, вспыхивающие в перегретой атмосфере «великих» дней, никогда не имеют продолжения.

Могу утверждать, подобные стычки немногочисленны, и нам редко приходится ссылаться на переутомление, чтобы попросить прощения за нервозность. Во время поездок, полностью организованных мною, случалось оказываться во главе группы из одиннадцати звезд, самых знаменитых из манекенщиц. Представляете! Но не думайте, что мне приходилось превращаться в дрессировщика или укротителя змей. Все проходило без сучка и задоринки.

Иногда в группу попадают те, кто заставляет нас краснеть от стыда и чьи фантазии оскорбляют всю профессию целиком. К счастью, такие девушки встречаются редко, и мне хватит пальцев одной руки, чтобы перечислить нарушительниц порядка, с кем пришлось столкнуться за долгие годы. Никогда не забыть, какое потрясение мы испытали в одном из салонов французского посольства в Лиссабоне, куда нас пригласили после показа. Одна из манекенщиц вдруг принялась кататься по громадному ковру. Ее вечернее платье совершенно не соответствовало поведению пьяного грузчика. Не успели мы очнуться от ступора, как она отряхнулась и приказала оркестру сыграть пьесу в стиле «Фоли-Бержер»[278]. Девица неплохо исполнила канкан. Позже я узнала, что она частенько задирала ноги на сцене «Казино де Пари». Но организатор поездки в эту минуту не походил на человека, радующегося ее выступлению. Мы поспешно покинули прием.

Не менее ярким, но столь же неуместным стало беспардонное поведение одной из известнейших парижских манекенщиц во время путешествия в Берлин. После дефиле нас во главе с Жерменой Леконт пригласил генерал Кароле, военный губернатор французского сектора. Едва мы сели за стол, как звезда потребовала икру. Ей захотелось икры любой ценой. «Любой ценой» было точным описанием ситуации.

Хозяин, очаровательный и благородный мужчина, вздернул бровь, справился с неудобной ситуацией, заказав икру всем, но гости ощущали неловкость, кроме виновницы скандала.

Одним из самых своеобразных «номеров» в наших бродячих кабинах была так называемая Дитя-баронесса. Она действительно была баронессой и упивалась своим происхождением. Доходили слухи, что ее называли Пепе или Бебе. Поскольку Бебе означает дитя, она автоматически получила прозвище Дитя-баронесса, что ей отнюдь не нравилось.

Я ни разу не встречалась с ней до путешествия в Бразилию, она лишь единожды попала в нашу группу. Слава Богу, с тех пор я никогда ее не видела. Никто не знал, откуда она появилась, но эта баронесса всегда стремилась быть в центре внимания. Дама постоянно хворала и в деталях рассказывала о состоянии своего здоровья любому, кто хотел или не хотел ее слушать. Говорила она всегда громким голосом, а потому каждый знал о ее болезнях.

Однажды в разгар показа в Рио она шла перед сотнями зрителей и вдруг заметила среди присутствующих знакомое лицо. Она с подиума наклонилась над столиком, чтобы пожать друзьям руки. Я еще никогда не сталкивалась с подобной безалаберностью. Я затаила дыхание и едва справилась с голосом, чтобы указать на недостойное поведение. Она крайне удивилась моему замечанию. Несомненно, у нее были не все дома.

К счастью, такие феномены очень редки в моде и долго не задерживаются, так как в нашей работе удовольствием и не пахнет. Некоторые поездки оборачивались настоящим кошмаром, когда сразу после освобождения транспорт страны еще не вернулся к гражданскому ритму. Вернее, становились бы настоящим кошмаром, не обращай мы все злоключения в шутку.

Так случилось с нашим десантом в Лиссабон, организованным Синдикатом Высокой моды по договоренности с Министерством информации и под стягами французской пропаганды. Несколько манекенщиц, директоров домов моды и артистов, в том числе певец Жамблан, автор песни «Из-за этого она – моя подружка». Его странный мягкий голос и легкая философия вскоре оказались для нас драгоценным допингом.

Нам выделили войсковой транспортный самолет с двумя рядами железных скамеек, которые тянулись вдоль всего салона и были разделены центральным проходом, вроде вагона для перевозки скота, но намного хуже! На нем нас должны были доставить в Лиссабон. Кстати, а где предполагается промежуточная посадка?

– В Оране, – с вежливой улыбкой ответил пилот.

– В Оране, – завопил хор темно– и светловолосых красавиц.

– Да, нам надо доставить в Оран несколько срочных посланий… Кстати, там и переночуем.

В воздухе повисло молчание, потом со всех сторон посыпались шутки: «Вы не против небольшого крюка через Тимбукту?.. А мне хотелось бы расцеловать бабушку в Сингапуре». Гостиницей в тот вечер оказалась вшивая казарма военной авиабазы в Оране: грязные умывальные, ржавые краны, простыни, конечно, выстиранные, но неисправимо грязные. Мы, плача от смеха, застилали нары, а путешествующие с нами мужчины, оказавшись в одном помещении, вдруг вспомнили свои двадцать лет и с мальчишеским жаром устроили войну в подушки. Их комната заполнилась легкими перьями и вскоре походила на заснеженные склоны Атласских гор[279]. Потом нас отправили в столовую, где галантный капитан, испытывая явное смущение, угостил нас отварной фасолью, плавающей в жирной воде, из цинкового котелка.

Не стоит добавлять, что мы спали одетыми – в чулках, манто и обернув головы шарфами, чтобы избежать любого соприкосновения с бельем. У меня, к счастью, оказалась пелерина с капюшоном, в которую я закуталась с головы до ног. То была единственная ночь в моей жизни, когда я проснулась в том же положении, что и заснула.

Раз мы говорим все, добавлю, что в бараках отсутствовали элементарные удобства, в том числе и туалеты. Поэтому вечером мы выходили по трое, чтобы не было так страшно и не заблудиться на аэродроме, где гулял сильный ветер и за кустами сверкали глаза сенегальских стрелков, которых крайне возбудил прилет нашей группы. Для утреннего туалета нам принесли чаны с водой, откуда мы черпали воду ведрами и поливали друг друга. Кажется, что после этой странной ночи и обливания одеколоном – как делал Людовик XIV, если верить Сен-Симону[280],– мы вряд ли могли по прибытии в Лиссабон выглядеть сливками французской моды. И все же фотографы осыпали нас вспышками. Потом нас отвели в таможенное помещение, где продержали… три часа! Сыграв несколько партий в белот[281] среди погруженных в сон тел, мы узнали истину: не хватало одной бумажки, чтобы освободить платья коллекции, а португальцы, напрочь лишенные юмора, всерьез рассматривали возможность отправить нас в крепость, пока пресловутый документ не доставят из Парижа. К счастью, господин Горен, виртуозный организатор нашего турне, сумел утрясти недоразумение, не поднимая лишней тревоги, но потратил на переговоры несколько часов.

Такое же отсутствие комфорта и цыганские скитания мне пришлось испытать и во время второго путешествия после освобождения – в Данию, где к нашей группе из семи манекенщиц присоединились звезды театра и кино (Мадлен Рено, Жан-Луи Барро, Рене Леба[282], Жермена Роже[283] и прочие).

На этот раз нам по-царски выделили старенький «юнкерс» без кресел, но с маленькими круглыми табуретами, привинченными к полу. Как в трамваях Монако, на каких я каталась в счастливые дни раннего детства. Людей было больше, чем незамысловатых сидений для парашютистов. Повсюду громоздились чемоданы, набитые моделями и костюмами актеров, певцов и танцоров. Все это напоминало внутренность шарабанов, которые тянули быки по Дальнему Западу. Обойдусь без деталей: Жан-Луи Барро восседал на корзине, остальные, величины не меньшие, сидели на полу. Самолет трясла гроза, она длилась четыре часа двадцать минут и подбрасывала пассажиров к потолку при воздушных ямах глубиной триста метров. Кажется, лишь трое или четверо не страдали воздушной болезнью, а остальные позеленевшие пассажиры теряли, к счастью, поочередно бо́льшую часть своего достоинства (я пока не знаю, что такое воздушная болезнь… и постукиваю по деревяшке, вовсе не желая познать однажды ее последствия. Мне хватило зрелища).

Прекрасный спектакль для фотографов, которые ждали нас на аэродроме Копенгагена! Жаль, что они не сделали цветных снимков: великолепная коллекция искаженных лиц от бледно-желтого до землисто-серого, хотя кое-кто сиял белизной, словно после стирки с персилом. Я, хотя и не выглядела слишком бледной, все же сумела выделиться: у одной из моих туфель отклеилась подошва, и мне пришлось надеть очаровательную пару новеньких тапочек из черного муслина. С ними необычно гармонировала накидка из шотландской шерсти… под проливным дождем. На следующий день журналисты посвятили целые колонки моей оригинальной манере одеваться. «Очень мило приехать в Данию для запуска такой моды! – писали они на полном серьезе. – Она, несомненно, не приживется у нас, но француженке позволено все!» Что не помешало нам добиться оглушительного успеха.

Именно тогда со мной приключилось милое, но двусмысленное происшествие. Я должна была жить вместе со своей подругой Луизой от Фата, а поскольку в 1945 году война оставила повсюду следы разрушений, нас разместили на частной квартире. Такси доставило нас к жалкого вида двери черного непрезентабельного здания. Несомненно, мы ошиблись адресом. Луиза осталась в такси, а я отправилась на разведку. Ошибки не было. На третьем этаже элегантный мужчина распахнул передо мной дверь очаровательной квартиры, куда вскоре поднялась Луиза. Хозяин, человек лет тридцати пяти с ласковыми голубыми глазами за стеклами очков без оправы и нежным лицом, казался крайне робким и краснел, обращаясь к нам на прекрасном французском языке.

