Известный археолог Лики, изучавший самые ранние следы деятельности человека на Земле, считает, что некоторые каменные предметы, обнаруженные в Новом Свете, являются древнейшими орудиями и датируются 40–50, а иногда даже – 80 тысячами лет. В последнюю цифру мало кто верит. Чаще всего археологи настаивают на том, что эти «подозрительные» предметы являются игрой природы. В самом начале книги мы уже смогли убедиться, с какими боями признается любое «удревнение» заселения Американского континента. Приходится буквально воевать за каждое столетие! В этой главе мы попробуем проследить, как начинался этот трудный поход в глубины американского палеолита. А начинался он в Северной Америке, где были обнаружены долгое время считавшиеся наиболее ранними археологические культуры континента – Сандия, Кловис и Фолсом. Таким образом, юго-запад США можно назвать «колыбелью» американской цивилизации.

Эта культура, долгое время считавшаяся самой древней в Америке, позаимствовала свое название у пещерной палеолитической стоянки Сандия-Кейв.

Пещера находится к северо-востоку от Альбукерка в Нью-Мексико, в районе плато на высоте 2210 м над уровнем моря. 25 тысяч лет назад в этой пещере жили и вели несложное хозяйство охотники на гигантских ленивцев, мамонтов, мастодонтов, верблюдов, бизонов. Пещера представляет собой достаточно длинный туннель, протяженностью в 138 м, с понижением уровня на 22 м. Доступ к ней весьма сложен, поскольку входное отверстие находится в отвесной стене глубокого каньона, высоко над его дном. Надо заметить, что этот каньон древние американцы любили: то там, то здесь обнаруживаются каменные наконечники и прочие следы присутствия человека.

Первыми пещеру официально обнаружили в 1926 году неутомимые бойскауты, отправившиеся из Альбукерка в поход за сокровищами в долину Рио-Гранде. Они сумели забраться в пещеру, но сокровищ не нашли. В середине 30-х годов студенту Альбукеркского университета Девису пещера также показалась весьма привлекательной для поиска сильных ощущений. Оказавшись внутри, он наткнулся на следы, оставленные бестолковыми бойскаутами, а также наконечник стрелы, обработанный рог оленя, остатки древней корзины и пару керамических изделий. О своих находках он радостно сообщил университетской общественности.

И уже в 1935 году начались регулярные экспедиции по изучению пещеры. Надо сказать, что картина, которая открылась перед археологами, восхищала своей простотой и наглядно иллюстрировала преемственность в развитии культуры: поверх многочисленных тысячелетних наслоений лежал хлам, оставленный бойскаутами. С последними достижениями цивилизации, пылью и мусором, все было примерно понятно. Легко отделялся слой четырех веков присутствия в Нью-Мексико европейцев. Затем начинались «доколумбовы» отложения – те самые корзины, черепки, рога оленей и пр. Цементирующую основу отложений составляло так называемое «гуано», или, попросту говоря, экскременты животных, скопившиеся за десятки тысяч лет в невероятных количествах. По ним можно было проследить смену хозяев в пещере. Однако следы присутствия человека обнаружились и еще ниже – это были разделанные животные и каменные орудия. Находки относились ко времени культуры Фолсом. Все обнаруженные сокровища покоились на слое желтой глины. Этот слой свидетельствовал, что археологи добрались до этапа последнего оледенения, когда резкое похолодание загоняло в пещеру не только животных, но и людей. Однако самая любопытная находка обнаружилась, когда был аккуратно снят слой девственно чистой желтой глины. Под ним открылась маленькая стоянка древних американцев, живших здесь еще до последнего оледенения! Они оставили множество наконечников дротиков или стрел, форма которых еще не встречалась на американском континенте. Кроме того, они пользовались каменными ножами и скребками, которыми разделывали туши мамонтов, верблюдов, бизонов, диких лошадей и мастодонтов, – кости этих животных лежали вперемешку со всеми этими орудиями.

Илл. 6. Вход в пещеру Сандия (на самом верху снимка), долгое время считавшейся «самой древней» в Америке. Пещера находится к северо-востоку от Альбукерка в Нью-Мексико, в районе плато на высоте 2210 м над уровнем моря

Анализ органических отходов, а также вполне сохранившиеся когти животного позволили определить, что пещеру некогда облюбовали гигантские ленивцы (мегатерии), выпестовавшие в ней не одно поколение детишек. Поскольку ленивец – это 15 центнеров мяса, можно предположить, что человек не только выжил ленивца из родовой пещеры-норы, но и успел его съесть. Так или иначе, к X тысячелетию до н. э. от ленивца остались одни когти да кучи окаменевших экскрементов.

Здесь же были и небольшие кострища, заботливо обложенные по кругу камушками, принесенными со дна каньона. Уголь и пепел в кострах был перемешан с обожженными костями, что дополняло гармоничную картину классической палеолитической стоянки. Тогда, в 30-е годы, эта стоянка стала самым ранним свидетельством присутствия человека на Американском континенте. Она явно отражала тот этап тяжелой жизни охотников, когда постепенное исчезновение крупной фауны приводило к совершенствованию способов добычи пропитания. От простого загона пришлось переходить к использованию каменных наконечников. Лучше всего кремниевые наконечники сохранялись в скелетах толстокожих животных – пахидермов. Кроме того, были обнаружены наконечники копий и дротиков правильной листовидной формы, но с боковыми выемками, осколки кремня, охра, куски костей грубой заточки.

Естественно, что следующим вопросом, озаботившим ученых, стало выяснение датировок этой культуры. Во времена обнаружения пещеры еще не существовало таких методов определения возраста, как радиокарбонный анализ и, тем более, использования сверхточного ускорителя частиц. Поэтому основные расчеты строились по геологическим периодам. Слои отложений в пещере отчетливо соответствовали влажным и сухим периодам при отступлении и наступлении льдов. Они-то и позволили определить эпоху между 20 и 30 тысячами лет до н. э. Уже в 70-е годы в нетронутых ранее слоях были найдены зубы мамонта, по которым с помощью радиокарбона была уточнена геологическая дата: 25 тысяч лет.

После исследования пещеры Сандия, в те же 30-е годы, были обнаружены и другие стоянки, принадлежавшие той же культуре. Одна из них, Мансано-Кейв, также располагалась в пещере, недалеко от Сандия. Другая стоянка, «наземная», находилась всего в 10 км к югу от каньона, неподалеку от озера плейстоценового периода. Здесь было найдено несколько наконечников и различные каменные орудия. Следы большой «наземной» стоянки, чрезвычайно сходной с Сандия, были обнаружены на просторах Техаса, неподалеку от Абилене, под слоем более поздней культуры.

Однако культура Сандия не сохранила для нас ни одного человеческого скелета.

Не очень шустрых поедателей медлительных ленивцев сменили загонщики мамонтов, создатели культуры Кловис XII–IX тысячелетий до н. э. Некоторые исследователи предполагают, что к этому образу жизни обитатели Америки могли прийти и несколько раньше. Во всяком случае, следы этой палеолитической культуры можно встретить практически в любой части континента.

Илл. 7. Три основных типа наконечников, по которым определяется уровень развития палеоиндейских обществ. Самые древние – наконечники сандия, затем кловис и, наконец, фолсом

Хитрые охотники на мамонтов поселились после таяния последних ледников в восточной части Нью-Мексико, на пустынной территории между местечками Кловис и Порталес, что неподалеку от границы с Техасом. Рельеф этой местности представляет собой пустынную равнину с встречающимися время от времени углублениями, которые здесь называют «blow outs», что должно соответствовать, по-видимому, понятию «выбоины». Дело в том, что подобные образования характерны для последних этапов ледниковых периодов, когда тающие воды стремительно заполняют малейшие углубления в почве и мощными потоками вымывают новые русла. Постепенно климат становится суше, вода уходит и поверхность земли как бы покрывается оспинами, выложенными из глины и песка.

И вот в одной из таких оспин, получившей название Блэкуотер, еще в начале 30-х годов жители поселка Кловис обнаружили множество древних костей и фрагментов скелетов. Они тут же сообщили об этом в Филадельфию, доктору Ховарду. Таким образом в 1933 году приступила к работе многолетняя археологическая экспедиция Техасского мемориального музея. Археологи снимали слой за слоем, пока не дошли до последнего, расположенного на уровне серых песков, что соответствовало дну некогда существовавшего озера. И именно в этом слое ученых ждала удача – множество костей давно вымерших мамонтов и мастодонтов! Здесь находилось пять целых скелетов этих животных, не считая отдельных фрагментов. Кроме того, было множество останков дикой лошади, бизона, черепахи и некоторых мелких млекопитающих.

Кости были перемешаны с каменными наконечниками и другими орудиями – каменными молотками, костяными проколками, которые использовали древние люди. Судя по всему, охотники подстерегали животных и нападали на них во время водопоя. Изящные наконечники с вогнутым основанием получили название кловис. Надо сказать, что охотничье мастерство этих индейцев не может не вызывать восхищения. Был проделан эксперимент: ученые попробовали проткнуть с помощью орудий кловис шкуру умершего в зоопарке слона. Оказалось, что наконечники способны пробить эту шкуру только в области грудной клетки на участке от передних ног до живота. Остается только гадать, какой была техника этой охоты.

Илл. 8. Петроглиф, изображающий мастодонта, был выполнен древними художниками из штата Юта

Естественно, что вскоре последовали открытия и других стоянок, принадлежавших культуре Кловис. Одна из них – Нако-Сайт в Аризоне, неподалеку от мексиканской границы. Здесь речь уже шла о настоящей стоянке древних охотников: было найдено два кострища, скелеты девяти мамонтят, кости лошади, тапира и бизона. Пять наконечников были воткнуты в ребра мамонтят, а восемь находились в непосредственной близости от скелетов.

Обнаружение костров стало большой удачей для археологов, но даты, полученные методом радиокарбонного анализа, ошеломляли. Получалось, что костер жгли на одном и том же месте на протяжении более чем тысячи лет – от 8300 до 7200 года до н. э.! Многим ученым эта датировка показалась невозможной, однако мой собственный полевой опыт показывает, что для архаических культур это вполне допустимо. Уголь, взятый у входа в пещеру предков мексиканских индейцев уичолей из штата Найярит, показал дату начала нашей эры. При этом, с одной стороны, священный огонь здесь продолжают жечь и поныне, а с другой – проба была взята примерно на 1/4 толщины пласта угля, что хорошо видно с обрыва. Таким образом, в особых священных местах огонь вполне мог поддерживаться или регулярно зажигаться на протяжении тысячелетий, даже если сменялось население. Кроме того, удалось вычислить, что охотники кловис жили небольшими родовыми общинами, в которые входило около 40 человек – мужчины, женщины, дети и старики.

В штате Колорадо, в местечке Дент, при раскопках было обнаружено целых 12 мамонтов разного возраста и размера. Среди костей также находились наконечники типа кловис.

Сохранилось целых три образца наскальной живописи этого периода, к сожалению, в не очень хорошем состоянии. Самым выразительным считается «Мастодонт из Моута», названный так, поскольку этот петроглиф находится неподалеку от местечка Моут в штате Юта. Фигура была выполнена путем снятия потемневшего верхнего слоя с поверхности известковой скалы. В результате изображение приобрело светлый розоватый оттенок. А для увеличения контраста вокруг фигуры был наложен широкий темный контур. Другие произведения наскальной живописи этого периода также посвящены мамонту.

Наконечники типа кловис встречаются не только на юго-западе США. Но это отнюдь не во всех случаях является свидетельством культурного влияния одного племени на другое. Тем более что аналогичные способы обработки камня существовали и в Старом Свете. Каждая группа охотников могла самостоятельно совершенствовать свои жизненно важные орудия и приспособления. А вообще считается, что, когда был съеден последний мамонт, окончательно сошла на нет и культура Кловис.

Фолсом — так называется палеолитическая культура, пришедшая на смену Кловис и датируемая IX–VIII тысячелетиями до н. э. География распространения культуры Фолсом не столь обширна, как Кловис.

В 1925 году чернокожий ковбой с шотландской фамилией Джордж Мак-Джанкин ехал рысцой по сухому в это время года руслу ручья, притока речушки Симаррон, что неподалеку от местечка Фолсом в штате Нью-Мексико. Как и положено ковбою – пастуху коров, он искал отбившуюся от стада корову. Ручеек успел размыть берега, и потому в обвалившемся обрыве ковбой увидел белеющие кости. Кости явно принадлежали какому-то крупному животному. Ковбой влез на обрыв, достал нож и начал откапывать кости, мечтая, как и всякий американец, о заветной удаче, которая изменит его жизнь в лучшую сторону. Однако сначала появился длинный кремниевый наконечник, а затем здоровенная кость – гораздо толще бычьей. Ковбой понял, что судьба вновь обошла его стороной, сунул кости и наконечник в сумку и отправился дальше искать свою корову. История умалчивает о том, нашел ли он пропажу, но кости из обрыва заинтересовали соседей Джанкина. Местная общественность собрала несколько костей и отправила странные находки в Дэнвер, в Музей естественной истории Колорадо. Как оказалось позже, это были останки бизона, большого оленя и других вымерших животных. Дирекция Музея уже летом следующего года направила в Фолсом экспедицию под руководством доктора Фиггинса. Вскоре после начала работ ученых ждал первый сюрприз: среди костей давно исчезнувшего вида бизона находились два наконечника необычной формы. На следующий год экспедиции повезло еще больше: наконечник такой же странной формы был обнаружен воткнутым между ребрами бизона вымершего вида. А это являлось прямым свидетельством того, что во времена существования этого вида здесь жили люди. Находка стала научной сенсацией. Блок земли с раскопа вместе с костями и наконечником был торжественно выставлен Музее Дэнвера, где находится и по сей день.

Всего в местечке Фолсом были обнаружены остатки 23 бизонов и 19 наконечников, которые получили название фолсом. Их отличала широкая ложбинка с обеих сторон. В основном это были достаточно тонкие, но большие наконечники – от 3 до 8 см. С помощью смолы и растительной нити их крепили к древку и таким образом получали копья и дротики, использовавшиеся и как оружие, и для охоты.

Там же находились скребки у шкуры животных. Был даже найден бизон без хвоста – а это означало, что его шкуру еще в глубокой древности кто-то позаимствовал, чтобы использовать ее в качестве одежды. Правда, человеческих костей не оказалось и здесь.

К этой же культуре принадлежит и Линденмайерская стоянка, расположенная в 400 км к северу от Фолсом, на севере штата Колорадо. Эта стоянка была обнаружена в издревле заселенной плодородной долине, превратившейся в результате эрозии в естественную террасу. Поскольку следы поселений разных периодов видны были повсюду невооруженным глазом, обитатели расположенного вблизи форта Коллинз регулярно наведывались в долину для сбора древних предметов. Инициатором «разведывательных экспедиций» был судья Коффин. Целых 10 лет, начиная с 1924 года, продолжались эти любительские изыскания, правда без серьезных раскопок. Но всему приходит конец, и в 1934 году слух об обнаруженных предметах дошел до ушей сотрудников Бюро американской этнологии в Вашингтоне. В долину был отправлен археолог Франк Робертс, и с 1935 года здесь начала работать многолетняя экспедиция. Сразу же были обнаружены многочисленные остатки вымершего вида бизонов. В отличие от фолсомских, эти бизоны уже были старательно расчленены и частично зажарены прямо на месте охоты. Не брезговали в долине и дикими американскими верблюдами, оленями и прочей мелкой живностью. Сохранившиеся кости были обуглены, как и находившиеся рядом с ними наконечники. Один из наконечников дротика оказался вонзенным в позвонок бизона. В костре были обнаружены остатки зажаренного мамонта. Все свидетельствовало о том, что здесь долгое время жили люди – они поддерживали огонь в кострах, изготовляли орудия и предметы домашнего обихода из камня, тут же выбрасывая неудавшиеся и незаконченные образцы.

Илл. 9. Линденмайерская стоянка, расположенная в 400 км к северу от Фолсом, на севере штата Колорадо. Она была обнаружена в издревле заселенной плодородной долине, превратившейся в естественную террасу в результате эрозии почвы

Геолого-климатические условия, в которых фолсомцы жили в этой долине, также соответствуют периоду таяния ледников: много воды, болотца, пышна я растительность на фоне окрестных гор, правда в те времена еще покрытых ледниками.

Всего на Линденмайерской стоянке было собрано около шести тысяч каменных орудий, прежде всего наконечники, скребки и ножи. Среди других предметов можно упомянуть изделия из обработанной кости и украшения. Судя по всему, охотничьи стоянки существовали здесь годами. Правда, пока остается невыясненным вопрос о том, были ли это постоянные оседлые поселения или же сезонные прибежища. И, как всегда, ни следов жилых сооружений, ни человеческих останков в Линденмайерской долине обнаружено не было.

Еще одна стоянка любителей жареного бизоньего мяса была обнаружена в Лаббоке (Lubbock), в штате Техас. Раскопки в 1948–1951 годах проводились под руководством Техасского мемориального музея Остина. Находки были практически идентичны линденмайерским, разве что не столь многочисленны: это обугленные кости бизона, наконечники фолсом, каменный скребок. Разнообразие в меню охотников внесли антилопа, черепахи и другая ископаемая живность. И здесь уже был успешно применен метод радиокарбонного анализа, который показал возраст стоянки: около 9 тысяч лет до н. э.

Наконечники типа фолсом можно встретить повсеместно на континенте: от Саскачевана и Альберты в Канаде до Мексики и дальше.

Как жили те далекие охотники на бизонов? Скорее всего, это был кочевой народ, который легко пускался в путь в поисках бизонов и другой дичи. Охотились с помощью дротиков и метательных копий. Шли семьями, с женщинами и детьми, унося на себе все свои пожитки. Когда не было мяса, занимались собирательством. Укрывались шкурами и ими же покрывали свои легкие переносные жилища, которые ставили, если не находили подходящей для укрытия пещеры.

Итак, мы рассмотрели три самых ранних этапа становления американской цивилизации, представленные культурами Сандия, Кловис и Фолсом. И во всех случаях столкнулись со странной закономерностью: следы человеческой деятельности есть, орудия есть – а самого человека нет! Здесь впору перефразировать известное высказывание: нет человека – есть проблема. Проблема в том, что мы не можем воссоздать портрет этих славных исторических персонажей, одни из которых выживали из пещер ленивцев, другие заманивали мамонтов в ловушки и поедали мамонтят, а третьи поджаривали на кострах разделанных бизонов.

Покойники оказались совсем в других местах. В основном это были те, кого смерть застигла случайно. И потому мы получаем самых древних американских покойников – палеоиндейцев — «вне культурного контекста». В прологе мы приводили список останков давних обитателей Америки, здесь же о некоторых из них расскажем поподробнее.

Илл. 10. Фолсом – палеолитическая культура, датируемая IX–VIII тысячелетиями до н. э. Фотография периода первых раскопок, проводившихся Смитсоновским институтом

К наиболее древним находкам относится скелет, обнаруженный на берегу реки Симаррон в аллювиальных отложениях на глубине 4,5 м. Само местечко находится всего в 25 км от стоянки Фолсом – это практически единственное, что указывает на возможную принадлежность скелета этой культуре. Геологические показатели не опровергают этого предположения. Нельзя сказать, чтобы покойник был при жизни красавцем: у него была вытянутая голова, развитые надбровные дуги, крупная челюсть и глубоко посаженный нос.

В 1953 году неподалеку от Мидленда, в штате Техас, были найдены фрагменты черепа без нижней челюсти. Он принадлежал женщине лет тридцати и датировался X тысячелетием до н. э. Череп располагался в слое серых песков, наложившемся на белые пески, что соответствует времени культуры Кловис.

Однако самой трогательной находкой можно назвать «девушку из Миннесоты». Скелет 15-летней девочки оказался в слое глины на дне ледникового озера Пеликан, существовавшего в конце плейстоцена в западной части современного штата Миннесота. Несколько костей были извлечены на поверхность, как это часто случается, рабочими, занимавшимися прокладкой дорог. Естественно, что специалистов-археологов в нужный момент на месте не оказалось, и потому лишь некоторое время спустя разрозненные кости были соединены в целый скелет. Однако точно определить первоначальную глубину их залегания было уже невозможно. Предполагается, что она составляла около 3 м. Так что осталось тайной, было ли это намеренное погребение или же девушка случайно упала на дно озера и постепенно оказалась под метровыми отложениями почвы. Во всяком случае, известно, что эта беда приключилась 13–14 тысяч лет тому назад.

Некоторую пикантность ситуации придает то, что девушка, по всей видимости, была юной шаманкой: рядом с ней оказался нож из лосиного рога, ожерелье из раковин моллюсков, а также узелок, в котором находились такие странные предметы, как кости черепахи, мускусной крысы, волка и птицы-нырка. Очень может быть, что смерть застигла ее при проведении какого-либо шаманского обряда. Не исключено также, что за плохое колдовство с ней жестоко расправились соплеменники, как это случается кое-где и по сей день.

Антропологи азартно следили за появлением каждого нового черепа, надеясь воссоздать портрет древнего американца. Глинистые наслоения уже упоминавшейся абиленской стоянки в Техасе стали настоящим подарком археологам. В последовательных геологических отложениях сохранились останки нескольких культур. В нижнем слое располагались предметы, синхронные культуре Сандия, а верхний принадлежал комплексу Клир Форк. И почти в каждом культурном слое сохранялись кости из погребений. Самой колоритной находкой стал скелет 40–летнего мужчины из последнего культурного слоя. Скелет обнаружился случайно – при обвале оврага реки Брасос в сотне километров от самого Абилена. Хорошо было видно, что он располагался на глубине 6 м ниже современного уровня долины. Рядом с покойником лежал обломок каменного наконечника. Судя по форме черепа, мужчина был длинноголовым, с развитыми надбровными дугами и мощной челюстью.

Удивительными местами являются пещеры, в которых можно обнаружить самые невероятные вещи. Так, например, очень интересна пещера или, точнее, грот Джипсем-Кейв в штате Невада, открытый в 1925 году М. Харрингтоном. Вход в нее располагался на одном из склонов небольшой долины в горах Френчман к востоку от Лас Вегаса. Глубина пещеры достигает 100 м, а самое широкое место составляет около 40 м.

В пещере последовательно располагалось несколько культурных слоев. Сначала залегало огромное количество фекалий ленивца, его кости, а также останки других вымерших животных. Этот исключительно богатый слой и получил название джипсем-кейв. Датировки фекалий ленивца показали, что многие поколения этого животного занимали пещеру с 10 500 года до н. э. по 8500 год до н. э. Далее следовал нетронутый пласт, свидетельствовавший об отсутствии в пещере обитателей на протяжении некоторого времени. Затем появлялись наконечники ромбовидных копий, корзины и прочие предметы, принадлежавшие баскет-мейкерам. Далее шли орудия индейцев пуэбло, после которых пришли паюти, до сих пор населяющие окрестности. А на вершине этой грандиозной археологической пирамиды лежала консервная банка.

Кто же это такие, баскет-мейкеры юго-запада США? Если переводить с английского, то это «делатели корзин», «корзинщики». Нетрудно догадаться, что такое название было дано этим индейцам за их способность изготавливать изумительные плетеные изделия, и не только корзины. Они плели сандалии, циновки и даже… сосуды. Плетение было столь плотным, что вода из них не выливалась! Причем воду в них даже кипятили – бросая внутрь раскаленные на костре камни. Долгое время считалось, что баскет-мейкеры жили только в поздние времена, чуть ли не на рубеже нашей эры. Однако совершенно очевидно, что традиции плетения зародились гораздо раньше. Основой хозяйства обитателей пустынных районов запада Скалистых Гор было собирательство растений, съедобных корней, плодов и зерен. По всей видимости, все это также складывалось в корзины. Селились предки баскет-мейкеров по преимуществу в пещерах.

Одной из наиболее известных пещер этих далеких собирателей считается Данжер-Кейв, или «Опасная пещера», расположенная на краю Большой соленой пустыни на западе штата Юта. Пещера скорее являлась гротом, в котором было обнаружено пять культурных слоев. Примечательно, что мусорная куча, которая тысячелетиями скапливалась в серединной части пещеры, доходила до самого ее потолка. В ней оказалось более 80 видов растений, которые использовались и для поддержания огня, и для изготовления изделий, и для еды. Среди мусора находились тысячи костей, по преимуществу птичьих. Верхний культурный слой соответствовал началу нашей эры, а нижний начал формироваться по крайней мере на 10 тысяч лет раньше.

В Данжер-Кейв археологи собрали огромное количество предметов. Только каменных изделий было около двух с половиной тысяч, из них более трети приходилось на зернотерки. Естественно, что размельчалось не только зерно, но и корни, а также клубни. Собиратели охотились на мелкую дичь и птицу, о чем свидетельствуют не только кости, но и маленькие наконечники. Пользовались обитатели пещеры и орудиями из кости, раковин и дерева, не говоря уже о традиционных каменных скребках и ножах.

Итак, постоянные климатические изменения – наступления и отступления ледников – заставляли палеоиндейцев постоянно передвигаться по территории континента в поисках тепла и пищи. Постепенно они переходили от кочевого уклада к созданию сезонных и оседлых поселений. Наступившее после X тысячелетия до н. э. потепление, а также исчезновение крупной фауны вынудили американцев кардинально изменить свой образ жизни. Закончилась крупная дичь, и наступил новый период американской истории.

С VII по II тысячелетие племена охотников добираются до бескрайних равнин и постепенно заселяют всю Северную Америку. В поисках пищи группы племен разбредаются по материку, приспосабливаются к местным климатическим условиям, занимаясь охотой, рыболовством, обиранием дикорастущих злаков и плодов. Постепенно они переходят к оседлому образу жизни, все больше развивая свои ремесла. На западе материка к I тысячелетию до н. э. на основе самых древних культур формируются уже более обособленные и своеобразные культуры. На территории Большого бассейна, юго-запада, Нижней Калифорнии складывается тип «культуры полупустынь», в которой главное значение приобретает собирательство злаков и плодов. На северо-западе складываются другие культуры: Тихоокеанское побережье осваивают приморские рыболовы, охотники и собиратели. Чуть дальше от берега селятся речные рыболовы и лесные охотники. На плато относительно комфортно устраиваются собиратели. В Калифорнии формируются культуры приморья и внутренней долины.

На протяжении I тысячелетия до н. э. в лесной зоне охотники и собиратели постепенно переходят к земледелию и гончарству – возникают так называемые «культуры вудлэнда». Озабоченные посевами и сбором урожаев вудлэндцы (или народ адена) существенно усложняют и свою социальную организацию, и религиозно-идеологические представления. Свидетельством этого цивилизационного прогресса становятся погребальные курганы, или, «по-американски», маунды. Естественно, что в районах, удаленных от бассейнов рек, земледелие имело куда меньшее значение, нежели в долинах Миссисипи, Огайо или Иллинойса. Подробнее о строителях маундов и о других развитых культурах юго-запада США мы поговорим в следующих главах.

Долгое время в отечественной литературе написанное по-русски английское слово «маунд» (mound) упорно старались заменить на привычный перевод «курган». И то, и другое означают примерно одно и то же – холм, насыпь. Но война между редакторами и археологами разразилась не на жизнь, а на смерть. У борцов за чистоту родного языка были одни, понятные, аргументы, а у археологов – другие. Дело в том, что слово «курган» неизбежно вызывает в воображении кочующих по степям родных скифов и никак не хочет ассоциироваться с экзотическими, украшенными перьевыми уборами индейцами Нового Света. В конце концов историческая и этнографическая достоверность победила. Тихой сапой слово «маунд» вползло в русский язык даже раньше модного слова «дефолт». Впрочем, компьютерные редакторы упорно продолжают не распознавать ни того, ни другого. Давайте же выделим слово «маунд», выберем опцию «добавить в собственный словарь» и определим для себя, что под понятием маунд подразумевается «искусственное насыпное сооружение американских индейцев». А вот в том, какие именно индейцы создавали свои маунды и с какой целью, мы и попытаемся разобраться в этой главе.

Специфический термин «маунд» ввела североамериканская археология; он вполне соответствует понятию кургана, но имеет и определенную специфику. При этом под маундом как специфическим насыпным сооружением подразумеваются не только курганы, но и деформированные остатки платформенных сооружений. Всего на территории США обнаружено более 100 тысяч маундов разных типов.

Самые ранние маунды начали возводить создатели так называемой «культуры вудлэнда». Это были настоящие погребальные курганы. Археологи выделяют два основных этапа их существования:

1) 1000–300 гг. до н. э.;

2) 300 г. до н. э. – 700 г. н. э.

В более поздние времена маунды уже не были связаны напрямую с погребениями. Это были совсем иные сооружения, которые возникли под влиянием мезоамериканской культуры. Впрочем, время их возведения также делится на два основных периода:

1) 700–1200 гг.;

2) 1200–1700 гг.

Несмотря на общее название, маунды можно разделить на несколько основных типов.

1. «Маунды-кургоны», или, как их раньше называли, «маунды с горбами», считаются самыми ранними. Это своеобразные могильники со множеством захоронений. В качестве характерного примера можно упомянуть Сайп-маунд или маунды Адена, Хоупвелл. Их высота не превышает 10 м. «Маунды с горбами» характерны для северной части бассейна реки Миссисипи.

2. Маунды в форме животных появляются уже после 700 года, с упадком культуры Хоупвелл, – в основном в штатах Висконсин и Огайо. Обычно их сооружали в непосредственной близости от рек. Форма маунда соответствовала тому или иному родовому животному-тотему: Змея (405 м длиной), Орел, Медведь (17 м длиной), Лиса, Лось, Бизон, Ягуар, Двухголовый Человек (65 м высотой), Жаба (46 м длиной). Внутри этих насыпных сооружений оказались скорченные и завернутые вторичные захоронения с бедным инвентарем. По всей видимости, останки умерших помещались в утробу «прапредка» для дальнейшего возрождения. Эти маунды имели прежде всего ритуальное значение.

3. Пирамидальные маунды строились южнее, ближе к Мексиканскому заливу, и представляли собой нечто вроде геометрических платформ или даже «храмовых» пирамид. Совершенно очевидно, что культура возведения пирамидальных сооружений имела мексиканское происхождение. Внутри таких маундов уже почти не хоронили умерших. Погребения чаще располагались на специальных кладбищах в непосредственной близости от ритуальных центров.

К наиболее типичным примерам относится, в частности, расположенный в Алабаме (долина Миссисипи) Маундвиль. Три этапа существования этого центра приходятся, соответственно, на 800, 1300 и 1500 годы. Городище занимало площадь в 120 га и состояло из 20 храмовых платформ. Другое характерное поселение – Кахокья в Сент-Луисе (Иллинойс), которое просуществовало с 600 по 1250 год. Оно считается самым большим городом к северу от Мексики.

В центре Кахокьи была возведена усеченная пирамида, которая по размерам превышала Гизскую. Центральную пирамиду окружали около сотни маундов меньшего размера, а в округе находилось еще около 300 сооружений.

4. «Мусорные» маунды встречаются на юго-западе США среди поселений пуэбло и бывают двух видов. В одном случае (типичном для архитектурной планировки каньона Чако) они состоят из отбросов строительства, множества черепков керамики и прочих неорганических отходов. Как правило, мусорные маунды имеют прямоугольную форму, наподобие платформ. Архитектурно они привязаны к пространственной ориентировке. Так, например, маунд, расположенный при выходе из поселения Пуэбло-Бонито, маркирует дорогу в юго-восточном направлении. Во втором случае маунды такого типа являются попросту мусорными кучами, которые вырастали в непосредственной близости от жилищ и семейных святилищ. Одновременно они являлись и могильниками.

К наиболее ранним маундам следует отнести удивительный и уникальный памятник древней индейской архитектуры, расположенный в низовьях Миссисипи (штат Луизиана) – Поверти-Пойнт. Время его появления и расцвета как раз совпадает с периодом особенно активного освоения североамериканских территорий: 1500–700 годы до н. э.

Название Поверти-Пойнт принадлежало погребальному маунду высотой около 20 м, расположенному в плодородном сельскохозяйственном районе. Вообще-то маундов было два – Пойнт и Монтлей. Маунд-Пойнт впервые был описан еще в 1872 году и постоянно привлекал внимание «воскресных копателей древностей» – таких всегда было немало, особенно в США. Археологов также интересовал этот памятник, хотя почему-то большая часть предметов находилась вовсе не в маунде, а на пространстве между ним и излучиной реки Байю-Мекон. В 1952–1953 годах исследованием рукотворных холмов занялась экспедиция под руководством Джеймса Форда, куратора отдела североамериканской археологии Нью-Йоркского Музея естественной истории. Форд был уже знаком с методом аэрофотосъемки, и потому ему сразу пришло в голову обследовать два странных холма явно искусственного происхождения. Маунды были отчетливо ориентированы по сторонам света, а на их высоких платформах можно было различить фигуры больших птиц с распростертыми крыльями. Археолог запросил в картографической лаборатории дополнительные материалы для уточнения карты региона – и обнаружил аэрофотоснимки Поверти-Пойнта. Каково же было его изумление, когда на том самом участке, где десятилетиями находили кремниевые орудия, он разглядел удивительно четкий план странного сооружения! Оно состояло из шести концентрических валов слегка скругленного восьмиугольника, разделенных на секторы. Прорисовка его схемы напоминает паутину. С восточной стороны памятник примыкал к реке – и все, что было на противоположном берегу реки, оказалось разрушенным. Диаметр конструкции составлял 1300 м. Каждый сектор состоял из нескольких насыпных концентрических валов. Основание сектора равнялось примерно 200 м. Памятник оказался слишком большим и слишком разрушенным временем, так что разглядеть его целиком оказалось возможным лишь с высоты «птичьего полета». Да и аэрофотосъемка смогла выявить его лишь благодаря тому, что валы выделялись на фоне низин своим цветом. На самом деле оказалось, что высота насыпных валов составляет около 1,5 м. Расстояние между ними равнялось примерно 30 м.

После столь неожиданного открытия Форд приступил к раскопкам, проделав три сквозные траншеи: он считал, что здесь были древние жилища. Однако ему не удалось обнаружить следов столбов, что подтвердило бы его гипотезу. Вместе с тем, надо заметить, что число секторов – восемь – указывает на одну из наиболее традиционных племенных структур. Это означает, что племя состояло, по всей видимости, из двух фратрий, в каждую из которых входило по четыре рода.

Давно известные маунды Пойнт и Монтлей находились к северу и западу от основного памятника, что указывало на явное астрометрическое назначение этого древнего комплекса. Наблюдение за небом в те далекие времена было, по всей видимости, не жреческой роскошью, а жизненной необходимостью, связанной с происходившими в последние тысячелетия климатическими изменениями. Кроме того, в этих сложных природных условиях происходил и переход от присваивающего хозяйства к производящему. Проще говоря, собиратели Северной Америки все больше задумывались об оседлом образе жизни и переходе от собирательства к земледелию.

Илл. 11. Поверти-Пойнт – остатки древнего кругового поселения, достигающего 1300 м в диаметре. Секторы, которые должны находиться на другом берегу реки, похоже, не сохранились

Среди особо интересных предметов, обнаруженных в Поверти-Пойнт, следует упомянуть тысячи обожженных глиняных шаров. По всей видимости, их использовали для кипячения воды вместо крупной гальки, которую раздобыть в условиях илистых почв низовий Миссисипи было крайне сложно. Примечательно, что глиняные кипятильные шары иногда выполнялись в виде фигурок птиц или даже людей. Так, например, одна из таких фигурок высотой в 5 см изображает сидящую на коленях женщину. Голова и лицо индеанки выполнены достаточно схематично, однако остальные части тела, особенно грудь, автор передал с большим мастерством.

Теперь рассмотрим подробнее отдельные памятники, принадлежавшие так называемым «культурам строителей маундов».

Адена. Надо сказать, что название «Адена» прямого отношения к древним индейцам не имеет. В 1902 году археолог Уильям Майлс проводил раскопки в поместье бывшего губернатора штата Огайо Томаса Уортингтона. Среди прочих предметов он обнаружил изящную вырезанную из камня трубку, выполненную в форме человеческой фигуры. Чубук находился в ногах фигурки, а мундштук – в голове. Для того чтобы как-то обозначить эту находку, ей было дано наименование «курительная трубка Адены» – по названию губернаторского ранчо. С того момента культура маундов долины реки Огайо стала именоваться «культурой Адена», а те, кто ее создавал, – аденами. Еще известно, что эти люди были круглоголовыми.

Культура Адена, первая среди культур строителей маундов, возникла в плодородной долине реки Огайо и распространилась вниз и вверх по ее течению. Помимо юга Огайо памятники Адена обнаружены и на сопредельных территориях штатов Западная Виржиния, Пенсильвания, Кентукки и Индиана. Все знают о маундах Адены, но менее известны ее насыпные валы, которые образовывали замкнутые круги, четырехугольники, пятиугольники. Иногда они пристраивались к естественным возвышенностям на рельефе, образуя замысловатые геометрические фигуры. Многие из них имели более 100 м в диаметре, но все же не являлись оборонительными сооружениями. Скорее, они ограничивали сакральное пространство, куда допускались далеко не все.

Так называемые погребальные маунды могли находиться как внутри, так и снаружи земляных валов. Всего на территории, которую занимали адены, уже обнаружено около 500 погребальных маундов. Самый большой из них находится в местечке Майямисбург (штат Огайо).

Наиболее ранние даты памятников, относящихся к этой культуре, восходят предположительно к 1100 году до н. э. Однако считается, что сформировалась она к 700 году до н. э. и просуществовала до 400 года н. э. Расцвет Адена приходится примерно на I век до н. э.

Культура Адена оказалась настоящим подарком для археологов. Дело в том, что адены обычно добавляли новые погребения к уже имевшимся маундам. Возникшие таким образом слои позволяют археологам на примере даже одного маунда проследить несколько этапов существования всей культуры.

Погребальный обряд аденов со временем становился все более детальным и сложным. Но во всех случаях поверх погребений возводились искусственные холмы из земли – собственно маунды.

В самых ранних погребениях аденов, относящихся к V веку до н. э., были обнаружены исключительно индивидуальные захоронения. Родственники помещали труп или скелетированные останки в небольшое углубление, выложенное изнутри и покрытое сверху корой, а затем насыпали над ним земляной холм. Некоторое время, зачастую на протяжении жизни нескольких поколений, родичи продолжали приносить своих умерших в это место. Они посыпали останки красной охрой и снабжали покойников некоторыми личными вещами, которые могли понадобиться им в загробном мире. Тела укладывались на спину вытянутыми. Любопытно, что кости обнаруженных скелетов зачастую оказывались выкрашенными красноватой охрой. По всей видимости, перед захоронением скелет каким-то образом очищали от мышц. Возможно, тело покойника на некоторое время оставляли на воздухе, чтобы оно разложилось, а потом сверху насыпали красноватый порошок, или же очищенные кости специально красили охрой. Но это касалось в основном наиболее богатых погребений, где покойники покрывались охрой или графитом и всегда сопровождались богатым инвентарем. Тех, кого хоронили в простых могилах, как правило, предварительно подвергали кремации.

Со временем стали появляться не только одиночные, но и коллективные погребения, вмещавшие до трех человек. Над первым – одиночным – захоронением возводился сравнительно небольшой маунд. Но по мере того как добавлялось и засыпалось землей каждое новое захоронение, маунд разрастался и вверх, и вширь, достигая иногда весьма впечатляющих размеров.

В более поздние периоды истории аденов на смену простым неглубоким ямам пришли срубные гробницы. Умерших уже укладывали в специальные могилы, выложенные корой. Затем был разработан еще более сложный тип погребений: останки стали помещать внутри погребального дома, над которым затем традиционно насыпали все тот же маунд. Погребальный дом оставался до какого-то времени открытым – время от времени сюда «подселялись» новые покойники. Однако наступал момент, когда дом закрывали и сжигали вместе со всеми помещенными в него останками людей. Поверх пепелища насыпался холм, образуя маунд. Погребальные земляные сооружения такого типа, как правило, располагались группами. В эпоху поздней Адены вокруг погребений стали возводить простые ограждения из насыпей и рвов. Их диаметр достигал иногда 60 м. В ограде был единственный проход, который и вел к центральному маунду.

Чем занимались адены? Погребальный обряд древних обитателей долины Огайо, как в зеркале, отражал их реальную жизнь, позволяя реконструировать многие исчезнувшие детали. Известно, что они выращивали маис, чему способствовали условия плодородной долины. Маисовое земледелие пришло на север из Мексики, существенно обогатив традиционное хозяйствование. Жили адены небольшими родственными общинами из четырех-пяти домов. Для проведения общественных работ и обрядов собиралось все племя, внутри которого уже существовала достаточно развитая социальная иерархия. Из ремесел особого изящества достигли работы мастеров по камню. Свои изделия они доводили до совершенства тщательнейшей полировкой. Созданием керамических изделий занимались исключительно женщины – они изготовляли посуду как для домашнего употребления, так и для погребальных церемоний. Были обнаружены загадочные каменные и глиняные таблички с вырезанными рисунками – стилизованными птицами или орнаментом из изогнутых линий. Предполагается, что это были специальные доски-печати для нанесения рисунка на кожаные изделия или для создания эскиза татуировки. Из меди, которая привозилась с севера Мичигана, местные ювелиры изготовляли различные кованые изделия и украшения: топорики, браслеты, кольца, подвески и бусы.

Самый характерный для аденов предмет – трубки – свидетельствуют о том, что в те далекие времена североамериканские индейцы были подвержены такому пороку, как курение. Трубки явно имели ритуальное значение и, по всей видимости, позволяли практиковать «видение» под действием психоделических курений. Вообще, считается, что курение возникло скорее в Южной Америке, а уже оттуда распространилось до самого севера. Как бы то ни было, индейцы использовали гораздо более крепкие сорта табака, нежели те, что начали культивировать европейцы в XVII веке. В свой табак они еще подмешивали специальные травки для достижения измененного состояния сознания. Но делалось это в особых случаях и строго регламентировалось племенными правилами. Занимались этим исключительно шаманы для решения важных общественных и политических проблем.

Название культуры Хоупвелл, сменившей аденов, также не имеет никакого отношения к индейцам. Капитан по фамилии Хоупвелл был владельцем поместья, где было обнаружено более 30 маундов. Датируется эта культура временем с 100 года до н. э. по 600 год н. э. Памятники Хоупвелл также располагались на территории Огайо и соседних с ним штатов. В отличие от своих предшественников, круглоголовых аденов, хоупвелцы были длинноголовыми. Как длинноголовые вытеснили круглоголовых с лакомых земель штата Огайо, до сих пор продолжает оставаться загадкой. Но, хотя население и сменилось, культурные навыки остались прежними и даже получили дальнейшее развитие, отличаясь все большим размахом.

Большинство могильников Хоупвелла было разграблено еще к началу прошлого века. Но и то, что дошло до археологов, произвело на них неизгладимое впечатление. Прежде всего это касается богатства погребального инвентаря.

В отличие от аденских, погребальные маунды Хоупвелла строились в два этапа. В окончательном варианте их высота составляла в среднем около 12 м, а размеры по диагонали – примерно 30 м. Вокруг маунда все так же возводилось земляное ограждение, которое могло иметь круглую, прямоугольную и даже восьмиугольную форму, достигая уже 500 м в поперечнике. Два или несколько комплексов могли соединяться между собой специальными дорожками. Вместе с тем, хоупвелцы, в отличие от своих предшественников аденов, постепенно уходили от окружности при возведении построек и достаточно быстро перешли к прямоугольной архитектуре. Оградительные сооружения, внутри которых иногда заключались десятки маундов, образовывали системы площадью в несколько квадратных километров. Как и все пямятники подобного типа, это были не просто могильники, но особые племенные святилища, имевшие важное культовое и обрядовое значение.

У хоупвелцев существовало несколько типов погребений, однако самым распространенным было кремирование. Считается, что сжигали около трех четвертей всех умерших. Вместе с тем, покойник, обладавший высоким социальным статусом, получал индивидуальное погребальное помещение. Особые погребальные дома сооружались на специально подготовленных местах. Умерших хоронили в неглубоких могилах или срубных гробницах, расположенных внутри таких домов. Когда места для новых захоронений уже не хватало, хоупвелцы сносили или сжигали дом, а затем насыпали на этом месте маунд. Сами маунды в большей степени росли вширь, чем ввысь.

Подготовка этого священного места начиналась с выбора и расчистки участка. Сначала с места, где собирались возвести маунд, удаляли все деревья и кустарники, затем снимали верхний рыхлый пласт земли, а открывшуюся почву обычно покрывали прочной глиной. На глиняный пол насыпали небольшой слой песка или гравия и на этом «фундаменте» сооружали большое деревянное здание. Стены «дома мертвых» возводили из вертикально поставленных в один ряд стволов деревьев. Некоторые сооружения достигали весьма значительных размеров и, вероятно, даже не покрывались крышей, представляя собой огороженные участки под открытым небом. Часто вдоль внутренней стороны главной стены как бы выгораживались узкие помещения с потолками. В одном и том же доме мертвых могли проходить разнотипные похороны. Чаще всего мертвых сжигали в прямоугольных ямах, выкопанных в земле и облицованных глиной. При этом скелеты предварительно освобождались от мышц, а иногда трупы оставлялись разлагаться на воздухе. После сожжения пепел вместе с остатками костей помещали в погребальные склепы, сложенные из стволов деревьев на платформе вблизи от ям для сожжения. Иногда останки оставляли прямо в ямах.

Илл. 12. Ладонь из слюды, обнаруженная в одном из погребений культуры Хоупвелл. Ее длина 29 см, что превышает натуральные размеры ладони

Одно из примыкавших к основному строению помещений предназначалось для подготовки к погребению целого трупа. На полу дома мертвых, на низкой глиняной платформе, сооружали прямоугольный деревянный склеп, в который укладывали тело в вытянутом положении. Рядом размещались предметы, подлежавшие особой церемонии «умерщвления» или уничтожения – возможно, чтобы освободить их души. Эти предметы сопровождали умершего в потусторонний мир. Усыпальницы из стволов деревьев имели много общего со склепами аденов. Основное различие в захоронениях этих двух культур состояло в богатстве и лучшем качестве предметов Хоупвелл.

О каких же предметах мы ведем речь? Естественно, самых ценных для древних американцев. К ним относилось, в первую очередь, вулканическое стекло – обсидиан, привозившийся торговцами с дальнего запада. Это был идеальный материал для изготовления ритуальных ножей. Высоко ценились украшения из меди, выполненные техникой отжига. Сама медь доставлялась из района Онтарио. С побережья Атлантики привозили раковины, черепашьи панцири, зубы аллигаторов и акул. Из Вайоминга, с территории Йеллоустоунского парка, доставлялись зубы и когти медведей гризли. Из южной части Аппалачей привозили слюду, из которой делали очень красивые плоские изображения ножей, змей, рук, птиц, свастики и т. д. Самой большой ценностью считался речной жемчуг.

Бытовая керамическая посуда была достаточно проста, однако та, что сопровождала покойника, отличалась большим изяществом и красотой. Хоупвеллские мастера по глине изготовляли и великолепные фигурки, изображавшие людей. Благодаря этим фигуркам удалось восстановить одежду и замысловатые прически, бывшие в моде у населения Огайо в начале нашей эры. У мужчины одежды было не так уж много – набедренная повязка и иногда накидка. Воин хоупвелл носил выкованные из меди нагрудные пластины. На голове – шлем, увенчанный рогами или другими украшениями. Шлем покрывался кусочками слюды, отчего должен был буквально сиять на солнце. Украшали воина также ушные вставки, браслеты и ожерелья.

Илл. 13. Курительные трубки хоупвелл были настоящими произведениями искусства и, по всей видимости, тщательно оберегались. Мордочка животного всегда была повернута к курильщику

Особым статусом у хоупвелцев, как и у других народов, обладали кусочки метеоритного железа. Из золота и серебра делалась фольга, которую использовали для ушных вставок. Из этих же металлов изготавливались такие полезные предметы, как кельты, плотницкий инструмент. Кусочки кварца, сернистого свинца и некоторые друге материалы использовались в качестве амулетов. Но самым, пожалуй, экзотическим предметом можно назвать медные искусственные носы – вещь, несомненно, первостепенной важности для всякого мертвеца. По богатству погребального инвентаря длинноголовые на несколько порядков превзошли своих предшественников. В походный набор покойника, помимо сосудов, украшений и фигурок, входили и курительные трубки, являющиеся своеобразной «визитной карточкой» этой культуры. Сама трубка представляла собой обычно плоскую платформу, на которой помещалось фигурное изображение животного: зайца, бобра, белки, хищника из кошачьих или даже утки, сидящей на спине рыбы. При этом мордочка с инкрустированными глазками была повернута в сторону курившего. Не исключено, что этот неслучайный эффект был рассчитан на облегчение вхождения в состояние гипнотического транса. Курительные трубки были настоящими произведениями искусства, изготовлялись в больших количествах и, по всей видимости, тщательно береглись. Только в одном Траппер-маунде было найдено 136 трубок.

Самым знаменитым маундом в форме животного считается Змеиный маунд. Точную дату его появления археологам до сих пор не удалось определить. Предполагается, что насыпан он был в I тысячелетии до н. э. Ученые не могут также с уверенностью отнести это сооружение к той или иной культуре. С одной стороны, Змеиный маунд расположен среди памятников Адены, но, с другой, сложность и изящество его выполнения соответствуют, скорее, культуре Хоупвелл. Змеиный маунд тянется вдоль изгибов небольшой речки Буш-Крик (штат Огайо), на возвышении около 45 м. Маунд был сложен из четырех соединенных между собой холмов. И все это сооружение по форме напоминало тело змеи. Голова с открытой пастью была ориентирована в юго-восточном направлении и находилась в самой верхней точке, как бы приподнимаясь над остальным телом. В ее раскрытые челюсти был как бы вписан чуть вытянутый круг с точкой посредине, что наводит на мысль о символе Солнца. Хвост змеи свернут в несколько колец, наподобие лабиринта, и ориентирован в сторону севера, с небольшим отклонением к востоку. Примечательно, что к северу от хвоста, в нескольких десятках метров от его колец, находится другой правильный круговой знак. Его размеры меньше солярного, что позволяет отождествить его с Луной. При этом общая длина Змеиного маунда составляет около 405 м. Средняя высота собственно маунда – около 1 м.

Как обычно, первыми заинтересовались Змеиным маундом «воскресные охотники за сосудами». Позже таких «любителей дорогостоящих древностей» стали именовать «черными археологами». Сколько времени продолжались грабительские раскопки, никому не известно. Но когда в 1935 году на Змеиный маунд попал антрополог университета Оклахомы Ф.Э. Клементс, он был потрясен увиденным. Вот как описывает ученый это дикое зрелище: «Великий маунд был изрыт тоннелями вдоль и поперек и опустошен с безумной поспешностью. Куски кедровых бревен были разбросаны по земле. Обрывки одежды из перьев и меха устилали все пространство. Невозможно было сделать и шага, чтобы не наступить на фрагменты керамики, обломки гравированных раковин и бусины из камня, кости и других материалов. Памятник был заброшен: землекопы закончили свою работу…»

Илл. 14. Змеиный маунд, обнаруженный в штате Огайо. Сооружение напоминает тело змеи. Голова с открытой пастью ориентирована на юго-восток и как бы приподнимается над остальным телом

Грабителями были проделаны три тоннеля, ведущие с разных направлений к центру конуса. Все они сходились в большом помещении неправильной формы. Размеры этой комнаты составляли приблизительно 4,5 × 6 м в основании и около 2,5 м по высоте. Сохранились рассказы о том, что пол этого помещения был усеян медными нагрудниками, орнаментированными ушными вставками, глиняными сосудами, фигурными трубками и гравированными раковинами. Около одной из стен возвышался алтарь. На нем стояла урна, полная жемчуга. Рядом с алтарем лежал завернутый в саван скелет. Но археологи ничего этого уже не застали, поскольку все было разрушено и разграблено. Крупнейший американский археолог Майкл Ко склонен считать, что Змеиный маунд имел не столько специально погребальное, сколько ритуальное назначение.