Неужели нас разместили у холостяка? Когда он на минуту отлучился, мы переглянулись с немым вопросом, крутившимся в наших головах. Вскоре хозяин вернулся и угостил нас чудесным чаем с пирожными и поджаренными хлебцами. То и дело отбрасывая прядь шатеновых и слегка волнистых волос, падающих на лоб, он сообщил, что владеет одним из крупнейших домов моды Копенгагена и живет здесь вместе с лучшим другом. Успокоенный взгляд Луизы стал бы еще нежнее, знай мы заранее, какое чудесное пребывание организуют нам эти два истинных джентльмена, водя нас по лучшим ресторанам, знакомя с обществом и городом, который они ценили как настоящие художники.

Нам пришлось опуститься на землю в конце этого идиллического пребывания и задуматься о проблемах обратного пути, поскольку вновь оказались в стареньком «юнкерсе». Ситуация невероятно обострилась. Зная, что французы живут в строгих условиях распределения продуктов питания, обходительные датские друзья завалили нас подарками.

Каждый принес огромную коробку, полную сгущенки или порошкового молока, яиц, паштетов, печенья… Все это следовало разместить в салоне в дополнение к имеющемуся грузу. Самолет, разбежавшись по полосе, остановился, и один из пилотов попросил нас придвинуться к кабине пилота, чтобы уравновесить летательный аппарат. Иначе мы не могли взлететь. Столь неудачный старт ослабил нашу веру в исход полета.

К счастью, мы все более или менее приготовились к воздушной болезни, наглотавшись лекарств. Кого-то, питавшего надежду избежать неприятностей предыдущего полета, осенила блестящая идея купить запас пилюль, которые раздали всем. Вначале я отказалась, но потом проглотила таблетки, когда рассвирепел ветер и разыгралась непогода. Увы, сердце мое оказалось не столь восприимчивым, и я дважды теряла сознание в ресторане аэропорта и, когда поднималась на борт, меня поддерживали Мадлен Рено с одной стороны и Жан-Луи Барро – с другой. Я проделала путешествие в беспамятстве, спящим сурком, пока «юнкерс» скакал галопом по воздушным ямам, словно зебра, и доставил домой в 3.20 ночи.

После ужасов трудного взлета и воздушной летаргии мне пришлось через некоторое время провести ужасную ночь со знаменитым академиком. Не ищите двусмысленных намеков.

Жорж Дюамель[284] и его жена занимали кресла позади меня в самолете, летящем в Бразилию.

Мы пересекли Пот-о-Нуар – «Котел тьмы». Для невеж поясню, переживания не поддаются описанию, если сам не участвовал в полете. Мы попали в апокалипсическую грозу, которая регулярно сотрясает атмосферу над Атлантикой: самолет икает, прыгает, как комочек пуха в центре огненного кольца, вспышки молний слепят. Ужасающий и прекрасный спектакль.

Меня разбудила соседка и подруга Колет, невероятно возбужденная. Я с каким-то отупением взирала на эту вагнеровскую вакханалию и подсчитывала шансы на спасение в случае катастрофы. Мне говорили, что самолет может продержаться на воде часов пять. Для пересечения океана надобно девять часов. Мы были как раз посередине, а значит, спасательное средство даже при немедленном отходе от побережья потратит на ход до нас не менее пяти часов. Тютелька в тютельку…

Я не была единственным фаталистом, господин и госпожа Дюамель позади меня вели себя крайне беспокойно. Можно быть академиком и вдруг ощутить тщету своего бессмертия. Они раз тридцать вставали, менялись местами, хватались за спинку моего кресла, резко дергали меня за волосы, даже не замечая этого.

Слава Богу, остаток перелета прошел спокойно, хотя мы находились в воздухе тридцать шесть часов с промежуточными посадками в Лиссабоне, Дакаре (влажная жара, роскошные негры, безвкусный фруктовый сок), Ресифе (проливные дожди, пальмы, невыносимая влажность из-за испарений красной почвы). И вот Рио, чудо при закатном солнце, смесь джунглей и небоскребов в двадцать пять – тридцать этажей, цепочка необъятных бухт.

Самым забавным моментом оказалось прохождение экватора. Подавая шампанское, бортпроводник облил нас, зажав горлышко бутылки большим пальцем и опрыскивая, словно парикмахер. От этой невинной шутки и пролета через «Котел тьмы» осталось воспоминание в виде диплома, выданного «Пан-Эр» по прибытии в Бразилию. Быть может, господин Жорж Дюамель держит такой же в своем кабинете?

По прибытии новый «Котел тьмы» – отсутствует наша директриса. Она прибыла через два дня в момент, когда мы уже вполне могли обойтись без нее. А пока надо было действовать, и я с радостью приняла предложение директора заменить ее. Однако предстояло затеять крупную игру.

Путешествие проходило под патронатом бразильского журнала «Сомбра», который намеревался с нашей помощью получить доход от рекламного бума. Шел 1947 год, и отношения Франции с Южной Америкой еще не достигли нынешнего состояния. Директор журнала приобрел шестьдесят самых красивых моделей парижских коллекций. Я сказала «приобрел», что сразу превратило его в крупного клиента нашей Высокой моды. Примеру клиента могли и должны были последовать другие, а потому мы, все и вся, лица заинтересованные в успехе, должны были сосредоточиться и не наломать дров.

Я до сих пор помню, с какой тщательностью мы готовились к путешествию еще до отлета. Я отдыхала на юге Франции, когда почтальон доставил мне письмо от Жермены Леконт: она предлагала отправиться в Рио-де-Жанейро и, предвидя мое согласие, запретила загорать. «У бразильянок смуглая кожа, – писала она, – а потому ты обязательно должна остаться блондинкой со светлой кожей». Всем известно, что контраст создает экзотику, вот почему я пользуюсь большим успехом в латинских странах, а мои приятельницы-брюнетки, к примеру Лаки, лучше принимаются северянами. С этой минуты моим неразлучным другом стал солнечный зонтик, и несколькими днями позже я уже неслась в Париж, с нетерпением ожидая примерки «своей» коллекции. Моя спешка объяснялась тем, что мне выпал шанс представлять два дорогих мне дома – Жермены Леконт и Кристиана Диора, которого я знала еще со времен его бытности модельным мастером у Лелонга. Они меня побаловали оба, придумав для меня самые красивые модели, о таких я даже не мечтала. К тому же я летела в Рио, когда на Елисейских Полях редко встречались друзья, возвратившиеся из Бразилии или собирающиеся туда отправиться.

И снова реальность оказалась достойна мечты. Месяц на Копакабане, самой красивой и знаменитой бухте Рио, с шестью показами в неделю в «Голден Рум», зале мюзик-холла отеля «Копакабана». Не отель, а скорее целый город с выходом на гигантский пляж в виде дуги, плотиной без ограждения из черно-белой мозаики, изображающей волны и с одной разноцветной мозаикой, которые встречаются только в латинских странах. Я видела подобные декорации в Португалии.

Бассейн, где собирался весь Рио, замечательный гриль, одно из лучших кабаре «Мейе Ноите», где царит удивительно интимная атмосфера: стены, обтянутые сатином до самого потолка, шторы цвета поблекшей розы, банкетки с мягкими подушками. Тихий оркестр, приглушенный свет. Ощущение шика, спокойствия… Я намеренно привожу эти детали, чтобы показать: нам были запрещены любые оплошности, любое отсутствие вкуса. Надо было тщательно подготовить показ, превзойти самих себя.

В «Голден Рум» мы располагали огромным залом и сценой с поднимающейся дорожкой. Декоратор разместил на подмостках специально для нас громадную триумфальную арку из картона, под которой мы должны были проходить на входе и выходе. Для меня директор придумал особое освещение, оно превращало мой выход в истинный театральный эффект.

Я начинала дефиле платьем от Диора, и, когда занавес подняли, зал и сцена остались погруженными в полную темноту.

Я стояла в центре на высоте трех ступенек под сводом арки, и только один прожектор освещал мое лицо. Луч неотступно следовал за мной, пока я спускалась по лестнице до момента, когда выходила в центр сцены. В этот миг всю сцену залил яркий свет. И тут же раздавался шквал аплодисментов.

Не все мои подруги восхищались, по крайней мере вначале, мгновением эфемерной славы, результатом мизансцены, но вскоре мелкая зависть испарилась из-за огромного успеха всего показа в целом.

Тем более что мое место, для кого-то весьма завидное, создавало определенные трудности. Лучи света били в глаза, а остальная часть тела находилась в непроглядной тьме. Спускаться следовало по трем ступенькам, высоко держа голову. Попробуйте, и поймете сами! К тому же вас из темноты разглядывают сотни глаз! Я сообразила, что надо «смошенничать». Край каждой ступеньки обозначили фосфоресцирующей краской, и все прошло на ура. Я обожаю такие импровизации на месте. Обязанность адаптироваться к сцене или отсутствию оной возбуждает нас, как актеров в турне, которым приходится уменьшать декорации, менять движение, выдумывать новые мизансцены, оценив ситуацию одним взглядом.

На римском холме любовница дуче Клара Петаччи[285] построила дворец. Как тогда говорили, ужасно современный, но почти необитаемый, несмотря на открывавшийся великолепный вид. Бассейн, крыша-терраса, гостиные, перегруженные золотом, замысловатые зеркала, избыток ваз и статуй. Есть даже ее изображение в костюме Евы, которое и поныне украшает здание, превращенное в элегантный ресторан.

Надо было спускаться по лестнице из холла к апартаментам второго этажа. Величественные ступеньки шли широкими уступами и были слишком широкими, чтобы обеспечить нормальный шаг. Приходилось дважды ставить одну ногу перед другой, как на некоторых улицах Рима, мощенных уступом, чтобы свести на нет уклон.

Я заметила это неудобство и провела репетицию до показа. Увы, не все подумали об этом, поэтому манекенщица, спускавшаяся передо мной, выглядела настоящей хромоножкой.

В раздражении, поскольку не в силах сдержаться, когда вижу неподобающую деталь, я спросила, не показывает ли она коллекцию на протезах. Девушка, конечно, разъярилась, но исправилась и словно в магическом озарении нашла подобающий ритм поступи. Снова удалось избежать катастрофы. Однако забудем о пышном «Голден Рум». Нам не всегда встречаются мраморные лестницы, особенно такие широкие. Разве можно забыть инцидент, к счастью исключительный, который случился в Голландии. Мы, четыре манекенщицы, подписали выгодный двухнедельный контракт. По прибытии в Амстердам выяснился существенный недочет контракта: в нем шла речь о часах присутствия, а не о количестве ежедневных выходов. Воспользовавшись нашей промашкой, нас вынудили к конвейерному показу в каком-то чайном салоне, где публика сменялась каждые два часа и царил тошнотворный запах кофе с молоком и сладкой выпечки.

После трех или четырех дней мы устали от атмосферы кондитерской, и нас перевезли на другой конец города на какую-то ярмарочную выставку, если хотите, бытовой техники с уклоном в сельское хозяйство: повсюду размещались стенды с оборудованием, стойла со скотом… Ужас! Четвертый показ совпадал с часом кормления уток, которые хором свистели и крякали, сотрясая стены громадного сарая. Вслед за мной дикторша, пианист и восемьсот зрителей схватились за бока от хохота. Понемногу все успокоились, но в момент моего подхода к краю подиума раздался внезапный револьверный выстрел и послышался ужасающий шум. Конец света? Сошел состав с рельсов? Гонки римских колесниц? Оказалось, в соседнем кинозале, отделенном простым занавесом, начался сеанс. Все пришли в прекрасное настроение, пока утки, разъяренные в подобной обстановке, орали во всю глотку.

Эта небольшая звуковая фантазия продолжалась десять дней из расчета пяти-шести показов в день. Не стоит добавлять, что комизм ситуации быстро сошел на нет. Голландская авантюра казалась нам нескончаемой. Совет дебютанткам: внимательно читайте контракт перед его подписанием.

Пользуюсь этим, чтобы уточнить: путешествия за границу такие же источники сказочных доходов, как и туристические прогулки. Будем справедливы: для нас это возможность совершить хорошее и недорогое путешествие, и я счастлива, что воспользовалась бесплатным пребыванием, которое обошлось бы в миллион в отеле «Копакабана» в Рио. Кстати, такие поездки за счет модельера редки. Иногда он делит расходы с заграничными хозяевами, но обычно команду приглашает и берет на полное содержание отель, казино, театр, мюзик-холл, кабаре или журнал ради престижной рекламной акции. В этом случае едет и модельер с частью своего штаба, в том числе с директором-администратором, который использует ситуацию для ведения переговоров на месте, подписания контрактов или основания филиала. Что касается манекенщиц, если они «летучие», то для них поездка бывает интересной. Они могут заработать за пару воскресных дней треть или половину обычной месячной зарплаты. Если они работают для приглашенного Дома, модельер выплачивает им только премию: около пяти тысяч франков (один из крупных домов выдает всего четыре тысячи франков на транспортные расходы).

На устройство бешеных празднеств в крупных столицах пяти континентов средств не хватает. Да и возникнет ли такое желание при катастрофической нехватке времени. Мы едва успеваем выкроить несколько мгновений на поход в магазины между прибытием, обязательной ванной, репетицией, показом, приемом и… отъездом. Легко понять, что наше пребывание расписано по минутам, а любое опоздание принимает масштабы катастрофы.

Те, кто выбрал профессию международного коммивояжера в области парижского шика, прекрасно знают, что надо иметь железное здоровье, чтобы сделать карьеру. Одно из самых сильных потрясений для нас – внезапная смена страны. Судите сами: я покидаю Париж 8 июля 1947 года в разгар отпусков, чтобы окунуться в осень в Рио-де-Жанейро спустя тридцать четыре часа. Зачастую даже не надо менять полушарие, чтобы ощутить климатические перемены. Бывало, возвращаюсь из Скандинавии, когда нос едва выглядывает из-под мехов, а через двое суток обливаюсь потом в сверхлегком белом платье на площади Феса[286]. Покидаю английские туманы, чтобы через неделю очутиться в Каире, где 1 апреля стоит такая жара и дует такой жгучий ветер, что стоит приоткрыть рот, как ощущаешь, как он наполняется горячим песком. Жара невыносимая, чувствуешь себя такой раздутой, что не можешь застегнуть платье!

Иногда у меня возникает тоскливое ощущение, что я совершаю промежуточную посадку в Париже, куда постоянно попадаю транзитом. Осло для меня ближе, чем Сен-Ремиле-Женевьев, куда моя нога даже не ступает. Мой «дом» находится в салоне самолета. Иногда в тиши номера отеля где-то в мире мне кажется, что я не знаю, где нахожусь. Стокгольм, Париж или Касабланка? Только акцент горничной помогает спуститься на землю на нужной широте.

Этот особый вид «воздушной болезни» время от времени выливается в острое желание отдохнуть, уйти от жесткого расписания. Помню о сумасшедшей радости нашей маленькой группы, когда мы, покидая Люксембург и направляясь в Трир в Германии, узнали, что все чемоданы, выгруженные из вагонов для таможенного досмотра, не были погружены обратно. Браво! Наконец нежданная удача! Наконец каникулы! Увы, директор сошел с поезда на следующей станции, арендовал грузовичок и привез багаж за десять минут до начала дефиле. Нет, повторяю, никаких надежд! Всегда что-то происходит, всегда бывает какой-то сбой во время наших бродячих показов, но я еще ни разу не видела, чтобы модели не прибыли к назначенному часу.

Знаю, мне не очень верят, когда я говорю о тяготах кругосветных путешествий. Я и сама пребываю в сомнениях. В худшие периоды жизни, когда на время не подписываю никаких контрактов, рев самолета над головой заставляет меня поднимать глаза к небу. Я завидую людям наверху и охотно вспоминаю приятные мгновения, проведенные между небом и землей.

Всем известно, что время – лучший лекарь и в памяти остаются только лучшие воспоминания. Плохие покоятся на дне сумки. Иногда мне нравится ткнуть пальцем в ту или иную точку карты и поворошить прошлое. Тогда самое неудачное, самое утомительное путешествие превращается в веселую прогулку. За названием страны возникает знакомое лицо, приятно проведенный час, пейзаж, красивый дом. Рим, Милан, Сан-Ремо, Цюрих, Лозанна, Люцерна, Женева, Берн, Лугано…

Под луной скользят нильские фелуки[287], нас убаюкивают песни моряков, которые на рассвете показались нам такими жалкими, как и их суденышки. Ночь превратила их в странные божества света и тени под ласковым трепыханием паруса. Горы икры, потом бассейн, полный воды, столь редкой и драгоценной в стране бога Солнца, где ее бездумная трата показывает, что деньги можно бросать на ветер. В сердце пустыни я плескалась в сказочном бассейне, принадлежавшем самому крупному египетскому семейству. Пока мы барахтались в кубических метрах этой жидкости, продающейся в городах крохотными стаканчиками, огромные, постоянно бьющие фонтаны подавали в бассейн свежую проточную воду. Водный рай в сердце засушливого ада.

Контакты с людьми вызывают некое разочарование в стране Али-Бабы. Богачи хвастаются своим изобилием, не стыдятся обсуждать цены, торговаться, как продавцы ковров на рынке, и хотя с их уст срываются галантные комплименты, обхождение далеко от совершенства. К счастью, они говорят по-французски, снобизм требует, чтобы наш язык был знаком отличия в изысканном обществе. После ухода властей Ее Британского Величества все стараются забыть английский, оставляя его слугам.

Женщины просто-напросто невыносимы. Истинная отрава! Четыре часа колебаний и советов при заказе пары платьев (видела и таких, которые засиживались в салоне до 10–11 часов вечера!). А наутро звонок от их горничной с сообщением, что покупка не состоится.

Эта страна сказочной роскоши, зеркало Востока, выглядит откровенно смешной, когда пытается по-обезьяньи сравниться с Западом. Возьмите каирское «Лидо». Настоящий киношный гэг![288] Громадный зал, где в боевом порядке выстроились стулья, первые пятнадцать рядов предназначены исключительно для мужчин. За ними стоят несколько более или менее нормальных кресел, а вдоль стен тянутся лоджии, самые дальние из которых отдаются курильщикам наргиле[289].

На каждом столике возвышается большой сосуд, наполненный ароматизированной водой, через которую проходит вдыхаемый дым. К концу трубки с чубуком присосался какой-нибудь паша в тюрбане, окидывающий безразличным взглядом зачастую посредственных исполнителей. Самое своеобразное из представлений – арабский джаз. Мелодии Трене[290] или американцев в исполнении восточных пиликающих инструментов стоят дорогого.

Танцы живота… несколько уроков которого мне дала прекрасная специалистка Самия Гамаль[291], партнерша Фернанделя[292] в фильме «Али-Баба и сорок разбойников». Афиши представляли ее любимой танцовщицей короля Фарука. Очаровательная женщина, самая симпатичная и самая веселая из встреченных там. Позже я сталкивалась с ней в Довилле и Париже. Она была такой же красивой, цветущей и такой же полной. Увы, она быстро отказалась учить меня своему искусству. Для танца живота нужен живот. А у меня его не было!

Однажды я попала в Стокгольме как-то вечером в жалкое казино – карикатура на заведения в Сен-Жермен-де-Пре, где расхристанная молодежь, опьяненная синкопами[293], бесилась в ритме так называемого бибопа[294]. Самой странной была небольшая хореографическая вакханалия, проходившая в подвале трехэтажного ночного клуба. Выше, в полуподвале, обычные люди, простые и веселые, слушали аккордеон, создававший какую-то псевдокрестьянскую атмосферу. На первом этаже располагался элегантный ресторан, предлагавший превосходный танцевальный оркестр для увеселения интернациональной фауны. У каждого этажа своя специализация.