Таким образом, можно предположить, что Змеиный маунд был возведен как культовое сооружение – нечто наподобие «храма» под открытым небом или племенного святилища. Он воплощал представления древних аденов о жизни, смерти, возрождении и устройстве мира. Возводя людей своего рода к мифическому прапредку-тотему, адены поклонялись змее, совершали у ее святилища обряд инициации, хоронили умерших. Они ожидали их своевременного возрождения не просто в мире живых, но непременно в роду Змеи, чтобы численность племени никогда не уменьшалась.

Сайп-маунд, обнаруженный также в штате Огайо, свое название получил по фамилии братьев Сайп, владевших территорией с археологическими останками. Сайп-маунд представляет собой могильник высотой 6 м и площадью основания 7 × 46 м. Тайны этого маунда чуть не стоили жизни археологу Генри Шелтону, который работал здесь с 1926 по 1928 год. Он подкопал холм, пытаясь проникнуть как можно ближе к его середине. Однако только он приступил к замерам и фотографированию, как верхняя часть древнего сооружения толщиной в несколько метров осыпалась и завалила исследователя – прямо на глазах у его потрясенных помощников. Придя в себя, они бросились на помощь Шелтону. А когда отрыли, тот почти не подавал признаков жизни. В больнице, правда, к нему быстро вернулось сознание, но археолог еще долго оставался прикованным к постели, так как переломал себе почти все кости. Так Генри Шелтон чуть было не пополнил коллекцию костей в этом могильнике, где и без него уже разместилось 99 скелетов. Причем захоронения оказались как коллективными, так и одиночными, находящимися в отдельных камерах.

Сайп-маунд известен прежде всего благодаря «Большой жемчужной могиле». Это название получила большая камера, сложенная из стволов деревьев и балок с перекрытием. В ней оказались погребенными останки четырех взрослых человек. Покойники располагались в вытянутом положении на спине, а около их голов – два лежащих поперек грудных младенца. Инвентарь отличался исключительным богатством: орудия и украшения из меди, слюды, панциря черепах и серебра. И главное, что поразило воображение археологов, – тысячи и тысячи речных жемчужин!

Спиро-маунд, как и большинство маундов Огайо, был разграблен «воскресными охотниками за сосудами» задолго до появления здесь археологов. Еще в XIX веке один из фермеров, распахивая землю на своем ранчо, обнаружил каменную трубку, вырезанную из красноватого камня. Он показал ее своим приятелям-фермерам, слыхавшим, что «на востоке» (США) есть чудаки, которые могут отвалить за подобную вещицу немало денег. Собрав урожай, фермеры «отправились на раскопки» маунда. Расчистили его от деревьев и начали рыть. С каждым взмахом лопаты они доставали из земли медные пластины, курительные трубки, бусы из камня, кости, раковины. Продажа древностей была поставлена на поток, и деньги от коллекционеров полились рекой. Сохранились даже описания грабительских раскопок, по которым и можно судить о богатстве этого древнего памятника. Наконец слух о сокровищах Спиромаунда достиг ушей ученых, и Оклахомский университет отправил специальную экспедицию для спасения оставшегося. Но не тут-то было! «Настоящим американцам» улыбнулась удача, и они не собирались выпускать ее из рук. Ковбои (то есть пастухи) организовали и официально зарегистрировали «Общество для раскопок» и доказали, что маунд является собственностью этого общества. От лопат «воскресные копатели» перешли к динамиту, при этом запретив ученым не только появляться на территории «частного владения», но и критиковать проводившиеся работы. Только в 1935 году специальным государственным декретом удалось прекратить этот археологический кошмар, и экспедиция Оклахомского университета смогла попасть на полуразрушенный памятник.

Применив систему вертикальных разрезов, возглавивший раскопки Клементс и его рабочие сделали ряд траншей, рассекавших конус маунда от верхушки до основания. В ходе работ во всех слоях были обнаружены погребения и различные предметы. «Весь маунд являлся погребальным сооружением, – прокомментировал Клементс, – содержащим приблизительно 900 захоронений с большим количеством погребальных предметов, и образцы, найденные в центральном конусе, составляют лишь малую часть от общего количества». Как и в Окмульджи, здесь внутри одного маунда были обнаружены несколько других, составленных по принципу матрешки.

Известны и другие маунды Северной Америки, но для нас важно следующее: американский маунд оказался разновидностью хорошо знакомого всем кургана.

Один из парадоксов истории состоит в том, что прошлое, случившееся или не случившееся, уже никак не изменишь. Человек целенаправленно творит настоящее, которое иногда влияет на ближайшее будущее, но он не может отвечать за то, что когда-то произошло без его участия. Наследие – и приятное, и неприятное – остается только принимать как некую данность. Жертвой этого горестного парадокса оказалась современная супердержава – США. Как известно, основателями «нации» стали европейские маргиналы – в основном бандиты и проходимцы всех мастей, которые, в отличие от испанцев, не допускали и мысли о праве индейцев жить на собственных землях. Психология индейца исключала возможность рабского подчинения, и потому «настоящему американцу» индеец, тем более сопротивляющийся, только мешал. Естественно, что большинство индейцев были обречены на варварское уничтожение, а оставшиеся в живых загнаны на плохие и труднодоступные земли. В качестве даровой рабочей силы были завезены африканцы, никак не угрожавшие «жизненным интересам» новых американцев. Кроме того, привезенные негры имели и кое-что общее с белыми колонистами: и те, и другие уже утратили собственное прошлое. Это самое прошлое было только у индейцев – их история уходила своими корнями во времена великих цивилизаций Мексики. Об историческом наследии аборигенов южной части США и пойдет речь в этой главе.

Появление так называемых «пирамидальных» маундов в южных районах США свидетельствовало о том, что сюда, наконец, также добралось мексиканское культурно-религиозное влияние. Задолго до этого по региону распространился маис и некоторые хозяйственные навыки. Значительно позже была воспринята и более прогрессивная модель мира, детально разработанная мексиканцами. Эти новшества появились вместе с новыми, более продуктивными сортами кукурузы и агротехническими приемами. Заодно появились и мексиканские бобовые, которые стали сеять вместе с кукурузой, что, с одной стороны, резко повышало ее урожайность, создавая эффект удобрения, а с другой – фасоль добавляла в рацион две отсутствующие в маисе «ключевые» аминокислоты. Сочетание этих двух продуктов – кукурузы и фасоли – покрывало недостаток в протеинах, столь необходимых для полноценной человеческой жизни.

Как отмечает Майкл Ко, распространение «трех сестер» – кукурузы, фасоли и тыквы – выводило древних обитателей Северной Америки на совершенно новый уровень существования. Если нормой расселения во времена Хоупвелл считалось 40 человек на 100 км², то экосистема и хозяйственные условия в районе Миссисипи позволили увеличить плотность населения, по крайней мере, в пять раз.

Поля располагались вокруг церемониальных центров и поселений. Сельское хозяйство носило интенсивный характер. Часто поля засеивались дважды, чтобы получать урожаи скороспелых сортов для немедленного потребления. Были поля, которые засевались лишь один раз – сортами, приспособленными для длительного хранения зерна. Фасоль, как уже было сказано, сеялась вместе с кукурузой. Края полей занимали тыквами, подсолнухом и другими овощными культурами. Использовались ирригационные и дренажные приемы, а также аллювиальное земледелие.

В вопросе о постоянных контактах между районами Центральной Мексики и юга (юго-запада) США остается много загадок. С одной стороны, с севера постоянно вторгались полчища варварских племен, причинявших немало неприятностей цивилизованным мексиканцам. С другой стороны, неясно, кто именно доставлял культурные новшества за пределы Рио-Гранде. Возвращавшиеся после набегов и шпионских рейдов варвары? Захваченные пленники?

Или же существовала и мексиканская экспансия на север? Пока мы об этом можем только гадать. Так или иначе, примерно с середины I тысячелетия на территории южных штатов США проникает новая для здешних мест культура и появляются протогородские центры, копирующие мезоамериканскую модель.

По аналогии с уже известными сооружениями американские археологи стали называть их «маундами», добавив, правда, во избежание окончательной путаницы определение «пирамидальные». Возникновение протогородских центров и обществ, перенявших мексиканский способ хозяйствования, не было случайностью: здешние земли, расположенные на территории бассейна Миссисипи, изобиловали водой и отличались благоприятными климатическими условиями. Именно поэтому в специальной литературе эти культуры стали называться «культурами средней Миссисипи».

Поселение Кахокъя, самое крупное из всех, что возникли к северу от Мексики до появления европейцев, было обнаружено в Сент-Луисе, штат Иллинойс. Оно же считается и лучше всего изученным. Во времена расцвета здесь проживало до 40 тысяч человек. Основано поселение было около 600 года, а его расцвет пришелся на 1050–1250 годы, затем Кахокья постепенно приходило в упадок и уже не пережило появления европейцев.

Городище разместилось на площади в 13 км², где было возведено около сотни платформенных и пирамидальных построек. А всего в округе насчитывается до 300 сооружений.

Ориентировка плана поселения следует архаической мезоамериканской модели: на юге – профанная часть городища, на севере – сакральная. При этом центр поселения имел собственные границы. С севера он примыкал к реке, отрезок русла которой здесь четко ориентирован с востока на запад. От точек, где русло начинало отклоняться от прямой, была выстроена сплошная деревянная ограда, западная и восточная стены которой располагались параллельно до того места, где заканчивалась центральная площадь, а затем смыкались под острым углом. Внутри ограды оказывалась территория площадью в 120 га. В целом фигура напоминала вытянутый пятиугольник или, более романтично, корабль, плывущий с севера на юг. На «носу корабля» располагались две пирамиды с плоским верхом – квадратная и круглая. Затем следовала широкая прямоугольная главная площадь, вокруг которой размещались круглые и квадратные постройки. С севера к площади примыкала Главная пирамида, на которую вела широкая лестница. Это было вытянутое прямоугольное сооружение, включавшее несколько неполных платформ.

Илл. 15. Поселение Кахокья в Сент-Луисе (штат Иллинойс) – самое крупное из всех, что возникли к северу от Мексики до появления европейцев. Во времена расцвета здесь проживало до 40 тысяч человек

Илл. 16. Все постройки в Кахокья были ориентированы по оси север-юг. Только два здания являлись исключением. Одно из них находилось в самой восточной точке комплекса, а другое, здание 72, – на юге

Эта центральная пирамида крупнейшего в Северной Америке протогородского поселения впечатляла своими размерами: ее высота достигала 30 м, а размеры основания составляли 360 × 241 м. В свое время эту постройку назвали «Монашьим маундом» – из-за того, что в самом начале XIX века здесь ненадолго поселилась группа траппистов. Объем сооружения составляет 600 тысяч кубометров земли. Эту землю индейцы доставляли из карьера, расположенного за юго-западной частью ограды. Естественно, что это делалось вручную: корзину за корзиной, каждая весом по 18 кг, переносили на расстояние около 700 м.

Справа и слева от Монашьего маунда находилось еще несколько небольших прямоугольных и конусовидных пирамид. Всего внутри ограды, помимо Главной пирамиды, оказалось 16 менее значительных пирамидальных построек. За рекой, строго на север от ритуального центра, был расположен другой архитектурный комплекс. К востоку и западу от стен церемониального центра находилось несколько акрополей меньшего значения и множество небольших круглых пирамид. У всех пирамид Кахокья был плоский верх – на этой площадке некогда стояли небольшие деревянные храмы. На вершину к храму вели лестницы или скаты, иногда достаточно крутые. Как забавно заметил в XVIII веке один из путешественников, «даже коровы не могли забраться по этим лестницам наверх». Вокруг пирамидальных построек и акрополей были разбросаны маленькие поселения общинников. Каждое состояло из четырех-пяти домов. Всего в пределах Кахокья располагалось около 50 земледельческих общин.

Некоторые постройки Кахокья долгое время продолжали хранить свои тайны. Так, например, были обнаружены большие круги, некогда составленные из столбов красного кедра, от которых остались к настоящему времени лишь круговые ямки. Красный кедр, по всей видимости, имел особое ритуальное значение в этом регионе. По аналогии с английским Вудхенджем, расположенным рядом со Стоунхенджем, эти круги получили название «американского Вудхенджа» – для обозначения их астрометрического назначения. Совершенно очевидно, что они служили для наблюдений за движением Солнца, Венеры, Луны и, возможно, звездного неба. Назначение этого необычного памятника было раскрыто археологом Ворреном Витри еще в 60-е годы, но многое продолжает оставаться неясным. Как уже отмечалось, комплекс представлял собой круговую конструкцию, соединявшую по крайней мере четыре круга примерно одного диаметра. Не исключено, что их было больше. Точнее говоря, один круг – главный – был представлен достаточно полной окружностью, а от остальных присутствуют лишь дуги. Круги создавались не одновременно. В центре главного круга, возможно, возвышался столб или иная конструкция, от которой и велись основные наблюдения. Однако никаких следов этого центрального маркера до сих пор не обнаружено. Радиус составлял около 60 м. Точно к западу от столба на окружности главного круга располагалась точка, в которой пересекались остальные дуги. Она соответствовала положению Солнца в моменты равноденствия. Количество столбов в каждом случае было разным, располагались они вдоль окружностей неравномерно и в каждом случае по-иному.

Из наблюдательной точки в центре круга «Вудхенджа» можно было провести линию к необходимому столбу, чтобы определить направление на точку восхода Солнца в определенные моменты года: в дни равноденствий, а также зимнего и летнего солнцестояний. Определение времени смены сезонов имело исключительно важное значение, поскольку от этого зависела хозяйственная деятельность населения всей территории Кахокья. Скорее всего, круговые маркеры позволяли следить и за перемещениями Луны, что было не менее важно для расчета самых разнообразных хозяйственных и жизненных циклов. Следили, по всей видимости, и за ежегодными разливами реки, от чего также зависела урожайность.

Илл. 23

Все постройки в Кахокья были ориентированы по оси север-юг практически без отклонений. Только два здания являлись исключением из этого правила. Одно из них находилось в самой восточной точке комплекса, а другое, здание 72, – на юге. Оба эти здания имели отклонение от оси север-юг в 30° на северо-запад. При этом именно юго-восточный угол постройки 72 оказывался на линии север-юг, проходившей через западную сторону Главной пирамиды. Нечто подобное отличало и восточное здание: его северо-западный угол лежал на прямой, которая проходила через северную стену Главной пирамиды восточного акрополя и через расположенный с западной стороны «Вудхендж».

Илл. 24

Илл. 25

Илл. 26

Илл. 27

Кроме того, существовали (как и на других аналогичных памятниках во всем мире) и особые «спецэффекты»: два раза в год восходящее Солнце как бы подтверждало права правителя на власть. В такие дни – дни весеннего и осеннего равноденствия – оно всходило из-за маунда великого вождя. При этом создавалось впечатление, что этот яркий огненный шар выплывал из самой пирамиды в качестве посланца божественных предков.

Угол в 30°, который был выбран для постройки здания 72, также, по всей видимости, не случаен. Американский археоастроном Рэй Вильямсон рассчитал, что в зимнее и летнее солнцестояния создавался особый эффект скольжения тени от здания в момент восхода солнца и его перемещения по небосклону. Однако много загадок продолжают оставаться нерешенными, и для их прояснения необходимо вести дополнительные раскопки и замеры.

Все небольшие пирамиды, как оказалось, хранили в себе захоронения знатных людей. В таком случае 16 погребений на территории огороженного центра наводят на мысль о племенной структуре, аналогичной мезоамериканской, предполагавшей наличие именно 16 главных родов и 16 главных предков. Все погребения свидетельствуют о развитой социальной стратификации.

Как же выглядели погребения Кахокья? Здание 72, длина которого составляет свыше 60 м, было построено в непосредственной близости от карьера, откуда брался грунт для возведения Главной пирамиды. И именно в здании 72 оказались самые пышные захоронения Кахокья.

Так, например, в ходе раскопок постройки 72 было открыто несколько церемониальных и жертвенных захоронений, помещенных в коллективные могильники. Совершенно очевидно, что три погребения были элитарными, неодновременными. Почти во всех погребениях находились жертвоприношения. В основном захоронении особое место занимает центральная фигура – мужчина возрастом около 45 лет. Его тело вытянуто на спине и уложено на слое из десятков тысяч бус из раковин. Вокруг расставлены различные погребальные подношения. Рядом с «главным покойником» была вырыта большая яма, в которой также находились скелеты: четыре мужских скелета, без головы и без кистей рук, при этом сами руки связаны; 53 женских скелета, без следов расчленения, в возрасте от 15 до 25 лет.

В непосредственной близости от богатых элитарных погребений было обнаружено около 300 менее пышных захоронений.

Любопытно, что среди иконографических сюжетов культур Миссисипи присутствует мотив «мертвого лица» – лицо с приоткрытым ртом и безжизненными глазами. Подобные мертвые лица появлялись и воплощенными в керамике, в качестве погребального инвентаря. Этот мотив является универсальным по всему континенту, вплоть до андских культур Перу.

Среди предметов, обнаруженных в Кахокья, особенно любопытны полированные каменные диски, похожие по форме на хоккейную шайбу. Предполагается, что они использовались, как и в более поздние времена, в весьма распространенной среди индейцев юго-запада США игре под названием чуши. У разных племен были свои особенности этой игры, однако суть оставалась неизменной: одна команда должна была заставить диск катиться по гладкой, ровной поверхности как можно дальше, а соперники, со своей стороны, должны были бросать в него длинные палки, чтобы попытаться остановить. Тот, кому удавалось сбить диск, выигрывал очко.

После 1300 года н. э. протогородское поселение Кахокья стало клониться к упадку. Оно быстро уменьшалось в размерах. К 1500 году его существование прекратилось, и появившиеся спустя столетие европейцы застали лишь руины былого величия. Пока причины этого грустного конца остаются тайной.

Среди гипотез – и истощение природных ресурсов, и перенаселение при невозможности интенсифицировать производство сельскохозяйственной продукции, и истощение поголовья промысловых животных, и даже перенаселение города, приведшее к распространению заболеваний. На останках обнаружены следы таких заболеваний, как туберкулез, бластомикоз (разновидность грибкового заболевания), кишечные паразиты, и некоторых других.

Илл. 17. Глиняная фигурка культуры Кахокья изумительно воплощает традиционный сюжет: мать и младенец. Высота фигурки 15 см.

Одной из наиболее веских причин считается изменение климата, не позволявшее восстанавливаться лесам и приведшее к нарушению экологического баланса. Глобальные климатические изменения начались еще в XIII веке и привели к понижению средней температуры, наводнениям и засухам, которые уже не могли быть ни предсказаны, ни рассчитаны на основании традиционных для населения Кахокья научных знаний. Неожиданные и необъяснимые природные катаклизмы могли привести к нарушению сельскохозяйственных циклов и, как следствие, к голоду. Население постепенно, на протяжении двух долгих веков, оставляло обжитые места, так и не сумев приспособиться к новым условиям.

Илл. 18. Маундвиль занимает площадь в 120 га, на которых разместились 20 платформенных сооружений

Название Маундвиль говорит само за себя, хотя это городище, расположенное на реке Томбигби, на территории среднего течения Миссисипи в Алабаме, значительно уступает по размерам Кахокья. Маундвиль занимает площадь в 120 га, на которых разместились 20 платформенных сооружений. Это городище находится на втором после Кахокья месте по степени изученности.

Илл. 19. Эта редкая деревянная фигурка, сочетающая женские и кошачьи черты, поражает своей удивительной пластикой. Высота обнаруженной во Флориде статуэтки всего 15 см

Рассчитано, что на постройку самой большой пирамиды Маундвиля потребовалось 112 кубометров земли. Строительство этого центра началось в 1200 году, то есть позже основного здания в Кахокья. Наивысшего расцвета этот центр достиг к середине XV века, когда Кахокья уже приходило в упадок. Всего в Маундвиле проживало около трех тысяч человек. Любопытно, что территория городища включала даже три небольших озерца – бассейны для постоянного обеспечения населения живой рыбой. Центральная часть поселения была обустроена сходным с Кахокья образом: с одной стороны оно примыкало к реке, а с остальных было обнесено оградой. Правда, здесь ограда не имела правильной геометрической формы, а представляла собой сегмент приблизительно в четверть круга, приспособленный к рельефу местности. Само же поселение строилось по планировке прямоугольных акрополей, следуя в общих чертах мезоамериканской схеме: центральная площадь, вокруг которой размещались плоские платформы и главная пирамида. В отличие от Кахокья, в Маундвиле уже не было круглых пирамид – только прямоугольные.

Диксон-маунд — это название еще одного археологического места, которое было обнаружено в 1927 году в долине реки Иллинойс археологом-любителем Ф. Диксоном. Он же и начал раскопки древних поселений в округе Фултон штата Иллинойс. Комплекс пирамидальных построек, увековечивший имя своего открывателя, включает в себя селения, стоянки и укрепленные городища.

Были обнаружены многочисленные погребения начала II тысячелетия – всего останки 251 человека, в сопровождении богатого инвентаря. Считается, что погребения принадлежали, скорее всего, натчезам.

Этому же народу принадлежал и Изумрудный маунд, который не имел никакого отношения к изумрудам. Дело в том, что ритуальный центр был построен на пятиугольной платформе, напоминавшей по своей форме огранку этого драгоценного камня. Платформа возникла на естественном возвышении рельефа. Верхняя часть низкого холма была снята, а боковые грани выровнены и аккуратно скошены под углом, характерным для пирамидальных сооружений. Размеры этой платформы составляли примерно 135 × 235 м. Акрополь этот довольно скромен по сравнению с другими. На платформе возведено шесть маленьких плоских пирамидальных сооружений (по три вдоль длинных сторон) и два больших. Самая большая пирамида, высотой почти в 10 м и основанием в 20 м, находится в самом широком месте – в тупом углу неправильного пятиугольника.

Считается, что Изумрудный маунд был ритуальным центром главного города индейцев натчезов. Всего в XVI веке было известно девять городов натчезов. Все они строились по сходному с Изумрудным маундом плану. Кое-что о жизни общества натчезов нам известно из описаний европейских путешественников, посетивших эти места в XVII–XVIII веках.

Французскому историку-иезуиту Пьеру Шарлевуа принадлежат интереснейшие записи относительно смерти правителя натчезов – Великого Солнца. В частности, он отмечал, что, когда Великое Солнце покидал этот мир, его преемником становился ближайший родственник по женской линии, а не по его собственной линии или по линии его братьев. Преемником мог стать сын сестры. Хотя наследование было по материнской линии и мать Солнца была окружена почетом, правителем мог быть только мужчина. Подобная ситуация не уникальна в обществах сходного типа. Дело в том, что женское наследование «по крови» отражает племенную организацию коллектива и регулирует рождение детей, тогда как власть непременно должна принадлежать мужчинам. Поэтому всякое общество с зачатками социальной стратификации непременно будет сочетать эти два элемента: внутреннюю «женскую» структуру счета детей и поколений и «мужскую» схему власти. Непонимание этих социополовых отношений и привело некогда к нелепой мысли о неком «матриархате» как власти женщин.

В XVIII веке Антуан дю Прац, голландский поселенец, живший в колонии Луизиана, провел восемь лет среди натчезов. Он оставил любопытные и уникальные заметки, касающиеся жизни индейской группы, еще сохранявшей в те времена традиционное мировоззрение.

Илл. 20. Изумрудный маунд. Этот ритуальный центр был построен на пятиугольной платформе. В него входили шесть маленьких плоских пирамидальных сооружений и два больших

Согласно описаниям дю Праца, верховный правитель натчезов, носивший титул Великое Солнце, считался живым божеством, поскольку «был потомком или даже родным братом самого Солнца». Ему помогал высший военный вождь, его земной брат по имени Татуированный Змей, а также несколько других членов рода, включая женщин – его мать и сестер. Ниже на иерархической лестнице стояли вожди семи отдельных районов, или селений-спутников. Эти и другие люди, занимавшие высокое положение в обществе, считались более отдаленными родственниками Великого Солнца. Однако их также почитали как членов «изначальной семьи» и называли «благородными». На следующей ступени находились менее знатные люди, которых именовали «уважаемыми мужами». Самая низкая ступень в социальной лестнице отводилась простым общинникам. Их называли попросту «вонючками», как скунсов. Считается, что никаких прав у «вонючек» не было. Тем не менее, эти социальные отношения не сопоставимы с индийскими кастами. Дело в том, что каждое Великое Солнце обязан был жениться именно на «вонючке». Поскольку право наследования передавалось по женской линии, сын Великого Солнца уже не мог стать Великим Солнцем – он получал лишь ранг «благородного». Однако и дети «благородных» должны были вступать в брак с «вонючками». Если «благородная» женщина выходила замуж за «вонючку», то ее дети, принадлежавшие материнскому роду, оставались «благородными». Если же «благородным» считался лишь отец, а мать относилась к «вонючкам», то дети поднимались до промежуточной социальной ступени и становились «уважаемыми мужами». Самая драматическая ситуация складывалась, когда женщина-Солнце брала себе в мужья «вонючку». Бедолага не получал никаких прав и даже не смел есть со своей женой за одним столом. В ее присутствии он обязан был стоять, как и полагалось «вонючке», которым он оставался. Если же он исхитрялся надоесть своей жене, то она приказывала его убить, а в мужья выбирала нового «вонючку». Высокий общественный статус мужчины определялся только его происхождением по женской линии.

Верховный правитель Великое Солнце жил на вершине платформенной пирамиды в административной и религиозной столице племени – видимо, в Изумрудном маунде. Некоторые путешественники называли ее Большой Деревней, хотя она была не крупнее, чем другие селения. Каждое из селений обладало своим собственным центром, состоящим из храмового маунда и нескольких домов для элиты, построенных на вершинах маундов. В ритуальный комплекс входила и большая центральная площадь. Остальная часть общины была разбросана по окрестностям в форме отдельных семейных домов и крохотных поселений. Жившие в них люди обрабатывали маленькие участки земли.

Жилище Великого Солнца, расположенное на вершине главной, самой высокой, пирамиды, впечатляло своей пышностью. Сам божественный правитель носил пышный убор из белых перьев. Его босые ноги не должны были касаться земли, и потому во время его редких прогулок перед ним расстилали специальные циновки. Обычно же полагалось с торжественными почестями носить его в паланкине, покрытом балдахином из цветов. Остатки таких паланкинов были найдены археологами в различных погребениях культуры Миссисипи.

Правитель Великое Солнце обладал абсолютной властью не только над жизнями, но и над имуществом своих подданных. Как отмечал другой исследователь, Пьер Шарлевуа, «отцы фамилий никогда не нарушали обычая приносить в храм первые плоды того, что они собирали. Так же они поступали со всеми подарками, которые получал их народ. Они оставляли их возле дверей храма. Храмовый смотритель сначала предлагал подарки духам, а затем относил вождю, который распределял их по своему усмотрению».

Как уже известно из описаний археологических памятников, напротив величественного жилища правителя, на другой стороне открытой площади, возвышалась еще одна величественная пирамида. Она являлась ежедневным напоминанием о путешествии через смерть к вечной жизни. На одной из ее сторон была лестница с широкими ступенями. Она вела к деревянному храму, построенному на вершине. Внутри храма на погребальных носилках лежал скелет предшественника нынешнего Великого Солнца. В свое время этот высший вождь, как и остальные Великие Солнца, был погребен в соответствии с величественной церемонией. Если мы вспомним и об архитектурном «спецэффекте» восходящего солнца, отслеженном в Кахокья, то станет ясно, какое значение натчезы придавали церемонии смерти и возрождения. Об этом, в частности, писал дю Пратц, которому в 1725 году довелось стать свидетелем обрядов, связанных с погребением Татуированного Змея – брата Великого Солнца.

Согласно обычаю, все приближенные великого воина должны были более или менее добровольно сопровождать его в уходе из жизни. В загробный мир последовали две жены правителя, а также сестра, которая, по слухам, сделала это без большой охоты. Туда же в обязательном порядке отправились военные помощники, главный слуга, лекарь, кормилица Татуированного Змея, носитель его курительной трубки, человек, изготавливавший для него булавы, и другие слуги. Но были и добровольцы – некоторые жертвовали собой или своими детьми, рассчитывая получить за это вознаграждение при жизни или, в крайнем случае, после смерти.

Изумительно раскрашенное тело Татуированного Змея, в роскошном наряде и с великолепными мокасинами на ногах для предстоящего путешествия, было выставлено для прощания. В это время людей, которые должны были сопровождать его в загробный мир, подводили к так называемым «циновкам смерти», разостланным за пределами храма. На головы обреченных должны были накинуть куски оленьей кожи, а затем удушить веревкой. Подготовка к подобному испытанию вряд ли могла вызвать радость даже у самого убежденного добровольца-энтузиаста. Тем не менее, жены с надеждой ждали этого момента. Они были искренне убеждены, что загробная жизнь будет значительно лучше земной. Любимая жена Татуированного Змея незадолго до собственной смерти пыталась объяснить дю Працу и его товарищам, что они не должны оплакивать вождя или его семью и друзей: «Он сейчас в стране духов, и не позже чем через два дня я присоединюсь к нему. Я ему расскажу, что ваши сердца были потрясены видом его мертвого тела. Не печальтесь. В загробном мире мы будем друзьями значительно дольше, чем здесь, ибо там уже никто не умрет. Там всегда стоит прекрасная погода, никто не испытывает чувства голода, и люди больше не воюют друг с другом».

Когда церемония закончилась, дом Татуированного Змея был сожжен. Обычай требовал, чтобы на этом месте была возведена новая пирамида. Но на этот раз пришлось нарушить многовековой обычай. Племя натчезов значительно сократилось в численности и сильно ослабло в результате эпидемий оспы и гриппа, завезенных из Старого Света. По некоторым свидетельствам, натчезы быстро вымирали, потому что женщины употребляли противозачаточные средства. Дю Прац свидетельствует, что, хотя Великое Солнце и держал свой народ в полном подчинении, он признавал, что его владения и его могущество постоянно сокращаются. «Прежде наш народ, – говорил он, – был многочисленным и могущественным. Требовалось 12 дней, чтобы пройти наши земли с востока на запад, и 15 дней, чтобы пересечь их с севера на юг». Теперь же, по словам правителя, владения ограничивались небольшими общинами, в которых проживало около четырех тысяч человек. По мнению дю Праца, эта цифра была явно завышена. Так или иначе, в 1729 году хрупкая дружба натчезов с французами превратилась в открытую войну. Натчезы попытались было сопротивляться, но вскоре оказались окончательно уничтоженными. Отдельные семьи спаслись в других племенах, где их приняли «с большим уважением и страхом». Последний маунд воздвигнуть так и не удалось – и это стало символом конца самостоятельной жизни натчезов, древних хозяев долины Миссисипи.

Однако переместимся из долины средней Миссисипи поближе к реке Колорадо в штате Аризона. Здесь также существовали пирамидальные постройки, которые называют маундами.

Про культуру юго-западной части США под названием Хохокам известно немало. Однако многие сведения о ней до сих пор весьма противоречивы, особенно в том, что касается происхождения создавшего эту культуру народа. Да и последние дни этого народа покрыты тайной – не случайно на языке индейцев пимо «хохокам» означает «исчезнувшие бесследно».

Даже такой вопрос как датировка вызывает множество сомнений. Более или менее уверенно можно говорить о 600 годе н. э., хотя раскопки в Снейктауне указывают на существование традиции хохокам уже в 300 году до н. э. При этом многие исследователи яростно оспаривают эту дату и предлагают остановиться на 300–500 годах н. э. Закат этой культуры таинственным образом предшествовал вторжению европейцев, как бы избавив хохокамов от страшных потрясений XVI века.

Центральные районы культуры хохокам располагались в пустыне на юге Аризоны вдоль рек Хила и Снейк. К этой культуре археологами отнесены такие центры, как Снейктаун, Пуэбло-Гранде, Меса-Гранде, Каса-Гранде, Лос-Муэртос. Позже здесь поселились индейцы пимо и папаго, которые считали себя культурными наследниками хохокамов. Многие склоняются к тому, что традиция хохокамов пришла на юго-запад США из Мексики. Но есть и такие, кто с не меньшей убежденностью пытается доказать ее местное происхождение.

Природа в этих местах, по описаниям историка Керама, весьма убога: повсюду высохшая пыльная растительность, а когда идет дождь, что бывает очень редко, почва становится топкой и непроходимой. «Несколько кустарников на солончаках да полузасохшие мескитные деревца усугубляют впечатление от этой сухости, напоминая путешественнику африканскую пустыню». Однако хохокамам удалось разработать сложные ирригационные системы, что позволило им снимать неплохие урожаи даже в этой пустыне. Один из первых каналов, длиной около 5 км, был прорыт еще до начала нашей эры – естественно, вручную, с помощью примитивных орудий. Эта ирригационная техника вдвое сложнее террасного земледелия и вчетверо – обычного, но ее производительность с лихвой покрывает все затраты и усилия. Система многокилометровых каналов возникала постепенно и, по всей видимости, также постепенно поглощалась пустыней. За многие столетия песок засыпал почти все древние каналы, однако некоторые из них вплоть до последнего времени продолжали обеспечивать водой местных индейцев.

В пищу хохокамы употребляли маис в различных видах, тыкву, несколько разновидностей фасоли и некоторые дикие растения пустыни. В качестве белковой пищи употреблялось мясо оленя или кролика.

Скелетные останки, найденные в поселении поздней эпохи неподалеку от Феникса, показали, что хохокамы, как и другие их современники, страдали от болезни десен. У многих был артрит, а скелеты пожилых женщин часто носят следы остеопороза. У мужчин были особенно развиты предплечья. У женщин лучше были развиты кисти рук, что связано, возможно, с растиранием зерна.

Признаком культуры хохокам для археологов, приступивших к раскопкам неизвестных руин, служат невысокие глиняные сосуды, покрытые красным рисунком по желтому фону. Другими «опознавательными» предметами являются каменные топоры с углублениями для рукояти, особые наконечники и медные бубенчики.

Хохокамы явно любили украшения и производили в огромных количествах различные кольца, браслеты, подвески, заколки для волос, вставки для губ и щек и другие украшения из бирюзы, гагата и раковин, привезенных с побережья Калифорнийского залива. Их искусство гравировки в ту эпоху не имело аналогов в мире. Гравировщик сначала смолой наносил рисунок на раковину. Затем он погружал ее в слабую кислоту (вероятно, в забродивший кактусовый сок), которая выедала части, не защищенные смолой. В итоге получалось рельефное изображение. Эта техника травления была изобретена индейцами около 1000 года, то есть более чем за 500 лет до того, как ее стали применять европейские оружейники.

Хохокамы не только любили украшения, но и с удовольствием гримировались. Особенно часто этим занимались мужчины, нанося боевую раскраску перед ритуальными танцами. В качестве гримировального столика использовались специальные «косметички» – вырезанные из камня небольшие фигурки животных, птиц, рогатых жаб, улиток, ящериц или змей. На их спинке находилась плоская поверхность длиной до 15 см, которая и служила панелью для смешивания гримировальных красок.

Во время праздников и молитв было принято возжигать благовония – ароматические и психоделические вещества, повышающие остроту восприятия происходящего. Их жгли в особых толстостенных глиняных сосудах – курильницах.

Многие церемониальные и декоративные предметы оказались привезенными из Мексики. Это медные колокольчики, мозаичные зеркала из пирита, а также кости попугая ара.

Англоязычное название Снейктаун, что означает «Змеиный город», появилось как перевод топонима индейцев пимо Скоаквик. Эта местность и по сей день буквально кишит змеями, среди которых не редкость встретить и гремучих. Древнее поселение хохокамов занимало около 120 га. Надо заметить, что к началу раскопок в 1934 году индейский поселок в этой местности насчитывал всего 50 жителей – индейцев пимо. Возглавил работы археолог Эмиль Хаури. Времена были романтичными, и студенты подарили своему руководителю талисман – лопатку с выгравированной цитатой из «Юлия Цезаря» Шекспира: «Вы не дерево, вы не камни, а люди!». Несколько суеверный и склонный, по всей видимости, к некоторой театральности Хаури решил продолжить спектакль. Своими действиями он явно пытался добиться благосклонности у «давно исчезнувших». Перед началом работ археолог вышел в сопровождении старого индейца пимо на середину поля и подбросил свою лопатку. Как описывает Керам, «сверкнув на солнце, как молния», лопатка упала на землю. Именно в этом месте индеец пимо начал копать. Но тут участников магического действа подстерегало разочарование: именно в этом месте не было ничего! Пришлось вернуться к традиционным археологическим методам, и тогда находки последовали одна за другой. Правда, доставались они чаще не Хаури, а другому археологу – Джеймсу Ланкастеру.

Некоторые из находок на землях хохокамов выглядели весьма странными. Так, например, в небольшой яме на глубине 60 см был обнаружен древний тайник: 19 керамических фигурок маленьких оленей высотой около 12 см. Удивительной была поза этих оленей: подняв головки, они как бы внимательно прислушивались к тому, что происходило наверху. Рядом лежали три сосуда в форме человеческих фигур, ровно 40 глиняных черепков и браслеты из раковин. В другом раскопе Ланкастер нашел 50 фигурных каменных сосудов изумительной красоты. Правда, все они оказались разбиты еще в древности – как если бы кто-то принес в жертву богам самое красивое и ценное.

В 1964 году территория древнего поселения была объявлена историческим заповедником. К разряду курьезов можно отнести тот факт, что поначалу изучение поселения сводилось к исследованию остатков домов общинников, которых, по некоторым подсчетам, оказалось около пяти тысяч! А самое главное – ритуальные и элитные сооружения – поначалу считались «необычными холмами-маундами». Поскольку некоторые из них оказались кучами мусора, интерес к ним приобрел и соответствующий характер. Археологи обожают рыться в хозяйственных отбросах, поскольку одна-единственная помойка иногда способна дать куда больше информации о повседневной жизни древнего населения, нежели целый архитектурный комплекс.

Итак, оказалось, что жилища рядовых и не очень хохокамов хоть и не были землянками, однако уходили в грунт примерно на 30 см – до твердого основания под слоем песка. Вокруг углубления в землю забивались столбы, на которые укладывались бревна. К ним крепились стены из обмазанных глиной веток и крыша. Если такой дом горел или его сметал с лица земли обычный для этих мест смерч, то новый выстраивался поверх старого основания или же рядом с ним. Дом обычно мог простоять 20–30 лет. Покинутые дома разрушало время, ветры и непогода, оставляя только ямы и остатки столбов. Селение хохокамов представляло собой группу подобных саманных жилищ, в которую входило от двух до шести домов, принадлежавших, вероятно, одному роду.

Археологи обнаруживали эти дома, ориентируясь не на глаз, а на ухо: «совок, когда им скребут по плотно утрамбованной земле, издает звук, который меняется от соприкосновения с более мягкой землей, заполняющей ямы для столба». Археолог Джилл Найцель обнаружила в нескольких домах материалы, которые могли использоваться для изготовления керамики, и пришла к закономерному выводу о том, что это были мастерские ремесленников, занимавшихся гончарным промыслом. Однако такой, казалось бы, малозначительный штрих вплотную подводил исследователей к проблеме социального устройства общества хохокамов.

И вот тут-то и вышли на историческую сцену маунды непонятного назначения, то здесь, то там возвышавшиеся среди обычных домов. Когда их стали раскапывать, оказалось, что это платформенные пирамиды или пирамидальные платформы, наподобие мексиканских. Насыпные платформы чаще всего сооружались на возвышенных местах, но собственная высота этих прямоугольных платформ обычно варьировала в пределах 1 м. Очень редко она достигала 3 м. Длина их составляла около 30 м. Одно из самых высоких сооружений Снейктауна – Маунд 29 – включал семь пластов культуры хохокам. После проведения многолетних полевых исследований археологи пришли к выводу, что платформы в селениях стали появляться лишь в поздние периоды существования культуры хохокам. Иногда их возводили не только в поселениях, но и вдоль ирригационных каналов. Вместе с тем, платформы могли служить фундаментами для «больших домов», а также выполнять роль церемониальных центров.

Однако около 1100 года Снейктаун, по выражению Хаури, «умер». Люди небольшими общинами разбрелись по окрестным землям и основали несколько поселений. При этом они продолжали заниматься традиционным хозяйством и даже строительством небольших каналов.

Поселение Каса-Гранде, что в переводе с испанского означает «Большой Дом», расположено к юго-западу от Снейктауна, также в пустыне Сонора в Аризоне. Это поселение, напоминающее скорее небольшой бастион, возникло достаточно поздно – около 1300 года – и является характерным примером формирования новых культурных традиций на территории хохокамов, в частности культуры синагуа. Название звучит очень красиво, но означает, в переводе с испанского, жестокую реальность пустыни – «без воды».

Скромным соседям хохокамов повезло: около 1064 года произошло извержение вулкана Сансет-Крейтер («Кратер заходящего солнца»), покрывшее площадь в 800 км² слоем черного пепла. Его выбросы, казалось бы, погубившие все живое, на самом деле сформировали мощный плодородный слой, позволивший пасынкам Аризоны буквально начать новую жизнь. Поначалу местное население покинуло было насиженные земли, но скоро вернулось. А вслед за ним на ставшие плодородными земли потянулись и общины других племен с юга. Однако два столетия спустя подарок природы был исчерпан, ветры сдули подаренный богами слой, плодородность почвы вернулась в обычное состояние, а значительно увеличившееся население начало голодать. Несколько групп синагуанцев начали с горя непонятным образом подселяться к хохокамам. По всей видимости, это были все же родственные группы, появление которых не нарушало племенных законов и позволяло формировать брачные союзы.

Итак, Каса-Гранде представляло собой многоэтажное сооружение высотой в 10 м. Стены были сложены из известковых кирпичей разных размеров. В основании конструкция была более массивной, ближе к крыше – чуть облегченной. Основываясь на традиции подобных сооружений во всем мире и в Новом Свете, ученые предполагают, что постройка могла служить резиденцией, административным центром, хранилищем запасов пищи. Высокие глухие внешние стены здания выполняли еще и защитную функцию. Кроме того, это огромное по тем временам здание могло выполнять даже роль обсерватории, поскольку, как оказалось, круглое окно на верхнем этаже ориентировано на точку захода солнца в дни летнего солнцестояния.

Илл. 21. Петроглифы с изображением лабиринта часто встречаются в древних поселениях штата Аризона. Эти рисунки удивительным образом совпадают с ирландскими и критскими версиями лабиринтов

О важной религиозной связи хохокамов с мексиканскими культурами свидетельствует появление площадок для игры в мяч на территории этого народа. Дело в том, что, согласно мезоамериканским представлениям, такие «стадионы» являются дорогой перехода из мира живых в мир мертвых, а также местом решения племенных споров. Площадки для игры в мяч появляются у хохокамов после 600 года, что соответствует периоду расцвета многих мезоамериканских цивилизаций. Видимо, неслучайно, что стадионы в Снейктауне и в Каса-Гранде достигали весьма внушительных размеров. Здесь были найдены каучуковые мячи, имевшие, как и сама игра, мексиканское происхождение.

Погребения, как навечно запечатленный образ земной жизни, позволяют понять многое в устройстве общества «давно исчезнувших» хохокамов. Прежде всего, со всей отчетливостью прорисовываются достаточно сложные родовые и социальные отношения этого народа. Об этом свидетельствуют немногочисленные сохранившиеся погребения – дело в том, что чаще всего, особенно на ранних этапах существования культуры, умерших попросту сжигали. Однако со временем все чаще и чаще тела покойников стали помещать в могилы. На последних стадиях существования культуры Хохокам во всем начинают проявляться признаки чужого культурного присутствия. Появляются иные типы керамических изделий, включая очень редкие чаши стиля могольон-мимбрес. Дома из одноэтажных построек постепенно превращаются в комплексы, похожие на пуэбло анасази. А вокруг деревень общинников начинают возводиться стены – видимо, в целях защиты от беспокойных соседей.

Исчезновение этой культуры объясняют разными причинами. Одной из них считают набеги диких апачей. Другую связывают с экологической катастрофой, приведшей к затянувшимся неурожаям. Природа в этих местах всегда была агрессивна по отношению к человеку. Осадков выпадало мало и нерегулярно, а уровень воды в реке Хила постоянно менялся. Археолог Хаури тщательно проанализировал данные о состоянии древней ирригационной системы и воссоздал достаточно страшную картину экологической катастрофы, обрушившейся в X веке на хохокамов, которые, по всей видимости, должны были назвать это событие «гневом богов»: «В один из жарких дней середины лета кучевые облака над Аризоной сбились в черные грозовые тучи. Гонимые ветром пустыни, они пролились кое-где ливнями. Такой дождь как-то обрушился на верхнюю террасу. Бушевавший поток в считанные минуты переполнил канал и, прорвав береговую насыпь около верхнего шлюза, обрушился на нижнюю террасу, оставив в земле глубокое русло. Следы этой катастрофы наглядно свидетельствуют, сколько труда нужно было вложить людям хохокам, чтобы заставить воду течь по каналам. Люди побеждали пустыню долгим и упорным трудом». Восстановить разрушенное хозяйство хохокамы уже не смогли.

Так или иначе, к середине XV века в Аризоне наблюдается кризис политической системы хохокамов. К моменту появления испанцев поселения хохокамов пришли в упадок, а ирригационные сооружения оказались заброшенными. Малочисленное население, дожившее до XVI века, обитало в небольших поселках.

Происхождение культуры Могольон вызывает у ученых не меньше споров, нежели хохокам. Ареал ее распространения накладывается на южные и западные районы Хохокам и распространяется на половину штата Нью-Мексико современной территории США, захватывая, кроме того, северную часть Мексики. Наиболее известными центрами культуры могольон считаются Касас-Грандес, долина Мимбрес, Гроссхоппер, Могольон.

Илл. 22. Керамика мимбрес, относящаяся к культуре Могольон, – «визитная карточка» юго-запада США. Олени и летучие мыши – любимые сюжеты росписи глиняных блюд

Обычно первые даты появления той или иной культуры определяются по первым найденным образцам характерной керамики. В случае же культуры Могольон все выглядит еще более запутанно, нежели у хохокамов. Многие археологи отталкиваются от III века н. э. Позже, после появления красно-коричневых расписных сосудов, появляются и другие характерные черты. Это резкий рост строительства меньших по размеру домов, что свидетельствует об изменении самой поселенческой модели. Этот этап наиболее отчетливо проявился в IX веке в долине Мимбрес.

В этой же долине в VIII веке возник и знаменитый стиль расписной керамики, ставший чрезвычайно модным уже в наше время. Росписи представляли собой черное или коричневое на белом стилизованное изображение людей или животных. Стилизация иногда доходила до столь изумительного уровня совершенства, что практически превращалась в сложный геометрический орнамент. Сюжеты явно имели мексиканское религиозное происхождение. Это, например, изображение «холодной лестницы» – дороги в страну мертвых. Фигура человеко-оленя-летучей мыши, вписанная в «пещерный» контур, откровенно совпадает с реинкарнационными представлениями древних майя. Олень – это герой мифической прародины и главный прапредок многих мексиканских народов. Летучая мышь считалась хранительницей выхода в пространство мертвых. Если исходить из данности, что смысл изображений на керамике мимбрес совпадает с древней религиозной реинкарнационной идеей, сформировавшейся еще до нашей эры на территории юга Мексики, то становится понятно, почему сосуды с подобными изображениями оказывались в захоронениях и, более того, были подвергнуты ритуальному уничтожению.

До IX века жилища могольонов представляли собой полуземлянки. Однако с 1000 года внезапно начинается активное строительство наземных многокомнатных сооружений. Эта мода приходит на земли могольонов с севера, от соседей анасази. Приходит она вместе с изменениями в поселенческой модели, причем довольно странными, как бы противоположными обычной схеме развития семейных и социальных отношений. Если раньше здесь существовали жилища, где, по мнению Майкла Ко, главенствовал мужчина, то с появлением «больших домов» главной в этом хозяйстве становится женщина. Такие поселения характерны для индейцев пуэбло. В качестве аргумента Майкл Ко приводит существование кие, восходящих к жилищам-землянкам и игравших роль комнат для мужских собраний. Однако подробно к проблеме кивы на юго-западе США мы вернемся несколько позже.

О наличии у могольонов мужских союзов мы можем судить по материалам поселений, а точнее, погребений на плато Гроссхоппер в восточной Аризоне. Принадлежность к тому или иному союзу определялась в первую очередь по украшениям. К счастью, эти украшения помещались в захоронения и были обнаружены археологами рядом со скелетами. Подвески из раковин, костяные заколки и пучки стрел могли обозначать три подобные «группы», которые, вероятно, существовали в одном селении. В конце 70-х годов экспедиция Аризонского университета под руководством Дж. Джефферсона Рейда провела подробное обследование погребений на плато Гроссхоппер. Археологам удалось установить очень любопытную закономерность: в захоронениях детей, не достигших 9-летнего возраста, сопровождающие предметы почти совершенно отсутствуют. Однако после этого возраста количество предметов в погребении начинает увеличиваться пропорционально возрасту детей до тех пор, пока они не достигали 15 лет. Этот возраст, по мнению Рейда, должен был обозначать переход в категорию взрослых. И именно в этом возрасте юноши вступали в тот или иной мужской союз, приобретая все соответствующие знаки отличия.

Илл. 23. Скальные жилища Хилы в горах Могольон

Илл. 24. Касас-Грандес

Поселение Касас-Грандес, что в переводе с испанского означает соответственно «Большие дома», находится на территории мексиканского штата Чигуагуа. Строительство самого большого «большого дома» началось около 1060 года, а закончилось в 1261. Еще через 100 лет дом опустел. Некоторые исследователи полагают, что дом был возведен в качестве промежуточной опорной базы для мексиканских почтека, доставлявших свои товары в далекие северные земли. «Почтека» назывались астекские торговцы, выполнявшие, как это было принято в Мезоамерике, и шпионские задания по сбору информации. Именно поэтому считается, что всякая военная экспансия в Америке начиналась именно с торговцев.

Скальные жилища Хилы в горах Могольон в юго-западной части Нью-Мексико появились только в XIII веке. Они занимают пять пещер, расположенных на высоте 55 м над уровнем реки. Арки, образовавшиеся в скале естественным путем, соединяли в единую систему три пещеры, расположенные на востоке этого комплекса. Главный вход был расположен на значительной высоте, чтобы обезопасить обитателей жилища от незваных гостей. Складывается впечатление, что отдельные общины пытались найти новые места обитания, недосягаемые для некого страшного врага. И это уже была борьба за выживание.

К 1100 году культура Могольон постепенно приходит в упадок. В 1250 году происходит попытка ее возрождения, когда, в частности, возникает Хила. Но уже в следующем столетии эта культура окончательно угасает. Предполагаемые причины, как и в случае хохокам, все те же – климатические изменения, приведшие к затянувшимся неурожаям, и набеги злобных апачей. Во всяком случае, общественное устройство могольонов уже не позволяло им полноценно противостоять приходящему извне агрессивному давлению со стороны природы и человеческих коллективов.