Как и Восток, Скандинавия – страна контрастов, страна холода, страна любителей молока, но и любителей спиртного.

От Стокгольма, города зеленого и водного, осталось воспоминание о крохотных старых площадях, похожих на такие же площади Кольмара, и цветах на окнах.

Из Копенгагена я унесла образ крыш из позеленевшей бронзы, которые, покрываясь патиной, светлеют. Они удивительно гармонируют со стенами из нежно-розовых кирпичей. Розовый цвет замка Розенбург как-то утром обрадовал взгляд, когда я распахнула окно своего номера.

В один прекрасный день мне повезло высадиться в Финляндии. Я словно попала в сказку. Но мне не удалось оценить ее по достоинству из-за ужасного синусита[295], подаренного ноябрем. Снежная метель, продолжавшаяся с ночи до трех часов дня, процессия запряженных оленями саней с ямщиками и фонарями по улицам Хельсинки, объявления о приходе Нового года, солнечное гало[296] на поверхности замерзшего озера, которое виднелось из салона, где мы показывали свои модели…

В Норвегии я видела фьорды, но не ждите откровений. Вы их знаете не хуже меня, т. к. не раз о них слышали.

Как и все, люблю быть туристом. К примеру, в Бельгии, работая в Кнокке-ле-Зут, я сумела несколько раз посетить Брюгге, город-музей. Он словно заснул в Средние века в объятиях каналов, чтобы больше никогда не меняться.

В Лондоне чемоданы, которые служащий отеля забыл погрузить в автобус, позволили продлить пребывание на день дольше других, и я смогла «облизать» витрины магазинов, пообедать в Сохо и провести три часа в Национальной галерее.

В Берлине автобус завез нас в советский сектор, где мы испытали пятиминутный приступ тоскливого страха. Шофер заплутал в той части города, которую плохо знал, и мы долгое время катили по запретным улицам. Мы уже видели, как нас ссылают в Сибирь, как навсегда прощаемся с западным миром. Так иногда случалось с теми, кто заходил слишком далеко. Четверть часа назад, когда мы покупали почтовые открытки, нас окружила группа советских солдат. Их раскосые глаза, острые скулы, шапки из смушки и манера внимательно разглядывать, словно мы были диковинными животными, заставили нас поскорее ретироваться. А теперь мы рисковали оказаться в ловушке, как крысы! В автобусе внезапно повисла гнетущая тишина, и даже одна из нас, убежденная коммунистка, не устававшая во время визита воспевать красоты советского сектора, чудесным образом онемела. Наконец шофер отыскал дорогу, и к нам вернулось хорошее настроение.

Но это пустяки по сравнению с поездками в Южную Америку, самую богатую на недоразумения и открытия. Прежде всего гигантский Христос на Корковадо[297], который в лучах прожекторов парит над Рио, невероятных размеров скульптура, завораживающая сразу, когда выныривает из тропической ночи.

Чтобы обнаружить бухту, а вернее цепочку бухт, надо взлететь к небу и совершить головокружительное восхождение на Сахарную Голову[298], почти отвесную скалу, куда добираются на фуникулере. У меня до сих пор сохранились самые ужасные впечатления от подъема на нее.

Кстати, такие же головокружительные ощущения можно испытать, крепко стоя обеими ногами на земле. Надо лишь попасть в нищенскую зону, где у подножия небоскребов, подавляющих своим современным величием, теснятся фавеллы[299], жилища из пальмовых листьев, лиан и сухой глины, где в нищете прозябают индейцы или метисы и роятся грязные детишки, носящиеся и визжащие, как уистити[300].

Чтобы не видеть этого ада, богатые люди в жаркое время года отправляются в горы. В Петрополисе[301] я испытала настоящий шок, оказавшись перед самым барочным и самым удивительным зданием, какие можно себе вообразить. «Кинтаудиуха». Гостиница внешне напоминает «Нормандию» в Довилле, но стоит переступить порог, как вы застываете на месте, пораженные длиной холла и размерами соседних салонов. Потолок на высоте двух или трех этажей, который поддерживают гигантские колонны в стиле рококо, покрытые гипсовой штукатуркой. Гигантизм характерен для всего комплекса. Здесь есть театр, кабаре, спортивный зал, бассейн, магазины… и зал на сотни мест на случай проведения конференции в Рио. Сей «монумент» был замыслен голливудским декоратором, которому по неосторожности предоставили карт-бланш. Этим все сказано. Поэтому результаты поражают, и все здание отдает калифорнийским духом.

Но любые образы бледнеют, вы тонете в запахах, стоит только сделать шаг в сторону. Главный из них – запах кофе, его пьют повсюду. Он так силен, что может разбудить дюжину устриц, но так пленителен, что сопротивление бесполезно. К тому же в Рио спят только днем! Бог Кофе распространяет свой «дух» по всему городу, но к нему примешивается запах масла, в нем жарятся беляши в жаровнях, стоящих на каждом углу, и агрессивные ароматы цветочных эссенций, которыми брызгают на прохожих. Уф! Этот безостановочный пульверизатор на улице Гонсальвеша Диаса и диктатура фиалкового одеколона взрывают ваши ноздри! Легко представить, насколько эта тошнотворная смесь запахов отравляет пребывание в первые дни.

Более тонкие запахи царят в лесу Тихука в окрестностях Рио, куда нас отвезли советник посольства и его жена. Там я вкусила истинное удовольствие исследователя, открыв ароматы столь же неведомые, как и цветы с их покоряющим очарованием. Вот это было «моей» Бразилией: радужный шелест цветов с немыслимыми названиями, родившихся вчера, чтобы умереть сегодня по примеру их диких сестер из близкого девственного леса.

Но я почти не видела цветочных букетов. Их дарят намного реже, чем во Франции. Автохтоны[302] редко посылают цветы женщинам. Не хочу, чтобы мне приписывали слова одного едкого юмориста: «Бразильцы суть обезьяны, слезшие с кокосовой пальмы и севшие сразу в “кадиллак”». Это было бы несправедливо и неблагодарно с моей стороны, потому что я там обзавелась исключительно утонченными и трогательно любезными друзьями. Вспоминаю о галантном мужчине, организаторе первой поездки в Бразилию, в которой я участвовала.

Он знал, что я должна покинуть Сан-Паулу и вернуться во Францию, и позвонил из Рио, чтобы пригласить меня с Барбарой провести несколько дней в гостинице «Копакабана», где мы встретились с его молодой женой. Несколько дней, растянувшиеся на добрые две недели, пролетели быстро в играх в бассейне этого рая для миллиардеров.

Однако не все бразильцы придерживаются стиля моих друзей из Рио. Некоторые своими развязными манерами похожи на… египтян (говорю в основном о тех, у кого была толстенная чековая книжка). Почти все одеты в белое и проводят время, по двадцати раз на дню окуная свои усы в чашку с кофе; им достаточно одного появления в конторе в 8 часов вечера, чтобы взглянуть на почту. И у них вся ночь впереди.

Было бы несправедливым говорить, что всех их отштамповали по единому прототипу. К примеру, в Сан-Паулу я с удивлением познакомилась с бразильцами, столь же активными, как и парижане.

Город небоскребов, где мне выпала неприятная доля поселиться на восемнадцатом этаже – выше, к моей радости, все было забито – и где уют американизирован, а двери скоростных и пассажирских лифтов открываются фотоэлементами. Увы! Телефон, по непонятным для меня причинам, установить оказалось трудным. Иногда находишь один аппарат на этаж, что оборачивается довольно забавным спектаклем: раздается звонок, распахиваются все двери, и в них появляются женщины в нижних юбках, мужчины в трусах или белье… Доброе согласие!

Активные или беззаботные, из Рио или из Сан-Паулу, бразильцы – не говорю ничего нового – воспламеняются, как солома, и прибытие нашей небольшой группы вызывает нешуточные страсти.

Один владелец судна и гигантского сейфа влюбился в одну из нас и сопровождал на каждом этапе, используя небольшой личный самолет. Для нашей группы его ухаживание превратилось в игру. При каждом приземлении мы искали его, выглядывая в иллюминаторы, и испытывали умиление, когда видели, как его стрекозочка каждый раз садилась позади нашего мастодонта. Ни умиление, ни солидное состояние господина не смогли покорить красавицу.

Я буду выглядеть двуличным человеком, если скрою, что получила свою долю похвал. Тем более что я действительно выглядела звездой. В Пунта-дель-Эсте, к примеру, где я была вместе с Капусин, Маги Саррань, Стелой Данфре, Барбарой и Мишель, мне присудили звание «Мисс Манекенщица» вместе с Лючианой, итальянской красавицей, представлявшей делегацию своей страны. Разве не повод для гордости? Именно там на меня пал выбор Жермены Леконт, когда в праздничный вечер она решила перед публикой сотворить платье прямо на мне. Ей хватило куска ткани, нескольких булавок и пяти минут.

Все это привлекало внимание местных богачей. И узнала я это самым забавным манером. Мы жили в Рио уже шесть недель, когда я познакомилась у друзей нашего директора с одним из крупнейших ювелиров города, бельгийцем, неисправимым бонвиваном, который любил сопровождать Колетту и меня в прогулках по городу. Удовольствие от такого гида неоднократно усиливалось по причине, что он имел детей моего возраста и ни разу не пытался ухаживать ни за одной, ни за другой. Однако именно он послал мне один из букетов в стране, где, как я уже говорила, мужчины цветов не дарят. Если только они не дешевы, как букет орхидей, ставший предметом гордости одной из нас. Я не хотела охлаждать ее энтузиазм, но бедняжка ухаживала, как за новорожденным, за горсткой диких орхидей, стоящих здесь несколько сентаво. В джунглях по ним просто ходят.

Накануне нашего отъезда бельгиец пригласил нас на обед. Мы собирались отправиться в небольшое городское бистро, которое я называла «Мухи» из-за их огромного количества, но там подавали такую вкусную рыбу, что о тучах этих назойливых насекомых тут же забывалось.

Мы встретились с бельгийцем на час раньше в его кабинете, но он был не один. Мы увидели черноволосого человека лет тридцати с оливковым цветом кожи и очень правильными чертами лица, на котором буквально горели громадные зеленые глаза. При нашем появлении оба встали. Катастрофа! Рост незнакомца едва превышал 1,65 м, он был чуть выше Людовика XIV! А может, ниже.

Нас представили, и я узнала, что этот состоятельный малыш (у меня рост 1,74 м) не спускал с меня глаз с момента нашего приезда в Рио, но никогда не показывался. Он буквально следил за мной. Я покорила его так, что накануне моего отъезда он бросил свое состояние к моим ногам.

Наш бельгийский друг перевел с португальского на французский его неожиданное предложение. За три минуты меня ознакомили с размером его банковского счета, цветом и количеством его автомобилей, площадью его владений, а также названиями и роскошью его резиденций. Я также поняла, что этот банкир надеется услышать от меня всего два слова: «Я остаюсь».

Передо мной стояли двое мужчин, которые с подобающей серьезностью давали объяснения, и я видела комичное лицо Колетты. Однако она быстро опомнилась и, по-видимому, как я, задалась вопросом: «Волшебник или мошенник»? Мне вдруг подумалось: за мной шпионили шесть недель, как за кобылой или коровой, чтобы быть уверенным при покупке, что она не больна и не имеет скрытых пороков.

Как можно вежливее я отказалась от золотой купели, предложенной мне бразильским Ромео. Он скорчил гримасу, но, будучи деловым человеком, не потерял надежды. Всем троим пришлось последовать за ним – приключение стало меня развлекать – в роскошный директорский кабинет банка. Он подошел к гигантскому сейфу, набрал комбинацию шифра, достал кольцо с каплевидным бриллиантом не менее двадцати пяти карат и надел его мне на палец. «Оно будет вашим, если вы останетесь», – объявил он, не спуская с меня глаз. Драгоценный камень восхитил меня, а «если» понравилось куда меньше.

Я насладилась блеском безделушки – настоящий фейерверк разноцветных световых вспышек! – и вернула кольцо. Что не помешало нам отобедать в прекрасном настроении.

В тот же вечер, на прощальном ужине накануне утреннего отлета, я скрытно осведомилась у бразильских друзей, кем был мой воздыхатель, и узнала его историю. Он был отчаянно влюблен в одну молодую женщину, которая бросила его, чтобы выйти замуж. Поэтому он собирался отомстить ей, вступив в брак. Признайтесь, глупая месть. Бедняга надеялся обрести приятную хозяйку дома, парижанку, способную скрасить его разочарование и превратить по возможности свою беглую голубку в тигрицу. Нет ничего невозможного в том, что дама его сердца, охваченная ревностью при известии о браке бывшего поклонника, могла вернуться к нему. А что было бы со мной в таком случае? К счастью, я не была индюшкой, которую он надеялся легко соблазнить, предложив ей роль – временную – пожирательницы бриллиантов.

Бродячая жизнь позволила мне встречаться не только с самоуверенными персонами. Бывало, мои пути пересекались с людьми высокого класса, их привилегией– увы, крайне редкой! – было заставить нас поверить в волшебные сказки, пресловутые «волшебные-сказки-для-манекенщиц», предмет зависти читательниц розовых романов.

Я храню волнующие воспоминания о своем первом пребывании в Лиссабоне, где едва не пропустила встречу с очаровательным человеком. Мы с Луизой прибыли в гостиницу, умирая от усталости после посадки в Оране, ее ужасные подробности я уже описывала. Сил хватало только на прием ванны, чтобы потом добрести до кровати и рухнуть в объятия Морфея. Вдруг раздался телефонный звонок. Нас предупредили, что без четверти девять за нами прибудут машины, чтобы отвезти на обед, который дает в нашу честь посольство одной дружественной страны. Обед? Спасибо! У нас было твердое намерение никуда не ходить.

Без десяти девять дверь номера распахивается, и одна из манекенщиц, вся расфуфыренная, кричит мне, вытаращив глаза: «Это еще что? Внизу все уже потеряли терпение!»

– Я умираю, как и Луиза. Не рассчитывайте на нас. И уткнулась носом в подушку.

Ненадолго. Почти тут же меня разбудил телефон. И суровый директорский голос:

– Десять минут на сборы. Ни минуты больше. Жду вас в холле. Понимание пришло, как только я положила трубку. Через пять минут я уже накрасилась, через семь оделась, а через десять едва успела в сопровождении «палача» погрузиться во внушительный «бьюик» посла.

По слухам, послу, мужчине преклонных лет, было семьдесят три года. Он слыл оригиналом, чьего общества искали дамы всего Лиссабона, как молодые, так и старые. Он был любимцем высшего общества. А пока нам надо было явиться на этот подневольный обед и надеяться, что мы не заснем, уронив голову в суп.

Я была в черном: бархатном платье с большим воротником в блестках, бархатном рединготе и с муфтой из голубого песца, которую взяла с собой впервые. И с трудом напялила на себя лицо Фредди, ее только что извлекли из постели, когда хозяин резиденции встречал нас наверху большой лестницы.

– Это вы? – спросил он меня, показывая одну из фотографий, сделанных утром на аэродроме. – Я вас обожаю!

Он испытывал явное удовольствие. Глаза его сверкали, и я поймала себя на том, что внимательно рассматриваю его. Корона из волос и короткая белоснежная бородка придавали его лицу какое-то редкостное благородство. Высокий, элегантный, как нам и описывали, очень обаятельный. Посол тут же взял меня за руку, чтобы представить присутствующим, и, к моему большому удивлению, усадил справа от себя на стул в центре стола, накрытого на тридцать персон, во главе которого восседала мадам Гульбенкян, жена знаменитого «нефтяного короля»[303], сидевшего напротив нее. Волшебная сказка имела продолжение и довольно долго не кончалась.

С невероятным тактом этот галантный мужчина сделал мое пребывание в Лиссабоне идеальным и предлагал при каждом нашем выходе сопровождение одной из его многочисленных приятельниц. Он засыпал меня цветами, дарил лучший шоколад. Над моим флиртом беззлобно подшучивали, поскольку всем было приятно пользоваться машиной с водителем, которую посол постоянно предоставлял в наше распоряжение, как и его широкими жестами. В Казино «Эшторил» он предложил каждой манекенщице из нашей группы сумму, эквивалентную 10 000 франков, дав возможность поиграть в рулетку. Благодаря ему я хорошо узнала Лиссабон, тогда еще пропитанный духом Востока, с его светлыми домами, украшенными радужной мозаикой и крышами-пагодами, на их фоне вдали по океану скользили яркие паруса. Лиссабон – богатейший и нищенский город. Лиссабон крикливых и многоцветных рынков и фадо[304], песен отчаяния, которые внезапно вырывались из глубины какого-нибудь бистро вместе с одуряющими запахами и продолжались до глубокой ночи под переборы гитары, пока у всего зала не возникало желания броситься в реку Тежу. Однажды обходительный посол организовал для нас обед в своем загородном доме в окрестностях Синтры[305]. Древнее поместье, сложенное из серых и розовых камней, ворота которого открывались во внутренний дворик. Все утопало в цветах, везде росли пальмы. Здание было как бы венцом холма со склонами, покрытыми лимонными деревьями, буквально стекавшими к морю.

Этот обед стал одним из самых чудесных моментов нашего пребывания. Вокруг была местная мебель, окрашенная в яркие цвета, любое слово или движение только поднимало всеобщее хорошее настроение. Нам предложили американо-португальское меню, где с курицей в томате и сладком перце, плавающих в обжигающем соусе, соседствовала тушенка, к которой полагался целый набор соусов «Хейнц» в бутылочках с этикетками.

Я еще никогда не видела нашего хозяина столь молодым. Утром он встретил нас в твидовом костюме и серо-голубом плаще. Светло-серая широкополая шляпа, небрежно сидевшая на голове, превращала его в утонченного младшего брата Буффало Билла[306].

Все лицо смеялось: правильные черты, синие глаза, идеальные зубы. Несомненно, меня поймут, если признаюсь, что незаметно прониклась к этому мужчине, одновременно скромному и щедрому, чей стиль сердечной вежливости происходил не только от умения держать себя. Луиза, всегда сопровождавшая меня в наших совместных выходах, была покорена, как и я, удивительными достоинствами «месье», пять минут разговора заставляли забыть о его возрасте.

Накануне нашего отъезда он предложил нам обеим по красивой зажигалке, а мне подарил роскошный браслет, попросив дать обещание вернуться через месяц. Я обещала, разделяя вместе с ним печаль от расставания. Я сдержала слово и приехала через месяц, в течение которого он регулярно, каждые двое суток, звонил мне в Париж. Я вернулась и возвращалась несколько раз, каждый раз продлевая пребывание, и каждый раз хозяин старался превратить эти дни в нечто райское, буквально запрещая мне тратить даже сантим из моих денег. Он снял для меня апартаменты в отеле «Эвис», где останавливались коронованные особы. Предоставил мне машину с водителем. И каждое утро придумывал новую прогулку с португальскими друзьями или молодежью, чья радость жизни била через край.

Я пила чай в шикарном квартале Хиадо, позволяла торговцу обувью соблазнять меня и покупала по пятнадцать пар, выходные дни проводила в Синтре, Сетубале, Пенише, где кормят чудесными омарами. Думаю, я никогда не была столь счастлива и раскована в своей жизни, как в эти моменты.