Илл. 25. Касас-Грандес. Внутреннее устройство жилища

Штаты Колорадо, Юта, Аризона и Нью-Мексико на юго-западе США прежде всего ассоциируются с так называемыми селениями пуэбло. Этот регион еще известен под названием «Четыре угла». Некогда большая часть этих земель принадлежала Мексике, но в XIX веке была аннексирована заботливым северным соседом. Люди здесь селились еще в глубокой древности, и за тысячи лет не раз менялись культурные традиции. Тем не менее, даже о не столь давних обитателях плато и каньонов известно не так уж и много. Кроме того, именно здесь, на юго-западе США, находилась, согласно многочисленным легендам мексиканских создателей великих цивилизаций, древняя прародина индейцев. Именно поэтому присутствие в непосредственной близости к «Четырем углам» древнейших стоянок первых обитателей Нового Света придает этому региону особую, интригующую загадочность.

Наше знакомство с индейскими культурами юго-запада США началось с перекрестного допроса, который нам не снился и в самые «застойные» советские времена. Допрашивали нас с шефом в американском консульстве в Мериде, столице мексиканского штата Юкатан. Уже давно закончилась как Вторая мировая, так и «холодная» война, еще не успела начаться антитеррористическая акция, шел май 1997 года – а мы сидели в помещении библиотеки консульства, и нас долго и сурово допрашивали. Поскольку ни особого желания, ни интереса посещать Штаты (за исключением бывших мексиканских территорий на юго-западе) у нас с шефом никогда не было, результаты допроса нас интересовали в основном из экономических соображений. Кто посещал эту страну, знает, что американская система допуска к разрешению запросить визу сродни грабежу на большой дороге – только за вход в консульство с человека требуют 45 долларов. Мы же ехали в США в сопровождении съемочной группы исключительно по настоянию мексиканского продюсера Тиахоги Руге, готовившей фильм о жизни Ю.В. Кнорозова. Ей очень хотелось, чтобы шеф увидел своими глазами те места, откуда могли мигрировать несколько тысяч лет назад культурные предки майя. Кроме того, общее состояние здоровья великого ученого не позволяло надеяться на «потом» – и действительно, как оказалось, жить ему оставалось уже менее двух лет. А то майское утро напоминало какое-то очень старое кино, где два цэрэушника или фэбээровца буравили гротескно пронзительными взглядами подозреваемых и, чередуясь, задавали «хитрые» вопросы, способные, по-видимому, выявить самые коварные намерения постсоветских врагов. Тем более что враги собирались бродить где-то рядом с Силиконовой долиной. На вопросы, как обычно, отвечала я, а шеф с удовольствием наблюдал за происходящим. Причина его глумливого веселья мне была очевидна – сцена напоминала нечто среднее между лучшими пассажами из трех его любимых книг: «Четвертого позвонка» Матти Ларни, «Нашего человека в Гаване» Грэма Грина и «Приключений бравого солдата Швейка» Ярослава Гашека. В какой-то момент мне даже показалось, что он ищет взглядом на книжных полках имена этих авторов.

В конце концов нам повезло: деньги пропали не напрасно. Нам милостиво выдали визы, и мы отправились на поиски «Семи Оставленных Домов» или «Семи Покинутых Ущелий» – легендарной прародины индейцев майя…

Выбранный нами маршрут совпадал с путями знаменитых экспедиций Нарваэса, Сото и Коронадо. Как и конкистадоры, мы основывались на данных индейских легенд и описаний, согласно которым прежде всего следовало попасть в верховья Рио-Гранде и уже там, в районе бескрайних плоскогорий, перерезаемых крутыми и глубокими каньонами, искать таинственную прародину индейцев. Надо сказать, что именно здесь, на приподнятой на 3000–4000 м над уровнем моря равнине, где небо оказывается гораздо ближе к поверхности земли, возникает странное ощущение рукотворности природных явлений. Пересохшие русла ручьев похожи на дороги, устремленные в никуда. Видно, как то там, то тут проливаются похожие на гигантский душ дожди и зарождаются грозовые очаги, которые, кажется, можно успеть объехать стороной. Черная нога торнадо мгновенно дотягивается до земли, начиная свою безумную шаманскую пляску и увлекая за собой все, что встречается на пути. А солнце и луна, чередуясь, прячутся в щелях каньонов где-то по соседству.

«Пуэбло» по-испански может означать и «поселок», и «народ». Возможно, поэтому часто думают, что речь идет о неком самостоятельном племени пуэбло, но это не так. В действительности это группа культур, в которых использовался особый тип замкнутых этажных поселений, так или иначе связанных с каньонами и горами. В начале эпохи пуэбло поселения были маленькие и рассеянные, затем они начали объединяться и сливаться в крупные закрытые поселенческие комплексы, которые окружались дополнительной фортификационной стеной.

Поселения могли возводиться круговыми на дне каньона, как это делали анасази в Чако, могли размещаться в глубине ниш, как, например, в Меса-Верде. А поселок зуни Акома даже оказался на вершине круглой столовой горы с вертикальными склонами и тем самым превратился в идеальное убежище от захватчиков. Вместе с тем, для всех этих поселений характерно обязательное наличие кивы – мы уже упоминали об этой круглой крытой подземной или полуподземной постройке, выполнявшей функции племенного культового места.

Итак, в селениях пуэбло жили индейцы разных племен. Одна из таких групп получила название анасази. История происхождения этой культуры, как и многих прочих североамериканских культур, покрыта мраком. При всей очевидности того, что именно отсюда 40–20 тысяч лет до н. э. происходило заселение всего Американского континента, следов промежуточных этапов этих миграций найдено крайне мало. Но это не означает, что их здесь нет. Как отмечает автор книги с примечательным названием «До анасази: ранний человек на плато Колорадо» Лари Эйдженброд, «еще несколько лет тому назад многие археологи вообще отрицали присутствие раннего человека на плато Колорадо. Однако новые данные заставили археологов кардинально изменить свои взгляды на проблему». Обратимся же к тому, что известно достоверно и имеет более или менее прямое отношение к индейцам анасази.

Многие ученые считают, что маис (кукуруза) появился на юго-западе США примерно в 3000 году до н. э. Однако проведенные анализы с уверенностью подтверждают гораздо более скромную дату – 750 год до н. э. Здесь, в районе «Четырех углов», первые поселки из жилищ-землянок начали строить и того позже – около 200 года до н. э. Сосудов из глины местное население в те времена не лепило, а занималось плетением корзин. Это были начальные периоды культуры знаменитых «корзинщиков», или баскет-мейкеров. «Измененные баскет-мейкеры» появляются к VIII веку н. э. И примерно тогда же здесь возникают приметы новой строительной культуры – пуэбло.

Первые жилища анасази были неглубокими полуземлянками. Дым от очага выходил через входное отверстие. Позже система вентиляции усовершенствовалась, отверстие для дыма стали делать в потолке, а входное отверстие оставляли сбоку. Слегка наклонные стены постепенно выпрямлялись, и жилище все больше приобретало форму дома. Однако в ровном полу жилища непременно предусматривалась сипапу — небольшая дыра, символизировавшая отверстие, через которое человечество некогда родилось из-под земли.

Керамикой анасази занялись уже после 500 года, да и то под сильным влиянием хохокамов и могольонов. Тем не менее, в этом ремесле они весьма преуспели. Глиняные изделия – блюда, сосуды, фигурки – расписывались стилизованным орнаментом черным по белому. Чуть позже анасази приступили к строительству наземных домов из камня или сырцового кирпича (адоба). Оторвавшись от матери-земли, они все же продолжали лепить свои дома поближе к разного рода отверстиям – в каньонах, горных нишах или расщелинах. Бывшие землянки как идеологический реликт приобрели ритуальное значение, в них стали проводиться общественные церемонии. Участвовали в этих церемониях исключительно мужчины.

Как и прочих соседей по пустынным плато юго-запада, индейцев анасази в конце XIII века сразила засуха, продлившаяся с 1276 по 1299 год. А тех, кому удалось выстоять, вплоть до появления европейцев продолжали терроризировать навахо и апачи. Тем не менее, все еще живущие здесь потомки строителей пуэбло удивительным образом продолжают сохранять многие древние культурные традиции.

…В район каньона Чако наша небольшая экспедиция стремилась особенно упорно. Надо сказать, что, когда еще задолго до поездки мы с шефом строили гипотезы о возможном нахождении легендарной прародины майя, в качестве основного «претендента» на эту роль рассматривался именно каньон Чако. По описаниям, он выглядел идеальным местом, где могли происходить те далекие драматические события, и именно поэтому он стал первым пунктом нашего маршрута.

Каньон производил странное впечатление: он больше походил на очень широкую, слегка изгибающуюся магистраль, окруженную невысокими стенами и ведущую чуть ли не на край света. Площадь каньона составляет 5300 км², длина обнаруженных древних индейских дорог, расходящихся во все стороны, доходит до 400 км. Посетители въезжают в каньон прямо на машине, поскольку длина магистрали по его дну превышает 25 км и пешком такое путешествие быстро не осилить. Затем начинаются остановки у древних построек и поселков Белая Скала, Пещера Атлатля, Каса-Чикита («Маленький дом»), Кин-Клетсо, Пуэбло-Альто («Высокое селение»), Пуэбло-Арройо («Селение у ручья»), Пуэбло-Бонито, Четро-Кельт, Каса-Ринконада («Укромный дом»), Веритос-Ринкон, Кин-Нахасбас, Уна-Вида («Одна жизнь»), Вихихи и деревни Шабик’эшче. В целом местность выглядела настолько пустынной и сухой, что трудно было представить, как здесь жили и занимались хозяйством люди. Удалось обнаружить лишь влажное русло узенького ручейка у одного из селений. Низкая редкая колючая растительность под ногами, полосы пересохших русел ручьев, которые я поначалу принимала за аккуратные дороги. Звенящий зной и тихое шуршание змей. Весь цвет каньона – пятнисто-бурый. Такого же цвета и знаменитые постройки, которые почти сливаются с остальным пейзажем.

Начиная с 200 и по 1450 год н. э. на этом плато, отличающемся неблагоприятными природными условиями, анасази разместили 125 своих селений. Они начали с полуземлянок и пришли в 900–1150 годах к возведению «больших домов» – замкнутых, внешне похожих на крепости построек с внутренними помещениями-комнатами и церемониальными кивами. Если на ранних этапах кива находилась вне границ поселения, то позднее она уже оказывалась внутри и размещалась прямо среди жилых помещений. На поздних этапах существования подобных поселений кивы связывались подземным тоннелем с круглой башней.

Примечательно, что лишь относительно небольшой процент комнат использовался для жилья. Основная часть помещений носила административный, хозяйственный и ритуальный характер. Последовательность фаз функционирования поселений Чако была реконструирована по годичным кольцам деревьев и, конечно же, по слоям керамики.

Самым интересным из поселений Чако по праву считается Пуэбло-Бонито, просуществовавшее с 919 по 1130 год. Оно считается одним из самых значительных сооружений древней Северной Америки. Проживало в этом доме-селении около 1200 человек. Чем же так привлекательно Пуэбло-Бонито, что в переводе с испанского означает «Красивое селение»? Внешне архитектурный ансамбль напоминает полукруглую (как пишут в специальной литературе, в форме буквы D) невысокую цитадель, ориентированную по сторонам света. Диаметральная стена была ориентирована по оси запад-восток. Внутри к ней примыкала главная площадь, от которой полукругом ступенями в четыре-пять этажей поднимались прямоугольные помещения и круглые кивы. Насчитывается около 800 этих помещений и 37 кив. Чем-то эта постройка неуловимо напоминала огромный греческий театр. Перед диаметральной стеной, по сторонам от входа, были выстроены две небольшие платформы. От входа через проем между пирамидами, в южном направлении с небольшим отклонением от оси примерно в 15°, была проложена тропа к маленькой постройке, называемой «Каса-Ринконада».

Илл. 26. Вид на каньон Чако (штат Нью-Мексико) – характерный пейзаж юго-запада США

Летом 1895 года владелец ранчо в Меса-Верде и, конечно же, ковбой по имени Уэзерилл, бывший по совместительству «охотником за горшками», услыхал о Пуэбло-Бонито. Не долго думая, он переехал в Чако и организовал экспедицию, которая сулила богатые находки. В то время мало кто слышал о древних руинах каньона Чако. «Кто построил эти дома?» – спросил Уэзерилл своего проводника, индейца навахо. И тот ответил: «Анасази, древние враги. Они не были навахо и жили здесь много лет тому назад». Уэзерилл обследовал каньон и довольно быстро обнаружил еще 11 больших пуэбло. Все свидетельствовало о том, что подобных построек здесь могло быть не меньше сотни.

Слух об археологических руинах наконец достиг археологов, и в 1896 году Музей Пибоди совместно с Американским музеем естественной истории организовал экспедицию, которую возглавил Ф.У. Патнэм, куратор Музея Пибоди. Таким образом в конце мая начались работы в Пуэбло-Бонито. Уэзерилл, знавший язык навахо, принял в них официальное участие. Помогали копать местные индейцы.

В ходе раскопок появлялись все новые и новые находки. За первую половину лета были обследованы 18 комнат и одна большая кива. Затем, выкорчевав кустарник и убрав слой песка, рабочие-навахо наткнулись на верхнюю часть стены. На глубине чуть больше полуметра ниже уровня пола они обнаружили несколько кусочков бирюзы. Еще ниже располагался тайник с двумя десятками превосходно сохранившихся кувшинов и горшков. Следующие два дня работ принесли 12 подвесок из бирюзы, 114 сосудов и 22 кубка. Эта коллекция древней керамики оказалась самой крупной из найденных на юго-западе США.

В первой из двух небольших комнат, хранивших тайник, находилось захоронение человека. Он явно принадлежал к знати. Около скелета лежал колчан с 81 стрелой, керамические изделия, более 30 деревянных жезлов и каменная фигурка птицы, инкрустированная бирюзой. Во втором помещении оказалось другое погребение знатного покойника. Его запястья и лодыжки были обвиты толстыми нитями бирюзовых бус с подвесками. Еще две такие же нити, в которых насчитывалось более 4000 кусочков бирюзы, охватывали шею и талию умершего. Рядом стояла отделанная бирюзой цилиндрическая корзина, в которой оказалось свыше 5000 бусин и подвесок из бирюзы и раковин.

Илл. 27. Вид сверху на Пуэбло-Бонито в каньоне Чако. Хорошо просматривается структура построек и круглые кивы – ритуальные подземные помещения

К сентябрю работы были завершены. За четыре месяца экспедиция музея собрала такое количество предметов, что нанятая для их перевозки машина оказалась загруженной до краев. Кроме керамики, полудрагоценных камней и скелетов в коллекции оказались деревянные флейты, каменные фигурки животных и множество деревянных жезлов, которые, вероятно, использовались при проведении церемоний. Среди находок были даже кости попугаев ара, которые, как известно, не встречаются севернее тропических областей Мексики, а это свидетельствовало о торговых связях с древней Мезоамерикой.

Илл. 28. Реконструкция Пуэбло-Бонито вместе с маленькой постройкой Каса-Ринконада, являющейся своеобразным астрономическим ориентиром

На следующий год раскопки продолжились. За несколько полевых сезонов в Пуэбло-Бонито было обследовано 190 комнат, включая несколько просторных кив.

Описывая постройки анасази в каньоне Чако, мы вновь натыкаемся на знакомое слово «маунд». Что же оно должно обозначать теперь?

Речь идет о мусорных маундах, в которые помещались захоронения простых общинников (археологи их называют неэлитарными,). Мусорные маунды рядом с жильем анасази, частично тождественные мусорным кучам с большим количеством органических отходов, обычно использовались не просто в качестве места захоронения, а как своеобразные родовые могильники. Следует отметить, что основу такой мусорной кучи все же составлял грунт, вырытый, например, при строительстве кивы. Именно поэтому эти кучи, как правило, и появлялись в непосредственной близости от кив. И тут уже и речи не могло быть о помойке. Помещение покойников в мусорную кучу, а точнее говоря, в землю, вырытую из кивы, по всей видимости, вообще не было случайным или связанным исключительно с быстротой и удобством захоронения. Если принять во внимание, что кива являлась своеобразным воплощением прародины – пещеры, материнского лона в религиозных представлениях обитателей юго-запада США, то земля из кивы, вероятно, также расценивалась как нечто священное, наподобие сипапу, напрямую связанное с матерью-землей.

Другое дело «архитектурные» маунды, или, проще говоря, платформы. Они намеренно возводились рядом с «большим домом», принципиально отличались от «мусорных» практически полным отсутствием органических отходов, состояли в основном из битого камня и черепков керамики, перемешанных с землей. Погребений эти платформы не содержали и выполняли, по всей видимости, функции иного рода – эстетические, ритуальные и даже астрометрические.

…Хорошее место каньон Чако, но он никак не походит на описания древней прародины «оленных» людей – предков майя. Да и оленям здесь явно нечего было делать.

Поселение Астек возникло в XII веке ровно на полпути между обжитыми индейцами анасази каньонами Чако и Меса-Верде, на границе нынешних штатов Нью-Мексико и Колорадо. Место для строительства было выбрано не случайно – оно стоит на речке Анимас, образующей чрезвычайно плодородную долину шириной более 3 км. Как любят говорить все пишущие об этом археологическом памятнике авторы, селение Астек не имеет никакого отношения к астекам. Дело в том, что в XIX веке вышла увлекательнейшая книга У. Прескотта «Завоевание Мексики», благодаря которой американские читатели впервые узнали о величии славы и могуществе древних астеков. И потому всякие более или менее значительные руины американцы, не мучаясь размышлениями, считали астекским творением.

Судьба этого поселения полна тайн. Точно известно, что оно было построено между 1111 и 1115 годами – об этом свидетельствуют данные дендрохронологии. Вплоть до 1124 года к нему постоянно добавлялись различные пристройки. Судя по антропологическим признакам, местное население принадлежало к той же самой группе, что заселяла каньон Чако. Кроме того, дата постройки Астека совпадает со временем возникновения проблем с водоснабжением в Чако. Археологические материалы подтверждают также и культурное родство этих двух центров. Не исключено, что часть населения Чако покинула каньон в поисках новых земель, нашла плодородную долину Анимас и вынудила местных «корзинщиков» потесниться. Возникло несколько каменных поселений, Астек превратился в административный, ремесленный, торговый и важный церемониальный центр.

Однако в 1150 году поселение внезапно опустело, казалось бы, без видимых причин. Не обнаружено следов ни пожара, ни эпидемий, ни паники, ни внезапного нападения. Местное население ушло в неизвестном направлении, и селение продолжало оставаться заброшенным. В том же 1150 году начинается и окончательный массовый исход из высохшего Чако. Население Чако в полном составе не могло переселиться в долину Анимас – она была слишком мала. Если исключить гипноз инопланетян, то единственным возможным объяснением этих событий остается возможность некого общеплеменного решения, которому вынуждены были подчиниться все. Куда именно в XII веке отправилось в полном составе это немаленькое племя – остается загадкой.

Спустя 75 лет, в 1225 году, Астек так же необъяснимо вернулся к жизни. Но эта жизнь оказывается связанной уже с северным соседом – Меса-Верде, откуда, как предполагается, пришла некая группа и заселила покинутый центр. Эти люди частично переделали сооружения, пристроили новые помещения, укрепили дверные проходы и подремонтировали стены и крыши. Пришельцы строили новые помещения внутри засыпанных песком, щебнем и балками старых, прямо поверх мусора. Они уменьшили многие прежние помещения, возведя в них новые стены и уменьшив входы. Восстановили также Большую киву, но сделали это весьма небрежно, нарушив прежний стиль. Они построили и новые кивы иной формы. Изменилась техника строительства: кроме отесанного песчаника стали использовать булыжник.

Однако наиболее странные изменения были связаны с погребениями. Во-первых, их стало чрезвычайно много. Как отмечал Моррис, археологи наталкивались на них повсюду. Было обнаружено не менее 150 захоронений. Некоторое время покойников отправляли в последнее пристанище с большой тщательностью. В погребения клали множество полезных предметов. Неожиданно захоронения стали производиться как бы в большой спешке, а рядом с мертвецами уже не оставляли почти никакой утвари.

Из Меса-Верде начались поставки товаров – тканей, одежды, глиняных изделий и посуды. Казалось бы, все шло как нельзя лучше. Однако, по странному совпадению, проходит еще 75 лет – и в 1300 году новое население вновь внезапно оставляет Астек. И опять не известно ни что случилось, ни куда ушли люди. И в этот раз поселение оказалось оставленным навсегда.

Первым упоминанием этого археологического места можно считать отметку на карте Миеры-и-Пачеко, составленной около 1777 года. Это место помечено как «развалины очень древних городов». Первые подробные научные описания Астека составлены не кем-нибудь, а выдающимся антропологом Льюисом Морганом. В XIX веке он застал здесь еще нетронутые помещения с целой крышей на уровне второго этажа. Однако от окрестных жителей он узнал, что разрушены постройки были отнюдь не стихийными бедствиями или временем, а владельцами окрестных ранчо, которые использовали хорошо отесанные плиты песчаника для возведения собственных домов.

Раскопки пуэбло Астек начались еще в 80-х годах XIX века. Поначалу велись они довольно необычно для традиционной археологии, о чем красочно повествует Керам. В те годы неподалеку от Астека открылась маленькая сельская школа, единственным учителем которой стал некий энтузиаст древней истории по фамилии Джонсон. В течение недели он вел занятия, а по субботам собирал детей, раздавал им лопаты и топоры и вел на раскопки. Один из этих детей позже вспоминал: «Шел небольшой снег. Было довольно холодно. Мы поднялись в одно из помещений второго этажа, которое больше чем наполовину было завалено землей и мусором. В одном из углов мы начали копать. На глубине 1,6 м мы достигли пола. Затем пробили в нем отверстие, имевшее примерно 85 см в диаметре. Однако нам не удалось разглядеть внизу ничего, кроме темной пещеры. Начались продолжительные споры о глубине пещеры, о том, что могло находиться на ее дне и каким образом тот, кто решился бы туда спуститься, мог выбраться обратно. Кое-кто был убежден, что пещера кишела крысами, скунсами-вонючками, летучими мышами и гремучими змеями. Мы рисовали себе сотни картин. Я думаю, что наибольший ужас вызывал страх перед привидениями». Описание удивительно напоминает приключения Тома Сойера и, по всей видимости, соответствует духу открытий, царившему среди начавшего обживаться на чужой земле пришлого населения.

Итак, под руководством учителя Джонсона в отверстие был спущен на веревке один из старших школьников. Поскольку привидения ничего плохого ему не сделали, за ним последовали и остальные. Однако их ждало некоторое разочарование: «Трепетное пламя свечи отражалось от гладких стен, гладкого потолка и совершенно ровного пола. Огромное помещение оказалось совершенно пустым. Не было видно ни кусочка обвалившейся штукатурки, ни следов золы, ни одного разбитого сосуда. В одной из стен были заметны следы дверного проема. Они прошли через него. За стеной их ожидало такое же помещение в точно таком же состоянии. Казалось, будто люди, которые обитали здесь сотни лет назад, перед тем как покинуть свое жилище, тщательно убрали его так, как это сегодня обычно делают те, кто стремится сдать свой дом внаем.

И тут на одной из стен заметили следы более поздней кладки. В ней немедленно пробили дыру. Первая свеча, которую протянули в зияющую темноту, тут же погасла из-за нехватки кислорода. Тогда они принялись размахивать руками до тех пор, пока снаружи не поступило достаточно свежего воздуха. Потом вновь были зажжены свечи. Как только отблески света запрыгали по стенам, подростки увидели нечто такое, что заставило бы усиленно забиться сердце любого Тома Сойера.

К одной из стен был прислонен скелет.

Дети застыли как вкопанные. Они онемели от ужаса и не знали, оставаться ли там или спасаться бегством».

Судя по всему, этого полуголого человека некогда поставили к стене, а потом замуровали в этом склепе. Голова скелета отвалилась и лежала на полу – на ней сохранились лоскуты кожи и пряди черных волос. На этом работы были остановлены до следующей субботы, поскольку в воскресенье приличным американцам полагалось идти в церковь, а не раскапывать древние скелеты.

Но через неделю началось нечто невообразимое. Заинтригованные рассказами школьников, добродетельные жители окрестных ранчо с ломами и топорами чуть свет ринулись громить руины в поисках сокровищ. Все тот же бывший школьник вспоминает: «Я пробился в одно из помещений и старался изо всех сил увидеть и запомнить все, что было возможно, пока множество возбужденных людей метались там, переворачивая все вверх дном и создавая невообразимый беспорядок. В этом помещении находилось 13 скелетов, в том числе два детских, с незаращенными черепными швами. Один из них имел всего два зуба. Все скелеты были завернуты в циновки и зашнурованы веревками, сплетенными из волокон юкки. Можно было различить куски одежды и большие платки из хлопчатобумажной ткани. Они хорошо сохранились. Время лишь немного изменило их цвет. Некоторые платки были украшены цветным узором из полос, имевших когда-то красный цвет. Там находились также куски материи, украшенной перьями, и несколько различных циновок. Здесь же лежали хорошо сохранившиеся корзины. Это были, пожалуй, лучшие корзины из всех, что мне доводилось когда-либо видеть. Вокруг лежало множество сандалий. Некоторые из них были совершенно новыми, другие – со следами длительного употребления. В помещении, кроме того, находилось большое количество глиняных сосудов, некоторые были очень красивы и выглядели как новые.

Там находилось очень много жемчуга и различных украшений. Я вспоминаю, что видел большое количество бирюзы. Было обнаружено множество полированных каменных топоров, которые оказались гораздо красивее тех, что обычно находили в этой местности. Имелись там и так называемые „свежевальные ножи“ и „колодки“ для изготовления сандалий, подушечки и кольца, которые древние обитатели развалин подкладывали под ношу на голову при переноске грузов. Некоторые из них были красиво сплетены или сотканы из волокон листьев юкки. Другие выглядели очень просто. Они представляли собой спирали из волокон юкки, связанные в нескольких местах, чтобы удерживать их вместе. Третьи были сделаны из коры можжевельника, оплетенной шнуром, или листьев кукурузных початков. Их можно было использовать и в качестве подставок для сосудов с круглым дном, которые могли стоять без опоры.

Когда мы завершили работу, все вещи были вытащены наружу и унесены различными людьми, входившими в группу. О том, где они сейчас, никто не знает. Подобно большинству предметов из расположенных вокруг более мелких пуэбло, они бесследно исчезли. Я был тогда маленьким мальчиком, поэтому мне не удалось получить некоторые очень понравившиеся мне предметы, и я вынужден был довольствоваться тем, что осталось. Тем не менее, и из этих остатков составилась хотя и небольшая, но вполне приличная коллекция…»

Этот подробный рассказ Шермана Хоу, участвовавшего в 10-летнем возрасте в разгроме селения Астек, приводится здесь специально. Он позволяет почувствовать то ощущение тайны, которое возникает при встрече с иной, давно исчезнувшей культурой. Кроме того, совершенно очевидно, что Хоу, будучи совсем маленьким мальчиком, не мог так детально запомнить увиденное им в тот день. Тем не менее, он не просто понял назначение предметов, но и определил материалы, из которых они были изготовлены. «Опознанные» им предметы явно не имели большой ценности с точки зрения добродетельных фермеров, и потому можно предположить, что это были те самые вещи, на которые взрослые попросту не позарились. Совершенно очевидно, что мальчик унес свою добычу домой и только тогда принялся за подробное обследование доставшегося добра. Не случайно, что груды бирюзы и жемчуга ему удалось заметить лишь издали – и потому ни одно из украшений не было описано в качестве «увиденного» в тот день на разгромленных руинах.

Когда Астек был в достаточной мере разграблен и разрушен, здесь появился наконец профессиональный археолог Эрл Моррис, который и начал вести систематические раскопки. Это произошло лишь в 1916 году. А в 1923 году Астек был объявлен национальным памятником.

Итак, что же было построено в 1111 году в долине речки Анимас?

Вообще это несколько отдельных сооружений, из которых известны шесть и, возможно, появятся и другие. Однако обычно упоминается и описывается под названием Астек лишь один комплекс – это, как обозначают археологи, «западный Астек». Именно о нем и повествовал бывший школьник Хоу.

Поселение представляет собой замкнутый почти правильный прямоугольный (в отличие от большинства полукруглых построек Чако) комплекс, углы которого (не стены!) ориентированы по странам света. Главная площадь расположена в восточной части внутреннего пространства. Юго-восточная стена, ограничивающая площадь, имеет легкий изгиб. Ровно посредине пространства комплекса, у юго-восточной стены, на площади находится так называемая Большая кива. В северном углу площади сохранилась еще одна кива, самая маленькая в Астеке. Площадь с трех сторон окружена смыкающимися помещениями-комнатами, которые поднимаются ступенчатыми этажами к самой высокой точке ансамбля – западному углу. Таким образом, больше всего застроены юго-западная и северо-западная стены. Всего насчитывается около 450 смежных комнат. Между ними на выделенных площадках находятся кивы. Всего, помимо тех, что на площади, их девять – по три с каждой стороны. Не все комнаты были жилыми. Их использовали также в качестве хранилищ, мастерских, мусоросборников, погребальных камер. При этих условиях в Астеке могло проживать одновременно не более 200–300 человек.

Большая кива получила такое название потому, что она превышает своими размерами остальные кивы Астека и вообще является одной из самых значительных среди всех известных построек подобного типа на юго-западе США. Больше нее разве только кива в Чако, диаметр которой достигает 19 м. Это круглое полуподземное помещение, ориентированное выдвинутой алтарной частью на север с небольшим отклонением на запад. Стены кивы чуть расширяются от пола к верху, символизируя выход из матери-земли. Диаметр внутреннего основания составляет около 13 м, на высоте около метра от основания он доходит уже до 14,5 м. По окружности в киве выделяются восемь секторов и спускающиеся вниз из маленьких окошек узкие лестницы, которых, по всей видимости, изначально было 16. Сейчас, правда, сохранилось 14, две перекрыты более поздними достройками. Столько же – 16 – имелось и прилегающих ниш-комнаток (сейчас их насчитывается 15). Более поздние перестройки и реконструкции отчасти исказили картину. Эти постройки формируют как бы кольцо, окружающее внутренний круг. Посредине кива делится на западное и восточное пространства; восточное маркируется двумя прямоугольными неглубокими шахтами со стеками и дополнительными симметричными конструкциями. Между ними расположено квадратное место для очага, огонь в котором, судя по структуре пепла, поддерживался на протяжении долгого времени. Крыша кивы подпирается четырьмя столбами (символами фратрий), под которыми были заложены под землей по четыре опорных плоских каменных блока (символы родов). В целом это символизирует структуру племени. С северной стороны небольшая лестница ведет в пристроенное, почти прямоугольное помещение с алтарем и маленьким выходом на восток.

Эрлу Моррису чудом удалось обнаружить в Астеке несколько неразграбленных захоронений. В редких случаях погребения были индивидуальными, но чаще коллективными. В основном они размещались под полами комнат. По всей видимости, здесь воспроизводилась схема зеркального отражения жилища мертвых и жилища живых. Покойники располагались под полами жилищ – а родственники продолжали жить как ни в чем не бывало. Считалось, что умершие живут так же, как и живые, только «наоборот». В одном случае под полом было найдено погребение взрослого мужчины, по всей видимости воина. Тело было завернуто в покрывало из перьев, а затем в циновку. Мужчину покрывал украшенный плетеный щит размером 92 × 79 см. Внешний край щита был пропитан смолой и усеян кусочками селенита. Ближе к центру он был раскрашен в темно-красный и зелено-голубой тона. Рядом находилась богатая утварь, военные топорики (один был из гематита) и красный кварцитовый нож.

Илл. 29. Селение Астек (штат Нью-Мексико) с Большой кивой посередине

Илл. 30. Большая кива представляла собой крытое подземное помещение, попасть в которое можно было по специальным лестницам. Одновременно она символизировала структуру племени: четыре фратрии (столбы), опирающиеся на четыре рода (каменные диски)

Были также погребения в «мусорных маундах» – в земле, вырытой из священной кивы, – а также в замурованных комнатах. Не исключено, что эти комнаты некогда были жилыми, а после смерти их хозяев превращались в «комнаты мертвых». Нечто подобное в разных частях Америки проделывалось и с целыми домами. Родственники строили себе новый дом, оставляя старый покойнику в качестве вечного пристанища.

…Мы уезжали из Астека с убеждением, что в этом месте не могла находиться прародина древних предков майя. Но, как в детской игре, становилось все «теплее и теплее». Следующим на нашем пути был национальный парк Меса-Верде.

Если до сих пор мы ездили по бескрайним пустынным желто-бурым равнинам плато, то по мере приближения к Меса-Верде, расположенному на самом стыке «Четырех углов», пейзаж за окном машины стал меняться. Сам «Зеленый стол», если точно перевести с испанского название этой одиноко торчащей горы с плоским зеленым верхом, был виден издалека. Но в каньон можно было попасть уже по дороге, петлявшей на высоте 600 м среди выглядевших вполне привычными гор, покрытых деревьями и кустарниками. В настоящее время Меса-Верде является крупным национальным парком. Пешком добраться до археологических памятников не так просто – они находятся в 32 км от входа.

Если посмотреть на карту, то хорошо видно, что парк Меса-Верде расположен на территории, пересекаемой притоками реки Сан-Хуан, которая, в свою очередь, впадает в Колорадо, несущую свои воды в Тихий океан. Кроме того, именно здесь, почти смыкаясь с Сан-Хуан, находятся истоки и другой важной реки – Рио-Гранде, устремленной в Мексиканский залив. Но и это еще не все: самой большой для нас неожиданностью стало то, что этих притоков, образовывавших каньоны Меса-Верде, ровно семь. Что это – случайность? Или же мы действительно добрались до легендарной местности «Семи Ущелий» или «Семи Пещер» древних мезоамериканцев? Более того, некоторые каньоны носят названия индейских племен, например Навахо или Юта. Конечно, эти названия относятся к более поздним индейцам, да и прочие данные могли оказаться случайным совпадением. Тем более что следов поселений «нужного» нам периода – 6–4 тысячи лет до н. э. – в Меса-Верде до сих пор не обнаружено. Но научные открытия так и делаются: сначала строится гипотеза, а затем она доказывается… или опровергается. Стоит напомнить, что когда в 60-е годы Ю.В. Кнорозов высказал одну из своих предыдущих гипотез о заселении Америки 40 тысяч лет назад, археологи также отнеслись к ней более чем скептически – еще бы, кабинетный теоретик, а вмешивается не в свое дело, не раскопав в Новом Свете ни одного памятника! Теперь же об этом и не вспоминают.

Что же известно о Меса-Верде на настоящий день? Каньоны верховий реки Сан-Хуан были заселены анасази около 200 года до н. э. Расцвет этой культуры здесь пришелся на 500–700 годы уже нашей эры и продлился с переменным успехом до 1300 года. Однако в XIV веке сюда, как и на другие территории анасази, вторглись более примитивные и голодные навахо и апачи, сведя на нет достижения цивилизации.

Трудно предположить, что до XIX века никто ничего не знал о руинах Меса-Верде. О них наверняка хорошо было известно местным индейцам. Однако времена были смутные, эти земли, принадлежавшие мексиканцам, постоянно пытались захватить американцы. И тем, и другим было не до археологических руин. В августе 1776 года до этих мест добралась группа монахов во главе со священником Эскаланте. После монахов кто-то успел дать название этим местам – Меса-Верде, но имя автора топонима осталось неизвестным. Неизвестно также, успели ли заметить эти путешественники руины, спрятавшиеся в скалах. Однако широкая общественность постепенно получала о них информацию от случайных людей.

Первое из известных упоминаний о Меса-Верде принадлежит капитану Дж. Макомбу, принявшему участие в геологической экспедиции в 1859 году. Он оставил достаточно точное географическое определение места с этим названием. Начиная с 1870 года в этих местах обосновываются первые белые поселенцы – шахтеры, ранчеро, охотники, скотоводы и, естественно, бандиты. Местные индейцы встали на тропу войны, чтобы выгнать чужаков подальше от священных мест, но, как известно, безуспешно.

В 1874 году в эти места добрался фотограф по фамилии Джексон. Он был послан департаментом геологического и географического надзора, и руины его вовсе не интересовали. Но, наслушавшись историй про таинственные города, он нашел проводника и на свой страх и риск отправился на их поиски. Ему удалось не только увидеть древние постройки, но и сделать первые снимки.

Потом, в 1885 году, в этих местах объявилась некая девица Вирджиния Донахью. Известно, что девицу из этих мест попытались выгнать, но, судя по всему, ей удалось соблазнить живших на соседних ранчо братьев Уэзерилл (с одним из них мы уже встречались в каньоне Чако) на поиски наконечников стрел и древней керамики. Вернулась она и на следующий год, и тогда эта странная экспедиция обнаружила самые впечатляющие руины – «Дом с балконом». Поскольку больше девица в хрониках не упоминается, нетрудно догадаться, что семейство и само вошло во вкус археологических находок и постаралось избавиться от конкурентки. Как они это сделали, история умалчивает. Но уже в 1888 году Уэзерилл со своими братьями и пятью сыновьями самостоятельно открыли знаменитый «Скальный дворец», затем «Развалины у елей» и «Руины четырехугольной башни». Официальная версия открытия напоминает сюжет песни в стиле кантри: однажды хозяин ранчо Ричард Уэзерилл со своим двоюродным братом ковбоем забрели в эти места в очередных поисках своего скота и вдруг совершенно случайно обнаружили неизвестные руины. О дальнейшей судьбе скота в этих историях обычно ничего не рассказывается. А вот о смерти ранчеро Уэзерилла можно сложить еще одну песню.

Как-то жарким днем 1910 года хозяин ранчо Ричард Уэзерилл ехал в сопровождении своего друга ковбоя Билла Финна. Ехали они вдоль каньона Чако, чтобы выяснить, кто убил любимую лошадь дочери Уэзерилла Элизабет. Подъехав к реке, они встретили группу индейцев навахо. Поговорили и разошлись – и тут раздались выстрелы. Финну пуля попала в грудь, и, ослепленный солнцем, он не увидел, как Уэзерилл упал, сраженный насмерть. Так погиб от рук недобрых навахо честнейшей души человек, самый знаменитый «охотник за горшками» с Дикого Запада. О том, как его встретили на том свете индейцы анасази, чьим именем он любил себя называть, петь, пожалуй, не стоит.

Однако вернемся в Меса-Верде. Всякий, кто впервые видит «Скальный дворец», остается очарованным им на всю жизнь. Когда наша маленькая экспедиция подошла к краю каньона и перед нами открылась изумительная панорама этого влепленного в гору селения, мы по достоинству оценили описание, сделанное английским археологом Жакетт Хоукс: «Мы мчались с захватывающей дух скоростью через лес. Все казалось спокойным и однотонным. Как вдруг мы оказались у края глубокого каньона. Земля перед нами разверзлась. Отвесные стены верхней части обрыва были сложены из желтых и коричневых слоев песчаника. Внизу они отступали крутыми скатами, темными от покрывавшей их растительности. Эта так неожиданно открывшаяся величественная картина была сама по себе восхитительна. Но там, на противоположной стороне каньона, к тому же находился висящий в воздухе город. Маленький, бледно-золотистый город с башнями и домами, которые открывала нам широкая овальная пещера в скалах. Темные вершины пихт поднимались к самому подножию домов. Густая тень пещеры оттеняла город огромной дугой. Но фасады домов и башен стояли залитые солнечным светом. Их мельчайшие уголки были высвечены, а двери и окна выступали словно черные как смоль четырехугольники. Обрыв каньона походил на камень с тончайшим изображением, врезанным в скошенную овальную поверхность. Известняки вздымались отвесно вверх – к лесу, к бескрайней синеве неба. Там, по ту сторону обрыва, внизу, золотистый город выглядел бесконечно далеким, таким прозрачным и мирным в своей каменной оправе, что воспринимался как сон или мираж, возникший в пустыне».

Илл. 31. Каньон Меса-Верде на стыке «Четырех углов». Удастся ли доказать, что это чудное убежище и было легендарной прародиной древних мезоамериканцев?

Все было именно так. Все казалось чем-то нереальным, ожившей легендой.

Но особенно мистически выглядели вороны. Это были огромные черные птицы, которые могут существовать только в индейских мифах. Они расположились с противоположной стороны каньона, прямо напротив нас, и, казалось, находились совсем близко. Наступали сумерки, и было изумительно тихо. Вороны сидели на деревьях и неторопливо переговаривались. Было ощущение, что мы присутствуем на собрании какого-то неизвестного народа, слышим, как участники разговаривают на своем языке, но ничего не понимаем и только судим о характере беседы по интонациям. Правда, моментами складывалось впечатление, что еще чуть-чуть – и все станет понятно. Странное явление – сумерки…

Вообще акустика в каньоне изумительная. Стоя наверху, можно не повышая голоса переговариваться с находящимся на территории скального дворца рэйнджером. (Рэйнджер в США – это не обязательно «крутой Уокер». Это может быть обыкновенный смотритель в национальном парке.)

Шеф спускаться внутрь каньона не стал. Он уселся наверху, на смотровой площадке, и, как обычно, остался в одиночестве наслаждаться приобщенностью к древности, рисуя себе картины далеких событий, примеряя к Меса-Верде образ мифической прародины майя. Правда, пока мы бродили по руинам, он успел обнаружить, что на камнях, из которых была сложена смотровая площадка, проглядывают покрытые мхом петроглифы! Камни для строительства, по всей видимости, были взяты где-то поблизости, и никому и в голову не пришло осматривать их. Тиахога по прозвищу, данному ей шефом, «Бешеная Дакотка» пришла в такой бурный восторг, что на петроглифы – углубления в форме ступни – сбежались смотреть все рэйнджеры.

Итак, что же такое поселения Меса-Верде? Больше всего они сравнимы с ласточкиными гнездами. Анасази выбирали ниши в отвесных стенах каньонов и начинали, приспосабливаясь к естественным углублениям, заполнять их постройками. Иногда такие поселения находились близко от дна каньона, а иногда несколько построек оказывались влепленными высоко на обрыве в щель между скальными породами. К наиболее крупным и известным относятся такие поселения, как «Скальный дворец», «Скальный дом двух историй», «Дом с балконом», «Дом среди елей».

Для строительства использовались шлифованные блоки известняка, скреплявшиеся глиной. Строительство велось постепенно. При этом задняя часть, где щель между полом и потолком пещеры-навеса образует протяженное пустое пространство, слишком низкое для постройки жилища, использовалось в качестве хозяйственных помещений. В этих естественных пустотах, как правило, складывали мусор или устраивали насесты для индюков. Примыкавшие к хозяйственному пространству задние комнаты, не имевшие доступа света и воздуха, использовались в качестве хранилищ запасов. Далее следовали прямоугольные, прилепленные одна к другой постройки, иногда образовывавшие несколько этажей. Там, где позволяла высота ниши, выстраивались чуть заужавшиеся кверху башни. Этажные перекрытия выполнялись с помощью деревянных балок, концы которых торчали из стен. Предполагается, что на некоторых из них крепились дополнительные навесные пристройки в виде балконов. Об этом свидетельствуют сохранившиеся дверные проемы «в никуда». Между «этажами» ставились деревянные переносные лестницы. Дома имели прямоугольные окна, а дверные проемы были трапециевидной или Т-образной формы. На переднем крае комплекса, на каменных платформах, располагались круглые полуподземные кивы. В древности они были крытыми и предназначались для проведения религиозных обрядов. В «Скальном дворце», например, насчитывается 200 комнат и 23 кивы. Археологи считают, что избыточное количество кив в этом комплексе может указывать на его особое ритуальное значение среди прочих поселков Меса-Верде. Каньон со «Скальным дворцом» в древние времена был практически недоступен для того, кто не знал, где расположен вход. Кроме того, этот единственный вход хорошо охранялся. А альпинистов, способных незаметно преодолеть несколько десятков метров отвесной скалы, в те времена, наверное, было немного.

Илл. 32. Меса-Верде. Дом Квадратной башни. XIII в.

Ковбоя Уэзерилла, втянувшего всю семью в обследование древних руин и заплатившего за это собственной жизнью, можно понять. Археологические исследования так же заразительны, как собирание грибов. В какой-то момент человеком овладевает азарт, ему начинает казаться, что еще чуть-чуть – и он найдет что-то очень особенное… Чаще всего так и выходит.

Тщательно обследуя руины, Уэзерилл однажды обнаружил в одном из строений Меса-Верде древнее погребение. Отодвинув большой валун, закрывавший дверной проем, и проломив внутреннюю стену, он оказался в помещении, которое показалось ему гробницей воинов анасази.

На земле лежали пять скелетов. На их черепа были аккуратно уложены 17 стрел. Между черепами стояли четыре высоких сосуда. Самый крупный скелет располагался на циновке. По одну сторону от него лежал лук, по другую стояли чаша и корзина изумительной красоты. Неподалеку лежал полый жезл длиной около 15 см с костяным наконечником и очень тяжелый лук. Тетива, сделанная из двух сплетенных вместе сухожилий, была, по словам ковбоя, «толще, чем карандаш».

Дон Ватсон, написавший подробнейшую книгу о жизни в Меса-Верде, собрал все сведения о жизни и смерти обитателей этих мест. Вот как рисуется из этих данных посмертная участь анасази.

Подготовка к погребению начиналась почти стразу после смерти человека. Ему обмывали тело и мыли волосы. Руки складывались на груди и связывались вместе в фиксированной позиции. Ноги подгибались. Связанное в скорченном положении тело заворачивалось в хлопковую ткань, а затем в перьевое покрывало. Наконец, сверток оборачивали циновкой и помещали в погребение.

Илл. 33. Олени в Меса-Верде бродят по дорожкам, иногда отбиваясь от слишком назойливых туристов

Илл. 34. Меса-Верде – столовая гора, давшая название парку и каньону

После того как выкапывалась или подбиралась могильная яма, туда помещалось закутанное тело в сопровождении инвентаря: украшений, оружия, орудий и др. Засыпав могилу землей и камнями, участники обряда возвращались домой и совершали «самоочищение» – мыли волосы, вызывали у себя рвоту, окуривали дымом одежду.

Могильники и погребения могли располагаться в разных местах. При хорошей погоде умершие могли быть погребены или на поверхности столовой горы, или где-либо в каньоне, в ущелье или нише. Иногда мертвых хоронили, просто засунув труп в первую попавшуюся щель в скальном грунте или в яму под крупным валуном, не заботясь ни о положении тела, ни об инвентаре. В условиях скальных пород и твердой, особенно зимой, почвы подобное решение проблемы с покойниками было естественным.

Встречаются и коллективные захоронения в центральной части пещер (гротов). Так, 92 скелета были извлечены в начале археологических работ с глубины от 1,40 до 2,10 м. А еще три скелета располагались в слое от 60 до 90 см.

Во время зимних холодов, когда грунт промерзал и был покрыт снегом, могилы часто рылись в больших, накапливавшихся веками мусорных кучах, насыщенных золой, располагавшихся прямо напротив заселенных скальных жилищ.

В некоторых случаях покойник замуровывался в пустом доме или закапывался в хозяйственном помещении в задней части пещеры-навеса. Помещенное в это пространство тело закапывалось таким великолепным сухим материалом, как зола, пыль, кукурузные початки, индюшиные перья. В подобных условиях влага быстро поглощалась, и тело таким образом ненамеренно мумифицировалось.

В течение трех дней душа умершего не уходила далеко от тела, и потому родственники каждое утро приносили ему еду и воду. На рассвете четвертого дня душа покидала тело и отправлялась к Матери-Земле, в потусторонний мир, и оставалась там некоторое время. После окончательного ухода души родственники опять проходили очищение и с этого времени старались не говорить и не думать об умершем, чтобы не навлечь на себя бед и болезней.

Обсуждая вероятность того, что именно отсюда могли некогда уходить предки древних майя, мы брели по дорожке меж деревьев… и вдруг прямо на нас вышли олени. Большой олень подошел совсем близко и хитро взглянул на невероятно довольного шефа. Вслед за первым оленем показалось еще несколько. Оленье семейство дружно вытаптывало газон, несмотря на запретительные надписи. Я достала верный «Зенит» и начала отщелкивать кадры, подходя все ближе и ближе к этим красивым животным. И тут меня остановил рэйнджер: оказывается, испугавшись или обороняясь, олени способны, встав на задние ноги, забить передними копытами человека насмерть! И такие случаи нападений уже были. Мой съемочный пыл сразу же охладел, а олени, поняв, что развлечение отменяется, развернулись и неторопливо ушли в лес. Шеф достал сигареты и демонстративно закурил на виду у постных американцев. Драться с оленями, слава богу, не пришлось. Но их наглость изумляла. Рейнджер пояснил, что, следуя программе восстановления естественного биологического состояния парка, было решено восстановить поголовье оленей. И тут я вспомнила душераздирающую историю, которую когда-то вычитала у Керама, о попытке разведения в парке индюков – единственной домашней птицы индейцев. Этот эксперимент обернулся настоящим бедствием для местного населения, и ликвидация его последствий потребовала огромных сил и средств[2].

Илл. 35. Поселение Таос. Так называемый «Северный дом». XIV в.

Мне стало ясно, что, расправившись с индюками, местные зоологи не оставили светлую идею о воссоздании древней гармонии в современных условиях. Только теперь они выбрали себе объект покрупнее. Я убрала подальше «Зенит» и с ужасом представила, в какое веселое родео здесь может превратиться через некоторое время война с обнаглевшими не меньше индюков оленями.

Уезжали мы из Меса-Верде с чувством выполненного долга, еще больше уверившись в своей гипотезе: именно здесь могла быть прародина «оленных» людей. Остается только найти поселения возрастом в 5–6 тысяч лет. Как говорил шеф, «осталось всего ничего: начать и кончить».

Каньон Шелли расположен на северо-востоке Аризоны, к юго-западу от Меса Верде. Можно сказать, что каньон Чако, Меса-Верде и каньон Шелли образуют правильный треугольник на территории «Четырех углов». Сейчас здесь обитают навахо, а раньше также жили анасази и строили точно такие же «ласточкины гнезда» в скальных нишах, как и в Меса-Верде. Скальный поселок, названый «Белым домом», гнездится практически в центральной части каньона, в узкой нише, над которой нависает чудовищной высоты вертикальная стена каньона. Другой поселок носит название «Дом антилоп». Всего еще в 20–30 годы XX века было обнаружено более сотни разных построек. Здесь же, в каньоне Шелли, найдено одно из любопытнейших погребений анасази – так называемая «Могила ткача».

Пожилой человек был похоронен у подножия стены каньона. Его тело находилось в эмбриональном положении. Седые волосы были собраны в хвост. Покойник был покрыт накидкой, сделанной из пуха золотистого орла (Aquila chrysaetos), и еще двумя хлопчатобумажными одеялами, одно из которых, вытканное около тысячи лет назад, выглядело совершенно новым. На груди лежал початок маиса.

Родные и близкие не поскупились, снаряжая умершего в столь дальний путь. Обилие предметов, окружавших тело, свидетельствовало о высоком социальном статусе покойника. Вместе с большим, мощным луком и единственной стрелой с деревянным наконечником в могиле находилось пять глиняных кувшинов и четыре плетеные корзины. В них содержались орехи пинии, фасоль, соль и маис во всевозможных видах – в початках, в зернах и уже приготовленный для еды. Но самыми неожиданными находками оказались толстые мотки пряжи и деревянное веретено. Поскольку обычно в погребения кладут орудия труда умерших, поначалу было высказано предположение, что именно этим ремеслом и занимался погребенный. Так появилось название «Могила ткача». Однако уж слишком богат был набор предметов для обычного ремесленника. Кроме того, присутствие лука также заставляло усомниться в том, что это был древний индейский Версаче. Кем же в самом деле был этот пожилой богатый человек, продолжает оставаться загадкой.

На севере комплекса каньона Шелли расположен «Каньон мертвеца», в котором были обнаружены две пещеры, получившие не менее жуткие названия: «Пещера мумий» и «Пещера резни».

«Пещера мумий» расположена на высоте 30 м над усеянной камнями и мусором древней тропой в каньоне. Поблизости находилось большое скальное жилище, относящееся к культуре Анасази. Особое впечатление производит 15-комнатная постройка, украшенная трехэтажной башней. Нетрудно предположить, что обнаружение этой пещеры стало настоящим праздником для местных археологов: высохших человеческих тел здесь было обнаружено больше, чем обычных скелетов. На первые мумифицированные человеческие останки исследователи натолкнулись еще в XIX веке.

Некоторые захоронения выглядели вполне пристойно. Например, погребение мужчины, умершего в IX или X веке. Рядом с ним были положены четыре копьеметалки (атлатля), корзины, сандалии, моток человеческих волос, куски кремня и четыре флейты.

Но другие были очень странными и вызвали у археологов немало вопросов. Самым неожиданным оказалось захоронение в Тсеахатсо, неподалеку от пещеры. Оно находилось в вырытой могильной яме, выстланной травой. Жена и коллега археолога Эрла Морриса так описывает эту находку: «На дне могилы на чистой подстилке из травы лежали предплечья и кисти обеих рук взрослого человека. Кости удерживались вместе сохранившимися сухожилиями. Ладони рук были обращены вверх. И это было все, что удалось там найти из частей человеческого тела. Отрезанные локти соприкасались со стенками могилы. Два углубления по другую сторону разделявшей их стенки были пусты. Это доказывало, что захоронение в том виде, как оно было обнаружено, было нетронутым. Более того, в нем имелась похоронная утварь. И здесь проявилась почти комическая сторона этого обстоятельства. Провожая эти руки в последний путь, кто-то заботливо положил им в дорогу видневшиеся из-под земли две пары великолепно сплетенных сандалий, украшенных красным и черным орнаментом. Поверх сандалий лежали три ожерелья. Два из них имели подвески из раковины морского моллюска галиотиса, тогда как третье являлось единственным в своем роде произведением мастера. Оно состояло из 18 колец, сделанных из раковин. Каждое кольцо имело в диаметре 7,5 см и было так закреплено на ремешке, что немного заходило на следующее. Украшение было чрезвычайно красиво. Кроме того, там находилась корзинка, доверху наполненная продолговатыми, имевшими форму полумесяца жемчужинами, еще одна корзина большего размера, которая прикрывала собой все находящиеся в могиле предметы, и, наконец, самое бессмысленное, что можно придумать, – гигантская каменная трубка. Сандалии без ног, ожерелье без шеи и курительная трубка безо рта – воистину какая-то чертовщина». Остальные части тела этого явно знатного персонажа найти не удалось, и загадка странного погребения так и осталась неразгаданной.

Но эта загадка не была единственной. Вскоре было обнаружено, пожалуй, еще более жуткое погребение с трупами 18 младенцев. Четверо из них были уложены в корзину, а остальные располагались поверх этой корзины. Видимых следов насилия не было обнаружено. Что произошло в те далекие времена? Естественно, что на ум в первую очередь приходит версия о внезапной эпидемии. Но не исключено, что дети могли быть отравлены каким-либо ядом – и тогда перед нами следы американской версии «избиения младенцев», подробности которой, мы, наверное, уже никогда не узнаем.

Надо заметить, что средняя продолжительность жизни индейца юго-запада не превышала в те времена 30 лет. Даже в середине XX века она составляла всего 40 лет, тогда как у белых американцев в среднем равнялась 60 годам. И виной тому были не только постоянные войны, но и тяжелые условия жизни, усугублявшие развитие многочисленных болезней. Целый букет таких болезней был обнаружен у одной из мумий, найденной в 1931 году все тем же Эрлом Моррисом. Археолог отправил древнего покойника патологоанатому Рою Моуди и получил заключение:

«Создается впечатление, что умерший является мужчиной примерно 27 лет, который страдал тремя различными болезнями.

Во-первых, у него имелся зигзагообразный пролом лба с рваными краями, который чудом не задел мозг. Эта рана инфицировалась и на протяжении многих недель гноилась. И это не удивительно, поскольку дезинфицирующие средства были в то время совершенно неизвестны. В конце концов она зарубцевалась и покрылась плотным белым шрамом.

Во-вторых, его зубы находились в ужасном состоянии. Он страдал кариесом, воспалением десен и внутренних тканей зубов. Все это, вместе взятое, должно было причинять ему нестерпимую боль, однако в сравнении с другими его заболеваниями было малозначительным.

В-третьих, он страдал ужасным заболеванием, при котором кости, включая костный мозг, постепенно заменялись волокнистой тканью. Хотя это заболевание началось у него после окончания роста, одна из его крупных тяжелых бедренных костей заметно выгнулась, а другие кости начали разрушаться и гнить в живом теле».

Сначала доктор Моуди пришел к выводу, что несчастный умер от воспаления легких. Однако дополнительные обследования изменили диагноз: «смерть могла наступить в результате заражения крови, вызванного многочисленными канцероподобными язвами».

Вот вам и чистая окружающая среда и натуральные продукты!

Резервация Акома находится в графстве Сибола штата Нью-Мексико. Здесь проживают индейцы зуни, или суни, также принадлежащие к культуре пуэбло. Как и большинство коренного населения США, они зарабатывают на жизнь своей культурной самобытностью и размещением казино на принадлежащих им землях.

Примечательно, что топоним «Сибола» имеет древнее мексиканское происхождение и является обозначением мифической прародины, именовавшейся «Семь Пещер», «Семь Оставленных Домов», «Семь Ущелий», «Сигуан», «Сивола». Топоним остался в этих местах от первых экспедиций испанцев, отправившихся на поиски сокровищ прародины индейцев. Нужно отметить, что в большинстве своем они добрались-таки до селений предков майя – но в прямом для индейцев смысле: обретя здесь свою смерть.

Итак, центром резервации Акома является столовая гора с этим же названием, на которой в период колониальных захватов укрывались индейцы суни. Гора с вертикальными склонами имела один-единственный и весьма сложный доступ на вершину и оказалась неплохим убежищем. Времена давно изменились, а индейцы продолжают жить на своей горе, стараясь сохранять старые традиции. Долгое время жизнь эта была весьма сурова, пока где-то в 70–80-х годах им не улыбнулась американская удача – съемки фильма об индейцах. И тут совет общины заломил Голливуду такую цену, что у суни, как у кота Матроскина на даче, началась совсем новая жизнь. Гора была объявлена живым музеем, у подножия поставлены офисы, а по оставленной киношниками дороге пустили единственный автобус. «Своим ходом» на гору никого не пускают, а за обязательную экскурсию по поселку и проезд на автобусе берут приличную мзду. За разрешение фотографировать также надо платить; за съемки внешнего вида местной церкви – плата отдельная. Если в кадр попадает житель селения, он вправе потребовать у фотографа 10 долларов за свой алчный образ. (Вдохновленный примером индейцев, шеф радостно затребовал эту сумму и с меня, когда я стала его фотографировать на фоне поселка. Этот портрет стал единственным, где великий специалист по индейским культурам запечатлен смеющимся.)

Сам же поселок производит странное впечатление: посреди горы стоят традиционные бурые мазанки, а по краям, у самого обрыва, плотным кольцом вкривь и вкось торчат белые, напоминающие выброшенные холодильники, предметы – туалеты. Посредине поселка, как водится, располагаются точки продажи сувениров.

«Местные» промыслы представлены выполненными в традиционном стиле керамическими изделиями: черно-белыми фигурками животных, вазочками и т. д. Предполагается, что их изготовляют здесь же народные умельцы, хранящие секреты древних мастеров. Правда, уже вернувшись в Москву и рассмотрев добытые за такие деньги фигурки, я с удивлением обнаружила, что изолировавшие себя от контактов с европейцами и кичащиеся самобытностью индейцы суни носят весьма странные для аборигенов фамилии. Имена авторов напоминали скорее участников столичного художественного салона: Эстеван, Мюллер и т. п.

Однако все отрицательные впечатления об индейской обираловке для нас компенсировались одним-единственным наблюдением: месторасположением кив. Скальный грунт столовой горы не позволяет суни вести подземные работы – поэтому и туалеты здесь расположены так причудливо. Но если места общественного пользования традиционно заняли пространства вокруг селения, то с сакральным пространством – кивами – все обстояло гораздо сложнее. Кивы по определению должны были находиться под землей, хотя бы наполовину. И для этого древние жители Акомы придумали изумительный архитектурный прием: они стали строить крытые выгородки в виде коробок-этажей. Участник церемонии должен был подниматься по приставной деревянной лестнице на крышу такой «коробки», а потом уже через отверстие в плоской крыше спускаться вниз, в киву, расположенную внутри конструкции. Таким образом «пещера-прародина» рода, хотя и располагалась на вершине скальной горы, все равно оказывалась «внизу». Мертвых обитатели этого современного селения хоронили и хоронят под горой.

Современные методы исследований позволяют получить интереснейшие сведения об индейцах древних селений. Так, например, несколько лет назад был начат проект по выявлению возможной системы родства, существовавшей в одной из групп суни в селении Хавикку.

Тодд Хоуэлл и Кейт Кинтай выбрали один из родовых могильников и начали сопоставлять биологические показатели мужских и женских скелетов. Основываясь на анализе характеристик зубов, они пришли к выводу, что женские экземпляры выглядят генетически более однородными, нежели мужские. Этот результат позволил сделать вывод о том, что у суни существовал матрилокальный принцип поселения, то есть мужчины приходили селиться к женам.

Илл. 36. Ю.В. Кнорозов в Акоме

Кроме того, было установлено, что сопроводительный инвентарь, который раньше ошибочно определяли как относящийся к элитным погребениям мужчин, на самом деле является женским!

В женских захоронениях встречается стандартный набор предметов: перья, обработанные камни, деревянные гребни, костяные иглы, сосновые орешки, кольца для пальцев рук. Преимущественно в женских погребениях можно встретить и такие предметы, как мано для растирания зерна (из всех захоронений, где этот предмет встречался, 93 % были женскими), метате-зернотерка (92 %), кора (89 %), корзины (83 %) и безоар (88 %).

Безоар — это особый культовый предмет в древних охотничьих культурах. Его называют также оленьим желудочным камнем, поскольку безоар представляет собой спрессованный комок из непереваренных волокон, образованный при попадании постороннего предмета в желудок жвачных. На вид он действительно походит на округлый крепкий и довольно красивый камень. Главный врач Московского зоопарка Александр Александрович Хуторянский собрал интереснейшую коллекцию необычных извлеченных из животных предметов, среди которых есть и безоары.

В погребениях суни безоар чаще всего встречается около женской головы, часто в сочетании с гребнем. Можно предположить, что этот редкий предмет имел не только магический смысл, но и использовался в качестве головного украшения.

А у индейцев майя безоар почитался как волшебный камень, с которым связаны таинственные легенды. Считалось, что этот камень дарится предком-оленем охотнику, чтобы принести ему удачу. Однако по первому же требованию его следует оленьему предку вернуть. У майя, которые, даже будучи земледельцами, считали себя «людьми оленя», эта безоаровая традиция явно имеет архаические корни. И при этом безоар является «мужским» камнем.

Магический олений камень относится к чрезвычайно древним охотничьим традициям американских индейцев, и, может быть, он когда-нибудь поможет разгадать тайну прародины майя.

Однако пока вернемся к североамериканским индейцам.

Наверное, все хотя бы краем уха слышали о гигантских рисунках в перуанской пустыне Наска. Однако мало кому известно, что схожие рисунки были обнаружены и на севере Американского континента. Эта история произошла в 30-е годы XX столетия, когда авиация все активнее входила в повседневную жизнь. Достаточно детально она была описана Лео Дойелем в книге «Полет в прошлое».

Жарким днем лета 1932 года пилот Джордж Палмер, в очередной раз направляясь из Лас-Вегаса в Блайт, пролетал над столовыми горами низовий реки Колорадо в штате Калифорния. Надо заметить, что в те времена, когда техника была не столь надежна, а высота и скорость не так велики, у летчиков было принято присматривать площадки для экстренных посадок. Вот и в тот день Джордж Палмер кружил на небольшой скорости над плоскими горами, рассматривая достаточно тоскливый ландшафт. И вдруг с высоты 1500 м он заметил странную картину: на пустынной равнине раскинулась гигантская фигура человека, рядом с которой просматривалось некое четвероногое существо! Через некоторое время летчик вернулся на это место уже с фотокамерой и сфотографировал странный рисунок. Фотографию он показал сотрудникам музея в Лос-Анжелесе, которые сразу же заинтересовались неожиданной находкой. К счастью, куратор музея Артур Вудворд знал, что не так давно военные проводили аэрофотосъемки в Южной Аризоне «с целью изучения древней оросительной системы». Он сумел организовать специальную экспедицию для изучения рисунков на земле (геоглифов), обнаруженных Палмером.

Так были найдены еще два изображения. Одно из них, так же как и первое, передавало фигуру человека, а другое представляло целую композицию: человек, похожая на кабачок грустная зверушка с копытами и свернутая спиралью змея. В одном случае фигура человека была замкнута в широкий круг. Ученые предположили, что это был круг для ритуальных танцев при проведении индейских церемоний.

Как технически были выполнены эти рисунки? В этом отношении они являлись «близнецами» рисунков древних перуанцев, также выполненных на поверхностях столовых гор. Индейцы очищали будущее изображение от черно-коричневого щебня. Этот грунт содержал железо-марганцевые смеси, окислявшиеся под каталитическим воздействием лишайников. При снятии верхнего слоя открывалась светлая поверхность. При этом темный грунт складывался в виде валиков по краям светлых участков, что подчеркивало изображение и цветом, и рельефом. Эту технику иногда называют «интальо». Рисунки Калифорнии, как и Наски, были столь велики, что с земли разглядеть их попросту невозможно.

Исследования геоглифов Аризоны привели Вудворда к неожиданному выводу: памятники такого типа не уникальны и встречаются на юго-западе США достаточно часто. Их давно обнаружили вдали от Блайта, еще ниже по течению Колорадо. Вудворд писал: «Таинственный скальный „лабиринт“ занимает многие акры бесплодной земли. Он состоит из параллельных полос, обрамленных валиками из собранных с них мелких камней. Точно таким же способом создан и странный пиктограф. Его называют „Мазе мохаве“, однако индейцы мохаве отрицают свою причастность к его строительству и вообще не знают имени строителей. Когда-то, примерно в 1888–1892 годах, здесь, говорят, были две гигантские человеческие фигуры, составлявшие одно целое с „лабиринтом“. Однако железнодорожные подрядчики, прокладывавшие через пустыню новую линию, посчитали, что им выгоднее провести ее через это древнее творение аборигенов, и человеческие фигуры были разрушены».

Илл. 37. Гигантский геоглиф в Калифорнии

В течение 10 лет геоглифы Аризоны продолжали оставаться объектом исследований энтузиастов. Удивительно, но если в первые годы Второй мировой войны военное ведомство США успело сделать несколько десятков тысяч аэрофотоснимков территории Перу (!), то своя собственная территория, по всей видимости, никакого интереса для них не представляла. Все тот же Лео Дойель описывает: «В 1943 году, через 10 лет после открытия Палмера, генерал Генри X. Арнольд, главнокомандующий ВВС США во время Второй мировой войны, сопровождал генерала Джорджа Маршалла, главу штаба американской армии, в инспекционном полете над нижним течением Колорадо. Арнольд спросил генерала, видел ли он когда-нибудь гигантские изображения в окрестностях Блайта. Маршалл ответил, что не видел и даже не слышал, но очень хотел бы на них взглянуть. Тогда Арнольд изменил курс полета и направился к холмам Блайта». Много лет спустя Маршалл писал: «Перед нами возникли щебневые изображения, какие видели лишь немногие, – простые по очертаниям, детские по рисунку, но такие грандиозные по размерам, что у нас захватило дух».

И только в 1951 году тайной геоглифов Аризоны занялась специальная экспедиция Национального географического общества и Смитсоновского института. Возглавил ее почему-то специалист по австралийскому палеолиту Фрэнк Зецлер, бывший главным куратором отдела антропологии Национального музея в Вашингтоне. На сей раз ВВС США предоставили ученым вертолет и летающую лодку «Каталина». В результате удалось существенно расширить список известных гигантских рисунков.

Определить возраст подобных сооружений крайне трудно. Радиоуглеродный анализ делается по органическим веществам – дереву, углю и т. д. Кроме того, эти останки не должны соприкасаться с открытым воздухом – это существенно влияет на качество анализа и результаты. Определяется возраст памятника и по стилю и качеству изготовленных человеком предметов, находящихся в культурных слоях. Лучше всего это делается по керамике. Памятники подобного типа обычно изучаются археоастрономами: благодаря замерам направлений линий, соответствующих положениям солнца, они могут вычислить примерную дату их создания. В Аризоне не удалось обнаружить ни органических останков, ни керамических изделий. Нет и достоверных астрономических исследований этого памятника.

Ученые попытались обратиться к мифам аборигенов, чтобы хоть как-то объяснить появление этих рисунков, но и здесь их постигла неудача. В легендах местных индейцев не сохранилось никаких упоминаний о создателях странных фигур. Изучение литературных источников привело ученых в долину Хилы (там же, в Аризоне), где в начале столетия было обнаружено изображение еще одного «гуманоида», про которого, как оказалось, индейцы пимо вспоминают в своих легендах. По их мнению, это портрет зловредной людоедки по имени Ха-ак, которую некогда убил ее собственный брат-герой. Однако совершенно очевидно, что эта легенда возникла уже после создания странной фигуры, из необходимости как-то объяснить ее появление. И фигуру создали совсем не пима, принадлежавшие к юто-астекской ветви, а какой-то другой народ, живший до них на этих землях. Просто это изображение доступно наблюдению, и его заметили создатели легенды, придя на земли долины Хила.

Тем не менее, Зецлер решил, что миф о чудовище передали индейцам пимо племена, говорящие на языке юмано и принадлежащие к ветви на-дене. Кроме того, он интерпретировал мелкое четвероногое и хвостатое животное как лошадь. А поскольку американские лошади вымерли около 10 тысяч лет до н. э., то изображение в пустыне Аризоны, с точки зрения специалиста по австралийскому палеолиту, могло возникнуть только с появлением на континенте европейцев! Удивительно, но загадки своей собственной истории, а вернее, истории коренных жителей своей страны американцев почти не интересуют.

Итак, приходится констатировать, что загадка геоглифов Палмера так и остается неразгаданной.

Название этой главы должно несколько удивить читателя. Как сказал бы шеф: «Причем тут Ленин и старые галоши?» Однако не следует торопиться с выводами. Дело в том, что изучение социального строя групп индейцев, о которых пойдет рассказ в этой главе, привело к поистине революционному открытию в области изучения человеческого общества как системы. Американский антрополог Л.Г. Морган в 1877 году опубликовал замечательную работу под названием «Древнее общество, или Исследование направлений человеческого прогресса от дикости через варварство к цивилизации». Она настолько вдохновила (или, как модно сейчас говорить, «спровоцировала состояние инсайта») Ф. Энгельса, что уже в 1884 году появилась его ставшая культовой книга «Происхождение семьи, частной собственности и государства». Энгельс безошибочно определил главное достоинство работы Моргана: она вводила в научный оборот материалы по социальному устройству народов региона, развивавшихся изолированно от Старого Света и имевших собственную историю. Все это позволило Энгельсу сделать выводы на уровне целостной теории общечеловеческого развития, исключая обычные схемы культурных влияний и заимствований внутри привычной для Европы историко-культурной системы. О том, как это гениальное открытие было использовано в практических целях, будет рассказано в конце главы. А сейчас поговорим об индейцах северных районов Северной Америки, создавших свою замечательную социальную организацию.

Ученые выделяют несколько «культурных ареалов», существовавших к моменту «встречи двух культур». По самым приблизительным подсчетам, эту часть материка к моменту появления европейцев населяло около миллиона человек. Но это не означало, что на континенте имелись свободные земли. При экстенсивном ведении примитивного хозяйства охотников-собирателей и мотыжных земледельцев требовались большие пространства, поскольку «простые потребители» объедают огромные территории не хуже саранчи. Собственно, развитие всей цивилизации (организованной в отдельные культуры) идет по пути фиксации территории путем оптимизации потребления и воспроизводства ее ресурсов. Те, кому не удается усовершенствовать этот процесс, вынуждены постоянно менять территории, что не может происходить бесконечно, или же вымирают, становясь закономерными жертвами биосоциального естественного отбора и освобождая свои земли для того, кто в конечном счете оказался более сообразительным и приспособленным. Войны в этих случаях становятся способами демонстрации степени приспособленности группы к реально сложившимся условиям.

Итак, какая картина сложилась в северной части американского континента к моменту появления испанцев? О народах, достигших сравнительно высокого уровня развития, мы уже говорили в предыдущих главах. А сейчас рассмотрим, как жило большинство населения Северной Америки и каков был их вклад в общемировую культуру.

Илл. 38. Иглу – традиционное жилище обитателей Крайнего Севера. На фотографии изображен один из эскимосских вариантов снежного дома, возводимого из обледенелых снежных блоков

Во-первых, среди индейских групп Северной Америки многие являются потомками наиболее поздних волн заселения континента через Берингов пролив и потому даже до сих пор имеют достаточно тесное генетическое родство с коренным населением Сибири и Азии. Именно они сохраняют мировоззренческие представления и обрядовую практику, в той или иной степени связанные с сибирскими. Кроме того, надо упомянуть и еще одну интересную закономерность, подмеченную «бабушкой» отечественной американистики Ю.П. Аверкиевой в работе «Индейцы Северной Америки». Будучи женой советского дипломата, Юлия Павловна долго жила в США, и ей посчастливилось работать вместе с великим американским антропологом Францем Боасом. Изучая жизнь различных североамериканских индейцев, она подметила, что там, где самостоятельно не был достигнут высокий уровень цивилизации, «мировоззренческие комплексы даже неродственных групп, как правило, не отличаются принципиальным разнообразием и следуют достаточно единообразной схеме». Это, безусловно, так и хорошо видно на примере большинства североамериканских племен. Но в этом разделе мы постараемся рассмотреть основные группы, выделяемые по хозяйственному признаку – так, как это сделано в учебнике по этнографии. Безусловно, трудно реконструировать с достаточной долей вероятности тот образ жизни, который вели далекие предки современных индейцев не то что тысячи, но даже 500 лет назад. Однако большинство традиций, особенно в обществах подобного уровня развития, сохраняются на протяжении многих и многих столетий.

На обширных пространствах арктического побережья от Аляски до Гренландии жили (и продолжают жить) группы эскимосов. Традиционно большая часть эскимосских групп находится в почти полной изоляции от остальных. Считается, что данная арктическая культура сформировалась к IV тысячелетию до н. э. или даже раньше. Эскимосы создали хорошо приспособленный к местным условиям тип хозяйства, в основе которого лежат морская и сухопутная охота и рыболовство. Круглый год добывались морские животные (тюлени и моржи), на которых охотились летом с лодок, а зимой на льду у лунок. Использовалось все: мясо и жир шли в пищу, шкуры – на изготовление обуви, одежды, лодок, жилищ, а кость – для выделывания орудий охоты и обработки добычи. В летний сезон охотились и на сухопутных животных: медведей, оленей, быков, пушных зверей, водоплавающую птицу. К мясу добавляли свежие и сухие ягоды, коренья и растения. Естественно, что пик собирательства приходился на лето.

Эскимосы пользовались лодками двух типов – мужскими и женскими. Мужской одиночный каяк использовался для охоты, а женская грузовая лодка с несколькими гребцами, точнее, гребчихами, служила для перевоза добычи и переездов. Плавать эскимосы не умели – это вообще сложно в ледяной воде приполярных широт. Рыбу эти северяне лучили острогами и били из луков, а также устраивали запруды.

Для каждого времени года и, соответственно, рода занятий существовал и свой тип поселения. Летом община распадалась на мелкие группы, которые уходили от побережья и расселялись подальше друг от друга. Жильем служил чум, крытый шкурами. Зимние стойбища были большими. На смену временному чуму приходила основательно обустроенная землянка, в которой могли селиться одновременно несколько семей. Чтобы уменьшить попадание холодного воздуха, вход делался длинным и невысоким. Внутри устанавливались нары, на пол укладывались шкуры. В каменные светильники наливался жир нерпы и помещался фитиль из мха.

Известен и другой вариант зимнего жилища эскимосов под называнием иглу. Из блоков плотного снега складывался полусферический дом. Внутри он обвешивался оленьими шкурами для изоляции от ледяных стен.

Одежда эскимосов напоминает одежды наших северных народов, поскольку так же идеально приспособлена к суровым условиям севера. Рубаха с капюшоном и штаны шились из меха. Зимой использовался «двойной комплект одежды»: нижняя надевалась мехом внутрь, а верхняя – наружу. Меховые сапоги-мокасины подвязывались к поясу. Рукавицы также привязывались к рукавам, поскольку потеря рукавицы означала обморожение и утрату руки.

Любопытна социальная организация эскимосов, вызывающая постоянные дискуссии среди ученых. Дело в том, что группы эскимосов объединяются по семейному принципу, причем эти объединения могут формироваться как по мужской принципу, так и по женской линии. Общины живут на значительном удалении друг от друга и не стремятся к формированию сложных племенных структур. Можно сказать, что основная задача эскимосов – это физическое (биологическое) выживание в условиях чрезвычайно сурового климата. По всей видимости, именно такой тип отношений существовал в наиболее ранних человеческих коллективах. Тем не менее, внутри разрозненных семей и общин всегда существовало осознание внутреннего «этнического» единства. Эскимосы изредка, но наносили друг другу визиты, были в курсе происходящих на своей общей территории событий.

Мир духов у эскимосов всегда считался частью повседневной жизни, и потому основным героем в решении всех семейных и общинных проблем всегда был шаман.

Несколько иной хозяйственный уклад сложился на северо-западном побережье. Жизнь в этих местах была сытной. При этом можно выделить два различных между собой района: более северные территории, включая Алеутские острова, занимали алеуты; к югу, между заливом Якутата и рекой Колумбия, расселились группы разноязычных племен: тлинкиты, хайда, сэлиш и вакаши.

Обитатели северо-западного побережья занимались морским зверобойным промыслом и рыболовством – благо море и реки изобиловали рыбой, особенно в периоды нереста. Обилие рыбы позволяло ограничиваться пассивными способами лова: перегораживанием реки, ловушками, сетями и неводами. На пиршество стекались стада тюленей, котиков и моржей, которые сами становились добычей охотников. На них охотились с помощью гарпунов и копий, выходя в море на вместительных долбленых лодках. Кроме того, алеуты, как и эскимосы, пользовались и каяками. Добыча морских животных давала много шкур, мяса и жира. Особым объектом ловли была так называемая рыба-свеча.

Она была пропитана жиром настолько, что ее использовали в качестве долго горящего светильника. Запах, по всей видимости, местное население особенно не смущал. Алеуты жили скромнее своих южных соседей тлинкитов. Особенно разгуляться им не позволяли более суровые природные условия. Родовые группы обычно занимали один или несколько близлежащих островов.

Жители побережья занимались и сухопутной охотой, целью которой было получение шерсти. Еды было и без того много, поэтому животных лишь собирали в загонах и стригли. Из шерсти изготовляли красивые покрывала и накидки. Охотничье оружие традиционно делалось из дерева, камня и кости.

Именно эти индейцы подарили миру образ «тотемных столбов», отражавших родоплеменную структуру сообщества. Племя делилось на определенное число фратрий, состоявших, в свою очередь, из определенного числа родов.

Эта структура строго регламентировала заключение браков. Считалось, что каждый род происходил от того или иного животного-прапредка, которое считалось духом-покровителем, или тотемом. Подразумевается, что в племени изначально существовали две брачные группы, которые при постоянном увеличении численности населения подразделялись на идентичные, своего рода фрактальные подгруппы – фратрии и роды. Таким образом, количество родов в племени возрастало не хаотично, а по четкой схеме, например: (2)-4-8-16-(32). Большее количество родов практически не встречается.

Типовая структура племени тлинкитов

Таким образом, каждый тлинкит имел следующих духов-покровителей: Крыло Ворона, подчинявшееся Ворону, который подчинялся Волку. Главным же предком-покровителем был Олень. Но наиболее действенными считались те, что были ближе. Соответственно, вся эта вертикаль принадлежности и подчиненности выстраивалась в резном изображении на тотемном столбе, который выставлялся перед домом родовой общины. В таких домах могло жить несколько близкородственных семей по отцовской линии. Вместе с тем, во всем мире наиболее древним считается счет родства по материнской линии. Именно этим способом тлинкиты не только определяли своих родичей, но и традиционно наследовали имущество. Однако избыток продуктов приводил к тому, что в родовой общине выделялись особенно богатые индейцы – они-то постепенно и начинали распоряжаться в племенном совете. Способы укрепления влияния и давления на остальных общинников были традиционными – подкуп. Существовал даже такой экзотический праздник богатых, как потлач, когда устроитель обильно угощал приглашенных, а затем раздавал свои богатства более бедным сородичам, принадлежавшим другой, не своей, фратрии. Те, естественно, должны были «платить добром за услугу». Примечательно, что раздаваемые во время потлача дары назывались частями животного-тотема (мех, кожа, плоть) устроителя праздника и вручались исключительно гостям из чужой фратрии (своякам и шуринам). Потлач обычно устраивался в связи с поминками (кормление покойников), строительством нового дома и в честь детей.

Илл. 39. Тотемный столб индейцев северо-западного побережья. Это что-то вроде «книги записи гражданского состояния» древнего человека, где указаны все его родовые предки (животные) по восходящей линии

В обществах индейцев северо-западного побережья существовало и рабство. Правда, оно было скорее «домашним». Рабом мог стать только человек из чужого племени, захваченный во время военных действий. Собственно, войны в большинстве своем и велись ради пополнения даровой рабочей силы. Поэтому лишних пленников не брали. Рабы использовались для заготовки рыбы и мяса, обработки шкур, приготовления снастей и т. д. Правда, иногда разгулявшийся богатей мог приказать убить раба во время потлача, чтобы продемонстрировать свое могущество.

Другой культурно-исторической и территориальной группой севера Америки считаются так называемые охотники на оленя карибу, селившиеся в лесных районах современной Канады и США. Добычей этих лесных охотников становились и лоси, и боровая дичь, и птицы. Не брезговали они и рыболовством. На северо-востоке региона это представители алгонкинской языковой семьи – оджибве, наскапи и др., в центре и на северо-западе – атапаски. Хотя эти группы и имели разное происхождение по языку, образ жизни они вели практически одинаковый, определявшийся нуждами сезонной охоты на оленей. Приемы отчасти напоминали способы охоты у водопоев на мамонтов древних фолсомцев. Весной и осенью, когда стада оленей начинали кочевье, племя охотников в полном составе переселялось к местам переправ на реках. Начинался массовый забой оленей, который позволял делать значительные запасы мяса, жира и шкур. Мясо коптилось и сушилось, чтобы спасти племя от зимнего голода. Зимой, когда условия жизни были особенно суровыми, семьи охотников объединялись в достаточно большие группы, а летом распадались на совсем маленькие и разбредались по окрестностям. Жилище, естественно, было полностью приспособлено к такой сезонно-кочевой жизни. Западные атапаски жили в типи — американском чуме. Летом он крылся корой или берестой, а зимой – шкурами. Для обогрева посредине разводился костер, на котором также готовили пищу. Как и практически по всей Америке, поклажу было принято переносить на себе.

Одежда охотников на карибу стала символом «индейской» одежды в современной культуре. Шилась эта одежда из шкур животных. Именно американские аборигены создали моду на знаменитую замшу – выделанную вручную оленью кожу. Одежду из замши носили летом. Зимой предпочитали меховую, с капюшоном. Рубаха с длинными рукавами была главным предметом и мужского, и женского одеяния. Только женская рубаха была длинной – как платье, а мужская – до колен. Рубаха украшалась орнаментом из цветных кусочков меха, иглами дикобраза. Создаваемый рисунок нес информацию о происхождении человека – его племенной и родовой принадлежности, половозрастном и социальном статусе. Это универсальное значение орнаментов на одежде подобно татуировкам на теле австралийских, африканских и тюремно-лагерных аборигенов, вышивкам на рубахах славян или типу клетки на кильтах-юбках шотландцев. В качестве обуви шились знаменитые мокасины. Иногда носили кожаные штаны. Еще одним знаковым украшением индейцев этой группы считается головной убор из перьев. Простые охотники использовали одно-два орлиных или ястребиных пера. Вожди и старейшины по праздникам надевали пышные перьевые уборы.

Бересту использовали не только для покрытия типи – из этого материала изготовлялись даже быстроходные легкие челноки, которые на речных перекатах можно было без проблем переносить по суше.

Социальная организация охотников на карибу представляла собой нечто вроде родовой общины, где основным признаком внутреннего деления была принадлежность человека к той или иной родовой группе. Именно эта принадлежность определяла формирование семейных пар. Резкого социального расслоения внутри подобных образований быть не могло – скорее всего существовал некий формальный вождь, старейшины, безусловно шаманы. Остальные охотники обладали равными правами. Все обычные общественные дела обсуждались на собраниях, и их можно было пересчитать по пальцам: сезонная организация охоты, обмен товарами, заключение браков, проведение обрядов и праздников.

Как и в случае эскимосов, мы не можем с какой-либо определенностью говорить о времени появления или расцвете культуры охотников на карибу. Племенное существование не оставляет ярких разнообразных памятников и носит ровный «экстенсивный» характер на протяжении столетий и тысячелетий – сколько позволяют природно-экологические условия.

Другой тип существования индейцев Северной Америки сложился у племен собирателей и охотников Калифорнии. Благоприятные климатические условия позволили местному населению не усердствовать в усложнении способов добывания пищи. А претендентов на этот калифорнийский рай было немало, что привело к смешиванию племен разной языковой принадлежности. В результате здесь сформировались настоящие эксперты по дарам природы. Разнообразные плоды, корни, семена, желуди – все использовалось в качестве пищи. При этом технические методы обработки продуктов были доведены до совершенства, что позволяло даже желуди превращать в настоящий деликатес. Мелкие зверушки становились источником белковой пищи. На них охотились с помощью ловушек, лука и стрел.

Об одежде калифорнийцы особенно не беспокоились. Дети и старики обходились вовсе без нее, а остальные могли ограничиваться набедренными повязками. Жилища тоже не требовали особых инженерных навыков: это были полуземлянки или конические и полусферические, крытые корой сооружения.

Социальная организация также не выходила за рамки родо-племенной схемы. Хотя счет родства велся уже по мужской линии, родовая община организовывалась по архаическому принципу объединения родственников по женской линии – именно внутри таких групп регулировался и жизненно важный порядок пользования территорией.

Еще один специфический тип хозяйствования создали охотничьи племена степных областей – прерий. Прерии занимают значительные пространства северной части материка. На юге континента, например в Аргентине, их называют пампой. Климатические условия прерий не выглядели особенно привлекательными для древних американцев. Следуя за стадами животных, прежде всего бизонов, сюда отовсюду сбредались кочевые разноязычные племена. Это были знаменитые по вестернам кроу, дакоты, черноногие, чейены, кайова, сиу и команчи. Пешая охота на бизонов требовала больших усилий, на которые охотники были способны, пожалуй, только летом. Зимой приходилось перебираться в предгорные районы. На собирательство в прерии рассчитывать всерьез не приходилось.

Орудиями охоты и войны продолжали оставаться все те же проверенные копья, дротики и лук со стрелами. Эффективно действовали и традиционные силки и ловушки[3].

Илл. 40. Захватывающая дух сцена охоты на бизонов. До появления европейцев и их лошадей индейцам Великих прерий приходилось заниматься тем же, но пешим образом

Подобный образ жизни приводил к изменениям в самой внутриплеменной структуре. Мужская власть и увеличение собственности кардинально меняли характер социальных отношений. При этом складывалось своеобразное двоевластие: гражданскую власть представлял «мирный» вождь, назначаемый по наследственно-родовому принципу. Военачальником становился выдающийся воин, которому доверялось ведать делами войны и предводительствовать в походах. Любопытно, как родовые структуры превращались при переходе к оседлой жизни в социальные. Так, например, военные функции иногда выполняли не все, а отдельные роды. У омаха только род Оленя руководил военными делами, а участвовали в войнах все общинники. У оседжей в летнем кольцевом лагере все роды по правой стороне были военными родами, но первые два от входа выполняли функцию полицейских или солдат. У полуоседлых племен верховий Миссури существовали возрастные мужские общества как единицы военной системы.

Илл. 41. Второй вождь степного племени манданов по имени Max-То-Тох-Пах (Четыре Медведя). Рисунок с натуры сделан художником Джорджем Кэтлином в 1832 г.

Военная организация строилась по схеме существовавших у большинства племен мужских союзов, которые складывались по возрастному и родовому признаку. Дакот становился членом того общества, куда входили братья его матери и его братья. Иногда для вступления в желанный мужской союз чужого рода дакот прибегал к такому неожиданному, с нашей точки зрения, способу, как ритуальное совокупление собственной жены с членами этого союза. Благодаря подобному обряду мужчины чужого рода становились для него как бы братьями. Правда, у других племен все происходило гораздо проще: претендент уплачивал вступительный взнос. Иногда выбор союза решался мистическим путем: претендент ждал сновидения или какого-либо другого знака во время поста и молитв. Все мужское население делилось на несколько «мужских союзов», соответствовавших родофратриальным группам, о чем свидетельствуют их названия, например: Бизона, Оленя, Барсука, Лисицы, Ворона. Встречаются и такие, как Храбрецы, Переднехвостые (носят спереди хвосты бизонов), Хватающие. Вместе с тем, военное общество никогда не называлось именем тотемного животного, то есть животного, чье мясо они никогда не едят, а шкуры не обрабатывают для продажи. Каждый мужской союз имел свои знаки отличия на одежде, лице, теле или прическе, свой собственный танец и свои обряды.

Какова была структура такого союза? Об этом можно судить, например, по дакотам. Общество Лисят состояло из двух руководителей, двух хранителей священных трубок, четырех копьеносцев, двух кнутоносцев, одного глашатая, восьми певцов, одного барабанщика и 30–40 рядовых воинов. Союз Ворона состоял также из двух руководителей и двух хранителей священных трубок, четырех копьеносцев (два с короткими и два с длинными копьями), одного глашатая. Кроме простых воинов, в него входили еще два хранителя шкурок ворона, два трещоточника и четыре барабанщика.

В союзе строго соблюдалась военная иерархия. Военачальники команчей носили пышные уборы из орлиных перьев, которые полагалось защищать даже ценой собственной жизни. Они не могли не то что оказаться в руках врагов, но даже упасть с головы военачальника. Отступление перед врагом и большие потери навсегда лишали воина и убора, и самой должности, и за ним закреплялась позорная кличка «старшая сестра». Рангом ниже стояли военачальники меньшего значения, они носили убор из скальпа бизона. На третьей ступени находились команчи, «носящие кисточки из вороньих перьев». Это были воины-профессионалы, всю жизнь проводившие в походах. Вступали в этот союз неженатыми юношами, а выходили из него в пожилом возрасте, пройдя обряд «снятия кисточки». Самую низшую группу составляли незнатные воины из простых общинников, «носившие длинный пояс».

Помимо знаков отличия, у воинов прерий существовали и специальные средства защиты. Одним из таких средств был кожаный панцирь в виде безрукавой рубахи до колен. Его изготовляли из нескольких слоев (до восьми) кожи. Кожаные панцири были настолько практичны, что испанцы из экспедиции Коронадо предпочитали их металлическим. Команчи и апачи высоко ценили круглые щиты из дубленой кожи с шеи бизона. Кожа пропитывалась клеем, вываренным из бизоньих копыт и суставов. Щиты украшались перьями орла и покрывались магическими рисунками. Те, кто не мог изготовить щит, заменяли его сложенной в несколько слоев шкурой бизона, перекинутой через левое плечо.

Усложнение жизни потребовало и новых информационных технологий. Объемы информации возросли чрезвычайно, и для ее фиксации стали активно развиваться новые мнемонические средства – пиктография. Сценами событий, привязанными к годам, расписывались наружные покрытия типи вождей. Этот очевидный пример очень важен для понимания того, как развитие средств коммуникации приводит к быстрым прогрессивным изменениям в обществе, которое при иных обстоятельствах может находиться в неизменном состоянии неопределенно долгое время.

Совсем иной тип хозяйствования сложился на востоке и юго-востоке Северной Америки. Здесь жили земледельческие племена. Они имели разное происхождение и говорили на разных языках. Как и когда все эти племена заселили восточные территории, можно только предполагать. Так или иначе, к моменту появления колонизаторов северо-восточные земли заселяли алгонкинские племена – делавары и могикане. К югу от них располагались принадлежавшие языковой семье хока-сиу ирокезские племена – сенека, кайюга, онодага, онейда и могауки. Еще дальше, вплоть до Карибского моря, обитали их дальние родственники по языку – сиу, мускоги и др.

Эти племена пришли к земледелию относительно недавно. До того, скорее всего, они были охотниками и собирателями. Не случайно Франц Боас, одним из первых приступивший к разработке этнографической классификации по «культурным ареалам», называл этих индейцев «земледельцами-охотниками восточных и юго-восточных областей». Возделывание маиса жители восточных земель Северной Америки переняли постепенно от своих южных соседей – мексиканцев. Если говорить от исторической судьбе этих аборигенов Америки, то она занимает особое место в развитии человеческой цивилизации. С одной стороны, именно они приняли на себя основной удар колонизации и подверглись самым жестоким репрессиям. Достаточно вспомнить, что одно из первых американских «ноу-хау» – снятие скальпов – было апробировано в массовом порядке как раз на отчаянно сопротивлявшемся колонизаторам индейском населении восточных регионов.

С другой стороны, Льюис Морган, основоположник американской этнографии, свою знаменитую работу «Древнее общество» писал на материалах изучения общественного устройства ирокезов. Она-то и стала основой для бессмертного труда Фридриха Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства», которая весьма понравилась не только Карлу Марксу, но и Владимиру Ульянову-Ленину. А уж тот сумел выделить из нее настолько рациональную информацию, что в два счета превратил Россию в поле для исторического эксперимента. И все, оказывается, благодаря ирокезам!

Что же мы знаем об их тяжелой жизни? Основой хозяйства было подсечно-огневое земледелие, поля засевались кукурузой вперемешку с бобовыми. Эта схема была разработана еще древними мексиканцами для повышения урожайности. Поскольку климат на севере значительно отличается от мексиканского, особенно зимой, приходилось делать запасы зерна на холодный сезон и даже на несколько лет. Эти запасы были общественными. Большая часть закладывалась в специальные хранилища – ямы или амбары. Другая часть размещалась в чердачной части жилищ. При этом за распределением зерна следили старшие женщины.

Илл. 42. Классическое поселение ирокезов. В большом доме главенствовали женщины. Супруги жили раздельно, а муж посещал жену ночью. При этом он должен был постоянно доказывать жене свою полезность, хороший характер, трудолюбие и удачливость в охоте

В течение всего года происходил сбор «даров природы» – в индивидуальном порядке заготавливались ягоды, орехи, желуди, корни и другие части растений. Общественным делом считались сбор и выварка кленового сока. От ирокезов эта странная, с нашей точки зрения, диетическая традиция перешла и к современным североамериканцам.

Охота традиционно была мужским занятием, хотя, как упоминалось выше, опытные охотники специально перенимали у юных девушек особый пронзительный визг, способный довести до обморока даже огромного медведя. Охотились в основном на боровую и водоплавающую дичь, оленей и лосей. Пушнина и меха считались собственностью охотника и добывались только тогда, когда появлялась необходимость в одежде.

Благодаря исследованиям Моргана описание социальной структуры ирокезов вошло во все учебники и работы по этнографии и антропологии. Не стоит нарушить этой замечательной традиции и в данной книге.

Родовую организацию ирокезов Морган реконструировал, основываясь на материалах преданий племени сенека, некоторых сообщений первых путешественников и собственных полевых наблюдений. Этот род он назвал «архаическим», поскольку он отличался от римского и греческого по двум основным признакам: счету родства и порядку наследования. В качестве характерных черт ирокезского родового строя Морган указывал организацию людей по родам, фратриям и племенам. Многие роды были общими для всех племен: «Они были братскими и цементировали единство лиги».

В работе «Древнее общество» Морган выделил десять основных признаков ирокезского рода: 1) право избирать сахемов и вождей; 2) право смещать их; 3) обязанность не вступать в брак в пределах рода; 4) взаимное право наследования имущества умерших родственников; 5) взаимная обязанность помощи, защиты и отмщения обид и оскорблений; 6) право давать имена своим членам; 7) право усыновления в род чужаков; 8) общие религиозные обряды; 9) общие кладбища; 10) совет рода.

Дж. Хьюит предложил термин «овачира», которым он определял кровнородственную, живущую вместе группу, где главенствовали женщины. Овачира считалась «минимальной ячейкой» ирокезского общества. Эта ячейка объединяла всех женщин данного рода и их потомство как по женской, так и по мужской линии. Мать и ее дочери приобретали мужей из неродственных групп, или овачир. Все дети относились к потомству матери. Некоторые материнские семьи состояли из четырех живущих вместе поколений, насчитывая от 50 до 200 человек. Название каждого из членов овачиры закрепляло его место и статус и определяло права и обязанности. Итак, в овачиру входили: прабабка, бабка, мать, брат матери, сестры, братья, дочь, сын, внучка, внук, племянник, племянница (последние два термина существовали лишь для брата матери). Главными же в овачире считались мать и брат матери. Отец и его братья оставались чужаками. Женское население овачиры было неизменным, а мужское постоянно менялось. Женившиеся юноши уходили к женам, при разводе мужья выгонялись и возвращались к маме. Именно материнская овачира считалась родным домом для мужчины, куда он мог вернуться в любой момент.

По мере укрепления парной семьи мужья женщин стали включаться в состав домохозяйства, но материнская семья продолжала считаться ядром, а мужья женщин – «довеском». Вообще ирокезы сводили до минимума неудобства совместной жизни: супруги жили раздельно, а муж посещал жену ночью. При этом он должен был постоянно доказывать жене свою полезность, хороший характер, трудолюбие и удачливость в охоте. Если этого не происходило, он рисковал в один прекрасный день обнаружить узелок со своими вещами у входа в дом. И ему ничего не оставалось, как молча взять его и отправляться под материнское крыло. Там мужчины пользовались всеми правами и привилегиями своего рода, выполняли общественные и религиозные функции вместе со своими сородичами. Земля, жилище – все это было собственностью рода жены. Даже когда уже в более поздние времена экономические предпосылки создали необходимость изменения управлением племени, а власть перешла к мужчине, преодолеть традиционно главенствующую роль женщины оказалось не так просто, и она продолжала осуществлять фактическое руководство. Все ирокезские племена долго сохраняли следы двухфратриальной организации. Считается, что ирокезские фратрии были безымянными, в отличие от племен западного побережья. О них говорилось как о «двух сторонах костра» племенного и союзного совета. На советах племени вожди рассаживались по фратриям – видимо, вокруг того самого костра. В общественных играх игроки одной фратрии соревновались с игроками другой. Фратриальная организация проявлялась в вопросах кровной мести и при похоронах весьма своеобразным способом. Так, убийство теоретически влекло за собой кровную месть, но если дело касалось членов одного племени, то виновный род всего лишь отдавал в усыновление потерпевшему роду одного из своих членов. Дело в том, что в основе «кровной мести» любого народа лежит не жажда расправы, как это представляют себе современные люди, а племенная регламентация количества членов племени, прежде всего мужчин в качестве реальных и потенциальных воинов. Именно поэтому кровная месть возникает в глубокой архаике у всех, кому приходилось биться за каждый клочок земли, и остается только у воинственных народов, сохраняющих родоплеменные традиции. Соблюдение количественного баланса обеспечивало равные условия и относительную безопасность племени.

А в случае смерти фратрия умершего лишь оплакивала его, но обряд погребения совершали люди другой фратрии. Как обычно происходит, со временем функции родовых подразделений свелись лишь к сфере религиозной деятельности.

Племенной совет считался высшим органом власти. На нем мог выступить любой полноправный охотник, часто по поручению женщины – главы овачиры. Руководили советом сахемы — родовые старейшины. Решения принимались только единогласно, и потому каждый был обязан безоговорочно выполнять волю племени.

Приход европейцев стал своего рода катализатором для формирования отношений нового типа среди племен североамериканских индейцев. Урезание территорий и ограничение хозяйственной деятельности стало мощным рычагом совершенствования структуры власти и изменения межплеменных отношений. Возникшие племенные союзы сумели более успешно противостоять алчным англосаксам, но силы и разница в технологическом уровне оказались все же слишком неравными. Шансы на самостоятельное развитие обществ индейцев были сведены к нулю.

Почему-то принято считать, что Северная Америка – это непременно США, к которым сверху прилепилась Канада, а все остальное на континенте – Америка Южная. Мне самой не раз приходилось встречать людей, которые с энтузиазмом заявляли о своем интересе к Южной Америке и, видимо, чтобы я не сомневалась, поясняли: «Ко всяким там инкам, майям и ацтекам». Для других слово «Америка» вообще является неким синонимом США – всего остального попросту не существует. Сложилась странная ситуация некоего виртуального информационного раскола: в сознании существует картинка далекого экзотического прошлого Америки (те самые загадочные создатели цивилизаций – инки, майя и астеки) и одновременно вызывающий зависть образ ее изобильного будущего (голливудские супермены, «барби», а также упитанные и законопослушные средние американцы). Естественно, что два таких разных мира, существующие в противоположных временах, сознание требует развести и в пространстве. Тогда-то и появляется простое решение – деление Америки по удивительному географическо-цивилизационному признаку на Южную и Северную.

Если же сделать усилие и заглянуть в справочник, то обнаружится, что майя и астеки, всегда жившие на территории Мексики и Гватемалы, географически относятся к Северной Америке, но представляют отдельный исторический регион – так называемую Мезоамерику, захватывающую еще и Центральную Америку (часть континента до Панамы).

Этот регион оказался столь важным для генерирования цивилизационных процессов на американском континенте, что мы решили рассказать о нем в отдельной книге. Только в этом случае читатель сможет подробно узнать не только о майя, воздвигших великолепные города Ушмаль, Чичен-Ицу, Тикаль и Паленке, а также оставивших иероглифические тексты, содержащие тайны духовных представлений, астрономических знаний и исторических сведений. Читатель встретится и с астеками, создавшими целую империю в центральной Мексике, столицей которой стал великолепный Теночтитлан. Книга познакомит интересующихся и с культурными предшественниками великих народов – ольмеками, появление и исчезновение которых связано со множеством тайн и необъяснимых явлений. Особый рассказ посвящен отважным воинам и культурным наследникам «города богов» Теотиуакана – тольтекам. Подробно мы поговорим и о мексиканских колдунах и шаманах, астрологических предсказаниях и пейотных песнях уичолей.