Эта немного странная и очень приятная ситуация продолжалась до того дня, когда мой поклонник завел серьезный разговор, т. к. должен был возвращаться в Нью-Йорк и желал, чтобы я приехала к нему. Он честно признался, что не может на мне сразу жениться из-за разницы в возрасте и своих детей, сына и дочери, состоявших в браке. Он хотел вначале посоветоваться с ними, и мы договорились о телеграфном коде, сообщавшем об их согласии или сдержанном отношении. Веря в будущее, посол спросил меня, какое меховое манто мне хотелось бы надеть, чтобы войти в нью-йоркское общество.

Завороженная разворачивающимися событиями, я склонялась к норке. Он предпочитал соболя. «Вы слишком молоды, чтобы носить норку, – объяснил он со смехом, – в Нью-Йорке каждая курица носит норку. А если наденете соболя, никто не посмеет сделать вам замечание». Ну что ж, соболь так соболь! Мой поклонник также сказал о браслете с бриллиантами, предназначенном для меня, – фамильную драгоценность. Ни за какую цену, объяснял он, ему не хотелось трогать украшения супруги, умершей пятнадцать лет назад. Они были частью наследства детей.

С той же деликатностью он сопроводил меня в Париж, и радость его во время этого короткого пребывания доставляла мне истинное удовольствие: его восхищало все. Почему меня посетили сомнения, когда он отправился в Нью-Йорк? Почему наша ситуация показалась мне странной, почти шокирующей или, по крайней мере, неразрешимой, ведь в Лиссабоне все выглядело просто?

Когда я получила телеграмму, предупреждавшую, что все семейство ждет меня с распростертыми объятиями и готова соболиная шубка, разум мой воспротивился, хотя сердце разрывалось на части. С визой и билетом в кармане я отправила телеграмму, что не стоит на меня рассчитывать, а потом со слезами на глазах написала длинное письмо. Мне трудно описать тот тяжелый период времени: постоянные телеграммы, письма, телефонные звонки в течение двух недель. Наша разрывающая сердце встреча в Париже, через который он пролетел, направляясь в Лиссабон, его печаль, когда он согласился с моими доводами, и ухаживание до отлета. Снова звонил телефон, приходили телеграммы, призывавшие меня в Лиссабон. Но нам больше не довелось встретиться.

Нет силы продолжать, но несколько лет спустя подруга сообщила мне о его смерти. Новость сразила меня! И сегодня я помню одну из его последних фраз: «Никогда не думал, что женщина может отказаться от предложенной мною роскоши. Фредди, вы настоящая дама». Из уст этого удивительного джентльмена ни один комплимент не мог тронуть меня глубже. Я хотела рассказать эту простую и прекрасную историю такой, как ее помню, и она доказывает, что волшебные сказки все же существуют!

Я не говорю о похищениях, капризах богачей, я говорю о взмахах волшебной палочки, которая может направить жизнь по новому и чудесному пути. Таким поворотом бывает обычный брак.

Одна из нашего клана вышла замуж в Рио, две других – в Австралии (я дважды отказывалась от этой поездки!), еще одна встретила своего будущего мужа в Сайгоне. А я…

После путешествия в Бразилию я приобрела привычку завтракать или обедать у матери одной из подруг, соратницы по цеху, которую знала еще с совместного лиссабонского турне. Там я встретилась с ее братом. Парнем, который… парнем… Короче, через четыре месяца, 18 февраля, мы поженились в разгар показа коллекции; нам удалось выкроить субботнее утро между двумя примерками, поездками или фотосессиями.

Потом… Потом, думаю, мой паспорт, перегруженный новыми штампами, стал главным виновником разлуки. Я не могла одновременно бороздить экзотические небеса и ждать мужа в прелестной квартире у подножия площади Тертр в самом центре горбатого Монмартра. Через три года я поняла, что лучше расстаться с тем, кто до сих пор остается моим лучшим другом. Но я до сих пор уверена, что самым счастливым событием моей жизни было замужество.

Однако любовные истории в череде наших путешествий по миру остаются единственными, о чем могут мечтать романтики. Приключение Магги Саррань или Аннабеллы, они окончательно отошли от моды, чтобы стать певицами. Они не жалуются на судьбу, которая может быть искушением для людей смелых, склонных к опьянению криками «браво».

Голова на плечах должна сидеть крепко, чтобы не закружиться от выпавшей на нашу долю славы. Нас повсюду встречают, как королев. Я не без дрожи вспоминаю «Марсельезу» в финале показа в громадной ратуше Копенгагена почти сразу после войны. Говорю об этом открыто, поскольку не одна я испытывала волнение, у всех на глазах выступили слезы.

Ту же «Марсельезу» мы услышали через полчаса в «Вивекс», в крупнейшем ресторане города, где для нас устроили прием. Поскольку мы прибыли с охапками цветов в руках, танцоры замерли на месте, а оркестр заиграл наш национальный гимн, который хором подхватила вся публика.

Потом нас принял посол Франции, господин Ги де Шарбоньер. Будучи холостяком, он попросил меня исполнить роль молодой хозяйки дома!

Признаюсь, некий «сезам» открывал мне двери почти каждого посольства: все хорошо знали моего отца, сделавшего хорошую карьеру. Мое происхождение помогало доброму общению с господином де Шарбоньером и его коллегами; господином и госпожой Герен, чьи гостиные с окнами, выходящими на бухту, покорили нас в Рио; господином и госпожой дю Со, принимавшими нас в Лиссабоне во дворце Абрантеш, несомненно самом красивом посольстве мира, где во время показа нам выделили знаменитое помещение, потолок которого усеян розетками из драгоценного фарфора. И наконец, с господином дю Шейла, чье имя я пишу с некоторым смущением.

Словно в раскаянии, я с опозданием рассказываю историю нашей встречи. Господин Горен, самый очаровательный и эффективный из директоров, взял в Стокгольме судьбу нашей маленькой труппы в свои руки. От него исходила инициатива, которой аплодировали все: вместо оплаты гостиницы и еды, как бывало обычно, он предоставил нам «пищевое пособие» (каково!), что позволяло нам самим выбирать ресторан. Обрадовавшись удаче, мы все вместе приняли решение не выбирать ресторан, а несколько лишних и неожиданно образовавшихся крон лучше потратить на покупки. Достаточно утром плотно поесть (завтрак включался в гостиничный счет), а вечером, в 18 часов, отдать должное буфету на приеме в посольстве Франции.

Действительно, восточные вкусности этого буфета, сытные, как на египетском празднике, наилучшим образом соответствовали нашим желаниям. Мы устроили настоящий разгром, сменяясь небольшими группами, опустошавшими стол, как полчище термитов.

До отвала наевшись, мы узнали имя посла: им был господин дю Шейла, друг детства моего отца, знавший меня маленькой девочкой. Покраснев от стыда, я подошла поздороваться с ним, и, хотя наш «налет» прошел незамеченным, я поклялась себе, что со мной такое не повторится.

Наши группы, когда мы предоставлены сами себе, зачастую превращаются в банду расшалившихся школьников на отдыхе. Мы часто устраивали различные розыгрыши. Так случилось в Рио, когда чилийское вино ударило нам в голову. Нечасто приходится начинать показы поздно из-за предшествующих аттракционов, которые постоянно переносятся или затягиваются. Пришлось смириться с ночной жизнью и ложиться спать вечером, чтобы будильник прерывал сон в 22.30.

В тот вечер директор, его жена и группа друзей пригласили нас на обед в «Кюраско», где на открытом воздухе пекут громадные куски мяса (я обычно питалась «клубными сэндвичами» и пальмовыми сердечками). То ли чилийское вино оказалось вкусным и крепким? То ли подвело виски, которое мы потом пили в баре бассейна? Но, показывая первое платье коллекции, я обернулась и увидела позади триумфальной арки, служащей декорацией, Колетту и Линду, гонявших метлу, как футбольный мяч. Колетта, большой комик, придумывала новые варианты игры, отдавала честь метлой, как оружием, напялив на голову жандармское кепи. Всем известно, что в серьезной ситуации, когда вы шествуете по подиуму перед сотнями людей, увиденное усиливается во сто крат. Моя царственная осанка в тот вечер подверглась чудовищному испытанию: я держалась как можно прямее, едва сдерживая смех, и благословила оркестр, чей саксофон играл с пленительным вдохновением.

Изредка неплохо стать вновь десятилетней девчонкой. Мы проводим свою жизнь с вздернутым вверх подбородком, пытаемся обрести королевское величие, но, как студентам на каникулах, нам случается превращать княгинь элегантности в невыносимых подростков, какими и следует быть.

Вторая промежуточная посадка в Оране осталась воспоминанием о невероятной сутолоке. Я уже рассказывала о первом этапе, когда мы сделали крюк в Оран по дороге в Лиссабон, ночь в казармах ВВС, каша в цинковых котелках… Возвращались мы тем же маршрутом, но на этот раз нас поселили в отеле. Что-то вроде отеля без обслуги, последовательное посещение которого разными родами войск всего мира превратило заведение в сортировочный вокзал после бомбардировки. Мы по своему желанию могли выбирать себе «пристанище» с незапирающимися дверьми и забирать в соседних номерах то, чего не хватало в наших. Прелестная ночь!

Когда возвращались в самолет, наша процессия представляла любопытное зрелище. Каждая купила корзину, набила ее фруктами, а одна из нас волокла за собой ананас на веревочке, как собачку, ему еще надо было дозреть!

Подводя итог, хочется сказать, что чудесные пейзажи, волшебные сказки, настоящие или выдуманные, «летучая» слава и безумные приступы смеха, как в детстве, остаются драгоценными мгновениями, которые не старея хранятся в шкафу наших воспоминаний.