А вот инки действительно создали свое государство в Южной Америке, самыми северными странами которой в настоящее время считаются Венесуэла и Колумбия, имеющая границу с Панамой. Причем (опять же формально географически) северная часть Южной Америки расположена в северном полушарии – то есть над экватором, поднимаясь даже чуть выше 10° северной широты. Однако узкий Панамский перешеек во многом предопределил особенности исторического развития южной части континента. С одной стороны, здесь сложились чуть ли не самые древние во всей Америке культуры – например, Чинчорро, возникшая на самом юге, в Чиле. Именно чинчоррцам принадлежит мировое первенство в разработке технологий изготовления мумий. С другой стороны, с севера приходило влияние Мезоамерики, способствуя возникновению своеобразных культур на территории Колумбии, например, Сан-Агустин, и Эквадора, где керамисты Вальдивии исхитрились создать стиль, напоминающий японский Дзёмон.

Дальнейшее цивилизационное движение в Южной Америке имело как бы два направления: по Тихоокеанскому побережью и по горным перевалам перуано-боливийских Анд. Благодаря этому процессу возникли такие удивительные культуры, как таинственный Чавин, объединивший древних нейрохирургов Паракас, создательница гигантских рисунков в пустыне Наска, любители изображать мифы на керамике Мочика, строители подземных тунелей Викус, любители мифов о лунном коте Рекуай, архитекторы прекрасных городов Чанкай, построившие ворота для Солнца жрецы Тиауанако. И все это огромное культурное наследие заполучили инки, создавшие собственную империю Тауантинсуйю со столицей Куско, а также удивительный город Мачу-Пикчу.

Итак, мы временно перелетаем через Мезоамерику, чтобы продолжить полет над Южной Америкой, все еще хранящей немало тайн древних цивилизаций.

Южная Америка стала местом, где процесс заселения и формирования культур оказался гораздо более сложным и запутанным, нежели у северных соседей в Мезоамерике. В результате сложилась весьма пестрая этнокультурная мозаика, немало осложняющая жизнь историкам и археологам. Многие проблемы происхождения южноамериканских культур не находят своего решения уже на протяжении десятилетий, вызывая яростные споры среди специалистов.

Долгое время считалось, что развитие этого региона отставало от центральноамериканского. Однако в последние годы последовал ряд открытий и датировок, которые с каждым разом все больше «удревняют» культуры южной оконечности континента.

Первым ударом по традиционным представлениям об истории американского континента стало обнаружение так называемого «Человека из Отовало». Находка была сделана в 50-е годы в Эквадоре в местечке Отовало, по которому «человек» и получил свое имя. Собственно от человека – мужчины – сохранилось лишь несколько тазовых костей и череп. Эти останки пролежали в музее Политехнического института Кито вплоть до 70-х годов, пока ими вновь не заинтересовались антропологи. Американский ученый Д. Дэвис не был физическим антропологом – он занимался экологическими условиями жизни современных индейских общин Эквадора. Однако у него хватило знаний, чтобы определить большую древность найденных в Отовало костей. Поначалу он решил даже, что они принадлежали неандертальцу – из-за слишком развитых надбровных дуг, узкого покатого лба и сильных коренных зубов. Кстати сказать, «человек из Отовало» умер, по всей видимости, не столь уж старым – у него сохранились практически все зубы. Однако заключение Дэвиса вызвало бурю протестов среди археологов, и череп был отправлен в Англию для более детального обследования.

В Кембриджском университете его обследовали с помощью радиокарбонного метода. А в университете Бирмингема был применен принцип термолюминисценции. Наконец череп попал в руки анатома Цукермана, имевшего опыт работы в советских антропологических лабораториях. Результаты исследований оказались просто ошеломляющими – хотя останки и не принадлежали неандертальцу, но все же их возраст составлял примерно 28 тысяч лет! Эта дата для начала 70-х годов казалась попросту невозможной. Тут же появилось немало опровержений достоверности датировок, подозрений в фальсификации и т. д. Кончилось все тем, что о человеке из Отовало исследователи стараются не упоминать, чтобы не погибнуть под грудой обвинений во всех мыслимых и немыслимых научных грехах.

И все потому, что научное сообщество оказывает суровое сопротивление утверждению фактов, способных серьезно поколебать сложившуюся картину цивилизационных процессов на континенте – для такого пересмотра нужны неопровержимые доказательства. В качестве одного из примеров можно привести незатихающую дискуссию по поводу чилийской стоянки Монте-Верде. Здесь радиокарбонные даты, полученные в 1977 году Томом Диллехаем в артефактном горизонте, показали 33 000 лет до н. э.! Причем пробы с такими результатами располагались не на самой глубине, а в более позднем горизонте MV-7. А из горизонта MV-11 была получена дата в 12 500 лет. Как отмечали работавшие в Монте-Верде археологи, даже если не принимать окончательно датировки в 33 000 лет, достаточно того, что культурный горизонт MV-11 превышает на целую тысячу лет дату североамериканской стоянки Кловис, которая долгое время всеми признавалась древнейшей для Америки. Как бы то ни было, Монте-Верде углубляет наши представления о заселении Америки, уже потому, что эта археологическая стоянка находится в 16 000 км к югу от Берингова моста. Нет сомнений в том, что результаты этих чилийских раскопок предполагают принципиально иную картину заселения человеком Нового Света, нежели та, что традиционно строилась вокруг первоначальной «модели Кловис».

Складывается впечатление, что все мы стоим перед фактом пересмотра некоторых схем развития культур Древней Америки. Тем более, что зачастую датировки, даже полученные при помощи радиокарбонного анализа, не принимаются только потому, что «этого не может быть никогда», исходя из вышеупомянутой «модели Кловис».

Илл. 43. Череп человека из Отовало, считающийся одной из самых древних находок человеческих костных останков на Американском континенте

Следует отметить и еще одно явление, о котором ученые стали говорить лишь в последнее время: при проведении археологических исследований теперь в обязательном порядке учитывается феномен Эль-Ниньо, вызывающий регулярные понижения температуры и изменяющий экологические условия региона. Как оказалось, именно эти колебания влияют и на исчезновение, и на возникновение новых фаз в развитии местных культур, объясняя многие факты, которые до этого не имели убедительной интерпретации. Так, например, точно установлено, что резкие климатические изменения, произошедшие в регионе около 4000 лет до н. э. и приведшие к значительному улучшению климата, что немало способствовало развитию земледелия, были напрямую связаны с угасанием эффекта Эль-Ниньо. Точно так же наблюдаются и обратные процессы – нарастание влияния Эль-Ниньо ухудшает климатические условия и провоцирует определенный «откат» в развитии цивилизации.

Однако вернемся к фактам, имеющим вполне достоверное археологическое подтверждение. Хронология южноамериканских культур имеет сложившиеся временные рамки, в которых выделяются основные периоды. При этом важным разделительным этапом в развитии региона становится появление керамики, что специально выделено в хронологической таблице. Кроме того, приводятся хронологические таблицы культур, требующих внутренней детализации по периодам.

Появление керамических изделий считается исключительно важной вехой в артефактной деятельности и развитии цивилизации. В Южной Америке, да, впрочем, и вообще в Америке, самая ранняя керамика, датирующаяся примерно между 3600 и 3000 годами до н. э., обнаружена в Вальдивии, на побережье Эквадора. Эти данные явно нарушают гармонию нашей таблицы, что свидетельствует лишь об одном: жизнь, как всегда, оказалась богаче схем. Кроме того, древние вальдивцы сумели заморочить голову ученым и своей керамикой, имеющей поразительное сходство с японским стилем Дзёмон. Эту историю увлекательно описывает В.И. Гуляев в своей книге «Доколумбовы плавания в Америку: мифы и реальность».

Все началось в 1960 году, когда при раскопках на южном побережье Эквадора в местечке Вальдивия был обнаружен странный красный глиняный сосуд с угловатой ручкой. Однако самым поразительным оказалось то, что сосуд очень напоминал японский кувшин культуры Среднего Дзёмона. Известно, что культура Дзёмон существовала на Японских островах примерно с VII по II тысячелетие до н. э., проходя несколько (точнее, пять) фаз в своем развитии: от собирательства до земледелия и скотоводства. На Средний Дзёмон приходится период примерно с 3600 по 2500 год до н. э. Этот этап характеризуется тем, что на смену грубой глиняной посуде приходят тщательно выполненные и украшенные орнаментом сосуды.

Красный сосуд из Вальдивии оказался не единственным из «японской» серии. Находки последовали одна за другой, и заинтригованные археологи Э. Эстрада, Б. Меггере и К. Эванс оказались перед проблемой детального сопоставления этой эквадорской керамики с японскими образцами. Однако, будучи специалистами по американской археологии, они, естественно, были лишь весьма поверхностно знакомы с культурой Дзёмон. И потому археологам пришлось отправиться в Страну восходящего солнца для изучения заокеанских древностей. Пребывание на Японских островах окончательно поразило ученых: сходных элементов в керамике двух культур оказалось исключительно много – и особенно на острове Кюсю. Единственная гипотеза, которая могла прийти на ум в подобных обстоятельствах, – это то, что древнейший американский керамический комплекс имеет японское происхождение. Но многие важные вопросы продолжали оставаться нерешенными. Прежде всего, казалось невероятным почти одновременное появление сходной керамики в культурах, удаленных друг от друга на расстояние в 15 000 км.

Илл. 44. Фигурки японской культуры Дзёмон (1) и эквадорской культуры Вальдивия (2). Некоторое стилистическое сходство заставило даже предположить их единое происхождение

Тем не менее, американские археологи построили примерную схему тех далеких событий. Приведу ее в изложении В.И. Гуляева. «Около 5 тысяч лет назад побережье Японии и Южной Америки населяли небольшие группы рыболовов и собирателей моллюсков, которые дополняли свой рацион охотой и сбором диких плодов и растений. Их орудия и утварь, хотя и отличались по некоторым конструктивным деталям, были в целом очень похожи: рыболовные крючки из раковин, костяные шилья, каменные рубила, отщепы, грузила, молотки и т. д., – что говорит об одинаковом уровне развития японских и американских племен. Множество костей морских рыб, найденных при раскопках поселений Дзёмон, свидетельствует о том, что рыболовство давало значительную часть продуктов питания местным жителям. Вероятнее всего, для этого опасного промысла использовались челны, выдолбленные из целого дерева.

Если бы в древности такую лодку с рыбаками унесло тайфуном от побережья острова Кюсю в открытое море в октябре или ноябре, то она попала бы в зону сильнейших течений северной части Тихого океана и двигалась бы со скоростью 24–32 мили (45–60 км) в день в направлении на северо-восток. Время, необходимое для того, чтобы пройти путь от Японии до Эквадора протяженностью в 9450 миль, вычислить с абсолютной точностью, конечно, нельзя. Однако можно с уверенностью сказать, что плавание длилось много месяцев и что часть членов экипажа рыбачьей лодки вполне могла выдержать все тяготы подобного путешествия.

Попав на эквадорское побережье, они были дружески встречены индейцами. Азиатские пришельцы научили местных жителей искусству изготовления керамики. Очень скоро вальдивийцы сами стали отличными гончарами и превзошли своих учителей и в оформлении, и в качестве изделий».

Некоторым подобная история показалась очень занимательной и потому совершенно убедительной. Однако…

У знающих людей вызывал сомнения предположительный маршрут плавания. Напрямую плыть в те времена было практически невозможно, поскольку течение должно было принести лодку по большой дуге от Кюсю чуть ли не до Аляски, и только потом, минуя Мексику и Центральную Америку, можно было двигаться к экватору и дальше. Кроме того, в этом случае древним морякам пришлось бы все больше отклоняться от привычной им широты и положения солнца.

Илл. 45. «Двуликая Венера» из Вальдивии. Этот странный портрет из двух лиц был создан около 3000 г. до н. э.

Вероятность того, что среди чудом уцелевших членов экипажа рыболовов мог оказаться великолепный гончар, должна быть ничтожна.

Американский археолог Дж. Мюллер обратил внимание на то, что при сравнении сходной японской и эквадорской керамики совсем не учитывалось совпадение слоев залегания и, соответственно, временное соотношение стилистически совпадающих образцов. То есть часто эквадорские образцы оказывались старше японских! Кроме того, в Вальдивии существовал особый тип керамики, который вообще не был известен за океаном.

И последний удар по столь замечательной теории нанесли опять же археологи. Дальнейшие раскопки показали, что в Вальдивии и раньше изготавливалась керамика, уходящая своими корнями в местные докерамические культуры. Достаточно сказать, что первые стоянки Вальдивии – Реал-Альто и Лома-Альта – датируются VI тысячелетием до н. э. Исследования химического состава показали, что именно в Вальдивии-7, неподалеку от Реал-Альто, находится и месторождение речной глины, которая на протяжении тысячелетий использовалась для изготовления вальдивской керамики. В горах, в районе Прото-Мачалилья, находился второй источник глин, уже имевших вкрапления вулканического происхождения. Месторождение обсидиана, обнаруженного в Вальдивии, находилось в горах Кордильера Реал, к востоку от Кито (обсидиан, как и глиняные изделия, был одним из основных предметов торгового обмена в регионе).

Древние эквадорцы использовали глину не только для изготовления посуды. Сохранились изумительные керамические фигурки, самой знаменитой из которых стала так называемая «Двуликая Венера», датируемая 3000 годом до н. э. Двуликой она была названа потому, что изображение лица с тонкими чертами, в обрамлении пышных волос и с прикрытым изящной ручкой подбородком древний мастер повторил и с оборотной стороны статуэтки.

Илл. 46. Мать с младенцем – один из наиболее распространенных в мировой культуре сюжетов. Фигурка культуры Чоррера, существовавшей на территории Эквадора в 1500–500 гг. до н. э.

Культура Чоррера, преемница Вальдивии, продолжила традицию изготовления «дзёмоновидных» фигурок. В основном, это касалось женских статуэток – с раскосыми глазами-щелочками, прической-шлемом, узкой талией, пышными бедрами, весьма условной грудью и коротенькими ручками. Самая трогательная фигурка Чоррера – это, пожалуй, изображение матери с младенцем. Сидящая на скрещенных ногах обнаженная женщина держит на коленях совсем крошечного ребенка, нежно поддерживая его запрокинутую головку. Фигура женщины отличается удивительным изяществом и отсутствием характерно гипертрофированных половых признаков. При этом лицо ее передает абсолютную безмятежность, сопоставимую разве что с выражением, которое можно увидеть на статуях Будды.

Илл. 47. Древний мастер чоррера сумел передать все обаяние, достоинство и красоту эквадорской женщины, жившей три тысячи лет назад

Илл. 48. Терракотовая фигурка из района Манаби в Эквадоре. Древний мастер воплотил сюжет, характерный для «государственного» общества, – знатная дама в юбке с узорами, головном уборе и украшениях

Надо заметить, что культура Чоррера – это как бы пограничное звено между Мезоамерикой и Андами. Она возникла в бассейне реки Гуяс в Эквадоре в середине II тысячелетия до н. э. и просуществовала до середины I тысячелетия до н. э. Земледельцы чоррера выращивали маис, и долгое время даже велись дискуссии, не при их ли помощи это растение распространилось по Тихоокеанскому побережью.

В древности регион Эквадора и Колумбии явился своего рода географическим буфером между двумя культурными традициями: северной и южной. Здесь происходило слияние и взаимопроникновение и религиозных представлений, и художественных стилей, и, возможно, некоторых схем социальных отношений.

Культура Сан-Агустин расположена на юге современной Колумбии (департаменты Нариньо, Кауака, Уила), в истоках рек Магдалена и Кауака, в горной местности на высоте 2000 м над уровнем моря; она занимает площадь в 500 км². Согласно археологическим данным, она существовала с 600 года до н. э. по 1200 год н. э.

Один из первых археологов этой зоны Дуке-Гомес, начавший копать здесь еще в 40-е годы, дал радиокарбонные датировки по древесному углю на фрагменте керамики, а также по дереву из сооружений из северо-западной постройки. Он получил даты, относящиеся ко II столетию до н. э.

545 год до н. э. – эту дату Ван дер Хаммен получил по анализу дерева, из которого изготовлен саркофаг из могильника Лавапатас.

Известно несколько десятков поселений этой культуры, несколько сотен принадлежащих ей предметов и множество захоронений разного типа. Причем их оказалось так много, что еще в начале XX века немецкий археолог Пройсс, успевший вывезти множество памятников в Берлин, определил культ мертвых как главенствующий в культуре Сан-Агустин. Впрочем, он оказался совершенно прав, хотя само определение «культ мертвых» представляется слишком общим. Речь, безусловно, идет о реинкарнационных представлениях, согласно которым мир живых и мир мертвых составляют две грани едного целого.

Для культуры Сан-Агустин археологи выделили следующие типы погребений:

1) саркофаги из дерева;

2) погребальные холмы;

3) подземные погребальные сооружения, покрытые гладкими каменными плитами и содержащие богатый инвентарь.

А вот как выглядело одно из погребений, обнаруженных в Тьеррадентро. Винтовая лестница в скале вела в круглое помещение диаметром 5 м, высотой в рост человека. Его стены и потолок были украшены симметричным геометрическим узором и антропоморфными масками. Инвентарь оказался богатым: многочисленные ювелирные украшения, керамика.

Долгое время археологи считали, что эта археологическая культура создавалась и развивалась под влиянием Чавина и Тиауанако. Однако нетрудно заметить и некоторые элементы, которые явно пришли с севера континента.

Среди памятников Сан-Агустин известны каменные антропоморфные клыкастые фигуры (человек с жезлом в правой руке и круглым предметом в левой) – около 400 штук, высотой до 4 м. Пропорции человеческого тела нарушены, и фигура выглядит как некий карлик, возможно горбатый, с непомерно большой головой. Вместе с тем, уже давно отмечено, что при изображении животных пропорции тела древние мастера соблюдали очень точно, – это свидетельствует о намеренном изображения карликовидных персонажей.

Встречаются статуи, похожие на костариканские монументы из Никойи. Зооморфные памятники – птица со змеей – по сюжету также напоминают мезоамериканские представления о птице со змеей в клюве, являющейся посланницей между мирами. Ольмекоидный ягуар выглядит явным пришельцем из Мексики, несущим все тот же комплекс реинкарнационных представлений.

Совершенно очевидно, что культуры буферной зоны между Мезоамерикой и Андским регионом таят в себе множество загадок культурной истории Нового Света, которые еще предстоит разгадать.

В этой главе придется совершить некоторое насилие над временем, чтобы не нарушить пространственный принцип изложения.

Прежде всего хотелось бы напомнить, что именно граничащая с Панамой Колумбия является «мостом», связывающим две половины Американского континента. И трудно предположить, чтобы этот стратегически и экономически выгодный район был заселен лишь накануне появления испанцев, которые, высадившись со стороны Карибского моря, столкнулись здесь с многочисленными племенами (среди них особенно выделялись воинственные, оказавшие яростное сопротивление карибы, пихао и панчи). Исследования, проведенные испанской археологической миссией в прибрежных зонах Тихоокеанского побережья Колумбии, позволили датировать культуру Толита 590 годом до н. э., культуру Мафа 400–300 годами до н. э. В Тумако и Эль-Морро французская археологическая миссия обнаружила следы деятельности человека, датируемые 325 годом до н. э. А в местечке Ла-Кокотера был найден пласт керамики, относящийся к 1150 году н. э. В поселении Ла-Бокана первые жилища были возведены в 300–400 годы, но люди здесь занимались хозяйственной деятельностью еще в VII веке до н. э. К сожалению, дошедший до исследователей материал – это всего лишь мусорные кучи, столь любимые археологами, и фрагменты керамики.

Мы же в этой главе поговорим о так называемых «золотых цивилизациях» Колумбии, получивших свое название благодаря активному использованию этого драгоценного металла для изготовления культовых предметов и украшений.

Если попытаться найти лейтмотив истории человечества, то в его основу, безусловно, ляжет тема противостояния алчности и мудрости. Да, нет сомнений в том, что формально алчности противостоит альтруизм, а мудрости – глупость. С точки зрения логики предлагаемая нами семантическая оппозиция кажется невозможной, но с точки зрения мотивации человеческой деятельности и эволюции человеческих взаимоотношений исключающими друг друга и составляющими единство противоположностей являются именно эти характеристики: алчность и мудрость.

Открытие Нового Света шло под знаком алчности, возведенной в абсолют. И потому не случайно, что человеческая цивилизации после «встречи двух культур» в первую очередь обогатилась таким легко прижившимся понятием, как «Эльдорадо», а правильнее «Эль-дорадо». Это уже гораздо позже, спустя столетия, когда было украдено и поделено все, что можно было поделить и украсть, и когда были уничтожены все, кто этому противился, человечество спохватилось и вспомнило о духовном наследии этого огромного региона, собрав по крохам те случайно сохранившиеся отрывочные знания, которых некогда достигли коренные жители континента. Индейская мудрость даже стала, в определенном плане, модным феноменом современной культуры. При этом зачастую весьма вольные интерпретации фрагментарных и, как следствие, бессистемных знаний современных индейцев беззастенчиво «дополняются» – для большей кассовости – эклектичными вставками из переработанных восточных учений и традиционной эзотерики.

Как это ни обидно, отношение современного общества к мудрости американских индейцев точнее всего выражает рубаи гениального суфия Омара Хайяма:

Испанцы в Новом Свете подарили человечеству хрестоматийную историю об Эльдорадо – «позолоченном человеке» (el hombre dorado), который жил в некой легендарной золотой стране на территории современной Колумбии. Утопическая легенда выросла из рассказов о знаменитых праздничных обрядах индейцев чибча-муисков на озере Гуатавита, во время которых натертый до сияния золотой пылью и увешанный золотыми украшениями правитель выплывал на плоту на середину священного озера.

Собравшиеся на берегу играли в музыкальные инструменты и танцевали. Когда всходило солнце, правитель совершал омовение, расставаясь с золотой пылью и украшениями, а в воду бросали многочисленные богатые приношения не только из золота – здесь были и сосуды, и керамические фигурки. Но слух авантюристов ласкало только слово «золото».

Услыхав в Кито от индейца по имени Мекето о «позолоченном человеке», конкистадор Себастьян де Беналькасар решил во что бы то ни стало найти этого «владыку золота» и, собрав экспедиционный отряд из полуголодных испанцев и немцев, добрался до берегов Гуатавиты. Но тогда, в начале XVI века, конкистадорам оказалось не под силу поднять со дна все золотые предметы, не имея для этого специальных приспособлений. К великому разочарованию авантюристов, выяснилось и то, что собственных месторождений благородного металла в этих землях не было – индейцы выменивали его на изумруды, соль и прочие «малоценные» предметы местного происхождения.

Зато европейцы узнали другое: умерших чибча хоронили вместе с их собственными золотыми украшениями и вещами. И кроме того, клали в могилу золотые изделия для передачи на том свете родственникам. Нетрудно догадаться, что алчные мародеры тут же кинулись грабить индейские кладбища.

«Позолоченный человек» исчез навсегда. А придуманное для него испанцами имя «Эльдорадо» осталось жить не только в качестве названия легендарной изобилующей золотом страны, но также и в качестве утопической мечты о нескончаемом источнике незаработанного богатства. Такова история периода конкисты.

Как следует из рассказа об Эльдорадо, церемония «позолоченный человек» проводилась во время вступления во власть нового правителя чибча. Однако существует и другая, более романтичная и трагическая, версия этой давней истории. Она повествует о том, как любимая супруга правителя Гуатавиты решила изменить своему мужу с одним из придворных. Оскорбленный касик приказал, в соответствии с законом, убить мерзкого соблазнителя. А предавшую его жену приговорил к позорному наказанию: публично, в присутствии множества приглашенных, она должна была съесть «орудие преступления», отрезанное от неудачливого любовника. Не выдержав кошмара, бедная женщина сделала все возможное, чтобы убежать. При этом она прихватила свою маленькую дочь, решив ни при каких условиях не оставлять ее невменяемому отцу. Чудом оторвавшись от погони, несчастная добралась до озера и вместе с ребенком бросилась в него с высокого обрыва. Преследователи успели только увидеть, как их поглотила вода, о чем и доложили правителю. А тот, как оказалось, на самом деле очень любил свою жену и вовсе не желал ей смерти. Поэтому приказал местному колдуну нырнуть в озеро, выловить и вернуть к жизни утопленниц. Колдун, естественно, понырял, понырял – но даже трупов не нашел. Да, видимо, не очень-то и старался. Однако чтобы не разуверить начальство в своих способностях и не показаться бездельником, мерзавец доложил правителю, что его утонувшая жена уже успела спутаться с местным подводным змеем и очень с ним счастлива. Но правитель не угомонился и велел доставить и оживить хотя бы труп невинной дочери. Через какое-то время тело ее все же обнаружили, но с оживлением возникли проблемы. И тогда колдун заявил, что тот самый подводный змей успел выесть девочке глазки и потому возвращение ей души невозможно. Безутешный отец приказал бросить тельце дочери обратно в воду. Трудно сказать, что там было с водяным змеем, но призрак утопленницы с тех пор стал регулярно появляться над озером и пророчествовать, предсказывая будущее.

Илл. 49. Выполненная из золота композиция воплотила сюжет мифа о правителе, выплывающем на плоту навстречу восходящему солнцу. Он весь был покрыт золотой пылью, которую смывал в водах священного озера

Правитель же, по всей видимости в страхе от происходящего, решил ежегодно в присутствии приглашенных ублажать привидение жены, погружаясь, покрытый золотой пылью, в воды озера и поднося странному божеству богатые дары. Такова самая, пожалуй, романтическая и драматическая версия истории об Эльдорадо.

Так или иначе, предание о «золотом человеке» совсем не случайно связано с водным культом. Дело в том, что верховной богиней индейцев чибча считалась таинственная и чарующая богиня воды по имени Сиа или Сиэ, а все лагуны и озера почитались как святилища. Именно на встречу с богиней в рассветных лучах солнца выплывал правитель, неся с собой богатые дары.

Существовал и более впечатляющий обряд: новорожденного укладывали на пропитанный материнским молоком плотик и отпускали плыть по воле волн. Следом плыли юноши, чтобы в случае чего подхватить младенца до того, как он захлебнется. Если плот переворачивался, это считалось плохим знамением. В случае благополучного исхода ребенок считался счастливчиком, и по этому поводу в доме родителей устраивались празднества. У новорожденного отстригали волосы, а приглашенные на праздник бросали их в воду в качестве первого жертвоприношения. Богиня воды становилась покровительницей человека на всю его жизнь.

Илл. 50. Озеро Гуатавита, имевшее особое значение для чибча-муисков. В этом живописном месте обитала богиня вод, здесь же утонула неверная жена правителя, и отсюда пошла легенда об Эльдорадо

Другим обрядом, связанным с богиней воды, было так называемое «обегание земель». В один прекрасный день все мужчины выходили из дому, чтобы в течение 20 дней успеть два раза обежать все святилища земли чибча. У жителей каждого селения был свой маршрут, и толпы бегунов сталкивались друг с другом на дорогах. Ритуальное «обегание», или паломничество, было своего рода соревнованием, поскольку тот, кто успевал первым пройти всю трассу, получал награду и почитался почти как святой. Прибежавший первым получал приз из шести хлопковых плащей, второй – из пяти и т. д. Чем-то это мероприятие сходно с мусульманским хаджем.

Не менее впечатляющей была и церемония инициации девушек. Ее живописно излагает хронист Симон. Когда у девушки впервые наступали месячные, ее усаживали в угол, накрыв с головой покрывалом. После этого специальные члены общины окружали девушку двумя рядами и так сопровождали к реке, где она погружалась в воду в знак посвящения себя богине Сиа. Это омовение считалось священным. После этого девушка переходила в другую социальную категорию и получала новое «женское» имя. Заканчивался столь славный обряд коллективной попойкой в доме виновницы. Пили в основном чичу – алкогольный напиток из ферментированного маиса, похожий на некрепкий самогон.

Туда же, к воде, бежали и беременные, почувствовав приближение родов. Рожали они на берегу в одиночестве, и только после омовения мать с ребенком возвращались в дом.

С водоемами был связан не только обряд рождения, но и погребальный обряд. Известно, что некоторые правители даже при испанцах требовали, чтобы после смерти их тела погрузили в священные воды озера или речного залива.

Илл. 51. Сидящая женская фигурка, выполненная из золота (1000–1400 гг). Характерный для жителей некоторых районов Колумбии головной убор некоторыми был принят за элементы шлема инопланетян

Чибча вообще считали священную воду источником жизни. Об этом повествует их легенда о появлении людей, записанная уже при испанцах. Рассказывают, что в труднодоступном ущелье, разделяющем долины Тунха и Сакенсипа, существует продуваемое всеми ветрами пустынное и мрачное озеро. Трудно понять, почему чибча считают это зловещее местечко прародиной человечества. Сейчас там можно увидеть руины католической церкви, которая была воздвигнута прямо на месте древнего храма прапредков, которые вышли из вод на заре времен. Прародительница по имени Бачуэ или Фурачогуа, что означает «хорошая женщина», вышла из воды, ведя за руку трехлетнего мальчика. Они спустились с перевала в селение Игуаке, построили дом и жили там до тех пор, пока мальчик не вырос и не женился на женщине. Брак оказался плодовитым – женщина каждый год рожала по 4–6 детей. Очень быстро эти дети заселили всю землю, поскольку славная парочка постоянно бродила по горам и долам, повсюду оставляя свое потомство. Так продолжалось много лет, пока прародители не состарились. Тогда они вернулись в родное селение. Всеобщая мать созвала людей, выступила с речью, завещав, как водится в таких случаях, всем жить в мире, соблюдать законы и поклоняться многочисленным богам. В завершение под плач и стенания она попрощалась с собравшимися и превратила себя и своего мужа в больших змей, которые тут же уползли в воды мрачного озера. Больше их вместе никто не видел, хотя, как рассказывают, Бачуэ часто являлась индейцам, чтобы те могли благодарить ее за сделанное.

Как упоминалось, другим участником обряда «позолоченного человека» было солнце, навстречу которому, как божеству, устремлялся на плоту правитель и в лучах которого золотая пудра должна была сиять до боли в глазах. И здесь следует упомянуть о Творце всего сущего – боге по имени Чиминигагуа, считавшемся всемогущим и добрым, носителем одновременно мужского и женского начал. Самым прекрасным из созданного творцом было солнце и его постоянная спутница луна, и потому само божество стало отождествляться с солнцем, источником света. В давние времена свет был спрятан внутри Чиминигагуа, пока тот не рассеял его по всей Вселенной с помощью больших черных птиц, которые выплевывали из клювов сияющие облака.

Главным божеством, правда, созданным Творцом и обладавшим человеческим обликом, считался Бочика. Чиминигагуа и Бочика вполне соответствуют христианским Богу-Отцу и Богу-Сыну. Именно Бочика индейцы продолжали поклоняться, хоть и тайно, даже при испанцах. Он всегда изображался с золотым жезлом в руке, что позволило некоторым исследователям отождествить его с высшим божеством, изображенным на Воротах Солнца в Тиауанако.

В целом добрым божеством считалась Радуга, которая особенно покровительствовала беременным. Возникновение подобной высшей силы в пантеоне чибча не было случайным. Дело в том, что в специфических условиях горных вершин Кордильер наблюдается удивительное природное явление: на фоне туманной дымки иногда возникает радуга, как бы обрамляя многократно увеличенное отражение самого наблюдателя. Можно только догадываться, какое впечатление производило на доверчивого индейца появление на экране из горных облаков собственного портрета в полный рост, да еще в радужном ореоле! Главное святилище, посвященное богине Радуги, чибча воздвигли рядом с горным водопадом Текендама, где ярчайшая дуга высвечивается всегда, как только на водные брызги попадают лучи солнца.

Илл. 52. Золото Колумбии. Чибча-муиски известны как великолепные мастера по золоту, серебру и тумбаге (сплав золота и меди). В основном они создавали ритуальные предметы и украшения

Культура чибча-муисков получила свое название по родовому имени одного из правителей. Возникла она сравнительно поздно, практически при испанцах, – в XV–XVI веках, сложившись на высокогорном плато Восточных Кордильер в Колумбии, по преимуществу в долинах реки Кауака и верховий Магдалены.

Социально-экономической единицей общества чибча-муисков являлась территориально-родовая община с коллективной собственностью на землю и личным, посемейным землепользованием. В районе Кундинамарка испанцы обнаружили восемь государственных образований. Кроме того, на этой территории успели сформироваться и крупные территориально-политические объединения: Баката (Богота) и Хунца (Тунха). В Гуатавите жили и работали в основном ремесленники, а Согамосо известен как жреческий религиозный центр с главным храмом – Храмом Солнца.

Власть носила военный, теократический характер. В подчинении у правителя находилась знать, делившаяся на две категории: знать по крови и знать по службе. Основную массу населения составляли свободные общинники. В рабство попадали те пленники, которых почему-то не стали приносить в жертву.

Это государство было создано земледельческими племенами, строившими искусственные террасы и использовавшими искусственное орошение для выращивания традиционных сельскохозяйственных культур, к которым следует отнести картофель, кукурузу, киноа, юкку (из агавовых, в пищу идут цветки и плоды), бобовые, томаты, тыкву, ананасы, авокадо, табак, хлопок и коку. Чибча-муиски практиковали также сбор меда.

Белковый рацион восполнялся за счет оленины. Нетрудно предположить, что, как и в других регионах, ее ели исключительно по праздникам – два-три раза в год.

В качестве орудий использовались деревянные кирки, мотыги и лопаты.

Чибча-муиски активно занимались торговлей, предметом которой были изделия из хлопка, соль, некоторые виды продуктов, керамические изделия, предметы из серебра и золота, изумруды. Соль ценилась едва ли не дороже изумрудов. Регулярно устраивались ярмарки – как местные, так и «межрайонные», на которые собирались торговцы из самых далеких земель. Рассказывают даже о монетах чибча, так называемых тунха. Это были диски, выплавленные из золота, без каких-либо изображений. Диаметр таких монет составлял 3–4 см. Согласно хронистам, размер монеты определялся фалангой пальца, хотя не очень ясно, какой именно. Согласно другим свидетельствам – количеством оборотов нити. Однако в этом случае выходит, что монеты должны были иметь различное достоинство.

Чибча-муиски известны как великолепные мастера по золоту, серебру и тумбаге (сплав золота и меди). Однако из этих металлов изготовлялись лишь украшения и ритуальные предметы. Железо и бронза и вовсе не были известны.

Помимо ювелирного, существовали и другие ремесла. Развито было гончарное производство – характерные амфоры и по сей день создаются для приготовления особого ферментированного напитка. Было развито также ткачество. Известно даже, что единицей обмена служили не только золотые диски, но и хлопчатобумажные плащи. Изделия из хлопка, как и во всем андском регионе, были не просто одеждой, но имели важное социальное и ритуальное значение. Все серьезные события в жизни общества сопровождались обрядом дарения покрывал. При посвящении жрецов правитель вручал им изысканные цветные ткани. Оплата жреческих услуг во время жертвоприношений оценивалась двумя покрывалами и золотым изделием.

Вступление во власть правителя отмечалось подношением двух накидок, а придворные надевали изящные одежды. Простые общинники носили накидки из плотной полосатой ткани и рубахи-туники.

Женщины также носили рубаху-тунику, под которую надевали юбку из белой более тонкой ткани. Богатые люди предпочитали роскошные плащи, которые покрывались росписями из природных (в основном растительных) красителей.

Илл. 53. Рельефная фляжка из золота культуры Кимбайя (Колумбия), V–X вв.

Чибча-муиски в больших количествах выпаривали соль. Сохранилась история о том, как вторгшиеся в XVI веке испанцы однажды заблудились в неизвестной местности и тут (это было в местечке Барранкабермеха у реки Магдалена) обнаружили рядом с тропой несколько блоков соли. Они пришли к логичному выводу, что поблизости должно «проживать цивилизованное население». Действительно, чибча не только выпаривали соль из воды, но и делали из нее специальные брикеты, чтобы облегчить доставку соли в весьма удаленные районы. Для изготовления небольших брикетов существовали специальные полусферические сосуды, обломки которых часто находят археологи. Для хозяйственных нужд добывался каменный уголь, и была разработана специальная техника наклонных шахт. Особое место отводилось добыче изумрудов.

Жрецы – хеки — составляли особую касту внутри общества и были хранителями религиозных знаний и идеологии. Существовали специальные куки — закрытые жреческие школы, где ученики в течение долгих лет получали соответствующие научные и мистические знания. Немало было и колдунов, в которые иногда заделывались «старые бездельники», по определению хронистов, бродившие по дорогам, предсказывая будущее и продавая целебные амулеты. Причем, если судить по возмущенным комментариям все тех же хронистов, профанация эзотерических знаний носила столь массовый характер, что привела к созданию новых культов и опошлению классической астрологии чибча. Она же способствовала появлению кровавых обрядов жертвоприношений, во время которых умерщвлялись невинные дети.

Культовые практики были тесно связаны с особой ролью различных животных, которые, как и приносимые в жертву люди, служили «связниками» с богами. Ими были попугаи, которые могли говорить и потому передавать необходимые послания. Змеям отводилось важное место в отношениях между мирами – достаточно вспомнить, что именно в этих рептилий превратились прародители чибча. Однако самым священным животным, находящимся в прямом контакте с солнцем и водой, считалась жаба. Именно в теле жабы умершие проделывали путь до своего нового рождения в вечной цепи реинкарнационных циклов. Чибча полагали, что души жаб являлись душами умерших людей, которые ожидали своего рождения. Жаба умирала в момент рождения человека, передавая младенцу его бессмертную душу.

В элитарных погребениях покойнику «давали с собой» подарки для ранее умерших предков-правителей и их родственников. В могилу клались также специальные травы, необходимые в посмертном путешествии. Согласно представлениям чибча, мертвые должны были пересечь большую реку, чтобы попасть в страну предков. За перевоз расплачивались все теми же тунхами, которые клали между зубами покойного.

Календарь чибча-муисков был смешанным, лунно-солнечным. Впрочем, таким календарем пользуются все народы, включая нас с вами, поскольку само понятие недели и месяца (даже этимологически) связано с луной, тогда как сутки и годы считаются по солнцу. Год состоял из 12 месяцев и начинался в день зимнего солнцестояния, которое отмечалось специальной церемонией под названием Хуан. 12 жрецов в красных накидках танцевали вокруг тринадцатого, покрытого голубой накидкой. Танец сопровождался песнопениями о смертности человека и неясности его судьбы после смерти. Эта церемония была направлена на введение 12 дополнительных дней в декабре, чтобы привести в соответствие годовой солнечный цикл из 365 дней и цикл из 12 лунных месяцев по 29 дней. При этом за восемь лет набегал один лишний день, из-за чего через каждые восемь лет во время церемонии в танце участвовали только 11 жрецов в красных плащах. Год делился на четыре хозяйственных сезона, названия которых к приходу испанцев уже были забыты, как, впрочем, и названия недель, соответствующие лунным фазам. В зимнее солнцестояние, которое приходилось на сухой период, приступили к обработке полей. С января начинался посев, который должен был закончиться на ущербе луны в марте. С начала посева до завершения сбора урожая в декабре должно было пройти 12 месяцев. Весеннее равноденствие отмечалось обрядами в честь солнца, которые сопровождались сжиганием хозяйственного мусора и вынесением пепла на поля в качестве удобрения. В этот день мыли детей, пороли их розгами и с заплечной сумкой отправляли на сбор диких плодов. Считалось, что чем больше плодов приносил ребенок, тем выше были шансы на хороший урожай. Тогда же происходила и паломническая беготня по святилищам, после которой победителям вручали награды. Ближе к летнему солнцестоянию, после прополки, повторялся обряд удобрения полей. В засушливое лето жрецы проводили в горах специальные церемонии, рассеивая пепел для привлечения дождевых облаков. На осеннее равноденствие приходился главный праздник, посвященный солнцу. По всем дорогам ходили ряженые. В древности именно в эти дни проводились жертвоприношения.

Илл. 54. Фигурка из золота ритуального назначения, культура Кимбайя

Крупнейшим циклом считался период в 70 лет, называвшийся бшогоноа, что переводится как «возраст» и соответствует средней продолжительности нормальной человеческой жизни.

Илл. 55. Брошь из золота, культура Тайрона

Известно несколько культур, сменявших друг друга в горах современной Колумбии. Одна из них – Кимбайя.

Она располагалась в долине реки Кауака (на северо-западе Колумбии). Согласно археологам, время ее существования приходится на период с 600 года до н. э. по 1400 год н. э.

Основные памятники Кимбайи – это глубокие подземные шахты-гробницы, разнообразные по форме и декору (рельеф, резной и расписной геометрический орнамент). В погребения помещался разнообразный инвентарь: керамика, статуэтки, каменные топоры, зернотерки, бусы. Кроме того, встречаются и изделия из металла: статуэтки, нагрудные пластины, скипетры, украшения, носовые подвески.

Следующей (по времени) является культура Тайрона, которую даже относят к крупнейшим цивилизациям региона. Она существовала на северо-востоке Колумбии в X–XV веках.

Известно более 200 поселений тайрона, обладавших городскими характеристиками. Это каменные дома с портиками и колоннами, крепости в стратегически важных точках, защитные сооружения, каменные лестницы, дороги, каналы, резервуары для хранения воды.

Для земледелия традиционно использовались искусственные террасы.

Своих мертвых тайрона хоронили в ямах и глиняных урнах, а также в склепах, выложенных камнем. В качестве сопроводительного инвентаря в могилу клали орудия из кости, дерева и камня, топоры, зернотерки, ступки. Здесь же обнаружена и керамика, в основном двух типов: красная толстостенная и тонкая черная. Из украшений встречаются золото, медь, сплавы и нефрит.

Приблизительно в то же время в венесуэльских Андах существовала культура, получившая название Куика-тимоте. Она датируется X–XV веками.

Это были земледельцы, выращивавшие на склонах гор юкку и картофель. Занимались местные жители и животноводством, разводя в основном домашнюю птицу.

Известно, что их религиозные представления основывались на традиционном культе Солнца. Основными мистическими животными считались летучая мышь и олень, а также некая птица пауха, символизировавшая власть.

Мертвых куика-тимоте мумифицировали и хоронили в пещерах, называвшихся минтойя.

Самым любопытным фактом из того, что известно о куика-тимоте, является использование ими ядов, которые действовали на протяжении определенного времени. Видимо, им была известна техника микродозировок, столь любимая современными спецслужбами и прочими химиками-любителями.

Есть также сведения, что куика-тимоте заживо хоронили своих пленных. Побежденных они принуждали совершать самоубийства. Складывается впечатление, что эти венесуэльские земледельцы в свободное от разведения индюков время очень активно занимались проблемами психики и мозга.

Невероятно! Ты только послушай! Мумия изнасиловала археологиню! – с этими словами соседка ворвалась ко мне домой, тыча в нос старательно сложенной газетой. В маленькой заметочке подробно рассказывалось о том, что где-то в Перу или Чили древняя мумия «напала на археологиню и изнасиловала ее». Та оказалась девушкой нервной (это археологиня-то!) и потому подробностей всего приключившегося с ней не помнила. Я с удовольствием посмеялась над этой «новостью» и тут же выкинула газету. Однако вскоре эту душераздирающую историю мне пришлось выслушать еще от нескольких человек. Самое поразительное, что многие верили в ее правдивость и даже обижались на мои ехидные замечания.

Но еще более поразительной оказалась информация, которая появилась одновременно с этой глупой журналистской историей: были обнаружены самые древние в мире мумии, изготовлявшиеся по крайней мере за 2000 лет до того, как этим стали заниматься жители долины Нила в Египте. В местечке на Тихоокеанском побережье Чили, названном Чинчорро, в последние десятилетия археологами были сделаны поистине сенсационные находки.

Следует заметить, что, несмотря на расположение практически в тропических широтах (18°—24° южной широты), эти места отличаются достаточно резким климатом. Атакамская пустыня – это не просто желто-коричневая жаровня. С одной стороны к ней подходит Тихий океан. Холодное Перуанское течение, омывающее побережье, является неиссякаемым источником замечательных морепродуктов: водорослей, морских львов, крабов, анчоусов, мидий, различных видов рыб. По другую сторону 60-километровой полосы пустыни возвышаются вполне доступные горные цепи Анд, отличающиеся богатством животного мира. С гор стекают иногда испаряющиеся по пути речушки. Однако жизнь в пустыне становится возможной только благодаря этим водным артериям. Причем в местах впадения ручьев в океан образуются настоящие райские оазисы, отличающиеся изумительным микроклиматом. Не будет преувеличением сказать, что 500 километров пересекаемой оазисами полосы пустыни стали колыбелью основных южноамериканских цивилизаций.

Впервые чилийские мумии были обнаружены еще в 1917 году немецким археологом Максом Уле неподалеку от местечка Эль-Морро, у северного подножия гор Морро-де-Арика (18°30’ южной широты 70°16’ западной долготы). Вновь на странных покойников наткнулись в 1983 году строители, которые рыли в этих местах водосборник. Они же сообщили о столь необычном кладбище археологам. Погребения располагались на глубине около 1 м от поверхности. На площадке примерно в 20 м² тогда было обнаружено 96 хорошо сохранившихся мумий. Все они лежали на спине, в вытянутом положении. Некоторые были повреждены более поздними захоронениями. В могилах, как обычно, помещался инвентарь – рыболовные крючки, гарпуны, каменные грузила, орудия из кости и камня, двусторонние кремневые ножи, дротики, рыболовные снасти, растительные иглы, мешочки из шкур лам и альпак, сосуды из пустых костей для хранения краски.

Позже были обнаружены и другие поселения и могильники. Однако именно могильник Эль-Морро оказался самым крупным и лучше всего сохранившимся. Из него было извлечено 149 мумифицированных покойников. В той же местности были обнаружены и самые древние мумии. Район взморья в Арике именовался Чинчорро, откуда и пошло с 60-х годов название этой загадочной культуры.

Самый южный археологический центр территории культуры Чинчорро расположен на юге современного Перу и называется Иле. Далее, уже вдоль чилийской территории на юг Атакамской пустыни следуют: Арика с могильником Эль-Морро, Долина креветок, Писагуа, Икике, Патильос, бухта Уэлен, местечко Токопилья, Кобиха, Антофагаста и археологический центр Чинчорро примерно в 80 км от побережья Тихого океана. Всего из обнаруженных к настоящему времени могильников было извлечено несколько сотен мумий.

В 1983 году были начаты масштабные археологические работы, для проведения которых чилийское правительство привлекло многих специалистов по подобным памятникам. Речь шла не только о проведении раскопок, но и о консервации сотен мумий. В работах участвовали археологи и антропологи из университета города Тарапака, археологического музея Арики (Чили), Музея естественной истории Лос-Анжелеса (США) и др. Фотографом был итальянец Энрико Ферорелли, знаток пяти языков и официальный комментатор Олимпийских игр в Риме в 1960 году. Ко времени широкомасштабных раскопок ученым было хорошо известно о практиках мумифицирования, существовавших у перуанских индейцев. Но никто и не предполагал, что чилийские мумии окажутся не только старше известных перуанских, но и самыми древними в мире.

Илл. 56. О мумиях, обнаруженных на пустынном берегу Чинчорро, человечество узнало сравнительно недавно – но они оказались самыми древними в мире. Возраст чилийских мумий превышает возраст египетских на 2000 лет

Для археологов наступил настоящий праздник – такого поражающего воображение количества мумифицированных покойников не встречалось нигде в мире. Была подмечена и одна любопытная закономерность. Как известно, у египтян мумифицировали сначала только умерших царей, и только со временем этот способ сохранения тел покойников превратился в обычную практику. Здесь, на песчаном Атакамском берегу, все происходило по-другому: сначала, с VI тысячелетия до н. э., мумифицировали всех подряд, без каких бы то ни было социальных, половых или возрастных предпочтений. Различия начали проявляться лишь спустя несколько тысячелетий, в протогородских культурах Тихоокеанского побережья Перу – начиная с Паракаса (I тыс. до н. э. – I тыс. н. э.). И только у инков в XV веке н. э. мумифицирование становится характерным признаком царских и элитарных захоронений.

Археологи выделяют три основных этапа культуры Чинчорро:

Первые сохранившиеся следы оседлого населения чилийского побережья относятся еще к VIII тысячелетию до н. э. Мы бы назвали эти следы обыкновенной помойкой, а в археологии для подобных куч из кухонных отбросов существуют различные названия, определяющие их содержимое. К наиболее изящным относится название кьекинмеддинги, или «кухонные кучи». На побережьях речь идет обычно о «раковинных кучах». Именно такие завалы из раковин съедобных моллюсков и рыбьих костей и были обнаружены в больших количествах вдоль всего побережья и даже к востоку от Арики, уже почти в горах. А это было важным свидетельством постоянных контактов прибрежного населения с материковыми соседями.

На пустынном чилийском побережье сохранились самые древние для Нового Света свидетельства существования индейской общины с достаточно сложной для своего уровня социальной организацией. В раннем архаическом периоде, в VI тысячелетии до н. э., здесь строились круговые поселения, ориентированные по сторонам света. Одно из таких поселений, получившее от археологов название Ача, состояло из 11 полукруглых жилищ, выложенных в основании камнем. Сохранились следы от опорных столбов, поддерживавших крышу жилищ. Посередине каждого дома размещался очаг для приготовления пищи – об этом можно судить по результатам химических анализов углей и золы. Жители этих древних поселений изготовляли крючки из раковин, каменные грузила, гарпуны из дерева, шлифовальные камни, сети и сумки из растительных волокон, скребки, ступки для измельчения стручков рожкового дерева.

Рядом с очагом в одном из домов и было обнаружено самое древнее погребение жителя Чинчорро. Местный климат – жара пустыни и пропитанный морской солью воздух – способствовал тому, что тело похороненного под полом жилища мужчины мумифицировалось естественным образом. Можно предположить, что это был не единственный в те времена случай – среди погребенных в более поздние периоды встречается немало «самостоятельно» засохших тел. Несколько отступая от темы, замечу, что в Египте просто зарытые в песок тела бедняков в условиях сухого жаркого климата без проблем превращались естественным путем в мумии, тогда как сложно препарированные тела правителей зачастую уступали им в сохранности. Но именно это природное явление и навело, по-видимому, и древних египтян, и перуанских рыболовов на мысль о намеренной консервации тел своих умерших соплеменников. Однако первая искусственная мумия, относящаяся к культуре Чинчорро, датируется методом радиоуглеродного анализа только 5050 годом до н. э. Это был младенец из Долины креветок. Его возраст не превышал нескольких месяцев. Возможно, что изготавливать мумии начали раньше – но мы судим только по имеющимся археологическим свидетельствам.

Погребения этого периода встречаются достаточно редко и всегда на побережье – несколько естественным образом засохших тел, наподобие упоминавшегося мужского захоронения рядом с домашним очагом.

В среднем архаическом периоде количество жителей древних поселков резко возрастает, увеличивается плотность населения. На пустынном побережье возникают все новые поселения. При этом общинники часть времени живут в прибрежных поселках, а часть – в долинах, образуемых горными реками, что свидетельствует о сезонном хозяйстве. Тогда же возникают первые могильники, которые встречаются исключительно на побережье. В целом погребальный обряд заметно усложняется: появляются первые искусственные мумии, покрытые черной краской.

В позднем архаическом периоде хозяйственная деятельность древних чилийцев становилась все разнообразнее и сложнее. Основным кормильцем продолжало оставаться море, и потому эти прибрежные рыболовы, охотники и собиратели вели оседлый или полуоседлый образ жизни, не удалясь на значительные расстояния от основного поселения.

Илл. 57. В Чинчорро мумифицировали не только взрослых, но и детей. Почти четверть всех найденных мумий принадлежала младенцам догодовалого возраста.

Многочисленные могильники этого периода располагались не только на побережье, но и вдали от него. Техника мумифицирования значительно упростилась: сначала появляются так называемые «красные» мумии, а затем покойников и вовсе лишь наскоро обмазывают глиной, как бы имитируя мумифицирование.

Последние мумии жители Чинчорро изготовили во II тысячелетии до н. э., передав эстафету другой не менее любопытной перуанской культуре – Паракас.

Судить об этом можно по антропологической реконструкции и предметам, обнаруженным в могильниках. Это были невысокие коренастые люди с длинными черными волосами. Похоже, что они ходили босыми. Мужчины носили набедренные повязки наподобие фартука из плотного, похожего на сеть плетеного полотна, сложенного в несколько слоев. На голову надевали перьевые уборы или же волосы собирали в «хвост» и перевязывали шерстяными нитями. Женская одежда представляла собой короткую юбку из веревочек, сплетенных из шерсти лам или из растительных волокон. В качестве украшения использовались бусы из раковин и семян. Теплой одеждой служили шкуры разновидностей лам. Мастера Чинчорро умели изготовлять накидки из растительных волокон, которые украшались геометрическим орнаментом из вплетенных человеческих волос и шерстяных нитей, окрашенных с помощью естественных красителей в красный и синий цвета.

Наверняка все знакомы, хотя бы в общих чертах, с нелегкой судьбой Робинзона Крузо. Однако реальность, в которой маленькое племя отчаянно борется за выживание, зачастую превосходит самые смелые фантазии. С точки зрения современного человека, жизнь древних чилийцев была весьма и весьма сурова. Об этом можно судить уже по высокой цифре детской смертности – 24 % всех мумий принадлежали детям до года. Большинство жителей побережья умирало примерно в 30 лет, и только отдельные долгожители дотягивали до 50–летнего возраста. Таким образом, средняя продолжительность жизни не превышала 25 лет. Читателю подобная жизнь может показаться невероятно короткой. Однако, по мнению антропологов, эта группа индейцев существовала прямо-таки в «райских» условиях, установив рекордные для общества подобного уровня развития показатели. В мире «норма» продолжительности жизни при переходе к неолиту составляет всего 21,1 года.

Химический анализ костей и тканей показывает, что пищевой рацион прибрежных жителей на протяжении 5000 лет практически не менялся. 75 % этого рациона составляли морепродукты – рыба, моллюски и водоросли. Кроме того, в некоторых регионах, что ближе к горам, жители потребляли мясо гуанако и оленя. В кишечнике многих мумий были обнаружены следы томатов и мяты.

Чем же болели эти древние американцы? Вот что удалось выяснить антропологам на основании анализа сохранившихся останков.

У пятой части всех мужских черепов отмечается присутствие ушного экзостоза – фасолевидного нароста, образующегося в ушном канале в результате частого попадания холодной воды при нырянии. Этот нарост появляется очень давно – он хорошо виден на черепе того самого усохшего общинника, захороненного рядом с домашним очагом. Наличие подобной болезни только у мужчин свидетельствует об общинном разделении труда – женщины подводным плаванием не занимались.

У 18 % мужских скелетов имелись следы переломов костей ног. Антропологи затрудняются дать объяснение подобному странному факту. По-видимому, следует исключить природно-климатические причины, поскольку в «переломанной» группе нет женщин. Прибрежные рыболовы-мужчины могли бы иметь подобные профессиональные переломы, только если бы они глушили рыбу динамитом, стоя по колено в воде, что абсурдно в случае пятитысячелетней давности. Остается предположить участие мужчин Чинчорро в военных действиях и наличие у их противников какого-то особенного и очень странного оружия, о котором нам ничего не известно. Во всяком случае, среди погребального инвентаря ничего подобного обнаружено не было.

Женщин подстерегали иные беды – так, у каждого пятого из женских скелетов отчетливо сохранились следы остеопороза. Обычно это заболевание возникает при избыточном весе или в преклонном возрасте. Однако в данном случае речь идет о низком содержании кальция в костях, вызванном многочисленными беременностями, отсчет которых велся начиная с подросткового возраста.

Общими для всех были такие болезни, как воспаления костей и дегенерация позвоночника. Третья часть населения страдала от спинного артрита, а у почти половины обыденным делом были воспаления суставов ног – настолько сильные, что пораженными оказывались даже кости. Некоторые исследователи считают, что жители Чинчорро страдали даже сифилисом. Долгое время считалось, что эта болезнь привезена из Европы, однако археологи все больше подтверждают ее местное происхождение.

Зубы обитателей побережья, хотя и были сильно стерты, оказались практически здоровыми – по-видимому, из-за низкого содержания карбогидратов в морских продуктах.

Всего лишь у 19 % мумий в остатках кишечника обнаружены яйца ленточных глистов. Это означает, что местное население имело своих знахарей, знавших целебные свойства местных растений и продуктов животного происхождения.

Уже упоминалось, что культура Чинчорро, прежде чем бесследно исчезнуть, прошла три основных этапа в своем развитии. Каждых этап характеризовался и своим способом подготовки покойников. Разные типы мумий получили от археологов условные названия: «черные» мумии, «красные» мумии и «покойники, обмазанные глиной».

«Черные» мумии. Прежде всего, тело покойника очищалось, вынимались внутренности, отделялась голова. С помощью каменного ножа специальный человек отделял кожу, мышцы и вырезал органы, в том числе и глаза. Кисти рук и ступни оставались нетронутыми. Затем снятую кожу вымачивали в соленой морской воде, что гарантировало ее сохранность и пластичность, чтобы позже ею легко было вновь покрыть тело.

Вместе с тем, не все тела очищались вручную – иногда покойника оставляли в болотистой лощине, где через некоторое время птицы и насекомые обрабатывали кости до белизны.

В некоторых случаях лицевая и затылочная половины черепа разделялись для извлечения мозга. Однако некоторые черепа сохранились без повреждений – по всей видимости, мозг из них был извлечен через отверстие для позвоночного столба. Сведений о том, как поступали с извлеченными органами, не сохранилось.

После столь радикальной очистки тело заполнялось соломой и золой. Нижняя челюсть подвязывалась к лицу с помощью прочных веревок из растительного волокна. Позвоночник крепился на две тонкие рейки, и на него насаживался череп. Для укрепления «шеи» использовали пучки тростника. Кости ног прикреплялись к продолжению идущих от позвоночника через таз реек. Мастер заполнял скелет и придавал телу объем, обвязывая кости веточками и камышом. Грудная полость заполнялась золой и соломой, замешанными на воде и натуральном протеиновом клее из птичьих яиц, рыбьего отвара, крови морского льва. Нерасчленные кисти рук и ступни привязывались веревками. Затем многие тела покрывались слоем светло-серой глиняной пасты, почти скульптурно воссоздававшей вид тела. С ее же помощью воспроизводились и половые органы. Так же поверх черепа лепилось, наподобие маски, лицо, имевшее нос и овальные углубления для глаз и рта. У многих мумий рот выглядел в виде ровного кружочка или буквы «О». Затем тело обтягивалось выдубленной кожей, а к черепу прикреплялись волосы, что должно было придавать мумии человеческий вид. Однако надетая кожа часто ссыхалась, и тогда прорехи покрывались лоскутами из шкур животных.

После того как мумия была изготовлена, она тонировалась слоем черной краски, что, по всей видимости, считалось важным элементом обряда – не случайно в некоторых погребениях были обнаружены приборы для растирания черного песка. К песку добавлялась вода, и затем полученная взвесь наносилась на тело при помощи специальной травяной кисточки.

Подобные погребения были коллективными – в одну могилу клали от пяти до семи человек, принадлежавших, судя по всему, к одному семейному клану. Мумии укладывали на спину, плечом к плечу друг с другом. Могильники формировали более крупные погребальные комплексы, что наводит на мысль о родовых связях.

«Красные» мумии. Большинство чинчоррских мумий относится к «красному» периоду, длившемуся с 3160 по 2200 год до н. э. Речь идет о смене не только цвета, но и самой техники изготовления мумий.

Внутренние органы извлекались через аккуратные разрезы в районе брюшной полости, паха, колен и плеч, которые затем зашивались человеческим волосом с помощью кактусовых иголок. Скелет уже не расчленялся и кожа не снималась. Тела заполнялись растительными волокнами, водорослями, шкурами лам, железноокисной землей. В отличие от остального тела, лица мумий этого периода часто покрывались черной краской. В нескольких случаях – когда краска изготовлялась на основе оксида меди – лица мумий оказались зелеными. Изменилась и длина «парика». Две достаточно длинные пряди черных волос перевязывались с помощью веревки и затем приклеивались специальным составом из золы по бокам головы, покрашенной в красный цвет. По образному сравнению археологов, это напоминало голову мотоциклиста в красном шлеме, из-под которого выбились распущенные волосы. Тело же мумии целиком покрывалось красной краской. Любопытно, что в некоторых случаях хорошо прослеживаются несколько разновременных слоев нанесения краски. А это уже свидетельствует о странных контактах живых с умершим на протяжении длительного времени, во время которого мумии изнашивались и портились, что требовало постоянного ремонта.

Три детские мумии «красного» периода отличались необычным дополнительным украшением. У всех были стандартные шлемообразные прически. Но двое из них были обмотаны вокруг туловища и ног узкой полоской кожи в полтора сантиметра шириной. Происхождение кожи не было определено – она могла быть как человеческой, так и пеликана или морского котика. Третий младенец был и вовсе покрыт выкрашенной в оранжевый цвет птичьей кожей. Среди умерших младенцев был даже один внутриутробный плод, погребенный, тем не менее, по всем правилам.

После всех приготовлений красную мумию заворачивали в тростниковую циновку и оставляли в неглубокой могиле. Рядом помещался небогатый инвентарь – рыбные лески, резные деревянные фигурки и обязательно клюв пеликана.

«Простые», или «обмазанные глиной», мумии. Примерно с 2200 года до н. э. начинается новый этап в жизни мумий. Он длится вплоть до 1790 года до н. э. Здесь уже не встречаются коллективные могильники – каждого хоронили в своей собственной могиле. Процесс подготовки покойников к погребению значительно упростился, сведясь лишь к внешней обработке.

Тело, как правило, некоторое время держали вблизи огня – по всей видимости, с целью быстрого высушивания. Затем труп покрывался защитным слоем примерно сантиметровой толщины. Состав для покрытия изготовлялся из песка, скрепленного рыбьей кровью и клеем или другими клеящими веществами. Иногда могильщики так торопились, что защитный слой не успевал затвердеть. Так, в Эль-Морро более двадцати мумий оказались буквально впаянными в грунт могилы.

Только в одном случае грудная и брюшная полости мумии оказались заполненными белой глиной, а череп очищен от мягких тканей. Почему этого покойника хоронили по более древнему обряду «красных» мумий? Мы можем об этом только гадать.

Совершенно очевидно, что произошли некоторые изменения в модели мира и отношении к умершим – на смену одной традиции пришла, по всей видимости, другая. Кроме того, разлагающиеся тела каким-то образом начали связывать с появлением болезней.

Простые погребения. В те же времена, когда одних покойников подсушивали и обмазывали глиной, с другими поступали еще проще. Если первых мы еще с натяжкой можем называть мумиями, то вторые под эту категорию уже никак не подпадают. Проводя исследования погребений третьего периода, археологи обнаружили множество захоронений без элементов какой бы то ни было мумификации. Покойники были просто накрыты шкурами лам или пеликанов (иногда одновременно и тем, и другим) или завернуты в циновки с геометрическим орнаментом.

В одном из погребений удалось обнаружить останки женщины, у которой все же была опустошена брюшная полость, а тело покрыто костями кита и морского волка.

Исключение составляет также и погребение ребенка, у которого грудная и брюшная полости были заполнены глиной и покрыты песком. Самым неожиданным оказалось то, что череп, вскрытый для извлечения мозга, так и остался открытым.

Илл. 58. Так, по мнению ученых, выглядела подготовка умершего чинчоррца к погребению. На шесты крепились очищенные кости, на которые затем накладывался наполнитель и глина. Затем «восстановленное» тело обтягивалось предварительно продубленной кожей

В одном случае у древнего жителя побережья, умершего примерно в 1830 году до н. э., над верхней губой оказалась татуировка в виде цепочки из шести точек, что, очевидно, должно было изображать усы. Поскольку волосяной покров тела у индейцев развит слабо, можно предположить, что речь шла не о человеческих усах, а об имитации вибрисс пумы или какого-либо другого животного. Практика уподобления лица человека морде животного, по преимуществу из семейства кошачьих, была широко распространена практически по всей Южной Америке и в более поздние времена.

Для того чтобы представить себе эти кладбища мумий тысячелетней давности, обратимся к археологическим раскопкам могильника Эль-Морро. Как нетрудно догадаться, надземная часть кладбища если и существовала в V–III тысячелетиях до н. э., то к настоящему времени от нее ничего не сохранилось – только ровная пустынная поверхность, скрывавшая по крайней мере четыре группы погребений.

В первой группе, самой ранней, содержавшей «черные» мумии, все погребения были произведены относительно одновременно. Покойники (трое мужчин и две женщины) были уложены в вытянутом положении на спине, плечом к плечу. Поверх взрослых лежали два младенца. Все мумии, включая детские, были подготовлены с одинаковой тщательностью. Головами все были направлены на юго-запад.

Вторая группа относилась к более позднему периоду и содержала «красные» мумии трех женщин и трех детей. Две женщины были не старше 17–18 лет, а один ребенок являлся новорожденным. Археологи предполагают, что и в этом случае все погребения являются одновременными. Мумии расположены на одном уровне горизонтально на спине и параллельно друг другу. Лишь новорожденного уложили поверх женщины, которая, как можно предположить, была его матерью. Ориентировка «красных» мумий кардинально изменилась по сравнению с «черными» – все уложены головами на север.

Третья группа сходна по своим характеристикам со второй. Это «красные» мумии, среди которых грудной младенец, трехлетний ребенок, две молодые женщины и один взрослый, чей пол определить не удалось. Погребения предположительно одновременные – все покойники лежат на одном уровне, горизонтально на спине и почти соприкасаясь друг с другом. Различий в подготовке к захоронению нет, за исключением младенца, перевязанного полосками кожи. Что касается ориентировки, то она у всех примерно одинаковая, но по сравнению с предыдущей группой чуть сместилась к северо-востоку.

Четвертая группа заметно отличается от предыдущих. Погребения в ней явно не одновременные. На первом уровне четыре мумии уложены в ряд и покрыты циновками. Это утробный плод, мальчики пяти и восьми лет, а также 20-летний юноша. Они присыпаны слоем почвы в 15 см, поверх которого размещены еще двое – новорожденная девочка и шестилетний мальчик. Совершенно очевидно, что захоронения нижнего уровня являются одновременными, но покойники были подготовлены по-разному. Ориентировка этой группы еще больше смещается к востоку.

Отдельно ото всех были погребены 3–6-месячные близнецы. Две одинаковые маленькие «красные» мумии, покрытые шкурой альпаки, были уложены ножками вместе, а головами в разные стороны, так что тела лежали под углом в 100° и располагались зеркально относительно оси юг-север.

Известно, что у многих народов, в том числе и у различных племен индейцев, существуют поверья, связанные с близнецами. Считается, что они рождаются колдунами и могут влиять на погоду, плодородие или промысловую живность, в том числе и рыбу. Причем колдовскими свойствами обладают и могилы близнецов, за которыми требуется специальный присмотр. Сейчас можно только гадать, в какие именно способности близнецов верили древние чилийцы, однако очевидно одно: к ним относились по-особому.

На кладбище в Эль-Морро помимо могильников с мумиями были и одиночные погребения, и покойники без следов искусственной мумификации. Можно предположить, что так хоронили чужаков.

При составлении схемы могильников археологи обратили внимание на одно странное совпадение: ориентация тел в каждом из могильников как бы смещалась по часовой стрелке по мере возрастания возраста погребенных. Точно так же, в зависимости от времени захоронения, смещалась и ориентация групп – от ранних к более поздним. Кроме того, ориентация «черных» и «красных» мумий была диаметрально противоположной. В первой группе, состоявшей из «черных» мумий, ориентация в основном была направлена на юго-запад при очень небольшом секторе разброса – от 220° до 230°. В группах «красных» мумий ориентация следует в основном в северо-восточном направлении. В трех группах она веерообразно смещается от севера к востоку.

При этом во всех группах (особенно в 3-й и 4-й) особенно четко отслеживается упомянутое странное смещение ориентации тел. Однако если посмотреть на захоронения, то видно, что детей обычно пристраивали справа от женщины, как бы на ее плече, пытаясь сделать так, чтобы головы соприкасались. В результате направление ориентации тела младенца приобретало дополнительное смещение – к востоку у «черных» мумий и к западу у «красных».

Результаты генетического анализа смогут раскрыть многие загадки древних мумий. Но, к сожалению, пока их проведено не так много. Однако и эти данные показали, что похороненные вместе люди являются в определенной степени родственниками. Половозрастное соотношение погребенных в каждом могильнике говорит не в пользу привычной нам парной семьи, где должны присутствовать мать, отец и дети. В случае Чинчорро речь идет явно о неких родовых кланах, где могли существовать материнские и отцовские группы. В таких группах матерью считалась и биологическая мать, и ее сестры, а отцом – как биологический отец, так и его братья. Однако это не означало, что древние не выделяли своих непосредственных родителей. Речь шла, прежде всего, о социальных ролях групп родителей, которые коллективно занимались воспитанием ребенка. Подобные системы родства очень характерны практически для всех ранних индейских обществ.

Современному человеку этот вопрос, возможно, покажется крайне нелепым. «Какая разница, что будет со мной после смерти?» – подумают одни. Другие же будут настаивать, чтобы после смерти их похоронили «как всех» – то есть в соответствии с принятым в данной культуре обрядом. А некоторые наши современники связывают со своей смертью самые тщеславные планы – от помещения в могилу всех своих костюмов и компьютера, как это завещал сделать один умерший несколько лет назад «цыганский барон», до сооружения скульптуры в полный рост с брелоком от «Мерседеса» в руке.

Можно предположить, что в древности стремление быть после смерти «как все» имело немаловажное значение. Чем же это так привлекательно? Видимо, это связано с убежденностью в существовании некой жизни после смерти и возможным возвращением души из мира мертвых в мир живых. Для того чтобы со своей собственной душой все было в порядке (ведь если что не так – она будет страдать), необходимо должным образом позаботиться об освобождении этой души от мертвого тела и максимально облегчить ее дальнейшие странствия.

Как виделось существование после смерти жителям Чинчорро? Во-первых, они полагали, что душа уходит от умершего в страну мертвых, но затем вновь возвращается к живым, возрождаясь в младенце. Страна мертвых считалась как бы зеркальным отражением мира живых, но по ту сторону земли.

Там живут божественные прапредки и проводят некоторое время души умерших. По представлениям древних чилийцев (и вообще жителей южного полушария земли), страна мертвых находилась на юге – там, куда днем не заглядывает солнце, поскольку оно уходит в преисподнюю вечером и светит мертвым ночью. Соответственно считалось, что вход в преисподнюю находился на западе. Луна же бродила между мирами по своим собственным правилам, появляясь преимущественно ночью и следя за тем, чтобы мертвые не задерживались подолгу в стране предков и возрождались среди живых.

Илл. 59. Иногда в погребениях оказывались деревянные фигурки, имитировавшие детские мумии

По всей видимости, считалось, что душа окончательно закрепляется за ребенком после определенного обряда, тогда как новорожденные еще не являются полноценными людьми. Именно с этими поверьями и связаны особые практики в подготовке мумий младенцев. Отмечены случаи, когда у новорожденных были заткнуты ноздри, что явно связано с представлениями о душе-дыхании. Забота о душе-дыхании имела особое место при изготовлении мумий – им оставляли круглое, в виде буквы О, отверстие для рта и дырочки ноздрей, видимо, чтобы душа смогла вернуться в любой момент. Младенцы явно не обладали полноценной душой, и потому пути для ее входа у слишком рано умерших должны были быть закрыты. Другой новорожденный был весь обмотан полосой ткани – наподобие невидимок в кинофильмах.

Любопытно и еще одно обстоятельство, подмеченное археологами. Пальцы рук и ног у мумий чинчорро, как правило, переплетались толстой нитью. При этом у взрослых и старших детей плетение шло в виде S, тогда как пальцы грудных младенцев переплетались в виде Z. Можно предположить, что это делалось с целью закрепления пальцев. Однако мифы, сохранившиеся у некоторых южноамериканских народов, говорят о другом. Боливийцы и до сих пор считают, что «когда душа покидает тело, следует сплести для умирающего веревочку из трех нитей с кручением слева направо, то есть в противоположную от нормального плетения сторону. Это делается для того, чтобы уходящая душа совсем не оторвалась от тела». Выходит, что корни этого поверья следует искать на пустынном чилийском берегу, где в VII тысячелетии до н. э. особым плетением нити удерживали, когда это было необходимо, душу умершего в пределах досягаемости.

Остается еще одна загадка: почему древние чинчоррцы сначала делали черные мумии и укладывали их головой на юго-запад, а потом стали вдруг покрывать тела умерших красной краской и развернули их на 180°?

По всей очевидности, более ранние мумии должны были воплощать жителя «страны мертвых». Они покрывались черной краской, имитирующей трупное потемнение. Головой их ориентировали на существование там же, в «стране мертвых», которая расположена в самом мертвом месте мироздания – на юге или западе, где исчезает солнце, то есть со стороны моря.

Обязательной и неслучайной деталью всех погребений был пеликаний клюв, а также оперенье или кожа этой морской птицы. Клюв пеликана особой формы, как известно, приспособлен для переноски рыбы достаточно крупных размеров, сопоставимых даже с младенцем. Можно предположить, что пеликан считался «связником» между миром живых и мертвых, поскольку летал на запад, к уходящему солнцу. Он мог уносить души умерших и приносить из страны мертвых новые души для возрождения.

В III тысячелетии до н. э. происходит переосмысление цикличности жизни в привязке к пространству и времени. Древние жители побережья больше заботятся не об уходе, а о возвращении умерших и потому пытаются придать им вид живых – красная краска у всех народов является в погребальном обряде символом крови и жизни. Головой покойников обращают к солнцу – на север и северо-восток, откуда для жителей южного полушария земли вместе с солнцем приходит обновление жизни.

Эта традиция изготовления мумий, зародившаяся на чилийском побережье в VII тысячелетии до н. э., превратилась в главный элемент погребального обряда многочисленных индейских племен Южной Америки и просуществовала вплоть до империи инков. Мумии считались плотью обожествленного предка, через которую можно было установить связь с его душой, затерянной где-то в бескрайнем Космосе.

Между 5° южной широты и тропиком Козерога протянулись Центральные Анды, включающие три цепи Кордильер. Казалось бы, не столь обширный регион. Но климат здесь меняется самым радикальным образом буквально с каждым километром по мере продвижения вглубь континента. Дело в том, что прибрежная полоса не столь широка, и уже в 15 километрах от моря высота гор достигает 4000 метров! А самый высокий перевал расположен на высоте 6500 метров. Другой особенностью климата является то, что жаркая прибрежная пустыня омывается мощным течением, носящим имя Гумбольдта, которое поднимает из океанических глубин достаточно холодные воды и несет их вверх, к экватору, вдоль западного побережья континента. Этот феномен характерен для всего южного полушария земли: мировой океан ни на минуту не прекращает своего вращения влево и несет к западным берегам Америки, Африки и Австралии воды, поднятые из глубин у ледников Антарктики. Эти течения, связанные с пассатами, способствуют возникновению чрезвычайно засушливых пустынь: Намиб на черном континенте, Западная на пятом континенте и цепь прибрежных пустынь от Атакамы до Сечуры в Новом Свете.

Именно здесь, на пустынном побережье, и существовала примерно с 1500 года до н. э. по 400 год н. э. культура, получившая название Чавин – по названию индейского селения, расположенного между реками Моша и Вачехса в перуанском департаменте Анкаш на севере Перу. Неподалеку от этого селения были обнаружены археологические остатки древнего церемониального центра. Памятники, относящиеся к культуре Чавин, разбросаны вдоль Тихоокеанского побережья по полосе примерно в 800 км длиной и 150–200 км шириной. Главный центр, Чавин-де-Уантар, находится в горах примерно посередине этой территории – в 100 км от побережья. Наиболее характерный центр на севере – Куписнике. На самом юге земель Чавина расположен Паракас, главный центр культуры-«преемницы».

Однако было бы ошибкой представлять себе культуру Чавин как некое государство со столицей и подчиненными землями. Скорее, это было некое предгосударственное образование, когда на обширной территории проживало достаточно большое количество однородных в этническом и культурном плане общин. Их развитие постепенно приводило к выделению уже не просто святилищ, но ритуально-административных центров, и некоторые из них постепенно набирали силу. Поэтому долгое время отдельные центры чавинской территории рассматривались исследователями в качестве самостоятельных культур. Как бы то ни было, Чавин считается «прародительницей» всех андских цивилизаций, играя примерно ту же историческую роль, что и ольмекская в Мезоамерике.

Первые упоминания об этом археологическом месте мы обнаруживаем уже в 1550 году в хронике испанца Педро Сьесы де Леона. Посетившие чуть позже эти места Торибио де Могровехо и Антонио Васкес де Эспиноса с восхищением описывают древнюю уаку — святилище перуанских индейцев. Однако начало исследований Чавина можно отнести лишь к 1874 году, когда Эрнст Миддендорф провел обследование памятника и описал его архитектурные и стилистические особенности. Первые археологические работы были проведены в начале XX века основоположником перуанской археологии Хулио Тельо.

Исследователями уже тогда было отмечено, что Чавин представлял собой теократическое общество с сильно развитой вождеской и религиозной властью. Своеобразной церемониальной столицей считался собственно Чавин-де-Уантар. По всей достаточно обширной подчиненной территории равномерно распределялись менее значимые ритуальные центры. Они возводились в стратегически выгодных местах, а вокруг селились общинники.

Хозяйственная деятельность включала земледелие, ограниченное пригодной землей, которую можно было найти только в долинах рек. Естественно, в суровых условиях засушливой пустыни увеличение посевных площадей было возможно лишь при наличии развитой сети оросительных каналов и дренажных сооружений. Население не забывало и важные традиционные промыслы – рыболовство и охоту. Судя по всему, уже тогда древние чавинцы, большая часть которых проживала в горной местности, одомашнили лам и викуней. Мясо шло в пищу, а из шерсти изготовлялись великолепные ткани.

Об уровне развития древних обществ мы судим по тем предметам и сооружениям, которым удалось сохраниться до наших дней. Что же осталось от Чавина? Если говорить о мелких предметах, то прежде всего следует упомянуть творения местных гончаров. Керамика хорошо обжигалась и не была тяжелой. При покрытии сосудов росписями использовались в основном три цвета – красный, коричневый, желтый и черный. Позже добавился белый. Изделия могли быть и монохромными. Оттенки, которые проявлялись в цветах, часто возникали из-за нестабильного кислородного режима при обжиге.

Илл. 60. Полихромный керамический сосуд культуры Чавин выполнен в виде узкогорлой вазы с рельефным орнаментом

Древние мастера радовали жителей великолепными керамическими изделиями с рельефным и расписным декором. Это могли быть и обычные открытые чаши разных форм – их всегда отличал особый Илл. 60. Полихромный керамический сосуд чавинский орнамент. Самыми смешными были, пожалуй, сосуды с широкими горизонтальными краями и ручкой сбоку – они очень напоминают детские ночные горшки. Но особенностью Чавина являются своеобразные, легко узнаваемые сосуды – они напоминают круглые пузатые графины или бутыли с высоким узким горлышком. Чаще всего горлышко делалось фигурным – в виде округлой ручки с высоким выходом. Нередко само тело сосуда выполнялось в виде фигурок людей и животных. Это не просто посуда – перед нами буквально оживают древние чавинцы. Мы видим людей в характерных головных уборах; их руки могут быть просто сложены на животе или прижаты к лицу, а могут что-либо держать. Мы видим и музыканта, играющего на флейте, и охотника, закинувшего за плечи добычу, и носильщика, укрепившего свой груз налобным ремнем, и сидящую с вытянутыми ногами толстую женщину, и мать, кормящую младенца. На некоторых сосудах ручка усложнена фигуркой сидящего зверька, чаще всего забавного грызуна, запихивающего лапками в рот маисовое зернышко или даже маленький початок. Характерны также орнаменты в виде хищных птиц и змей. Очень часто сосуд выполнялся в виде головы кошачьего – ягуара или пумы (это достаточно деликатный вопрос, поскольку явный ягуар появляется в чавинской культуре лишь на некоторое время, а затем как бы вытесняется пумой или другими кошачьими). Древние мастера с особым чувством выполняли круглые ушки, глаза, пасть с торчащими клыками и даже «пламенеющие» брови – так же, как это примерно в то же время делали далекие мексиканские ольмеки.

Илл. 61. Керамический сосуд культуры Чавин, изображающий носильщика, 700–400 гг. до н. э.

Эти странные совпадения продолжают оставаться загадкой для археологов. Еще более странным кажется появление на чавинских сосудах стилизованного изображения «лестницы», завитков улитки и горы с пещерой. Эти рисунки в Мезоамерике служили символом древней прародины. Почему эти важные символы появляются за тысячи километров от Мексики, когда нет почти никаких других свидетельств возможных контактов и культурного обмена? На этот вопрос ответить пока невозможно, как и в целом на вопрос о происхождении культуры Чавина. Парадоксально, но если в начале XX века существовали разные гипотезы на этот счет, то современные ученые считают проблему возникновения самой ранней андской цивилизации «тупиком без выхода».

Сохранившиеся сквозь тысячелетия сооружения позволяют судить об уровне инженерной мысли и строительной техники древних перуанцев. Невероятно, но даже место для возведения главного церемониального центра было выбрано с учетом сейсмичности региона. Чавин, возведенный на линии Тихоокеанского огненного кольца, простоял уже почти три тысячи лет. Сравнительно недавно, в 1970 году, произошло еще одно мощнейшее землетрясение. Оно спровоцировало сход горных лавин, уничтоживших больше половины центров более поздних археологических культур, таких, как Рекуай и Уарас. Но Чавин-де-Уантар, находившийся в самом эпицентре, даже не пострадал! В те дни одна из перуанских газет писала: «Знаменитая каменная крепость Чавин-де-Уантар в департаменте Анкаш не получила сколько-нибудь серьезных повреждений от землетрясения 31 мая сего года, как сообщают ученые, посланные в район исторических руин. В отличие от близлежащих областей, где разрушения носили поистине катастрофический характер, незначительные повреждения древней цитадели лишний раз свидетельствуют о том, каких больших успехов достигла цивилизация Чавина… Некоторые специалисты, находившиеся в районе землетрясения, считают, что место, где расположена крепость, обладает свойствами, защищающими от этого стихийного бедствия. Они приписывают это сейсмическим особенностям местности, поскольку землетрясение, разрушившее город Уарас (расположен практически рядом с Чавин-де-Уантар), почти не нанесло ущерба постройкам Чавина. Поэтому, – подчеркивает один археолог, – следовало бы задуматься над тем, как древние создатели великого храма в Чавине смогли определить это специфическое свойство местности, чтобы воздвигнуть на ней памятник своего физического, культурного и исторического бессмертия, который до сих пор изумляет мир».

Илл. 62. Сосуд культуры Чавин, выполненный в виде обнаженного связанного пленника, 700–400 гг. до н. э.

Что же представлял собой этот таинственный центр Чавин-де-Уантар? Сразу следует заметить, что главным отличием архитектурных центров культуры Чавин является планировка построек в форме полуовала, перевернутой подковы или буквы U. Этот факт, как и изображение «пламенеющих» бровей ягуара и лестниц-улиток, опять наводит на странные размышления о какой-то таинственной связи с Мезоамерикой, где этот знак был важным символом пещеры-прародины. Иногда он воплощал лодку, на которой умершие плыли по реке, ведущей в страну предков. И этой мистической рекой, возможно, был Млечный Путь. Но тогда Чавин-де-Уантар предстает перед нами огромным кораблем, затерявшимся в космо-географическом пространстве и запечатлевшим некие давно утраченные знания о едином пространстве Вселенной и бесконечности человеческой жизни. Эта бесконечность подобна перемещению по ленте Мебиуса. Если ее поверхности покрасить в разные цвета – одну сделать светлой, а другую темной – то перемещение по полосе будет бесконечным плавным циклом переходов из света в тьму и наоборот. Можно лишь замедлить или увеличить скорость на той или иной части пути – но это только замедлит или ускорит очередной переход, не меняя сущности вечного движения жизни и смерти. Именно поэтому и рождение, и смерть человеком (находящимся в светлой, жизненной части временного пространства) воспринимаются как прошлое, которое не хочется ни вспоминать, ни повторять.

Чавин-де-Уантар просуществовал с 850 года до н. э. до 200 года до н. э. Это был самый расцвет культуры Чавин. Если смотреть на этот архитектурный ансамбль с высоты птичьего полета, то он действительно напоминает корабль, устремленный носом точно на запад. Он представляет собой вытянутый прямоугольный комплекс, окруженный с двух сторон притоками реки Мараньон, несущими свои воды с вершин гор на северо-запад, вдоль андских хребтов. С запада протекает река Вачехса, при этом юго-западный угол архитектурного комплекса практически погружен в реку. С востока постройки Чавина, находящиеся на несколько метров ниже западной платформы, ограничены руслом более узкого ручья Мосна. Образ плывущего корабля является исключительно плодом нашей фантазии. Впрочем, искатели инопланетян смогли бы обнаружить в этой картинке даже схему расположения солнечной системы между галактическими рукавами. Тогда как древнему перуанцу здесь, скорее всего, увиделся бы образ птицы, которая, широко раскинув крылья, взлетает с водного пространства, устремляясь к горным вершинам.

Но если опуститься на землю, то перед нами предстанет гармоничное сочетание платформ, храмов и площадей. При этом площади, расположенные достаточно симметрично относительно оси восток-запад, с трех сторон окружены зданиями, образующими форму буквы U. Вход в комплекс находится с восточной стороны – там, где сохранились следы большой круглой площади, окруженной с севера, запада и юга прямоугольными платформами, на которые приходилось подниматься по ступеням лестниц. Эта часть комплекса, ориентированная в сторону солнца и символизировавшая живое пространство, считалась профанной. Да и сама форма площади в форме круга являлась символом солнца. Здесь происходили общественные собрания, решались хозяйственные и политические вопросы. Кроме того, площадь вместе с постройками могла использоваться и для проведения астрономических наблюдений.

Илл. 63. Аэрофотосъемка и схема поселения, Чавин

За северной и южной платформами были возведены две симметрично расположенные пирамиды. Между ними находилась так называемая «лестница ягуаров», которая вела к платформе главного дворцово-ритуального ансамбля. Своим названием лестница обязана некогда украшавшим ее скульптурным изображениям этого зверя. Впрочем, здесь были еще и антропоморфные фигуры.

Особое сакральное значение в Чавине придавалось так называемому «черно-белому порталу». Он состоял из лестницы и каменной «крыши», поддерживаемой колоннами. Ступени лестницы были двуцветными: с северной стороны их выложили из черного известняка, а с южной – из белого гранита. Две круглые колонны из серого андезита по бокам лестницы украшались рельефными изображениями чудовищ – с человеческим телом в фас, широко раскинутыми крыльями кондора и смотрящей вверх головой кошачьего, повернутой в профиль. У морды – клюв хищной птицы. В лапах – копьеметалка. Колонны поддерживали огромную каменную притолоку с восемью рельефными изображениями кондоров.

Лестница с порталом вела в западную, сакральную часть комплекса – так называемый «Кастильо», что по-испански означает «замок». Это было самое крупное здание комплекса, стоявшее на широкой платформе. Площадь «Кастильо» в основании составляет почти точный квадрат со сторонами 75 м и 72,5 м. Стены были сложены из каменных плит, лежащих плашмя. Любопытно, что два ряда выкладывались из достаточно тонких плит, а затем шел слой из каменных блоков большей толщины. Не эта ли форма кладки обеспечила Чавину столь необычайную сейсмоустойчивость? Стены были украшены странными, похожими на ягуарьи, головами из камня. Эти головы вновь странным образом заставляют вспомнить о каменных головах далеких ольмеков.

Высота этого огромного сооружения на платформе достигала около 13 м. Его толща была заполнена смесью земли и битого камня. И в этой искусственной толще существовало целых три этажа! На каждом располагались многочисленные коридоры, комнаты, галереи, лестницы, вентиляционные люки и водоотводные шахты. Внутренние стены были выложены той же кладкой, что и наружные. Потолки и перекрытия делались из больших цельных плит.

Илл. 64. Комплекс «Кастильо», Чавин

Однако самым любопытным памятником Чавин-де-Уантар считается самое древнее здание – небольшая постройка, примыкающая к северо-западному углу «Кастильо». Археологи полагают, что святилище неоднократно перестраивалось и некогда именно эта часть комплекса считалась главной. Она представляла собой храм U-образной формы с замкнутым с трех сторон двориком. Причем южная часть – то, что позже стало «Кастильо» – была значительно меньше, чем сейчас. На последнем этапе существования Чавина строение, называемое «Старым храмом», представляло собой насыпное, довольно узкое сооружение с двумя внутренними пересекающимися галереями, расположенными в форме креста. На пересечении «Галереи креста» помещена странная 4,5-метровая стела из белого гранита в форме сложного многогранника с заостренным верхом. По форме стела напоминала наконечник копья, что дало ему название «Копье» или, по-испански, «Лансон». Этот памятник относится, пожалуй, к самым загадочным в Южной Америке. Использование при его изготовлении белого гранита, ассоциированного с югом, указывает на его сакральное значение и связь с миром умерших прапредков. Рельефное изображение на стеле по своим характеристикам, безусловно, является чавинским. Это фигура ягуаро-змее-человека. Великолепно выполнены такие элементы, как особая пасть кошачьего с длинными клыками, круглые глаза, «пламенеющие» брови, змеиные элементы. И вместе с тем, есть детали, которые не могут не обратить на себя внимание. Прежде всего, речь идет о неких «орнаментальных» знаках, которые по своему стилю и способу расположения напоминают знаки… мезоамериканского иероглифического письма! Древнее мексиканское письмо состояло из знаков, которые как бы вписывались в квадратные контуры-овалы. Такого типа письма мы не встречаем больше нигде в мире. И вдруг такое странное совпадение: сходные приемы обнаруживаются в разных частях Нового Света. И что совсем странно и необъяснимо – появляются эти знаки в одно и то же время в культурах, находящихся друг от друга на расстоянии примерно 6000 км!

По мнению археоастрономов, эта стела имела особое астрономическое значение, поскольку считается, что ягуар или пума символизировали во многих андских культурах яркое созвездие Чоке-Чинчай (Орион). «Чинчай — это название ягуара», – отмечал перуанский археолог Лумбрерас. В свою очередь, Орион, как созвездие, расположенное точно на Млечном Пути, мог играть исключительно важную роль в религиозных и реинкарнационных представлениях древних жителей Перу. Недаром археолог Дж. Роу полагает, что именно «копью» было посвящено и все святилище Чавин-де-Уантар.

В Чавине было обнаружено еще два монументальных памятника, которым достаточно трудно дать точное определение. Один из них получил название «Обелиск». Это четырехугольный столб с рельефным изображением двух аллигаторов с клыками кошачьего. Другой памятник был назван «Камнем Раймонди». На нем мы видим изображение фигуры с мордой кошачьего, держащей в каждой лапе-руке по изящному жезлу.

Неподалеку от стелы «Лансон» начиналась лестница. Долгое время ученые и не подозревали ее назначения, пока землетрясение 1970 года, открывшее доступ к подземным помещениям, не помогло приоткрыть завесу этой тайны. Оказалось, что лестница вела в семь подземных галерей. В одной из них, названной «Галереей жертвоприношений», находилось девять камер, содержимое которых принесло славу Лумбрерасу. Как потом стали писать в путеводителях, «то, что было найдено в „Галерее жертвоприношений“, представляет собой наиболее полную и изумительную коллекцию керамики Чавина из всех известных до сих пор. Входящие в нее уникальные предметы, видимо, составляли атрибуты культовых церемоний».

Илл. 65. «Галерея креста» и стела «Копье» («Лансон»)

И вновь мы странным образом сталкиваемся со стандартным для Мезоамерики числовым набором: семь и девять. «Семь Пещер» и «девять владык преисподней». Что это, опять случайное совпадение? Безусловно, хорошо известно, что и семь и девять дней являются составными лунного цикла, и потому эти «магические» числа могут становиться сакральными в самых различных культурах. Ведь и в Америке, и в Австралии, и в Европе с Азией наблюдается одна и та же луна со всеми вытекающими из этого последствиями.

Однако в нашем случае стоит вспомнить еще одно правило наблюдателя: одно явление – случайность, два – совпадение, три – закономерность. И потому загадку одновременного появления сходных культурных явлений у ольмеков и в Чавине предстоит еще разгадать.

Говорить о прямых продолжительных контактах мексиканцев с перуанцами в I тысячелетии до н. э. было бы нелепостью. Тем более что некая сходная «пещерная» традиция существовала в Андах и до Чавина. В этой связи, видимо, следует вспомнить о пещерах, находящихся неподалеку от озера Лаурикоча на высоте 4000 м, у истоков реки Мораньон. То есть в тех самых местах, где находились священные для чавинцев девственные воды ледников. В этих пещерах были обнаружены стоянки древних охотников на оленя, ламу и гуанако. Поселения относятся к VIII–II тысячелетиям до н. э., их существование прекратилось примерно в то же время, когда стали появляться первые чавинские центры. О жителях Лаурикочи мы пока знаем не так уж много: они вели полуоседлый образ жизни, помимо сезонной охоты занимались еще и собирательством. Зато там же, в пещерах, сохранилось 11 покойников, благодаря которым нам стало известно, что эти перуанские горцы практиковали искусственные черепные деформации!

Черепные деформации практиковались и у чавинцев. Существуют разные способы изменения формы головы. В Чавине предпочитали лобно-затылочное сдавливание черепа – наподобие того, как это делалось в некоторых регионах Мексики. Если бы мы знали, зачем древние народы во многих частях света так мучили своих детей, то смогли бы рассуждать о возможной связи между перуанской культурой Чавин и мексиканской культурой Тлатилко, как это делают некоторые исследователи. Но пока можно только гадать о смысле этой странной традиции. Можно предположить, что, деформируя череп, люди пытаются внешне уподобиться тому или иному тотемному животному, покровителю своего рода. Тогда изменение формы головы имеет культурологическое или религиозное объяснение. Но в последнее время все больше исследователей склоняются к нейрофизиологической версии. Изменение формы черепа оказывает влияние и на различные области коры головного мозга, что способствует развитию (или подавлению) определенных признаков и навыков человека. Но серьезные исследования в этой области еще даже не начаты.

Археологические и гидрографические исследования показали, что чавинцы были не просто великолепными строителями каналов и акведуков. Они умели использовать и воду ледников из верховий Вачехсы, по всей видимости, в обрядовых или же календарных целях. С наступлением теплого сезона ледники начинали таять, и уровень воды в Вачехсе понимался до уровня юго-западного угла Чавина. Тогда считавшаяся девственной вода все сильнее заливала широкую платформу вокруг основных построек, каскадом спускалась к площади и затем устремлялась в реку Мосна, продолжая свой путь на север.

Таким образом, в галереях создавался резонанс, многократно увеличивавший шум потока, – в эти моменты вся храмовая сакральная часть святилища буквально ревела и грохотала. Можно предположить, что горное эхо также производило определенный акустический эффект. Когда же таяние прекращалось, уровень воды опускался, и все возвращалось в обычное состояние. Для земледельцев, следящих за временем посевов, этот знак имел жизненно важное значение.

Поскольку большая часть Чавина расположена в горной местности, приходилось бороться за каждый клочок земли, чтобы получить с него урожай. Пригодные для обработки участки располагались, как правило, в долинах рек. Посевные площади удавалось расширить за счет оросительных каналов, которые быстро наполнялись водой в периоды таяния горных ледников. На полях выращивали в основном кукурузу.

Однако было бы ошибкой предполагать, что Чавин-де-Уантар был единственным церемониальным центром культуры Чавина. По данным последних десятилетий, известно около 20 святилищ, большинство из которых обнаружено в северной половине территории. Но далеко не везде проведены достаточные работы для полноценного описания того или иного археологического места. В долине Виру обнаружена прямоугольная пирамидальная постройка из двух блоков, со ступенями на одной из сторон. Она представляет особый интерес тем, что в ее пределах были обнаружены погребения четырех лам. Три из них имели веревочную сбрую, их ноги были связаны вместе. Все это позволяет предположить, что ламы были принесены в жертву при возведении святилища.

Илл. 66. «Камень Раймонди»

В долине реки Непенья известно два церемониальных центра. Первый – Серро-Бланко – представляет собой каменные стены, покрытые глиняным рельефным изображением кошачьей пасти и глаз, раскрашенным красно-кирпичным и зеленовато-желтым цветами. Второй центр – Пункури – это ступенчатая платформа с широкой лестницей, украшенной фигурными лапами и головами кошачьих, покрытыми краской. Под ступенями был обнаружен скелет женщины, принесенной, по всей видимости, в жертву при строительстве сооружения.

Следующая долина, расположенная еще ближе к югу, образована рекой Касма. Здесь также известно несколько построек. В Мошеке и Паллке были возведены похожие пирамиды, облицованные камнем и с каменными лестницами. В Мошеке были сделаны ниши, в которых оказались глиняные и каменные рельефы, изображающие змей, котов и людей. Они были выкрашены в белый, черный, красный, синий и зеленый цвета. В той же долине была возведена громадная прямоугольная пирамида Сечин-Альто. С юго-западной стороны ступени поднимались на 35-метровую высоту. Фасадная часть была обращена к северо-востоку, то есть в сторону движения солнца. Площадь комплекса составляла 300 × 250 м.

На северном склоне горы Сечин был возведен еще один комплекс, получивший название Серро-Сечин. Здесь на нескольких невысоких платформах стояло сложенное из конических адобов (сырцовых кирпичей) здание. Его фасад был ориентирован в сторону зенита солнца – на север. Вдоль нижней платформы стоял ряд плоских стел, чередовавшихся с небольшими более или менее квадратными камнями. Практически все монументы были покрыты рельефами. Большинство изображений на стелах передавало мужскую фигуру в набедренной юбочке и сужающемся кверху трапециевидном колпаке и с палицей или дубиной в руках. Еще одно странное совпадение – у некоторых воинов как бы полосой очерчен глаз, совсем как у бога войны в Мезоамерике. У нескольких персонажей полоса на глазе, колпак и оружие отсутствуют, при этом они выглядят побитыми или ранеными, а у одного, похоже, и вовсе отрубили нижнюю часть туловища с ногами. Складывается впечатление, что вся композиция посвящена неким военным событиям, где были победители и побежденные. На маленьких камнях в основном изображены головы в профиль. Некоторые исследователи предполагают, что речь идет о трофейных головах – эта традиция была распространена во многих обществах не только древнего Перу, но и всего Нового Света. Примечательно, что рельефы на плоских стелах-камнях многим исследователям напомнили изображения так называемых сапотекских «танцоров» Монте-Альбана из мексиканской Оахаки. Однако сходство это заключается прежде всего в способе передач изображения человека – оно выполняется рельефом на плоском отдельно стоящем камне, при отсутствии условных элементов фона и перспективы.

Илл. 67. Типичное изображение: человек, разделенный пополам, и рядом – трофейная голова

Если отойти от Тихоокеанского побережья Перу и переместиться в высокогорные поселения на восточной границе территории Чавина, то следует обратить внимание на такой важный и крупный центр, как Котош. Он расположен в верховьях реки Мараньон, южнее Чавин-де-Уантар и чуть севернее Лаурикочи. Долгое время Котош рассматривался как культура, предшествовавшая Чавину, поскольку ее появление относится к так называемому «докерамическому периоду» (рубеж III и II тысячелетий до н. э.). Однако эта дата не намного превышает древность первых чавинских памятников, относящихся примерно к 1800 году до н. э.

Илл. 69. Примерно так выглядел комплекс Серро-Сечин. Вдоль нижней платформы, сложенной из конических адобов, стоял ряд плоских стел

Котош начали копать японцы в 1960 году и обнаружили в толще жилого холма перекрывающие друг друга горизонты зданий. Их оказалось девять. В самом нижнем и самом древнем оказался храм, получивший название «Храм скрещенных рук». Странный рельеф, изображающий скрещенные руки, располагался на внешней стене храма под нишей с костями животных. Знак этот настолько отличается от обычных для того времени изображений, что искусствоведы считают его «первым памятником декоративной архитектуры в Центральных Андах». Майкл Ко предполагает, что этот знак мог быть и космическим символом.

Илл. 68. Стелы из Серро-Сечин были установлены, вперемежку с небольшими камнями, вдоль нижней платформы здания. Культура Чавин

Можно, конечно, пытаться реконструировать каждый из девяти этапов существования Котоша, но эта тема не столь увлекательна – перестройки зданий, обнаружение очагов, поэтапное изменение формы сосудов и орнаментов. Любопытнее другое. Например, в толще пирамидального холма было обнаружено целых 46 погребений. Древнейшее из них представляет собой каменный ящик, который оказался совершенно пустым: ни покойника, ни вещей! Такое известно и по Мезоамерике – достаточно вспомнить саркофаг в Ла-Венте, где также отсутствовал скелет – но зато были аккуратно сложены все украшения. В более поздние периоды покойников в Котоше стали хоронить в каменных ящиках или закрытых камнями ямах. Их помещали в сидячем положении, лицом на восток. Часто в погребение клали один сосуд. Еще позже мертвых стали укладывать на бок. Эти мучительные поиски того, как уложить покойника-эмбрион в землю-матку, отражают изменение представлений об устройстве мира. Сидячее положение предполагает более механистическое отождествление символов с реальностью – в этом случае голова направлена в сторону выхода из матки, к свету и воздуху. Укладывание скорченного покойника на бок является лишь констатацией его возвращения в лоно матери. Путь ухода к мертвым или же возрождения у живых определяется через ориентацию лица (глаз) умершего. Если оно повернуто в сторону появления и движения солнца, то речь идет о возрождении. Если же оно направлено туда, где солнце исчезает, то считается, что покойник должен отправиться в страну мертвых.

Многое о быте живых в Котоше можно узнать по сохранившимся предметам из камня. Здесь было много Т-образных топоров, 30–сантиметровой длины и 3-сантиметровой толщины. Были клиновидные полированные топоры, молоты, кирки, трапециевидные ножи и орудия типа долота. Встречается много разнотипных наверший палиц и каменные шары «болас». В поздние периоды Котоша появились зернотерки. Эти древние жители изготовляли зеркала из гагата, которые, скорее всего, использовались в ритуальных и астрономических целях.

Шобингер писал о Котоше и подобных ему древних комплексах: «В большей степени, чем развитие экономики, техники и живописи, примером „великих перемен“ в образе жизни людей каменного века, составлявшего ту основу, на которой позже сложились высокоразвитые американские культуры, являются величественные храмы. Они напоминают как тот, о котором речь шла выше, так и другие, находящиеся в том же районе, но еще не раскопанные».