Почему иногда по вечерам меня охватывает какой-то странный сплин?[308] Явных причин тому нет. Мне хорошо знакомы эти вечера. Они почти всегда совпадают с двумя пустыми месяцами года. Дважды по тридцать дней, один месяц весной, другой – осенью, когда заканчивается жизнь одной коллекции, а вторая еще не родилась.

Я только что прожила лихорадочные недели, готовлюсь к другим, но в ожидании нового старта упиваюсь передышкой, периодом расслабления, приятного и опасного. Как ребенок, страдающий бессонницей, пересчитывает в темноте стада баранов, я подвожу промежуточный итог, личный итог, пытаясь отыскать себя, перестроиться, и это больше относится к Мари-Жозе, а не к Фредди. Этот период выбирает Фредди, как однажды, не подумав, я окрестила себя, которая лучше Мари-Жозе подготовлена к жизни и увлекает ее в головокружительную смену нарядов.

Не хочу погружаться в психологическую трясину, просто пытаюсь вспомнить о душевной пустоте. Меня ждут сотни дел, я их откладывала на момент, когда смогу ими заняться. Но часто не ощущаю желания и настроения: я выжидаю. Чего? Несомненно, будущей коллекции с новой адской круговертью дней, не оставляющей мне ни одной свободной минуты.

Если мода движется по обратному циклу сезонов, то моя жизнь движется по циклу моды. Быть может, надо перестроиться, как горцу у подножия горы, чьи артерии приспособились к жизни на высоте, или как никталопу[309] днем, ведь его глаза лучше видят ночью?

Я не могу забыть об одной чудесной встрече, подаренной профессией. Во время Фестиваля моды тридцать манекенщиц отправились в Канны на демонстрацию коллекции осень/зима. Я состояла в группе. Нас встречали несколько модельеров. Пораженная публика стала свидетелем странного спектакля: Жак Фат, в плавках, на водных лыжах, двинулся навстречу десятку хорошеньких девушек в платьях из плотной шерсти и меховых манто, которые пересаживались из гидросамолета в катер. Летнее солнце добела раскалило рейд Канн.

Конечно, юмор ситуации не ускользнул от хозяина. Касаясь наших щек в брызгах соленой воды, он целовал нас и смеялся, как школяр на каникулах: «Ну и дела, мои дорогие! Настоящий цирк!» Этот цирк обошелся ему недешево, потому что вместе с улыбкой он терял последние силы. Но как мы смеялись в то мгновение! И как часто смеялись над странными выкрутасами, в которые он нас вовлекал!

Если я испытываю печаль в периоды между коллекциями, виной тому, несомненно, усталость. Усталость, которую я обязана не замечать в течение нескольких месяцев интенсивной работы и которая внезапно обрушивается на меня. Стоит только подумать о ней, как понимаю, что я совершенно измождена.

Именно поэтому Мари-Жозе часто ищет общения с Фредди, а Фредди – с Мари-Жозе. Успокойтесь, они неразлучны и в Касабланке при 30 °C в тени, и в Хельсинки, спасаясь от ледяного ветра.

Дважды в год я похожу на пилота, только что преодолевшего звуковой барьер – кровоточат уши. А я впадаю в нервное отупение и ощущаю душевную пустоту в течение нескольких серых дней. Быть может, эта пустота стала острее сегодня, когда я дописываю последние страницы своей небольшой книги. Я пошла вспять по времени в кинотеке своих воспоминаний, и разворошенное прошлое толкает меня в будущее. Копаясь в записях, я наткнулась на короткую заметку из журнала, относящуюся к последним дням 1955 года. Прочтите ее:

Я прекрасно знаю, что нескольких строк в журнале мало, чтобы бить похоронный набат по парижской Высокой моде, но, увы, эта заметка не единичный случай. Вспомните о Поле Пуаре, умершем в нищете, и о многих других, кто жил без экстравагантных выходок, но вынужден был закрыть свое предприятие – Лелонг в 1948 г., Марсель Дормуа в 1950 г., Пиге на следующий год.

Посмотрите на Алвина, который ринулся в авантюру, как симпатичный щенок. Несмотря на оригинальность его коллекций, он «сломал себе хребет». Посмотрите на Ворта, главу пелотона, вынужденного продать свое имя Пакену. Посмотрите на остальных, чьи имена я не стану называть, хотя их знают все: они ковыляют на трех лапах и живут в вечном страхе перед кредитором. Ясно, что проблема носит общий характер и затрагивает не тот или иной дом, а нашу профессию целиком. Вот откуда обеспокоенность Синдиката Высокой моды, который давно ищет решение.

В связи с этим меня охватили угрызения совести: несомненно, я слишком мало рассказала о важном значении Синдиката Высокой моды в жизни каждого из нас. Как и манекенщицы, он появился во времена Чарльза-Фредерика Ворта и способствовал подъему профессии. Ее основал через десять лет после собственного Дома моды, а именно в 1868 году, господин Депень. С тех пор сменилось двадцать три президента, среди которых был Ворт I. Последний президент – господин Ремон Барбас[310] вместе со своим штабом защищает интересы тысяч ее членов.

Можно представить себе размах деятельности этого учреждения. Его службы расположены в нескольких небольших комнатках, скромность которых поражает американцев. Они расположены по соседству с Елисейским дворцом по адресу: улица Предместье Сент-Оноре, 102.

Синдикат организует профессиональные дискуссии, борется с копированием, обеспечивает путешествия за границу и переговоры с Таможенным управлением. Все важные решения принимаются здесь. В синдикате я получила часть ответов на тревожившие меня вопросы. Представляете ли вы, к примеру, как угрожающе снизился годовой оборот Высокой моды по сравнению с довоенными временами? Один из крупнейших домов той эпохи, быть может, Пату, который использовал тысячу работников, имел годовой оборот, равный восьмидесяти миллионам, что соответствует примерно двум с половиной миллиардам нынешних франков, т. е. более половины общего годового оборота всех ныне существующих домов моды. Согласитесь, спад есть.

Кажется, Поль Валери[311] писал: «Франция может выстоять, только выделяясь среди остальных». Наша истинно французская индустрия, как и Высокая мода, вывозит товаров в год на миллиард франков с учетом невидимого экспорта. Один из журналистов писал в 1929 году: «Платье стоимостью четыре тысячи франков позволяет жить связанным с его изготовлением отраслям промышленности, дает работу восьмистам пятидесяти тысячам работницам и позволяет возвращать в страну семь миллиардов франков». Семь миллиардов в 1929 году!

Причин нынешнего падения несколько. Прежде всего, исчезновение европейских королевских дворов, которые обеспечивали большой объем закупок в Париже. Нынешний строгий контроль обмена валют (англичане имеют право вывозить всего несколько фунтов), некоторые запреты по импорту (к примеру, Южная Америка) и так далее… Наконец, бегство клиентуры, которую война отдалила от забот o туалетах.

Чтобы индустрия жила и процветала, ей надо использовать естественные потребности некоторой массы людей, заинтересованных в этой отрасли. А сейчас мужчины все больше охладевают к радостям стола, а женщины тратят меньше времени на приобретение туалетов.

Если матери хранят верность Высокой моде, дочери зачастую предпочитают готовую одежду и проявляют больший интерес к конкурирующим секторам экономики, подрывающим всемогущий престиж элегантности: автомобилям, спорту, отдыху и даже бытовой технике. Принадлежности домашнего комфорта распродаются хорошо, хотя стоят дорого, а гардероб составляет в семейном бюджете меньшую долю, чем раньше. Что вы хотите, в кринолине в самолет не сядешь!

«Только латиноамериканские страны остаются верными Высокой моде, – говорил мне один бразильский друг, – быть может, потому, что наших женщин трудно одевать: они быстро толстеют». На самом деле эти несколько фраз значат куда больше моих соображений по поводу так называемого бегства женской клиентуры. Но, к счастью, у нас еще остается добрая фаланга страстных любительниц моды. Что касается остальных, думаю, у них есть желание посещать наши салоны, но они сдерживают себя не столько из-за отсутствия вкуса, сколько по необходимости, не располагая средствами для приобретения наших моделей, которые, признаемся, стоят дорого.

Драма Высокой моды в том, что она вынуждена жить в нашем современном мире, продолжая использовать средневековые методы работы. Даже нельзя вообразить, чтобы работа выполнялась иным способом, а не вручную, где каждый стежок должен быть выверенным, машине делать нечего. Поэтому оплата рабочей силы занимает большое место в расчетах себестоимости моделей. Как подсчитал один из наших крупных домов, сто франков зарплаты, действительно выплачиваемой работнице, обеспечивают пятьсот франков оборота, тогда как в фирме по производству электроаппаратуры – тысячу пятьсот франков.

Парадокс в том, что налоговые службы и органы социального обеспечения используют те же тарифы и ставки в отраслях промышленности, пользующихся материальными преимуществами механизации, тогда как Высокая мода связана по рукам высокозатратной рабочей силой. Этот парадокс настолько опасен, что пришлось организовать Национальный комитет защиты индустрий, использующих рабочую силу, чтобы добиться пересмотра налоговых обложений и реформы соцстраха для отраслей экономики, которые, как и Высокая мода, требуют большого количества ручного труда: обувной, кожевенной, перчаточной, часовой… и гостиничной. В них заняты два миллиона служащих из пяти миллионов, насчитывающихся во всей Франции, а их продукция составляет громадную часть экспорта и поступлений валюты. От проблемы нельзя отмахиваться, ведь зарплаты постоянно растут. Теперь понятно, почему модели стоимостью двести тысяч франков изготавливаются швеями, которые получают всего двадцать тысяч франков в месяц и не могут рассчитывать на большее. Действительно, Торговая палата представила доклад, где доказано, что повышение зарплаты куда больше воздействует на отрасли с огромной долей ручного труда, чем на механизированное предприятие.

Допустим, последнее обеспечивает сто миллионов годового оборота с 10 % затрат на рабочую силу: увеличение зарплаты на 5 % составит дополнительную нагрузку в семьсот десять тысяч франков. Для предприятия с ручным трудом, имеющего тот же годовой оборот с 45 % затрат на рабочую силу, соответствующее повышение зарплаты вызывает дополнительные затраты в три миллиона сто девяносто пять тысяч франков. Красноречивые цифры?

Еще одна опасность для этой особой отрасли французской экономики – конкуренция стран, не соблюдающих конвенцию от 29 июня 1951 года о равенстве зарплаты мужчин и женщин, как, впрочем, и закон о сорокачасовой рабочей неделе, а также испытывающих меньшую социальную нагрузку.

К примеру, час труда работниц механического цеха в швейной промышленности стоит двести франков во Франции, сто пятьдесят пять – в Италии, сто тридцать – в Германии и девяносто – в Голландии. Это первое место, быть может, и тешит наше самолюбие, но удержаться на нем нелегко. Высокая мода лавирует на перекрестке, где работницы считают свою зарплату слишком низкой, модельер – себестоимость слишком высокой, продажную цену слишком низкой, а клиентура – платья излишне дорогими. Как выбраться из этого? Прежде всего создавая модели нового типа, одновременно соответствующие привычкам современной женщины, которая тратит на обновление гардероба меньше времени, и банковскому счету мужа. Эти адаптированные коллекции называются «Актуальность» – у Хейма, «Экспансия» – у Дессе, «Фат-Универститет» – у Фата, «Реальность» – у Пакен – Ворта или трансформируемыми платьями «Алиби», как «Полдень-Полночь», – у Диора. Модельеры быстро перестроились и запустили в производство готовую одежду по американскому образцу. Юбер де Живанши предложил «линию-флюид» по сходным ценам. При стоимости от двадцати пяти до пятидесяти тысяч франков его вечно спешащая клиентура со скромным достатком может выбирать одежду в соответствии со своими размерами и удаляться с покупкой без примерки.

Я хорошо знаю возражения сторонников старого стиля Высокой моды по поводу торжества варварских вкусов. Когда в мастерских Живанши появилось множество швейных машинок, все вздымали руки к небу и предсказывали конец света, словно на нас обрушились летающие тарелки. Они глубоко вздыхали, узнав, что машины тратят на изготовление платья восемь часов. Еще глубже вздыхали, когда видели, что Кристиан Диор постоянно расширяет производственные площади и уделяет все больше внимания своему бутику, царству готового платья. Я вижу опасность заигрывания с клиентом, но верю, что в конце концов такой подход необходим. Известно, что многие крупные американские магазины больше интересуются нашим производством, а не нашей модой. Готовая одежда от Ламперера, к примеру, продается в США за восемьдесят – сто долларов с этикеткой: «Сделано во Франции для вашей Мадам». Можно даже сказать, что состоявшиеся зимой показы парижской готовой одежды, не будучи столь важными, как презентации коллекций Высокой моды, хорошо освещались в печати специализированными журналами. Конечно, иностранный покупатель рискует потерять привычку к высокому полету, перестанет стремиться приобретать модели Высокой моды у источника. Быть может, мы продолжим их создавать, но не для него. А для кого?

Уже сильно ощущается конкуренция иностранцев. Десятки мадридских модельеров приобрели неожиданное значение. Повышается статус итальянской моды и ее готовой одежды, особенно в области пляжных аксессуаров и фантазийной бижутерии (в обеих странах рабочая сила намного дешевле). Американцы все больше покупают готовое платье в бутиках.

Но прежде чем искать способ выживания, надо выжить. Высокая мода – важная профессия, если ее оценивать по гигантским капиталам, которыми она ворочает, но остается крайне чувствительной, как аптекарские весы. Если у коллекции полууспех, для модельера – это катастрофа, и продажи падают на многие миллионы… Огромное и хрупкое здание моды нуждается в крепком коммерческом фундаменте, чтобы устоять в нынешних жестоких условиях жизни.

Я считаю, что Высокая мода и готовая одежда могут прекрасно сосуществовать, а их «брак» крайне выгоден. Он позволяет создавать, творить, давая старт новому. Это маяк, на огонь которого в Париж слетаются все бабочки мира, но мода, будучи роскошью, позволяет расширить сферу своей деятельности за счет более выгодных производств. Уже есть дома, где отдел духов обеспечивает отдел Высокой моды, который остается главным в поддержании престижа марки. Надо расширять их производственные площади и увеличивать объемы производства.

Каждый год Кристиан Диор производит двадцать пять тонн эссенции для продажи пятисот тысяч флаконов двух марок духов «Мисс Диор» и «Диорама» по всему миру, «за исключением земель за “железным занавесом” и полярным кругом». Две с половиной тысячи специализированных магазинчиков продают чулки на всех широтах, а его бутик в Каракасе через три месяца после открытия вчетверо увеличил годовой оборот, что заставило ювелира Картье, занимавшего половину магазина, перебраться в другое место. Наконец, дважды в год он представляет восемьдесят моделей из своей коллекции «бутик». Это не мешает ему уделять основное внимание моделям Высокой моды, которые он показывает один месяц. Качество изготовления создает славу широко продающимся аксессуарам, духам и чулкам, а доход от продаж дает не только новые финансовые средства для творчества, но и повышает, благодаря всемогущей рекламе, престиж марки. Диор – двойной заложник тысяч специализированных магазинчиков и чанов с духами. Если Высокая мода оставляет за вспомогательными отраслями право считаться коммерческими, то она уже не может выжить без них, ей следует улучшать свой имидж «лаборатории идей». Рискуя прослыть чистой утописткой, хочу верить, что все, кто живет Высокой модой, покупатели и творцы, придут к соглашению об авторских правах, и это даст еще один весомый шанс на выживание.

Кто изготавливает десять или двадцать тысяч платьев на основе успешной модели, купленной за двести тысяч франков, быть может, признает однажды, что справедливо платить роялти, дабы дать возможность генератору идей постоянно обновляться и выживать. Как поступают в охотничьих заказниках. Быть может, пора начать делиться с другими правом на эксклюзивную охоту. Почему бы и нет?

Было бы желательно, чтобы государство пришло к пониманию истинного значения моды и помогало ей больше, чем сейчас. Известно, что, кроме помощи экспорту, существующей для прочих отраслей экономики, Высокая мода пользуется льготами в виде налога, который уже несколько лет берется с каждого метра проданной ткани. Это составляет несколько сотен миллионов в год, их следует распределять по «баллам» в зависимости от ранга каждого Дома, согласно заранее установленным критериям.

Государство, быть может, поймет однажды, насколько важно для экономики повышенное внимание к Высокой моде, как говорят, «рупору текстильной промышленности» и «локомотиву» многочисленных отраслей: кожевенной, бижутерии, обувной и так далее… Такой подход обеспечит ее будущее.

А пока отрасль находится в кризисе. Быть может, в данный момент она стоит на пороге решительного поворота в своем существовании, уже блестяще начатого кое-кем из модельеров. Пора подхватить почин.

У Высокой моды крепкое здоровье. Она не может бесследно исчезнуть, и девиз на парижском гербе словно написан именно для нее: «Fluctuat neс mergitur».

Интерес, который Высокая мода пробуждает за границей, по-прежнему остается столь же высоким. Я знаю одну редакторшу в парижском филиале крупного американского журнала моды, которая ради повышения своей журналистской квалификации решила прослушать курс нашей Профессиональной школы моды в Париже и получила Сертификат профессиональной пригодности.

Мы видели принцесс. как в волшебных сказках, которые усаживались за раскроечные столы. Блондинка Элизабет Лихтенштейнская[312] начала изучать профессию подручной у Дессе, позже стала второй квалифицированной мастерицей у Диора, а потом приступила к изучению кроя и рисунка моды. Престиж нашей сказочной профессии таков, что никто не удивился, когда мадам Анри Бонне, супруга бывшего посла Франции в Вашингтоне, объявила, что будет работать в дирекции Дома Диора.

Последняя оптимистичная новость: недавно было объявлено, что Боб Хоуп[313] собирается приобрести торговые активы Баленсиаги. Все знают, что Боб Хоуп не только веселый комик, но и крупный и ловкий бизнесмен. Если он займется модой, значит, почва под ней крепка и дело будет процветать. Браво!

В заключение хотелось бы поблагодарить читателей и друзей, я думала о них, когда приступила к написанию первых страниц этих воспоминаний. Они заставили меня открыть глаза на вещи, которые я раньше не замечала. Благодаря этой небольшой книге, я кажется лучше поняла семнадцать лет, отданные своему призванию. Зачастую мне приходилось говорить меньше о себе, чем о профессии. Профессия, которую люблю и которая – постучим по деревяшке! – сполна отплатила мне тем же.

Если для исследования некоторых закоулков, о которых я сама не подозревала, мне пришлось приводить цифры, прибегать к процентам и статистике, не сожалею об этом. Эти скучные страницы покажут, насколько серьезна наша профессия, и опустят на землю юных романтичных дев, мечтающих стать манекенщицами, чтобы красоваться целыми днями в волнах норковых шуб.

Не могу отказать себе в удовольствии процитировать текст о Высокой моде, обнаруженный во время своих поисков:

Цитата из книги «Помогите моде» Жоржа Лефевра[314], которая вышла в… 1929 году. Пророки должны избегать излишней категоричности.

Мне кажется, что этот сезон пролетел быстрее обычного. Вернулась усталость позирования, вскоре я покажу новую коллекцию. Я возобновила паспорт, который держу под рукой, и жду нового контракта, не теряя надежды. Собираюсь встретиться с хозяином, с новым васильком-амулетом в петлице и той же слегка кривой улыбкой в уголке рта, с его праздничным мандражом, страдающего от мысли снова представлять – словно у него нет привычки! – последние находки прессе, когда он меня, как всегда, вытолкнет к хищникам: «Фредди, ты!»