Мастера Чавина, прежде всего в северных центрах территории, были искусными ювелирами. В основном можно говорить лишь о работе с золотом и, меньше, с серебром. Правда, в Котоше найдены и предметы из меди – игла и мелкие подвески, свернутые в виде колокольчика. К настоящему времени обнаружены как раскатанные листки золота, так и предметы из этого металла. Чавинцы владели достаточно сложной техникой работы с металлами. Из золота создавались изысканные украшения. Это были ушные вставки, обручи на голову, браслеты, подвески, бусы, кольца, навершия посохов, щипчики, булавки, ложечки и разнообразные фигурки. Предметы хозяйственного назначения изготавливались из камней, в том числе и полудрагоценных, кости, раковин и дерева. Это были каменные молотки, наконечники копий, ступки, круглые сосуды, иглы, ножи, ложки. Из растительных волокон плелись сети, корзины и циновки.

Несмотря на временную отдаленность этой культуры, в распоряжение археологов попали предметы, свидетельствующие и о достижениях древних ткачей. Конечно, сохранилось не так много образцов цветных тканей. Но и этим находкам мы обязаны жаркому климату пустынного побережья. Ткани в основном сохранились в погребениях – это погребальные покрывала, которые изготовлялись с особой тщательностью. Фрагментов одежды под этими покрывалами пока достоверно не обнаружено. Возможно, что было не принято одевать мертвых в одежду живых, чтобы облегчить им возрождение. Но не исключено, что основная одежда представляла собой простейшие варианты использования прямоугольных полотен – наподобие пончо. Даже в изображениях на керамических изделиях мы редко видим детали одеяний, за исключением головных уборов. А отличить пончо от погребального покрывала зачастую практически невозможно.

Большинство сохранившихся тканей изготовлено из хлопка. Нити ровной толщины сучились с помощью глиняного веретена. В большинстве случаев прямоугольные полотна ткались с помощью двух перекрещивающихся основ и двух утков. Основным фоном были тканые полосы или клетка, наподобие шотландки, коричневого и белого сырцового цветов. Для цветных и сложных рисунков использовались дополнительные техники – вышивание или даже элементы ковроткачества. Сюжеты цветных рисунков на тканях, изображающие кондоров и кошачьих, полностью совпадают с изображениями на керамике, мелкой пластике и рельефных панелях. Сохранилось совсем мало образцов изделий из очень тонкой ткани, наподобие марли или газа.

Как известно, погребения в верованиях практически всех народов мира представляют собой как бы «жизнь наоборот». И потому для нас особенно интересно увидеть, какими были представления о той жизни, чтобы попытаться реконструировать эту, реальную.

Первые погребения, связанные с культурой Чавин, были обнаружены в 1941 году Рафаэлем Ларко Хойлем в районе долин Непенья и Чикама. Поселок, неподалеку от которого они находились, назвался Куписнике, а само археологическое место получило название Пуэмапе. Руины древнего святилища выглядели как два больших холма. Вокруг них сохранялись следы некогда достаточно обширного поселения. И практически тут же располагался большой могильник. На протяжении полувека могилы подвергались грабительским раскопкам, и огромное число предметов из погребений Пуэмапе осело в частных коллекциях. Многое оказалось за рубежом. Тем не менее, профессиональные археологические работы в районе кладбища были начаты только в 1990 году. Их проводил Национальный музей Лимы.

Датировки погребений охватывают период с 1200 года по 100 год до н. э. Даты были установлены при помощи радиоуглеродного анализа по образцам угля и растительных волокон, взятых из погребальных покрывал. Оказалось, что за более чем тысячелетний период в Пуэмапе сменилось несколько погребальных традиций.

Самые ранние погребения относятся к так называемому архаическому периоду – 1200–900 годы до н. э. В те далекие времена покойного укладывали в сильно скорченном положении, придавая ему позу неродившегося младенца. По представлениям древних, эта поза облегчала душе умершего новое возвращение к земной жизни. Затем его тщательно заворачивали в хлопковое покрывало и, наконец, помещали как бы в сложенную конвертом циновку. Эта циновка изготовлялась из растительных волокон, к которым иногда добавлялись хлопковые нити. «Пакет» укладывался в простую могилу на небольшой глубине. Инвентарь в таких захоронениях встречается очень редко. Древние рыболовы и собиратели еще не были так богаты, чтобы отдавать мертвым те немногие предметы, которыми вполне могли пользоваться живые. Сверху на могилу иногда клался камень, который и указывал на наличие погребения. Практически все погребения этого периода являлись одиночными, и только изредка видно, что некоторых покойников – видимо, родственников – пытались положить поближе друг к другу, как бы образуя группы по три-пять могил.

Погребения среднего или классического Куписнике, приходящиеся на 900–500 годы до н. э., в целом следуют предыдущей схеме. Однако существенно меняется форма могилы: она становится более круглой и опускается все ниже, располагаясь на глубине около полутора метров. Телам взрослых все так же придавали сильно скорченное положение. Покойников туго пеленали цветным тканым покрывалом, заворачивали в камышовую циновку и укладывали на бок. Так же поступали и с детьми, но в некоторых случаях детей укладывали вытянутыми на спине поверх деревянного настила – наподобие мумий Чинчорро. Социальные различия среди покойников не соблюдались. Этот факт косвенно свидетельствует о том, что общество чавинцев было достаточно однородным и знати как особой касты еще не существовало.

Тем не менее, жизнь в чавинском Куписнике на этом этапе явно становится богаче. В погребениях появляется много разных предметов – как хозяйственного назначения, так и украшений. Вокруг тела уже клали тыквенные сосуды мате, плетеные изделия, керамические сосуды с узкой горловиной, большие миски и чаши с резным орнаментом. Встречаются костяные лопатки и кольца с рельефным изображением кошачьего. В одном из женских погребений среди многочисленных орудий ткачества был обнаружен даже фрагмент антрацитового зеркала. Во всех случаях наиболее ценный предмет помещался рядом с головой покойного. Сами же покойники уже имели украшения – ожерелья из перламутра, раковин местных съедобных ракушек и бирюзы. Во многих могилах были обнаружены маленькие мешочки, наполненные красной краской из смеси глины со следами ртути и свинцовыми добавками. Поначалу это привело исследователей к неправильному выводу о том, что это вторичные погребения. Однако археологом Бушнелом отмечена одна любопытная характеристика: в Перу останки практически никогда не перезахоранивали.

Зато погребения следующего периода, охватывающего 400–200 годы до н. э., резко отличаются от предшествующих. Совершенно очевидно, что на рубеже V и IV веков до н. э. происходят некие кардинальные изменения в жизни общества и духовных представлениях чавинцев.

Могилы становятся еще глубже – археологам с трудом приходится рыть грунт, опускаясь на 1–2 метра. Ушла традиция скорченных погребений. Вытянутое тело заворачивали в хлопковое покрывало и обматывали толстыми кручеными веревками. Но самое интересное, что покойника укладывали даже не на спину – его переворачивали на живот! Видимо, считалось, что так покойник не перепутает направления, не вернется раньше времени к живым и отправится прямо к мертвым. При этом появляется еще одно новшество: всех покойников кладут ориентированными головой строго на юг. В качестве сопровождающих по стране мертвых в могилы стали помещать собак. Уже известно более десяти собачьих погребений.

Как всегда, загадкой остаются необычайные погребения. Так, например, в двух случаях были обнаружены скелеты, захороненные без черепа. При этом у одного покойника после смерти были отрублены также и фаланги пальцев рук и ног. А у второго вместо головы лежала большая тыква, тогда как рядом с правой рукой оказалось небольшое золотое ожерелье с шестью жемчужинами.

Весь инвентарь старались поместить в основном рядом с головой покойника. В обязательном порядке умершего снабжали большими и маленькими сосудами-мисками из разбитых пополам тыкв. Остальные предметы встречаются в единичных случаях: глиняная отвеска для кручения ниток, жемчужины из ожерелья, красный керамический сосуд, покрытый белыми полосами.

Что могут означать изменения в погребальном обряде? Естественно, что подобное происходит при смене религиозных представлений. Но каким образом произошла эта смена в те далекие времена? Было ли это принятие населением иной духовной системы, как, например, происходит в любом регионе при появлении христианства? Или же появление совсем другого населения? Археолог Карлос Аревало склонен полагать, что третий тип захоронений безусловно свидетельствует о значительных изменениях, произошедших в жизни региона. По мнению местных антропологов, виновником оставления долины коренным населением является феномен Эль-Ниньо, регулярно приводящий к похолоданию и изменению пищевого рациона. Анализ состава пищи, проведенный по скелетным материалам из погребений, показывает следующее: около 400 года до н. э. на Тихоокеанском побережье появляется новое население. Это население несет свои хозяйственные традиции, основанные на рыбной ловле и земледелии. Многие теплолюбивые животные, употреблявшиеся в пищу на ранних этапах Чавина, позже исчезают из пищевого рациона. Любопытно, что изменение фауны нашло свое отражение и в иконографии. На ранних этапах мы видим изображения этих животных, а на поздних их уже никто не знает и не рисует.

Говоря о смене формы захоронения и пищевом рационе, мы лишь констатировали некие изменения, произошедшие в жизни чавинцев в середине I тысячелетия до н. э. Но были ли эти изменения прогрессивными? Об этом позволяет судить анализ керамических изделий. Как оказалось, керамика ранних периодов отличается изысканностью как в создании формы, так и в нанесении орнамента. На самом раннем этапе это были круглодонные сосуды с рельефным орнаментом. В классическом периоде появилась изящная черная фигурная плоскодонная посуда с рельефным сложным орнаментом. И вдруг на позднем этапе изящество исчезает и появляется лишь сравнительно простая, вновь круглодонная, но достаточно грубая посуда. Сосуды могли быть с широким и коротким вертикальным или отогнутым горлышком («ночные горшки»!), без краски или примитивно покрыты красной краской с вертикальными грубыми белыми полосами.

В последние периоды существования культуры Чавин по всей территории возникают многочисленные каменные укрепления, которые иногда достигали значительных размеров. Так, уже настоящей крепостью выглядел центр Чанкильо в долине реки Касма, располагавшийся на границе пустыни у подножия гор, неподалеку от Чавин-де-Уантар. Появление подобных построек, конечно же, свидетельствует об активных военных действиях оборонительного характера. Но мы не знаем, кто воевал здесь в те далекие времена. Возможно, произошел демографический взрыв, и жители одной долины пытались расширить свое жизненное пространство. Были ли это регулярные грабительские набеги за урожаем соседей? Или же началось вторжение совсем чужих племен? Как бы то ни было, эти войны совпадают с окончательным упадком величия древнего Чавина, угасанием в андском регионе культа ягуара и стиранием других культурных сходств с мексиканскими ольмеками. Тем не менее, значение духовного наследия Чавина для культурного развития всего андского региона столь велико, что его следы обнаруживаются практически во всех более поздних культурах и цивилизациях – от соседнего Паракаса до Тиауанако и даже инков.

Если посмотреть на карту Южной Америки, то культура Паракас предстает как бы южным продолжением территории Чавина, то есть находится на юге Тихоокеанского побережья Перу. В отличие от высокогорного центра-святилища Чавин-де-Уантар, Паракас представлял собой гигантский некрополь, созданный на маленьком полуострове пустынного побережья, выходящем в океан на 14° южной широты. Этот полуостров и назывался Паракас, что на языке индейцев кечуа означает «Штормовой ветер». От некрополя название перешло и к обозначению всей культуры, памятники которой расположены в основном на прилегающей к полуострову территории прибрежной пустыни. Эта территория раза в четыре меньше чавинской, и известное к настоящему времени количество памятников не превышает десятка. Тем не менее, значение этой удивительной культуры для всего региона чрезвычайно велико, поскольку именно здесь произошло некое столкновение и слияние двух традиций: северной чавинской, несущей странные, напоминающие мезоамериканские, «ягуаро-пещерные» элементы, и южной архаической культуры Чинчорро, разработавшей самые древние в мире способы мумификации покойников. Надо сказать, что до сравнительно недавнего обнаружения могильников Чинчорро мумии Паракаса представлялись первым свидетельством возникновения подобной погребальной традиции в Южной Америке. Однако, как это обычно происходит, действительность оказалась еще более интригующей.

Паракас примыкает к Чавину не только территориально, но и во временном отношении, являясь культурой-преемницей. Первые памятники Паракаса появляются в середине I тысячелетия до н. э.; угасание культуры происходит в начале I тысячелетия н. э. Выделяются два основных периода культуры Паракас. Первый длится от 600 года до н. э. до I века н. э. и стилистически связан с поздним Чавином. Второй период приходится на 200–400 годы н. э. и ассоциируется с ранним этапом культуры Наска. Археолог X. Тельо, копавший Паракас в 20-е годы XX века, определил эти периоды соответственно как «Паракас-пещеры» и «Паракас-некрополи». И в том, и в другом случае речь идет о способах погребения. Причем оба типа на определенном этапе существовали одновременно. Захоронения со сходным инвентарем встречаются в некрополе (собственно Паракасе), Кабеса-Ларга, Серро-Колорадо, а также в долинах рек Наска, Ика, Писко и Чинча.

Итак, в 20-е годы археологом Тельо были обнаружены круглые пещеры, внутри которых сидели десятки мумий, укутанных в несколько покрывал каждая. Находка произвела огромное впечатление даже на видавших многое коллег.

Илл. 70. Природные условия южного побережья Перу способствовали естественной мумификации покойников и великолепной сохранности органических останков. На песчаном полуострове Паракас есть оба основных условия: сухой жаркий воздух и почвы, содержащие большое количество солей

Судя по всему, традиция консервации тел умерших продолжала сохраняться на Тихоокеанском побережье Южной Америки со времен Чинчорро. Преобразования были самыми незначительными – главное состояло в изменении позы умершего. Как уже отмечалось, специфические природные условия Южного побережья Перу способствовали естественной мумификации покойников и великолепной сохранности органических останков. На песчаном полуострове Паракас присутствуют оба основных условия: сухой жаркий воздух и почвы, содержащие большое количество солей.

Собственно процесс подготовки мумий состоял в следующем: тело очищалось от внутренностей и заполнялось деревянными брусками, волокнами и другими растительными материалами. Из черепа извлекался также и головной мозг.

Затем в некоторых случаях тела подсушивались на жарком солнце и даже немного коптились на огне. Лица и некоторые части тела, вплоть до накладных кос, обмазывались древесной смолой и глиной. В редких случаях на покойника надевали набедренную повязку или украшение. Зато почти всегда в рот ему вкладывался маленький кусочек золота. После всех приготовлений умершему придавалась так называемая «поза зародыша» – поджатые к подбородку колени, скрещенные на груди руки. Для фиксации этой позы тело обвязывалось веревками. Наконец его заворачивали в несколько покрывал, длина которых могла достигать двух с половиной метров, а сверху накрывали циновками из тростника-тоторы. Надо заметить, что результатом всех этих манипуляций стала великолепная сохранность кожи и тканей тел умерших.

Антропологи утверждают, что паракасцы не отличались мощной мускулатурой и, как правило, имели средний рост. Среди погребений, особенно раннего периода, преобладают женщины, тогда как детских захоронений не так много, что позволяет предположить две вещи: хорошие условия жизни, снижавшие детскую смертность или же создание более сложных стратифицированных социальных отношений, при которых в специальные погребения помещаются по преимуществу мужчины высокого социального ранга. Если мы вспомним Чинчорро, то там соотношение по возрастному признаку было иным. Можно, конечно, предположить, что улучшение условий жизни и питания позволяло выживать большему количеству детей, однако это маловероятно. Скорее всего, речь идет о достаточно быстром стирании общинных принципов социального равенства и возникновении все более сложной схемы общественных отношений.

Чем питались обитатели древних поселений Паракаса? Благодаря хорошей сохранности органических останков для ученых в настоящее время не представляет особого труда определить так называемую «диету» или пищевой рацион древних перуанцев. Основными продуктами питания были маис и фасоль. Употреблялись в пищу также выращиваемые в огородах различного вида тыквы, маслянистое авокадо (агуакате), арахис, похожая на дыню гуайява. О том, что иногда удавалось поесть и мясо, свидетельствуют археологические находки в мусорных кучах – кости лам, весьма крупной морской свинки и птиц. Ну и конечно же, в пищу жителей побережья традиционно попадали морепродукты – водоросли, моллюски, рыба. Хотя следует заметить, что большинство поселений Паракаса располагались в некотором удалении от морского побережья, в глубине речных долин. А это предполагает, что жители предпочитали заниматься уже не столько рыболовством и морским собирательством, сколько земледелием.

И при жизни, и после смерти объектом постоянных забот обитателей древнего Паракаса являлась голова. Черепа у покойников, как правило, закреплялись с помощью специальных приспособлений. Иначе при высыхании шейных позвонков голова могла отвалиться. Но самое интересное, что все черепа – мужские и женские – были деформированы. Это, естественно, проделывалось еще при жизни.

У создателей культуры Паракас было странное пристрастие к экспериментам со своими черепами. Младенцы поголовно подвергались мучительной операции по деформированию черепа, в результате чего голова паракасца приобретала клиновидную форму. Иногда детишки не выдерживали столь суровых испытаний, о чем свидетельствует трагическая находка в одном из могильников. Здесь в 1931 году был обнаружен крохотный ребенок с головой, перетянутой лентой из хлопковой ткани. Под туго обмотанной лентой оказались две плотные подушечки – одна давила на лобную, а другая на затылочную часть черепа. Результатом должна была стать идеально клиновидная форма головы – но младенцу уже не довелось порадоваться этому результату.

Но еще более странным выглядит массовое трепанирование черепов. Такие черепа встречаются почти в половине случаев – от 40 % до 60 %. Как водится, иногда трепанации осуществлялись по несколько раз на одну голову. Судя по следам зарастания отверстий (регенерации кости), люди, перенесшие эту неординарную операцию, как правило, выживали. И речь идет не только о банальных маленьких отверстиях в затылочной части для понижения внутричерепного давления – этим занимались очень многие народы. В Паракасе широко и с размахом использовались разные техники: выпиливались квадратные или прямоугольные пластинки, которые затем вынимались; высверливались дырочки по обрисованному кругу или же срезалась кость. Иногда отверстия закрывались тонкой золотой пластиной.

Илл. 71. Образцы черепных трепанаций, активно практиковавшихся древними перуанцами. Хорошо видно, что при проведении этих операций, использовали разные техники вскрытия отверстий в черепной коробке

Вместе с тем, убедительных объяснений этого странного феномена – практики массовой трепанации – нет. Считать, что так лечились болезни мозга, было бы красиво, но сомнительно. Даже при современном уровне развития знаний о мозге и нейрохирургии вряд ли найдется такое количество людей (пусть даже 40 %), перенесших операции, сопряженные с вскрытием черепа. Одно из предположений состоит в том, что трепанации делались вследствие нанесения ранений дубинками с каменным набалдашником, которые также часто встречаются в погребениях. Хотя очевидно, что подобные дубинки использовались по всему достаточно обширному региону и в разные периоды, но трепанации при этом у других народов не проводились. Кроме того, в подобных случаях на черепе помимо отверстий должны были бы присутствовать и трещины. Да и женщины достаточно редко участвуют в военных действиях и, как правило, не доходят до рукопашной, чтобы так вот залечивать раны на голове. Более убедительной кажется ритуальная версия. Однако сложно предположить, в чем состояла цель подобных хирургических вмешательств, если не согласиться с гипотезой о попытках достижения измененного состояния сознания. Аналогичную картину мы наблюдаем и в Мезоамерике, где при сходном образе жизни разных народов трепанациями увлекались прежде всего сапотеки в Оахаке, причем примерно в то же самое время, что и жители Паракаса, – но, правда, все же без такого размаха. Кстати, в одном из паракасских погребений был даже найден набор хирургических инструментов той далекой эпохи. Это были обсидиановые орудия различных размеров, на которых сохранились следы крови. Среди них были маленькие колющие орудия, небольшие ланцеты и крупные ножи. Кроме того, там же оказалась ложка из зуба кашалота, обернутая хлопковыми нитями, кусок ткани, бинты и нитки.

Как мы уже упоминали, исследование погребений позволило установить два основных этапа в жизни Паракаса. При этом предполагается, что «пещерные» погребения являются более ранними, нежели «некропольные», хотя возможно, что на каком-то этапе они существовали в одно и то же время. Как выглядели эти погребения?

«Пещерные» погребения (или куэвас, что по-испански означает «пещера») называют еще «бутылкообразным» – по форме ямы, в которую помещались умершие. Наиболее ранние могильники этого типа датируются 600–400 годами до н. э. Наиболее типичными для этой культуры считаются погребения на полуострове Паракас. На вершине холма в слое песка сооружалась округлая входная яма диаметром 1–1,5 м и глубиной около 2 м. Чтобы ее края не осыпались, стены укрепляли камнями. В центре основания ямы находился вход в узкую вертикальную шахту, высота которой могла достигать 4–6 м. На стенах шахты высекались ступени – характерный тип вертикального спуска. Шахта приводила к просторной куполообразной камере, высеченной в грунте. Глубина всего сооружения от входа до основания камеры в исключительных случаях могла достигать 7,5 м, в среднем же составляла 2–3 м. Сама камера (диаметром 3–4 м и высотой 1–1,5 м) располагалась симметрично относительно входной шахты и была выложена камнем. В камере находились несколько мумий – в среднем 30–40, в исключительном случае – до 55. Когда места не хватало, мумии помещались даже в вертикальную шахту. Каждая мумия сидела, подогнув колени к груди, закутанная в несколько слоев одежд из цветных тканей. На мумиях были раскрашенные маски (фальшивые головы) из хлопковой ткани. Каждый покойник был прикрыт китовыми костями или циновками.

Здесь же, на полуострове Паракас, и в Серро-Колорадо имеются и погребения несколько иного типа. Они представляют собой простые, не очень глубокие ямы высотой до 1,5 м. По мнению Майкла Ко, некоторые из них были вырыты на месте мусорных ям поселений типа кавернас, жители которых создавали пещерные захоронения. В них помещали всего двух-трех покойников. Иногда между соседями воздвигались стенки из камней или необожженных кирпичей. Иногда поверх покойников сооружался «потолок» – перекрытие из жердей.

Инвентарь, сопровождавший погребение, как правило, не был особенно богат. Рядом с покойником помещали керамические сосуды – черные и с рельефным изображением. Как обычно, каждого человека сопровождали предметы, использовавшиеся им в быту. Так, вместе с женщиной находились остатки пищи: початок кукурузы, арахис, фасолевая мука. Кроме того, там были такие предметы, как пряслица, куски тканей и мотки волос. Для мужчин более характерен набор из рыболовных сетей, плетеного приспособления для переноски грузов, тканей. Часто встречаются копьеметалки, наконечники дротиков, шкуры лам и гуанако, раковины, обсидиан. Гораздо реже можно обнаружить окислившиеся до зелени бронзовые или медные изделия.

Илл. 72. Образцы погребальных сооружений в Паракасе

О некой смене, как мы сказали бы теперь, «культурно-идеологической парадигмы» свидетельствуют так называемые «некропольные» погребения. А если говорить проще, то речь идет или о серьезных изменениях в социальном устройстве общества, произошедших в Паракасе, или же о появлении каких-то новых групп населения, постепенно вытеснивших «пещерников». По мнению М. Ко, паракасские «некрополи» несут явные черты элитарности по отношению к окрестному населению, да и вообще следы социального расслоения общества.

Принципиальным различием, пожалуй, стал иной тип черепной деформации: на этом этапе культуры Паракас голова уже не была клиновидной – она, скорее, выглядит длинной и вытянутой, конусообразной. Одновременно практически сошла на нет практика черепных трепанаций. Как и прежде, тела предварительно высушивались или коптились. Тельо предполагает, что именно потому рядом с могильниками этого типа находились и специальные помещения с очагом («кухни») или небольшие выгороженные камнями дворики со следами огня и золы и большими сосудами. В них, по всей видимости, приносили морскую воду, которой поливали тела в процессе мумификации. При нагревании тел на огне из воды выпаривалась соль, что способствовало хорошей консервации органических тканей.

Где же находятся эти элитарные могилы? По описаниям Тельо, на севере полуострова Паракас, вдоль берега, были обнаружены целые ряды сооружений, которые поначалу археологи приняли за остатки поселений. Но проведенные раскопки открыли обширные прямоугольные каменные ямы разных размеров. По всей видимости, их сооружали специально или же оборудовали на местах развалин каменных домов. В некоторых случаях могильники представляли собой целые подземные помещения с маленьким «вестибюлем», из которого в расположенную ниже комнату вела специальная лестница. Стены толщиной в 30–40 см были сложены из мелких камней, палок, китовых костей, вмазанных в раствор глины с примесью известняка.

Трудно себе представить радость археологов – в подобных подземных комнатах могло размещаться до двух сотен мумий! Одному лишь Тельо удалось обнаружить 429 мумий, переживших повсеместные грабительские раскопки. И можно только гадать, сколько бесценных древностей исчезло навсегда, оказавшись в руках «черных археологов».

Усаженные в форме зародыша и упакованные в ткани мумии представляли собой конусообразные свертки, достигавшие полутора метров как в диаметре основания, так и в высоту. Правда, размеры колебались и в меньшую, и в большую стороны, что определялось имущественным и социальным положением покойного. Большой сверток должен был находиться в центре группы из нескольких тючков помельче. Так, например, в большой погребальной камере близ Серро-Колорадо были найдены 33 больших тюка (диаметр и высота по 1,50 м), 42 средних тюка (90 см в диаметре и 1 м высотой) и 354 совсем мелких.

Тела были обнаженными, изредка на них надевали украшения. Очень часто свертки помещались в корзины. Один сверток мог состоять из множества (от трех до трех десятков) покрывал – от самых тонких до плотных с вытканным орнаментом, расшитых шерстью.

Между слоями тканей и внутри корзины помещались все те вещи, которые, по представлениям соплеменников, были необходимы умершему в загробной жизни. Это могли быть золотые украшения для носа, лба или ушей или другие предметы. Рядом с покойником ставилась глиняная посуда – двойные сосуды, а также чаши и горшки разных форм, но более простые, нежели сосуды из «пещерных» погребений. Сосуды иногда помещались перед мумией, и в них оставлялась пища. Встречаются и сосуды из тыквы.

В целом керамика Паракаса была двух типов: как простая, утилитарного типа – горшки и чаши, так и изящные сложные двойные сосуды в форме птичьих или животных голов. Керамика могла быть полихромной – до пяти цветов, но обычно красно-желтая.

Встречаются и деревянные предметы: веретена и гребни ткацкого станка. Есть и предметы непонятного назначения, как, например, странное приспособление, напоминающее что-то среднее между дуршлагом и теннисной ракеткой.

На обруче из деревянного прута натянута сетка из соломы. Все это крепится к вертикальной ручке длиной около 20 см, обмотанной той же соломой. При этом рисунок плетения раскрашен в разные цвета и изображает человеческое лицо с отходящими от него лучами.

В Паракасе встречаются и одни из самых ранних музыкальных инструментов Анд – свирели и «флейты Пана», которые в Южной Америке принято называть кечуанским словом антара. Они изготовлялись из трубчатых костей птиц, например пеликана. Дудки – до шести штук – соединялись между собой хлопковыми нитями. Возможно, именно на таком инструменте и звучала впервые две тысячи лет тому назад знаменитая мелодия «Полет кондора».

Трубочки из таких же костей нанизывались на шнурок и носились в качестве украшения, как и повсеместно традиционные ожерелья из ракушек.

О найденных в могильниках золотых и серебряных предметах уже упоминалось. Стоит добавить, что из этих металлов изготовлялись прежде всего украшения. Чаще всего это были диадемы или налобные пластины из золотых листов. Лист толщиной в 0,04-0,06 мм получался путем расплющивания самородного золота с последующим нагреванием до температуры в 500–600 °C.

К счастью для исследователей, древние мумии заворачивались в многочисленные цветные ткани. Сухой и жаркий климат пустыни обеспечил этим уникальным тканям великолепную сохранность, и таким образом до нас дошли сотни тканых шедевров, которые позволяют по достоинству оценить мастерство древних перуанских ткачей. Многие специалисты отмечали, что качество этих тканей не уступает лучшим мировым образцам. Они поражают не только своими размерами и богатейшими сочетаниями цветов, но и тем, что спустя около двух тысяч лет они не утратили ни эластичности, ни яркости красок. Как писал Мануэль Галич, «создается впечатление, что они лишь недавно вышли из рук мастеров-ткачей».

Илл. 73. Керамический полихромный сосуд изображает, по всей видимости, обезьяну. Паракас, 500–100 гг. до н. э.

Обычный размер тканого полотна составлял около 2,5 м в длину и более метра в ширину. В отличие от двухцветных полосато-клетчатых покрывал Чавина, в Паракасе полотно обычно ткалось из пяти-шести цветов (красного, голубого, желтого, зеленого, коричневого, белого). А в некоторых случаях можно различить до 22 цветов и оттенков. Рисунок уже не был строго геометрическим. Зачастую вышивка покрывала всю поверхность ткани. На тканях были изображены антропоморфные фигуры, животные, рыбы, птицы, а также орнаментальные узоры. При изготовлении тканей в первую очередь использовался хлопок, а также волокна некоторых растений, шерсть лам, летучих мышей (!) и даже человеческий волос. Хотя для Паракаса характерно изготовление и однородных хлопковых тканей. Нити прялись при помощи веретен. При этом различные волокна никогда не смешивались.

По незавершенным тканям и некоторым изображениям ученые восстановили вид ткацкого станка времен Паракаса. Это были две горизонтальные палки, между которыми натягивалась основа. Одна из палок крепилась к специальному столбику, другая – к поясу ткача. На таких станках изготовлялись полотна шириной от 30 до 65 см. Как правило, это довольно простые по технике полотна с простым гарнитурным переплетением нитей. Но есть и не столь незатейливые образцы, где сразу ткался узор. Известны и очень сложные способы. Так была выполнена, например, узорчатая накидка со стилизованным изображением людей и кошачьих. Это была двойная ткань, перевязанная путем перемещения слоев для достижения контрастных цветовых сочетаний. Для ее выполнения требовался сложный станок с разными системами нитей основы, двумя утками и т. д. Встречается и безворсовая ковровая ткань.

Но Паракас известен не только ткаными полотнами. Сохранилось множество изделий с различными ажурными переплетениями нитей, наподобие кружев. Готовые ткани иногда покрывались вышивками. Активно использовались и такие техники, как вязание и плетение – в основном для изготовления утилитарных предметов: сетей, мешков, а также поясов, повязок, головных уборов. Характерным головным убором была сетка, концы которой собирались вместе при помощи шнура. Получалось нечто наподобие гамака длиной около двух метров. Один конец сети надевался на голову, так что свернутый в кольцо шнур оказывался на виске. Остальное накручивалось на голову наподобие тюрбана. Части убора – покрывавшая голову и накручивавшаяся вокруг – красились в разные цвета. Основой убора служил узорчатый шнур со специальными отверстиями для перьев, украшавших этот наряд.

Илл. 74. Рисунок на ткани из некрополя Паракаса. В несколько таких покрывал в I тысячелетии до н. э. заворачивали покойников, прежде чем они отправлялись в долгое путешествие по загробному миру

Безусловно, дошедшие до нас великолепные ткани изготовлялись специально для погребального обряда. Это определяется всей реинкарнационной концепцией древних перуанцев: то, чем пользуется человек в обычной жизни, имеет временное значение, а то, что предназначено для погребения, относится к жизни вечной. И для такого случая следовало постараться.

Изобразительное искусство Паракаса представлено прежде всего сюжетами и орнаментами на тканях и керамике. Известен едва ли не единичный случай, когда человеческая фигура была вырезана на золотом листе. Любимым мотивом, как и в Чавине, продолжало оставаться изображение кошачьего. Этот мотив, как и «змеиный», более характерен для «пещерных» погребений и связывается, прежде всего, с архаическими представлениями, перешедшими из Чавина. Однако в целом происхождение этой традиции вызывает много дискуссий: от культурных влияний Мезоамерики до температурных колебаний, связанных с феноменом Эль-Ниньо, когда при понижении температуры регулярно меняется не только климат, но и фауна региона. Присутствие же в Паракасе специфического геометрического (ступенчатого) орнамента, точного аналога «холодной лестницы» в Мезоамерике, вряд ли можно объяснить климатическими колебаниями. По всей видимости, в данном случае речь может идти только о пока необъяснимых культурных влияниях.

Мотив «глазастого существа» плавно перекочевывает из «пещерного» в «некропольный» пласт и становится для последнего чуть ли не самым главным. «Глазастое существо», или лицевая маска с большими глазами со свисающими из-под них подвесками, отождествляется с так называемым «культом трофейных голов», также, впрочем, пришедшим из Чавина.

Часто на изделиях появляются изображения двухголовых змей, хищных птиц, людей и антропоморфных существ.

Удивительно, но к настоящему времени обнаружено не так много монументальных сооружений, относящихся к культуре Паракас. Одно из них – Серильос – расположено на отрогах гор, примыкающих к долине реки Ика. Здание имело террасно-пирамидальную конструкцию. Террасы соединялись узкими лестницами. Стены были выложены из адобов (сырцовых кирпичей) в форме булки, скрепляясь большим количеством глины. По всей видимости, здание перестраивалось несколько раз. Исследователи склонны предполагать, что это был некий жилой, возможно элитный, комплекс, а вовсе не культовая постройка. Кроме того, в бассейне Рио-Гранде были обнаружены остатки прямоугольных жилищ со стенами из плетня, обмазанного глиной. Предполагается, что эти дома были соединены между собой. Были и другие явно жилые постройки – но без всякого намека на монументальное величие, как, например, у святилища Чавин.

Илл. 75. Гигантские рисунки существуют не только в долине Наска. Это мировое древо, воплощающее племенную структуру древнего народа, некогда появилось на Тихоокеанском побережье в районе культуры Чавин

Итак, перед нами еще одна загадка: есть следы жилых построек, есть целые кладбища с сотнями погребенных – однако отсутствуют узнаваемые ритуальные сооружения. Чем же объяснить это странное явление? Здесь, пожалуй, самое время вспомнить о необычной традиции, возникшей в этой части Тихоокеанского побережья, – создавать святилища «под открытым небом». Большинству читателей эта традиция известна, вероятно, в версии фантаста фон Дэникена по «космодромам» для инопланетян в Наске.

Но именно на территории Паракаса возникает первая «гигантская наземная фигура», предстающая в виде огромного мирового древа, поднимающегося от морского побережья к вершине холма. Судя по тому, что правая ветвь древа содержит удвоенное количество симметричных элементов по отношению к левой, можно предположить, что весь символ отражает родовую структуру племени, основывавшуюся на принципе заключения брачных союзов по схеме 2 рода + 1 род. Если говорить проще, то эта схема означала такие отношения, когда мужчины двух племен могли брать в жены только девушек из третьего племени.

В главе, посвященной культуре Наска, мы еще вернемся к проблеме «гигантских дорог в никуда», однако хотелось бы отметить, что назначение паракасского «мирового древа», возможно, аналогично назначению прямых дорог индейцев боливийского селения Сабайя, что расположено уже в горах, но всего на 4° южнее Паракаса. Здесь дорога соединяла расположенное у подножия селение с ритуальным местом на вершине горы, где в древние времена был воздвигнут каменный алтарь. Старейшины селения, возглавляемые вождем, и до сих пор восходят по этой прямой линии наверх, к небу, чтобы возложить богам подношения – воду из соляного озера Салар-де-Койпаса, раковины, хлопок, лам.

Если неподготовленного человека спросить об известных ему андских цивилизациях, то он, прежде всего, вспомнит об инках и Тиауанако. Не исключено, что помянет и «таинственные» изображения Наски. Кое-кто, задумавшись, возможно, вспомнит о мочиках, рисунками которых была проиллюстрирована изданная Юрием Березкиным книга «неприличных» мифов индейцев Южной Америки. Но тот, кто уже успел прочесть предыдущие главы, догадывается, что индейских культур в этой части Нового Света было не так уж и мало. И вот о них-то, дотошно описанных В.А. Башиловым в книге «Древние цивилизации Перу и Боливии», мы постараемся не забыть в этой главе.

Любопытно, что главным героем мифов практически по всему Перу было существо, известное под именем «Лунный кот» или «Зверь Рекуай». Поскольку, как известно, настоящих котов в Америке до появления испанцев не было, то следует пояснить, что речь идет о неком кошачьем существе мужского пола – скорее всего, пуме. Кошачий зверь победно переходил от культуры к культуре горной части и береговой полосы Перу – при этом, удивительно, никто не может с уверенностью определить характер занятий этого персонажа. Одни считают, что он бессовестно совокуплялся с женщинами, другие же видят в нем посланника Космоса и смерти, задиравшего время от времени очередную жертву. В целом эта интерпретационная неразбериха напоминает дискуссии по толкованию ольмекского рельефа 4 из Чалькацинго, где когтистые пумы изображены поверх запрокинутых обнаженных женских тел.

Илл. 76. Сосуд в виде воина на тоторовой лодочке. Предположительно, культура виру

В специальной литературе принято два подхода к описанию южноамериканских культур: первый – хронологический, а второй – географический. Второй предполагает наличие следующей незатейливой «сетки»: культуры Тихоокеанского побережья и культуры горных районов, при этом и те, и другие, в свою очередь, делятся на южные, центральные и северные. При этом часто бывает, что культуры побережья находятся в определенной связи с культурами горных районов, а центральные могут взаимодействовать как с южными, так и с северными. Поэтому мы будем следовать хронологическому принципу, но при этом указывать региональную принадлежность описываемой культуры.

Эта культура центрального побережья просуществовала около тысячи лет, поделенных на два равных периода:

Впервые об этой культуре стало известно после обнаружения в долине реки Чанкай керамических изделий, покрытых белыми узорами по красному фону. Узоры представляли собой, в основном, линии, точки и зигзаги. Среди этой керамики можно было встретить плошки, кувшины, горшки, вертикальные сосуды и фляги.

Культура Серро-де-Тринидад просуществовала немало – тысячу лет. Однако памятников осталось не так уж и много, да и сама жизнь этих обитателей побережья не отличалась разнообразием.

Надо сказать, что ближе к рубежу тысячелетий здесь стали появляться церемониальные центры. Один из них, в Серро-де-Кулебра («Змеином холме»), представлял собой комплекс платформ с двориками и пирамидой в центре. Внутренняя стена пирамиды была покрыта росписями, выполненными красной, черной, белой и желтой красками. Это был переплетающийся геометрический орнамент, а также изображения змей и рыб. К западу от этого комплекса, условно названного «храмовым», располагался квартал, в котором были обнаружены остатки дома с массивными стенами из сырцового кирпича. Была обнаружена и хозяйственная зона – ямы для хранения зерна и даже яма с запасами мелкой рыбы. Как всегда, самую богатую и неожиданную информацию о жизни этих древних людей предоставляют археологам покойники.

При раскопках на Серро-де-Тринидад и в Баньос-де-Бока археолог Уилли нашел несколько погребений этой культуры, большинство из которых оказались детскими.

Покойники обычно лежали на боку с поджатыми ногами – в позе эмбриона – и были накрыты обломками больших сосудов. Только в одном случае тело оказалось положенным на спину, но и оно сохраняло позу зародыша. Было обнаружено также и странное двойное погребение: один из умерших лежал на боку со скорченными ногами, а другой был похоронен у него в головах, сидя на корточках. Оба были прикрыты половиной большого сосуда. Главным покойником считался, по-видимому, «лежащий» – на нем было богатое ожерелье из бус, а на лице металлическая маска.

Обычно погребенных сопровождали один или несколько сосудов и иногда вещи. Такие захоронения относятся к ранней фазе культуры.

Погребения позднего периода были обнаружены и на Серро-де-Кулебра, и на Плайя Гранде («Большой берег»). Сам обряд в это время претерпел существенные изменения, что свидетельствует о переменах, произошедших как в социальной жизни, так и в идеологии общества.

Покойников, как взрослых, так и детей, теперь уже клали в вытянутом положении и покрывали щитом, связанным из палок или тростника. Их, как и прежде, сопровождали сосуды – но в количестве и наборе посуды появились значительные различия. Кроме того, в двух самых богатых могилах взрослых людей были найдены обнаженные или бедно одетые тела в позах, которые недвусмысленно позволяют предполагать, что их погребли живыми! Таким образом, если в раннем периоде социальные различия в общине только определялись, то под конец развития этой культуры хозяин или хозяйка становились полновластными распорядителями жизней своих слуг или рабов.

В ранние времена существовал обычай класть в могилу, рядом с головой покойного, тушку яркой тропической птицы, чаще всего попугая. Птиц для этих целей привозили сюда, вероятно, из-за Анд. В погребениях встречаются также маленькие сосуды из необожженной глины и плетеные корзиночки, обтянутые кожей, снятой с голов убитых врагов. Над могилами часто лежат обломки разбитого сосуда и клубки хлопковых ниток, завернутые в волосы. Поверх этих могил ставили небольшие памятные столбы.

Культура Викус, просуществовавшая на северном побережье приблизительно с V века до н. э по V век н. э., считается малоизученной и все еще загадочной. Она получила свое название по названию отдельно стоящей горы в андских Кордильерах (департамент Пьюра, примерно в 1000 км от столицы Перу).

Памятники культуры расположены на территории речной террасы, порытой негустым лесом у подножия горы. Климат здесь сухой и очень жаркий, отличающийся продолжительными засухами и сильными ливнями. Дожди каждый раз поднимают уровень реки и затапливают окрестности. Археологами подмечено удивительное стилистическое сходство с культурой Толита, расположенной достаточно далеко – в 700 км к северу от Викус, на побережье Эквадора.

До 60-х годов XX века археологических работ в этих местах не проводилось, а обнаруживаемые случайно памятники приписывались инкам. Даже многочисленные золотые предметы великолепного качества, украденные в 1956 году из погребения неподалеку от селения Фриас, а затем изъятые и сданные в музей, мало что изменили в наших знаниях о культуре Викус.

Что же представляли собой центры Викус? Это были комплексы из платформ и пирамид с лестницами. Отчасти они даже напоминали мезоамериканские постройки. Впрочем, этот тип сооружений оказался характерным для всего Нового Света. Для строительства викуссцы использовали сырцовые кирпичи – адобы.

Погребения Викус впервые были обнаружены, как обычно, грабителями – уакерос, которые до этого успели уже добраться до огромных могильников культуры Сикан. Сверху могилы Викус выглядели как обычные песчаные холмы, и потому им удалось какое-то время оставаться вне поля зрения «черных археологов».

В 60-е годы, с началом раскопок, было обнаружено около 50 погребений в одном только могильнике Иекала. Все они, если судить по радиоуглеродному анализу, относились к периоду с 300 по 600 год.

Под песчаными холмами археологам открывались прямоугольные шахты, вырытые в песке. Внизу, на глубине от 3 до 9 м, шахта вдруг уходила в сторону, расширялась, создавая достаточно высокое погребальное помещение, основание которого было узким и вытянутым, наподобие галереи. Иногда глубина могла быть и большей – в одном случае она превышает 15 м.

Несмотря на столь изощренную и глубокую могилу, климат достаточно быстро разрушал останки. Поэтому от покойников сохранилась лишь зубная эмаль.

Рядом с умершим помещали, как обычно, разные полезные для него предметы. Обычно в каждой могиле их было ровно девять. В основном в инвентарь входили керамические сосуды, металлические изделия, двустворчатые раковины.

Керамика отличалась большой изысканностью – двойные сосуды с общей ручкой или высоким узким горлышком иногда выполнялись в виде фигурок, а также украшались негативным орнаментом. Наиболее характерные образы – кошачьи, обезьяны, птицы, рыбы, антропоморфные существа, гибриды.

Но были и богатые погребения. Одно из них совсем недавно раскопали Карлос Гусман и Хосе Касафранка. Оно представляет собой камеру на глубине 9,5 м, заполненную сотнями (!) предметов, в основном из бронзы. Трудно передать радость археологов, обнаруживших здесь головные уборы, маски, кольца для носа (золотые и серебряные), нагрудники, пояса, скипетры, топоры, наконечники, бирюзовые ожерелья, остатки тканей, а также голову из дерева с инкрустацией перламутром.

От самого покойника сохранились лишь фрагменты черепа.

Керамические сосуды викус часто выполнялись в виде фигурок. И если судить по этим фигуркам, народ викус был достаточно веселым. На одном сосуде мы видим, как человек с улыбающейся физиономией и зажмуренными глазками играет на «флейте Пана». На другом, двойном, сосуде не менее веселый музыкант сидит в своем домике под двускатной крышей. Фигурки на навершии церемониального ножа изображают двух танцующих человечков с руками за спиной. Рты изображены улыбающимися от уха до уха. Но самые замечательные творения викусцев – это фигурки-сосуды, реалистично изображающие животных: оленей, сов, хищников. Любимым персонажем был, безусловно, кошачий хищник.

Вообще, следует заметить, что слой Викус оказывается перекрытым и сверху, и снизу – это и Мочика, и Сикан, и Чиму-инка. Наверное, поэтому саму культуру бывает очень трудно выделить среди более известных соседей.

Культура Салинар возникла на северном побережье, в долине реки Чикама, распространилась отчасти до долины Виру и просуществовала с 400 года до н. э. по 600 год н. э.

Создатели этой культуры жили в поселениях двух типов: в одних дома складывались из обработанных камней, а в других – из адобов специфической формы. Дома в селениях первого типа были разбросаны без специальной планировки и не имели определенной формы. Во втором случае дома соседствуют между собой, что приводит к появлению прямых углов как в строительстве, так и в общей планировке. Забавно, что эти домики местные мастера с удовольствием воспроизводили в глиняных фигурках или фигурных сосудах. И потому мы можем достаточно детально представить себе эти славные древние жилища, которые строились на платформах, а посредине имели опорный столб, поддерживавший поперечную балку, на которой крепилась плоская односкатная крыша. В домах были окошки – до трех на стену. Некоторые сомнения остаются по поводу входа в жилище – если судить по керамическим фигуркам, то в этих домиках попросту отсутствовала одна стена.

Илл. 77. На таких тростниковых «лошадках» рыбаки прибрежной зоны Перу выходили в море и заплывали достаточно далеко. Главной задачей было обхватить «лошадку» ногами и не перевернуться

Керамика Салинар вообще отличается изысканностью и красотой. Сосуды – чаще всего в виде бутылей с узким горлом – выполнялись в форме сидящих людей и животных, покрывались орнаментом. При этом сюжеты и росписи Салинар часто заставляют вспоминать о Чавине.

Благодаря этим фигуркам можно отчасти воспроизвести и внешний вид людей. Они носили два типа головных уборов. Один представлял собой повязку, концы которой могли закрепляться или спускаться за спину. Иногда на голове появляется конический колпак. Не исключено, что речь одет о мужских и женских уборах. Все носили распущенные за плечами волосы и челку до глаз. В уши вдевали крупные серьги, шею украшали бусами, а руки – браслетами. Самое забавное, что остальная (большая) часть тела оставалась, похоже, обнаженной. В лучшем случае, прикрывалась нижняя половина, и, скорее всего, существовали накидки. Судя по тканям из погребений, они изготовлялись из шерсти и хлопка при помощи самых простых техник. Чаще всего это было обычное плетение.

Как же жители долины Чикама хоронили своих покойников?

Прямо в грунте рылись вытянутые овальные ямы, в которые помещались одиночные, а изредка и парные захоронения. Тела умерших укладывали в вытянутом положении на правом боку и подпирали сосудами или камнями. Ноги иногда слегка согнуты, руки вытянуты. В большинстве случаев покойники лежат головой на северо-запад.

Погребенных обряжали в украшения и покрывали тканями. В некоторых случаях рот покойника закрыт золотой пластинкой. Украшения изготовляли из тонколистового золота – это были кольца и носовые вставки.

Рядом с покойным ставили глиняные и тыквенные сосуды с едой. В них найдены следы кукурузы и тыквы. На поминальном пиршестве, похоже, ели лам, птиц и морских моллюсков, от которых оставались лишь кости и раковины. Иногда клали и орудия труда – зернотерки и терочники, а также костяные лопаточки и иглы с резным орнаментом. Любопытно, что часто в погребениях салинар находятся и скелеты собак. И наконец, в могилу кидали комки красной краски.

Эта культура существовала на северном побережье с 400 года до н. э. по 600 год н. э. Она относится, пожалуй, к наиболее известным тихоокеанским культурам доколумбовой Южной Америки. Следы культуры Мочика, или Моче, обнаруживаются на территории протяженностью около 300 км вдоль береговой полосы Перу. Свое название культура получила от названия долины реки Моче, где ныне находится г. Трухильо. Здесь, на засушливом побережье, долины впадающих в океан рек формируют своеобразные оазисы.

Археологический памятник, получивший название Моче, расположен между рекой и огромным голым песчаным холмом, названным Серро-Бланко («Белая гора»). С его вершины, если смотреть на запад, хорошо просматривается вся возделанная долина вплоть до моря. Если же смотреть на восток, то не менее отчетливо видны горы, откуда река Моче берет свое начало. Развалины так называемой Пирамиды Солнца (Уака-дель-Соль) находятся у самой реки. А остатки не менее условно названной Пирамиды Луны (Уака-де-ла-Луна) примыкают к Серро-Бланко.

Обнаружение этих гигантских ступенчатых пирамид и позволило исследователям говорить о Моче как о крупном протогородском центре. Прямоугольная Пирамида Солнца состояла из пяти террас высотой 18 м. Размеры ее основания составляли 228 × 136 м. Пирамида являлась частью архитектурного ансамбля, поскольку с севера к ней примыкала платформа меньших размеров с пандусом длиной 90 м. С южной стороны платформы поднималась пирамида из семи ступеней высотой в 23 м.

Пирамида Луны также представляет собой архитектурный комплекс из платформ и террас, возвышающийся над долиной на высоту 21 м. Площадь его основания, без примыкающих зданий, составляет 80 × 60 м.

Естественно, что обе пирамиды не были одиночными сооружениями, а входили в сложный городской ансамбль, от которого к настоящему времени сохранилось не так много. Данный центр был, возможно, самым крупным, но не единственным на территории прибрежных долин моче. Так, в долине Виру обнаружены и другие пирамиды, сложенные из адобов. В верхней части долины для построек применялся камень. Из него складывались невысокие пирамиды высотой от 2 до 6,5 м. Как правило, эти постройки были прямоугольными, но встречается и одна круглая. Иногда на одной платформе размещалось по несколько пирамид. Здесь найдены и следы каких-то общественных построек, хотя и не очень ясно, как именно они использовались. Дело в том, что от этих зданий сохранились только прямоугольные каменные стены, огораживающие пространства от 20 до 2000 м².

Жилища представляли собой комплексы из нескольких десятков соединенных вместе небольших помещений. Другой тип жилых помещений – разрозненные однокомнатные или многокомнатные постройки. Стены зданий иногда расписывались сюжетами, сходными с теми, что встречаются на керамических сосудах.

Впрочем, жизнь мочиков была, видимо, не столь уж безоблачна – не случайно на вершинах холмов возводились укрепленные пункты.

Климат пустыни заставлял мочиков особенно трепетно относиться к воде, столь необходимой для земледелия. Поэтому по всей территории были проведены каналы и акведуки. Существовала даже специальная схема каналов: два основных канала проводились по краям долины от самых верховий реки до океана, от них отходила сетка мелких распределительных каналов, которая обеспечивала водой хозяйственные прямоугольные участки, размеры каждого из которых составляли примерно 20 м².

С инженерной точки зрения эти ирригационные сооружения были столь совершенны, что, например, водопровод Ла-Кумбре, идущий от верховий реки Чикама в 133 км от побережья, действует и сейчас. Он расположен на высоте 15 м, а его протяженность составляет 1400 м.

Естественно, что народ, осуществлявший столь сложные и объемные работы, должен был иметь и развитое хозяйство. У мочиков оно основывалось на ирригационном земледелии и на использовании заливных земель около рек. На участках выращивались маис, фасоль, картофель, юка, чиле, томаты и еще около 50 окультуренных растений. Урожайность повышалась за счет использования природного удобрения – гуано. Птичий помет скапливался на побережье в огромных количествах и ценился, как сказали бы в Старом Свете, «на вес золота».

Как и все прибрежные жители, мочики занимались рыболовством и морским собирательством, используя для выхода в море «тоторовые лошадки». Это были своеобразные лодки, сплетенные из тростника-тоторы, на которые рыбак садился верхом, обхватывая бока ногами. Для лова существовали сети и гарпуны.

Мочики достигли большого искусства в обработке металлов – золота, серебра и меди. Они умели плавить, паять и покрывать позолотой медные предметы. Изделия они отливали или выделывали из расплющенных в тонкие листы слитков. Позолота у моче накладывалась на медь путем электролитической (электрохимической) реакции. Металлы в основном шли на изготовление украшений, хотя есть и отдельные находки медных клиновидных долот. В украшениях часто использовалась бирюза.

Занимались мочики и ткачеством, но это явно не было их любимым занятием. Довольно примитивный ткацкий станок имел две перекладины. Один конец крепился к крыше дома или дереву, а другой – к поясу ткача или ткачихи. Нити изготовлялись из хлопка, иногда с добавлением шерсти.

Илл. 78. Керамический сосуд культуры Мочика. На его стенке изображен любимый перуанский сюжет: кошачий зверь – пума или ягуар – нападает на человека

Самым знаменитыми мочикскими изделиями считаются керамические сосуды – скульптурные и расписные. В росписи применяли только красный, белый и черный цвета. Но рисунок выполнялся настолько мастерски, что сосуды мочиков и сейчас расцениваются знатоками как подлинные произведения искусства. Основными темами росписей являлись сцены из жизни, мифологические сюжеты, символический орнамент. Особое место занимают так называемые «портретные» сосуды. Они выполнялись в виде скульптурных голов человека и расписывались, передавая отчетливую портретную индивидуальность. Эта традиция, по всей видимости, связана с достаточно распространенным культом «мертвых голов», или, точнее говоря, «голов умерших».

Как всегда, самую полную информацию о живых мы получаем от покойников. Захоронение Сипан в долине Ламбайека считается одним из самых пышных и одновременно загадочных погребений мочиков.

Сначала была обнаружена платформа из сырцовых кирпичей. Она находилась к востоку от двух 30-метровых пирамид. Как выяснилось позже, одна из этих пирамид была возведена одновременно с погребальным комплексом, а вторая датировалась VIII веком. Площадь платформы составляла примерно 70 × 50 м, высота – 10 м. Кирпичи были сгруппированы как бы в плоские блоки-колонны. Никому и в голову не приходило, что под ней могло находиться погребение. Все, за исключением грабителей, принимали эту каменную кладку за остатки какой-то древней постройки. Но в 1987 году в руки полиции Перу попали золотые погребальные украшения, среди которых находилась и прекрасная золотая маска, инкрустированная камнями. Оказалось, что предметы только что были похищены из инкского погребения, находившегося, к изумлению археологов, под платформой Сипана. Ценность предметов была столь велика, что правительство Перу впервые за всю историю позаботилось о немедленной организации специальной археологической экспедиции, которую возглавил директор Национального музея Вальтер Альва.

Археологи начали копать там, где оставили свои следы грабители. Оказалось, что в помещении под верхней кладкой «уакерос» не заметили нескольких сосудов, украшений, большого медного церемониального жезла с навершием в виде миниатюрной копии дворца мочикского правителя. Жезл был украшен изображением сцены, потрясшей воображение археологов: полукошачье существо нависло над человеком, лежащим прямо на лунном полумесяце. Находки прибавили археологам энтузиазма, и вскоре оказалось, что в обнаруженных грабителями верхних слоях платформы находятся более поздние по отношению к мочика и достаточно скромные погребения. Под ними постепенно проявилась выложенная поверхность, в которой выделялось отверстие, заполненное землей и остатками сгнившего дерева. Лаз вел в маленькую комнату размером 1,3 × 2,8 м, через отверстия в потолке засыпанную со временем песком и землей. Комната не была совсем пустой – в ней оказались предметы, явно имевшие отношение к погребальному инвентарю.

Илл. 79. Реконструкция погребения владыки Сипана, которое считается одним из самых пышных и одновременно загадочных погребений мочиков

В восточном углу платформы было обнаружено еще одно прямоугольное пространство, выложенное сырцовым кирпичом. Расчистив это помещение от земли и песка, археологи нашли скелет молодого человека в плохом состоянии, лежавший в вытянутом положении на спине, головой на запад. Судя по всему, юноше было не более 20 лет. На руке погребенного лежал щит, а на сам он был одет в типичные одеяния воина моче и позолоченный шлем. При этом у воина были отрублены ступни! По всей видимости, считалось, что без ног он никогда не покинет свой «пост № 1» и навечно останется на страже умершего правителя. В этой комнатке оказалось 1150 керамических сосудов и четыре медных венца.

Но на этом открытия не закончились. Раскопки продолжались, и на глубине полуметра под воином показались мощные деревянные балки. Они относились уже к крыше расположенного ниже и наглухо перекрытого некогда помещения, которое, тем не менее, тоже постепенно оказалось заполненным осадочными породами. Песок просачивался буквально отовсюду. Прямо посредине помещения через некоторое время были обнаружены медные «банты», как если бы они были сделаны из кожаных лент. Эти «банты» символически очерчивали пространство в 2,20 × 1,25 м, которое и оказалось поверхностью деревянной гробницы. Перед археологами был типичный погребальный склеп с саркофагом. Радиоуглеродный анализ деревянных перекрытий позволил установить дату сооружения этого склепа: примерно 290 год.

Посреди погребальной камеры располагался деревянный саркофаг с правителем, лежащим в вытянутом положении на спине, головой на юг. Скелет был в плохом состоянии, но оказалось несложным определить, что принадлежал он мужчине возраста 35–40 лет. Там же были все его украшения и сокровища.

У головы и в ногах находились более скромные саркофаги с молодыми 20–летними женщинами, лежавшими на правом боку и повернутыми лицом к югу – то есть лежавшая в изголовье была повернута спиной к правителю. У нее отсутствовала левая ступня! Головой они были направлены против часовой стрелки относительно правителя (верхняя на запад, нижняя на восток).

Слева и справа от правителя, в таких же, как у женщин, гробах, располагались на спине мужчины примерно 40–летнего возраста. Их головы были направлены по часовой стрелке (с западной стороны – головой на юг, а с восточной – головой на север) Мужчина, лежавший по правую руку от правителя с западной стороны, судя по инвентарю и одеянию, являлся воином. У него также отсутствовала левая ступня. Прямо в гробу второго, украшенного подвеской из раковин и расположенного с восточной стороны, в ногах была помещена еще одна женщина в сидячем положении. Возраст ее определить не удалось. Помимо женщины, в гроб была уложена и собака. Она лежала на боку, вдоль левой ноги.

Стены помещения были сложены из кирпича в виде блоков. Ниши, выполненные в стенах с трех сторон (западной, южной и восточной), оказались заполненными глиняной посудой со следами пищи. А в совсем небольшой нишке в южной стене, ближе к западному углу, археологи обнаружили скелет 10–летнего мальчика в сидячем положении.

Итак, в руках археологов оказались настоящие сокровища мочикского правителя, можно сказать, чудом спасшиеся от грабителей-уакерос. Внутри главной камеры в пяти нишах было найдено 212 керамических сосудов с остатками пищи. Большинство сосудов изображало пленников или сидящих людей и воинов. Особую ценность представлял уже упомянутый церемониальный жезл из меди, головка которого была украшена изображением дворца мочика и сценой совокупления зооморфа полукошачьего-полулисьего с женщиной на растущем полумесяце. Здесь же, в камере, находились остатки принесенных в жертву лам.

Однако самые ценные вещи лежали внутри гробницы. Среди них находились три пары ушных фигурных подвесок. Первая пара была выполнена в виде фигурки золотого воина моче в бирюзовом одеянии, с венцом в виде месяца и носовой вставкой. Бирюза у моче была привозной – из Аргентины или с юга Чили. Фигурка была украшена подвесками на золотой цепочке в виде совиных голов. На левой руке был щит, в правой – палица. Эта фигурка изображала самого погребенного. Подвески второй пары, также лежавшие у черепа, не менее детально изображали уток. Подвески третьей пары были выполнены в виде бегущих оленей. На и около груди скелета были уложены три наконечника и множество медных дисков. Кроме того, на груди располагались два ряда по десять металлических орешков: с правой стороны – золотые, а с левой – серебряные и медные. Погребальное покрывало было расшито позолоченными медными пластинками и усыпано множеством раковин spondyles из залива Гуайкиль (Эквадор). Здесь же находились носовые вставки и 11 нагрудных подвесок. Россыпью лежали тысячи жемчужин, которые некогда украшали предметы туалета покойного. Рядом лежал веер из перьев с медной ручкой.

В правой руке покойного находился золотой брусок, в левой – медный. В правой руке был также скипетр-нож, с золотой головкой, изображающей батальную сцену: богато одетый воин держит за волосы пленника. В левой был такой же скипетр, но медный. У шеи также лежало два ножа (золотой справа и медный слева).

Поверх головы находилась большая золотая диадема в форме полумесяца: золотой лист 62 см длиной и 42 см высотой с характерными изобразительными сюжетами мочика.

Сомнений не оставалось: археологам удалось раскопать нетронутую могилу величественного правителя моче, получившего с тех пор имя Владыка Сипана.

Погребения менее знатных людей, обнаруженные в долине Виру, не шли ни в какое сравнение с Владыкой Сипана.

Умерших общинников хоронили в узких ямах со стенами, выложенными сырцовым кирпичом. Ямы перекрывались крышей из прутьев и тех же адобов. Покойников укладывали вытянутыми на спине, головой на запад. Руки лежали вдоль туловища. Тело обертывалось в циновку из связанных параллельно прутьев тростника и обматывалось веревками. Лицо часто прикрывала металлическая маска. Во рту помещали комок хлопка, в который заворачивали металлическую пластинку. Иногда рядом клали сосуды и другие предметы.

Некоторые погребения все же выделяются своим богатством – как, например, одна из могил, явно относящаяся к элитарным. Погребенный находился в яме обычной формы, выложенной адобами. Работавшие здесь археологи почему-то определили его как «воина-жреца». Всего в этом захоронении оказались останки семи человек: старого мужчины, пяти сопровождающих и ребенка. Старый мужчина («воин-жрец») лежал головой на запад, в вытянутом на спине положении со связанными ногами. На нем была расшитая медными позолоченными пластинками одежда и медная маска на лице. Другая медная пластинка, инкрустированная бирюзой, по-видимому, служила украшением носа. Все тело, кроме головы, было покрыто большим щитом из тростника, на котором лежал погребальный инвентарь.

Но самое странное, что среди «инвентаря» оказался… ребенок! Он был уложен прямо на щит, справа по отношению к телу «воина-жреца», в восточной части могилы. Останки ребенка были почти полностью завалены бесчисленными сосудами и прочими предметами. Впрочем, и голову основного покойника закрывали перевернутые тыквенные миски. Здесь же находились различные корзинки, изделия из перьев, фигурные головные уборы с изображениями зверя и птицы и три деревянных жезла с резными инкрустированными навершиями. На одном из них была изображена фигура жреца или божества с пастью хищника, в парадном уборе, с жезлом в руках. Справа вырезана маленькая, скорее всего детская, фигурка. Расположение фигур на навершии полностью совпадает с положением в могиле основного покойника и захоронения ребенка. Это позволяет предполагать, что персонаж на жезле изображает самого покойника. Находка остатков головного убора с объемным изображением зверя тоже говорит в пользу такого предположения.

Илл. 80. Так, по мнению археологов, выглядел правитель мочиков, пышно одетый и украшенный

Два описанных погребения и весь инвентарь были заключены в гроб или саркофаг из тростника. Сверху на его крышке в ногах и в головах находились два женских погребения. На шее у одной из женщин сохранился шнурок. Возможно, она была задушена. Здесь же лежало несколько сосудов. На крышке и на сырцовой стене с южной стороны были оставлены кости двух лам. Поверх этих костей лежали завернутые в циновку из тростника останки мужчины. Покойник лежал на спине. Голова его покоилась в миске из тыквы. Такая же миска, перевернутая вверх дном, покрывала лицо. Рот был закрыт медной пластинкой, лоб и скулы носили следы красной краски.

Эта культура просуществовала в долине Виру на северном побережье с начала нашей эры по 500 год. О ней известно не так много – в основном то, что сохранили погребения.

Умерших хоронили в грунтовых ямах длиной около 1,5 м и шириной около 0,5 м. Покойников укладывали на спине, головой к югу, что свидетельствует о неком архаическом пласте местных традиций и религиозных представлений. Руки были вытянуты вдоль туловища. На черепах сохранились следы деформации – уплощения затылка. Тело чаще всего заворачивали в циновки и ткани, обвязанные веревками.

Сопроводительный инвентарь был достаточно беден – всего два-три сосуда, стоящие у плеч или у ног. В них, по-видимому, находилась пища, так как в двух случаях внутри оказались початки кукурузы и скорлупки арахиса.

В одном из погребений находился взрослый мужчина, уложенный головой на восток. Надо сказать, что погребений с подобной ориентацией обнаружено всего два.

Лицо покойного было накрыто миской из тыквы. Справа вдоль тела лежал посох, у левого плеча – тыквенный сосуд, у правого – керамический.

Так же, как Пуэрто-Моорин, культура Гальинасо просуществовала на северном побережье с начала нашей эры по 500 год и при этом оставила сравнительно мало памятников. Правда, к настоящему времени раскопано более сотни могил, относящихся к культуре Гальинасо, при этом опубликовано не все и не полностью.

Хоронили умерших здесь в узкой могиле, в вытянутом положении, укладывая головой на юг. Рядом ставили обычно три-четыре сосуда. В рот обязательно клали кусочки металла, чаще всего меди. Маленький кусочек металла встречается иногда и рядом с костяком.

Изредка встречаются элитарные погребения. Одно из них, в описании В.А. Башилова, выглядело следующим образом.

Тело было помещено в узкой яме (2,06 м длиной и 0,48 м шириной), выложенной циновками. Покойника уложили на спину, головой на запад. На черепе отчетливо видны следы деформации: уплощенный затылок. Умершего завернули в ткани или одежды, на которых в районе груди и плечей были нашиты маленькие медные квадратики, обтянутые листовым золотом. Голова лежала на комке хлопка. Во рту находилась медная пластинка с золотой обкладкой. Нижняя челюсть была выкрашена в красный цвет. На шее – ожерелье из раковины. Около черепа – миски из тыквы. Вдоль туловища слева лежал деревянный жезл с биконическим набалдашником. Вдоль левой ноги была положена копьеметалка с рукояткой из двух клыков морского льва и медным крюком, лежавшим отдельно. Кроме того, при погребенном оказались бронзовые булавки и глиняные сосуды.

Эта культура просуществовала целое тысячелетие – с начала нашей эры по 1000 год. Она возникла на севере Перу, в долине Кальехон-де-Уайлас. Свое название культура получила по названию местной реки – Рекуай.

О самой культуре имеется не так много сведений. Вместе с тем, обнаружение ее выглядело достаточно таинственно: с Рекуай связываются подземные галереи или прямоугольные камеры, в которых была найдена керамика знаменитого стиля Рекуай. Галереи имели в длину от 5 до 20 м и находились на глубине до 2 м. Входная яма представляла собой колодец небольших размеров, прямоугольной формы. Стены были выложены камнем, а не адобами, что характерно для горных регионов – не только из-за обилия этого строительного материала, но и из-за его лучшей устойчивости в климате с частыми ливневыми дождями. Примерно на половине глубины колодец перекрывался плитой. Считается, что эти галереи связаны с погребениями, но, как и в шахтно-галерейных погребениях культуры Викус, в Рекуай сохранились лишь незначительные фрагменты костных останков.

Сложные могильные сооружения свидетельствуют и о достаточно развитых религиозных представлениях, предполагавших наличие специальных жрецов, следивших за выполнением обрядов и стилистикой ритуальных изображений. Мастера Рекуай оставили образцы великолепной скульптуры – статуи сидящих на корточках людей со сложенными на груди руками. У них огромные головы, острые подбородки, круглые глаза и излишне крупные носы. Судя по тому, что в своих руках эти милые персонажи держат щиты и палицы, а сами украшены отрезанными человеческими головами, можно предположить, что все они – воины. На их головах – уборы с изображениями хищников.

Правда, сохранились и скульптурные изображения женщин рекуай. Их волосы заплетены в косы, тела спереди прикрыты передничками. Мощные плечи и спины расписаны, совсем как у воинов, узорами, которые, по всей очевидности, передают их родовую принадлежность.

Любимая тема монументальных изображений на каменных плитах – кошачий зверь. Он сидит на задних лапах, наподобие человека. Некоторые исследователи называют его «лунным котом», другие – «Зверем Рекуай». От головы лунного кота отходит гребень, который изгибается симметрично хвосту. Изображение этого забавного персонажа прослеживается вплоть до мочиков – там он появляется среди звезд и на луне, где норовит пристать к человеку. Некоторые исследователи считают, что он загрызает мужчину, другие – что он совокупляется с женщиной. Однако на самом деле образ «Зверя Рекуай» связан с представлениями древних перуанцев о загробном мире. Луна, как и у многих других народов, отождествляется у них с местом реинкарнации душ умерших, а мифологическое кошачье существо принимает эти души в стране мертвых. Подобное, кстати, мы встречаем и в иконографии мексиканских ольмеков.

Особую известность приобрела фигурная керамика рекуай. Сосуды выполнялись в форме уже известных человеческих персонажей – «воинов», дополненных фигурами животных. Существует и множество сосудов в форме животных. И главным героем, конечно же, здесь становится сидящий кошачий «Зверь Рекуай». У него круглые глаза, острые ушки, зубастая пасть, когтистые короткие лапы и длинный хвост, а шкурка расписана пятнами и полосами.

Изображения на керамике позволяют нам представить себе и бытовую жизнь древних рекуйацев: они носят воду, ведут на веревках лам, нянчат детей, танцуют, участвуют в церемониях.

Эти культуры южного побережья относятся к 800–1500 годам. Свое название они получили по названиям рек, в долинах которых были обнаружены.

Самый известный памятник этой культуры – Серро-дель-Оро – это холм, на котором расположены террасы с подпорными стенками из адобов. Здесь же находятся и многочисленные погребения. Пришедшее позднее в долину население использовало юго-восточный склон холма для могильника. При этом они нарушили целый ряд погребений культуры Каньете.

Как правило, встречаются одиночные захоронения, но изредка отмечены и коллективные. Обычная поза погребенных – сидя, голова у колен. Голова у жителей Каньете и Чинча сдавливалась сразу после рождения со стороны лба и затылка, что хорошо видно по скелетным останкам.

Эти погребения очень небогаты. Вместе с умершим в могилу положена посуда, веретена, плетенки и несколько початков кукурузы. Попадаются остатки тканей.

Погребальные сооружения обычно примыкали к подпорным стенам и представляли собой кубические камеры различных размеров (от 0,3 × 0,3 м до 1,5 × 1,0 м и более). Слой земли над крышей такой камеры имел обычно около 1 м в толщину, но встречались могилы, расположенные на глубине до 3 м. Камеры сложены из адобов кубической формы, иногда в сочетании с камнями, и скреплены глиняным раствором. Из того же материала или изредка из каменных плит делалась и кровля. Встречаются и варианты конструкции. Так, кровля одних камер выведена полусводом и смыкается с подпорной стеной террасы. Другие имеют двускатную крышу, образованную парами плит из сырца, поставленными «домиком».

Керамика этой культуры традиционно изящна. У сосудов часто встречаются округлые или конусовидные донышки. Изделия покрыты геометрическим орнаментом. Встречаются и изысканные фигурки – например, женщина в узорном платье.

Эта культура южного побережья возникла в долине реки Ика уже довольно поздно и просуществовала с 1000 по 1500 год.

О ней вообще практически ничего не известно. Сведения о могилах, из которых происходит керамический материал культуры Ика, очень скудны. Уле говорит о ямах «в форме параллелепипеда», которые часто перекрыты тростниковой кровлей. Перекрытие поддерживается столбами. На ранних этапах культуры использовались по преимуществу кирпичи полусферической формы, а затем перешли к квадратным и прямоугольным адобам.

В могилы помещались мумии, завернутые в пакет. Население практиковало черепную деформацию – уплощение затылка.

Эта культура центрального побережья возникла в 800–900 годах и просуществовала до 1475 года. Свое название она получила по названию долины Чанкай, что в провинции Уарал, департамент Лимы, в 60 км к северу от перуанской столицы.

Долина спускается с высоты 400 м над уровнем моря у Пискильо до Тихоокеанского побережья, охватывая участок шириной в 25 км, состоящий из характерных песчаных дюн и болот, в настоящее время, правда, осушенных.

Долина Чанкай была заселена, по крайней мере, в III тысячелетии до н. э. Некоторые докерамические стоянки, например у Рио-Секо (исп. «Сухая река»), датируются 1800 годом до н. э. На побережье жили рыболовы и собиратели, пользовавшиеся богатейшими морскими ресурсами. Здесь Фредерик Энгель обнаружил семь холмов, под которыми скрывались полуподземные строения из камня. Археолог предположил, что это были помещения для общественных ритуальных собраний или же хранилища. Правда, очень быстро поселения Рио-Секо по неизвестной причине были навсегда покинуты своими обитателями.

Сменилось немало обитателей долины, пока в VII–IX веках в долине не возникла культура, которая и получила название Чанкай. Это уже были не кочевые племена, сменявшие друг друга, но зрелое и устоявшееся общество, закрепившее за собой определенную территорию. Вместе с тем, Чанкай стала типичной для Перу начала II тысячелетия культурой – с развитой социальной структурой, сходной с инкской, сельским хозяйством и животноводством, ремеслом, торговлей.

В чем народ чанкай преуспел, пожалуй, более, чем остальные перуанские соседи, – это в ткачестве. Язык, на котором говорит современное население района культуры Чанкай, – аймара. И слово чанка на аймара означает «нить», «ткать». Ткани изготавливались разных типов – цветные с тканым рисунком, плотные с набивным рисунком, тонкие ткани и кружева, многоцветные ковры.

Поселения чанкай представляли собой городские образования, в которых выделялся центральный поднятый на платформе акрополь. В город входили церемониальный центр, жилые и ремесленные кварталы, окрестности. Совсем рядом с городом располагалось кладбище. Самым интересным архитектурным комплексом считается Пачакамак, раскинувшийся на площади в 9 км². Он расположен на обрывистом мысу на высоте 75 м над долиной реки Лурин. Здесь, у подножия небольшого холма, находилась главная святыня чанкайцев – храм божества Пачакамак. Он представлял собой возведенное на террасах прямоугольное здание длиной 120 м и шириной 55 м, ориентированное с северо-востока на юго-запад. Сохранились даже остатки настенных росписей. В основном это были изображения людей, птиц, рыб и растений. Вокруг храма была возведена ограда, которая образовывала довольно большой двор. Улицы Пачакамака перекрещивались под прямым углом, образовывая четыре больших квартала. Здесь-то и располагались дома, разделенные между собой широкими стенами, которые одновременно служили «улицами» или «пешеходными зонами» со ступенями.

Археологом Уле выделено два типа зданий, которые возводили чанкайцы. Один тип он назвал «дворцами». «Дворцы» располагались на невысоких платформенных пирамидах (3–6 м). Внутри они были поделены на несколько комнат. Перед платформой строилось странное сооружение наподобие входного лабиринта и башня. Вообще, лабиринт был излюбленной фигурой чанкайцев.

Второй тип сооружений названия не получил, но по сути он очень напоминает североамериканские кивы. Это окруженные глухими стенами помещения со входом сверху в виде специального спуска со ступенями вдоль стен. Высота их составляет от 2 до 4 м. Эти сооружения всегда примыкали к дворцам.

Судя по сохранившимся сведениям, общество чанкай состояло из различных социальных и профессиональных сословий. Здесь были рыболовы, земледельцы, ткачи, гончары, торговцы, жрецы и правители. Причем это самодостаточное общество было так хорошо организовано, что сюда практически не проникало влияние инков.

Как хоронили чанкайцы своих умерших? Отмечено несколько вариантов погребального обряда, что свидетельствует о некоторых различиях в религиозных представлениях у разных групп. В самой долине Чанкай покойников укладывали в скорченном положении, затем прикрывали их большими керамическими сосудами для хранения запасов. При этом их заворачивали в ткани. В одном случае на покойнике обнаружена металлическая маска.

Традиция южной части побережья и предгорий на севере появляется значительно позже. Это погребения в виде замотанных мумий. Будучи искусными ткачами, мастера чанкай даже мумии упаковывали в одежды из тканей. К погребальному инвентарю относились тканая сумочка и золотая флейта, которые подвязывались на шнуре поверх «одеяния».

В качестве примера рассмотрим женское погребение Сапальян в долине реки Чильон. Оно было помещено в квадратную (1,5 × 1,5 м) яму глубиной 2,4 м. На 30 см ниже поверхности могила была перекрыта тростниковой крышей, опиравшейся на поперечные деревянные балки. На западной стене висела циновка, покрывавшая и часть пола. Здесь же стояла мумия. Это был большой тюк, содержавший останки покойной, усаженной в плетеную корзину коленями к подбородку. Тело вместе с частью погребального инвентаря (плащ из перьев, миски с едой, куски материи) было завернуто в ткани и перевязано веревкой. Сверху на этом тюке была закреплена фальшивая голова из материи, набитая листьями авокадо. К ней были пришиты серебряные пластинки, изображавшие нос, рот и глаза. Серебряные конусы изображали груди мумии.

Перед покойной лежали в два слоя шестнадцать сосудов, остатки ткацкого станка и употреблявшиеся при тканье инструменты. Здесь же стояла рабочая корзинка с иглами, веретенами, нитками и другими принадлежностями для шитья и прядения.

В этом же женском погребении найдены две собаки, что опровергает представления об этом животном как спутнике охотника. Возможно, что в Перу, как и в древней Мексике, считалось, что собака является проводником душ умерших в селения предков.

Период существования этой культуры приходится на 800–1200 годы.

Каменные здания возводились на террасах северного высокогорья, спускающихся по горным склонам. Их стены отличались мощностью (до 80 см), что, очевидно, связано с сейсмоопасностью района. Размеры прямоугольных домов составляли: ширина от 2 до 3 м, длина от 2,5 до 5,5 м. Для строительства использовался грубый камень, крепившийся на глиняном растворе с добавлением мелкого камня. Иногда дома имели два этажа.

Археологом Тельо были обнаружены постройки, которые он назвал «храмами». К ним относится, например, трехэтажное здание высотой чуть выше 9 метров. На каждом этаже имелось по семь комнат. В северо-западной стороне сквозь все три этажа проходит узкая вертикальная шахта. Возможно, она использовалась для вентиляции, а может быть, и в качестве «запасного выхода», где ставились приставные лестницы (опять же, если вспомнить опыт юго-запада США). Основной вход на каждом этаже был свой, причем с разных сторон. На нижнем этаже – с юго-запада, на втором – с юго-востока, а на третьем – с северо-востока. Двускатная крыша из каменных плит покрывала здание и, будучи засыпанной землей и камнями, походила на купол.

В поселениях культуры Вилькавайн археолог Беннет обнаружил ряд сооружений, которые он трактовал как погребальные. Выделены два типа таких сооружений. Один – облицованные камнем глубокие могилы. Неподалеку от «храма» в Ичик-Вилькавайн были найдены четыре таких могилы, расположенные попарно. Каждая пара представляет собой две прямоугольные ямы глубиной около 2,5 м, обложенные камнем и разделенные каменной стеной. Их план сильно напоминает планы двухкомнатных домов. Они были заполнены землей и камнями, а сверху перекрыты каменными плитами. К моменту обнаружения могилы оказались частично разрушенными – в них даже не найдено костей. Но, по мнению археологов, этот урон нанесли не грабители, а вездесущие грунтовые воды. В одной из могил замечены следы пепла. По полу были разбросаны и черепки. То, что обломки одних и тех же сосудов были найдены в разных углах могилы, заставляет предполагать, что их разбивали специально и затем бросали в могилу.

Здесь был придуман и еще один способ погребения, также напоминающий культуры юго-запада США. Под большими блоками скал у склонов гор сооружались каменные ящики. Эти каменные ящики обычно имели почти квадратную форму. Они располагались как у самой поверхности, так и на глубине до 1,5 м. Их размеры (длина самого большого – 0,8 м, ширина – 0,7 м, высота – 0,55 м) позволяют предполагать, что сюда помещались вторичные захоронения – то есть кости уже где-то раньше разложившегося трупа.

Изредка в районе Вилькавайн встречаются грунтовые захоронения. Вильям Беннет к этой же культуре относит и погребальные домики в местности Аяпампа. В одном из них находились два скорченных скелета и восемь сосу-

Эта культура, существовавшая на северном побережье с 850 по 1470 год, – пожалуй, одна из самых известных в Южной Америке. Она является также доинкской, но существовала позже Мочика, занимая практически те же территории на севере Перу – оазисные долины рек, впадающих в Тихий океан. Столицей государства Чиму считается крупный город Чан-Чан, известный своей архитектурой и планировкой.

Согласно древним перуанским мифам, владыки государства Чиму происходили от четырех звезд Пата, что соответствует Ориону, почитавшемуся еще во времена Чавина. По всей вероятности, у древних обитателей Перу были свои представления о конфигурации этого созвездия, поскольку исходя из количества звезд в нем и возможностей их комбинации в группы, с нашей точки зрения, их трудно распределить на четыре блока. Разве если только ориентироваться на угловые звезды, принимая созвездие в целом за ромб. Орион, согласно легендарной традиции, был создателем социального устройства – народа и элиты как выражения дуальности человеческого общества, наподобие того, как дуально делится окружающий мир. Следует отметить, что созвездие Ориона расположено прямо посредине полосы Млечного Пути, ставшего отправным пунктом для формирования представлений о дуальности мира у многих народов, в том числе и мезоамериканцев, а также считавшегося Творцом и Прародителем всего сущего, включая человека и человеческое общество. Кроме того, в южном полушарии, на широте Лимы, Орион находится почти в зените в зимнее солнцестояние около полуночи, что делает картину еще более впечатляющей.

Как уже упоминалось, столицей чиму считается город Чан-Чан. Город расположен в устье долины реки Моче, близ современного Трухильо. В его существовании выделяются три основных периода:

Площадь города составляла более 20 км². Его окружала мощная стена высотой от 9 до 15 м. Единственный вход располагался в северо-восточной части. Город включал центральную часть из 12 архитектурных ансамблей из глины; 35 микроансамблей, четыре жилых квартала, четыре храма, а также дороги и стены. Выгоревшая на солнце глина казалась белой, а стены всех построек были украшены геометрическими рельефами, поэтому город выглядел удивительно красивым.

Легендарная традиция повествует о том, что город был основан неким Такайнамо. Он якобы приплыл сюда на плоту со стороны моря, чтобы править этими землями. Подтвердить или опровергнуть эти данные археологически не представляется возможным. Однако первые постройки Чан-Чана находятся в районе Уака-дель-Иго и дворца Чайуака, что в юго-восточной и южной части города, неподалеку от морского берега. Дворец Чайуака принадлежал, как предполагают, Гуакрикауру – второму правителю династии Чиму. Он-то и осуществил захват основной части долины Моче.

В целом городское строительство продвигалось ориентированно по оси юг-север, с отклонением примерно в 16° к востоку. Примерно тот же угол отклонения от городской оси мы наблюдаем и в Теотиуакане, только в западную сторону. На юге находятся наиболее ранние постройки: Уака-дель-Иго (юго-восток) и дворец Чайуак на одной линии, дворцы Тейо и Уле на следующей линии.

Однако вернемся к истории. Около 1100 года на тихоокеанском побережье в районе Чан-Чана произошел целый ряд природных катастроф: феномен Эль-Ниньо и серия землетрясений. В результате оказалась разрушенной система ирригации и посевные площади. Для возобновления хозяйственной деятельности была предпринята попытка строительства «междолинного» канала с красивым названием «Вершина». Расчет был на отвод вод из соседних долин Чикама и Моче до земель к северу от Чан-Чана. Однако проект осуществить не удалось, и сельскохозяйственное производство так больше и не вернулось на прежний уровень. Этот провал вынудил руководство переориентировать экономику Чиму с использования местных ресурсов на поиск ресурсов внешних. Переориентировка прошла под флагом военных захватов сопредельных территорий. В результате сложилась смешанная система хозяйствования. При таких обстоятельствах третий правитель Чан-Чана Ньянсемпинко захватил долину Моче и раздвинул границы государства до рек Санта на юге и Хетепеке на севере. Это привело к возведению новых городов, созданию дорог и развитию коммуникации. В Чан-Чан вновь потекли доходы, столица снова начала отстраиваться. Появился дворец Тельо, а также серия построек для региональных руководителей.

Илл. 81. Руины столицы чиму Чан-Чана

Последовавшие административные реформы нашли свое отражение и в строительстве домов для знати. Однако в отличие от классических майя, у которых акрополи, приспосабливаясь к рельефу, занимали почти произвольное место в пространстве города, в Чан-Чане город сразу возводился по единой схеме прямоугольных, выстроенных по параллельным линиям ансамблей. Эти ансамбли приобретали вид кварталов, напоминая тем самым более архаическую, горизонтальную модель мира.

Так называемые дворцовые постройки Чан-Чана предполагали церемониальное назначение площадей (строения в форме подковы), которые располагались рядом с внутренними двориками, включавшими хранилища и большой водосборник. Этот тип построек изначально предусматривал и погребальную платформу, специально предназначенную для элитного захоронения. Важно отметить, что один комплекс служил только одному правителю (или персонажу высокого ранга). Это соответствует мезоамериканским храмово-пирамидальным комплексам и отражает, по-видимому, сходную идеологическую модель, основывающуюся на представлениях о реинкарнации и выстраивающую все социальные отношения в соответствии, прежде всего, с фратриально-родовыми связями. Так, например, на археологическом материале хорошо видно, как в последнем периоде Чан-Чана, с 1300 по 1500 год, последовательно были построены и функционировали по очереди дворцово-акропольные комплексы Веларде, Банделье, Тичуди и Риверо. Центр жизни и активности перемещался из комплекса в комплекс. Со смертью очередного правителя комплекс переставал функционировать и превращался в своего рода святилище, служившее еще долгое время при проведении поминальных обрядов.

Отмечено, что в целом городские кварталы-акрополи (если использовать мезоамериканскую терминологию) Чан-Чана развивались, следуя модели трехчленной функциональной организации пространства, которая окончательно оформляется во втором периоде. Одна часть предназначалась для общественных дел – площадь для собраний, хранилища. Второй сектор, расположенный в центре, являлся жилым пространством и включал собственную площадь, два зала для собраний, хранилища, погребальную платформу. К третьему сектору относились источники воды и открытые земли, предназначенные, по-видимому, для хозяйственной деятельности.

Чиновники рангом пониже могли размещаться в небольших резиденциях шести типов. В каждом случае сложность постройки и пышность ее убранства соответствовали определенному социальному статусу на иерархической лестнице.

Основная часть населения – ремесленники, прислуга, торговцы – размещалась по окраинам города в четырех больших кварталах. Так, ремесленники жили отдельными семьями, занимаясь своим ремеслом здесь же. Они были избавлены от земледельческих работ и от повинностей. Изготовляемые ими предметы в основном предназначались для элиты. Под конец существования Чан-Чана из 36 000 жителей города 29 000 человек составляли население «четырех кварталов».

Илл. 82. Рельефный декор стены, характерный практически для всех построек Чан-Чана. Благодаря такому убранству город из светло-желтого камня выглядел кружевным

При завоевании Чиму инками в 1470 году последний представитель правящей династии Чан-Чана Мичансам был перевезен в Куско, а за ним последовали чиновники, ремесленники, ювелиры и другие жители города. В государстве инков власть уже строилась по иным принципам (хотя и была наследственно-родовой), полностью отойдя от «реинкарнационной» схемы.

Эта культура северного побережья датируется 1100–1400 годами, то есть относится к периоду экспансии Чиму.

В 1992 году Ицуми Шимада и Карлос Элера из Национального музея Лимы завершили работы по элитарному погребению из долины Ламбайеке, относящемуся к культуре Сикан и обнаруженному в национальном заповеднике Пома. Сикан на местном индейском языке мучик означает «Дом Луны». Культурная традиция Сикан по социо-политическим и экономическим признакам делится на три периода, основным из которых считается средний, охватывающий 900–1100 годы; она просуществовала примерно до 1375–1400 года, вплоть до завоевания всего государства Чиму инками.

Многочисленные могилы в районе Пома, как правило, располагались на глубине 15 м и по площади также достигали размеров 15 × 15 м. Начиная с 30-х годов XX века здесь велись постоянные грабительские раскопки, которые вплоть до 60-х годов достигали невиданного размаха – вплоть до привлечения бульдозеров.

По своему типу культура Сикан является преемницей разных региональных культур. От мочика были унаследованы традиции артефактной деятельности и художественная стилистика. От горной центрально-южной культуры Уари и прибрежной культуры Пачакамак идеологи Сикан восприняли религиозную модель мира.

О культуре Сикан известно, что она сочетала несколько видов хозяйственной деятельности – рыболовство, экстенсивное земледелие и животноводство. Активно использовался металл – бронза и сплавы меди с мышьяком.

Городские образования Сикан имели планировку, ориентированную по оси север-юг с небольшим отклонением к востоку, и представляли собой акропольные структуры с комплексами платформа-храм (уака). Подобно мезоамериканским, это были протогорода, являвшие собой ритуально-административные центры.

На территории культуры Сикан обнаружено большое количество простых погребений – маленьких, с бедным инвентарем. Материалы подобных погребений не позволяют судить о каких-либо особенностях идеолого-религиозной модели создававших ее людей. Они отражают наиболее схематичные представления о жизни и смерти. Однако есть и исключительные образцы элитных погребений. Речь идет прежде всего о погребении «Правителя Сикана» в Уака-Лоро, датируемого 1000 годом.

Погребение располагалось в углу, образованном стыком северной стороны основания храма Уака-Лоро, высотой в 40 м, с платформой, расположенной перпендикулярно к этому основанию. Другое неразграбленное погребение было обнаружено в 120 м от «Храма с окнами» в плотном песчаном слое. По мнению археолога Шимады, эти погребения вписывались в круг из элитарных погребений, расположенных вокруг храма Уака-Лоро. Поскольку все они находились под единой платформой, можно предположить, что могильник изначально являлся частью планировки комплекса.

Основное погребение располагалось на значительной глубине – ниже 10 м, в устойчивом при работах плотном глинистом грунте, замешанном на намывном песке.

По мере углубления были выявлены шесть уровней, спрессованных в плотные слои (за счет давления земли и инфильтрации вод) артефактов и человеческие останки на глубине между 11 и 12,7 м.

Общий вес предметов погребального инвентаря составлял 1,2 тонны. Здесь было 489 предметов из бронзы, весом до 200 кг, 141 раковина Conus fergusoni, 179 раковин Spondylus princeps, 600 кг «металлических стружек», 70 кг жемчуга, 19 керамических сосудов, 100 предметов из золота. Большинство предметов было аккуратно разложено по группам: раковины, жемчуг, керамика и т. д. Эти кучки сохранили и следы защитных материалов – коробочки для упаковки, позолоченные листы для прокладок. Вместе с тем, было достаточное количество предметов, свободно перемешанных во всех уровнях.

На первом уровне было обнаружено захоронение ребенка 10–12 лет. Пол не определен. Лицо ребенка было покрыто киноварью, на шее было ожерелье из раковин.

Илл. 83. Фрагмент рельефа с изображением животного

Ребенок находился в сидячем положении поверх тумбы пирамидальной формы, установленной на втором уровне посреди погребального помещения. Тумба напоминала миниатюрную копию Уака-Лоро, в основании она составляла 1,5 м, а высота равнялась 0,8 м. Она была полой, выполнена из дерева и покрыта позолоченными металлическими пластинами, а также циновкой из органических волокон. Тумба была установлена на пяти деревянных скрещивающихся балках, украшенных орнаментом из мифологических сюжетов, голов кошачьих.

Основание тумбы-«пирамиды» приходилось на третий уровень инвентаря. Здесь вдоль стен были выложены 15 свертков бронзовых изделий (сплав меди и мышьяка). Каждый включал около 320 предметов (общий вес от 0,4 до 0,9 кг). На предметах не обнаружено следов использования. Эти предметы напоминают наконечники копий, но не являются ими. Некоторые свертки сопровождались так называемыми «металлическими стружками», также непонятного назначения. Там же, на третьем уровне, в северо-западном углу, находился еще один прямоугольный «ящик» размером 1,2 × 0,6 и высотой почти 0,3 м, также покрытый остатками циновки из органических волокон и позолоченными пластинами. В юго-восточном углу лежали шесть пар позолоченных ушных подвесок, все по-разному орнаментированные.

Посредине третьего уровня были сложены один на другой (около 15 слоев, всего около 70 предметов) предметы из золота (18 каратов), тумбаги и серебра: шесть цилиндрических венцов, кольца, более десяти головных украшений в виде полумесяца туми, восемь уборов в виде перьев и четыре налобных украшения. Эти предметы имеют вид использовавшихся ранее.

На четвертом уровне были сложены морские раковины Spondylus princeps и Conus fergusoni, каждая весом в 1 кг, а также находилось множество бусин из бирюзы, перламутра и других материалов. Кроме того, в этом уровне была помещена керамическая посуда – тарелки, вазы, нормальные и двуглавые бутылковидные сосуды.

Посреди пятого уровня располагалось основная погребальная камера, размером 3 × 3 м. Она была окружена семью нишами разного размера: одна из них была едва обозначена, глубина других составляла от 50 до 80 см. В одной из ниш был помещен ребенок пяти-шести лет. В трех нишах оказалось всего несколько незначительных фрагментов позолоченного металлического листа; в нише 5 была помещена прямоугольная шкатулка, покрытая тканью и хранящая около десятка золотых предметов – типа «перьев», диски с отверстиями и одну погремушку. Хотя ниши были выполнены в конце работ, их заполнили в самом начале погребальных приготовлений.

Сама же погребальная комната (и ниша 1) в первую очередь была выстлана циновками и металлическими пластинами. Ниша 1 была заполнена и закрыта одновременно с размещением инвентаря в погребальной камере. Остальные ниши были закрыты при подготовке двух верхних уровней.

Главным покойником в этом богатейшем могильнике был мужчина возраста 40–50 лет ростом 1,60 м. Его похоронили в сидячем положении, с поджатыми ногами, лицом на запад. Но самое пикантное, что он был похоронен… вниз головой!

Тело было покрыто киноварью и завернуто в ткань, на которую было нашито более 3000 золотых, серебряных и из сплавов меди квадратиков. Их размер составлял 1,5 × 1,5 см. Плечи и грудь были покрыты накидкой, расшитой в четыре ряда жемчугом, позеленевшей бирюзой, ляпис-лазуритом, аметистами, кристаллами кварца, раковинами, окаменелым смолами местного дерева, напоминающими янтарь, и другими камнями. В ушах были серебряные подвески, а лицо покрыто медной маской с подвесками.

Вдоль тела, выдвинутые примерно на 90 см к западу, располагались две перчатки из тумбаги. Со стороны раструбов на перчатках находились металлические нити и медные стержни для крепления, хотя вероятность практического использования этих перчаток по прямому назначению невелика. В пальцах одной из перчаток находилась золотая чаша в виде подношения. Вторая перчатка как бы опиралась на жезл – инсигнию власти, двухметровое древко которого было покрыто пластинками позолоченного металла и украшено дисками, кольцами и браслетами из золота и тумбаги.

Поскольку покойник был расположен вниз головой, большинство золотых, деревянных и керамических предметов, находившихся в погребении, также были помещены в перевернутом положении. Под телом, в пятом слое, находилось еще немало ценных предметов: «корона» из тумбаги, украшенная головой животного, по-видимому кабана, и уже упоминавшийся длинный (1,7 м) жезл.

В этом пласте в северо-западном углу лицом друг к другу были погребены две молодые женщины, сидящие поджав ноги, почти соприкасаясь коленями. Они были покрыты сотнями раковин. Одна из них (с западной стороны) сидела опрокинувшись на спину, с запрокинутыми согнутыми руками с полностью раскрытыми ладонями. Эта поза позволяет предположить, что несчастная была принесена в жертву прямо в этом месте. Вторая женщина сидела прислонившись к северной стене. Одежды женщин были расшиты маленькими квадратиками из тумбаги.

Последний, шестой слой представлял собой площадку размером 1,8 × 1,5 м, расположенную на 70–80 см ниже собственно погребальной камеры и одной из боковых ниш. Этот слой был плотно заполнен инвентарем: более 300 кг «металлической стружки», огромное количество связок жемчужин, перламутра раковин, ляпис-лазурит, кристаллы кварца, аметисты, киноварь и лимонит, множество маленьких металлических (сплав меди с мышьяком) стерженьков, которые, по мнению большинства исследователей, могли играть роль денег, около 25 масок, головные украшения в форме полумесяца-туми, выполненные из сплава золота, серебра и меди, и т. д. Основные предметы из погребения были привозными: изумруды – из Эквадора или Колумбии, раковины – из Эквадора, золото – с восточных склонов Анд, синие камни (ляпис-лазурит) – с севера Чили.

Данное погребение, с одной стороны, является достаточно характерным для данной культуры, а с другой, несет и некоторые отличные черты, за счет, в первую очередь, исключительного разнообразия инвентаря. Стоит отметить, что все погребения культуры Сикан делились на четыре группы по степени присутствия золота и металла: предметы только из сплавов с высоким содержанием золота; предметы, покрытые золотом или позолоченные; бронзовые предметы; только неметаллические предметы. В отличие от остальных погребений, в Уака-Лоро оказались изделия не только из золота, но и из всех возможных в данном регионе металлов и материалов.

Однако самым странным выглядит присутствие семи ниш в основном погребальном помещении Уака-Лоро. Дело в том, что Мезоамерике «Семь Пещер» или «Семь Ущелий», «Семь Оставленных Домов» изображались в виде семи ниш, связанных со священным местом или погребением. Этот образ-понятие является одним из базовых идеолого-религиозных представлений древних мезоамериканцев, начиная, возможно, с I тысячелетия до н. э. У нас нет достаточных данных для того, чтобы делать выводы о каком-то культурном влиянии между столь удаленными регионами, и потому загадка семи пещер в Южной Америке так остается на сегодняшний день неразрешенной.

Своеобразным хранителем тайны происхождения духовно-религиозных основ андских культур остается странный зверь – лунный кот, герой многочисленных мифов и преданий перуанских индейцев.

В горах Боливии, на высоте 4000 м, расположено одно из самых высоких озер мира – Титикака. А если говорить о горных водоемах, по которым можно плавать на лодках и судах, то ближе всех к небу окажется именно это озеро. Не случайно с Титикакой связаны главные мифы и легенды древних перуанцев, боливийцев и чилийцев.

К южному берегу Титикаки примыкает и самый высокий древний город Нового Света – Тиауанако. Такое же название получила и вся южноамериканская цивилизация, которая, зародившись на сравнительно небольшой территории, приобрела затем невиданный размах. Причем слава Тиауанако как древней цивилизации почиталась уже во времена инков: они восхищались ею, изучали и даже пытались реставрировать ее памятники.

Мифы о главном инкском божестве Виракоче не случайно связаны именно с Титикакой и Тиауанако.

«…Некогда существовало божество, которое перуанцы звали Пайачачик, что означало „Хозяин и творец мира, Бог невидимый“. Создал он мир и человека, но люди не сумели оценить его, поскольку поклонялись одни рекам, другие горам – и все эти предметы уподобляли богу. Озлобился Пайачачик и решил наказать людей – сначала молнией, а потом потопом. Почти всех поубивал и утопил он, и лишь немногие спаслись на вершинах деревьев и в глубоких пещерах. Оставшихся в живых Пайачачик собрал перед собой и велел опять заселить землю, причем жить на ней в счастье и радости. Те же в благодарность стали учить своих детей поклоняться божеству и начали ставить уаки — святилища во всех тех местах, где отсиживались во время молний и потопа, – у деревьев, в пещерах, на горах. Тем самым они опять начали уподоблять эти предметы божеству. Опять озлобился Пайачачик и превратил все эти святилища в камни. Тогда еще не было солнца, луны и звезд. Решил Пайачачик создать их и для этого отправился в селение Тиауанако, что у озера Титикака…»

Есть и другие версии мифов о Виракоче и Титикаке. Так, местные жители рассказывали, что еще до создания мира был здесь тот, кого звали Виракоча. Он и создал темный мир без солнца, звезд и луны – и за это назвали его Виракоча Пайачачик, что означало «Творец всего сущего». Потом создал он гигантских уродов, вырезанных из камня и раскрашенных, чтобы посмотреть, нельзя ли из них сделать людей. Увидел, что ростом они выше самого Творца, и сказал: «Нельзя, чтобы были они такими большими. Пусть будут они как я». И создал он людей по своему подобию, и жили эти люди в темноте. И велел он им жить в мире, знать и почитать творца своего. Но люди, как обычно, погрязли в пороках, и потому Виракоча Пайачачик наказал их: одних превратил в камни, других утопил в море, третьих поглотила земля. И главное, наслал на них потоп под названием пачакути, что означает «вода, которая перевернула землю». Потоп продолжался 60 дней и уничтожил все созданное, остались лишь некоторые камни в память о прошлом и в назидание в будущем.

Разрушив землю, Виракоча Пайачачик оставил лишь трех человек – на развод и заодно чтобы служили ему. Земля через какое-то время высохла, ее удалось опять заселить. Тогда, совершенствуясь в этом деле, Виракоча решил улучшить свое творение и дать людям светила. Отправился он на остров Титикака, расположенный в озере с тем же названием, и приказал Солнцу, Луне и звездам немедленно появиться и отправиться на небо, чтобы светить миру. Так все и было сделано. Еще говорят, что Луне он дал больше яркости, чем Солнцу, – и тогда завистливое светило бросило в лицо сопернице пепел. Потому-то теперь Луна и светит не так ярко.

Илл. 84. Озеро Титикака окружено ореолом преданий и легенд, связанных с изначальными временами культур Уари-Тиуанако, а впоследствии инков

Тут Виракоча обнаружил, что главный из трех оставшихся после потопа помощников совсем отбился от рук. Он приказал связать его и бросить на бальсовом плоту в воды Титикаки. А сам построил на берегу святилище в память о славных событиях. С оставшимися двумя Виракоча вернулся с острова на землю и в месте, называвшемся Тиауанако, вырезал на камне и написал имена всех племен, которые планировал создать. Двоих помощников он отправил по селениям, чтобы те передали людям волю Виракочи. Те шли и кричали: «О вы, люди и племена! Слушайте и повинуйтесь приказу Виракочи, который велит вам выйти, размножаться и заселять землю!» Да и сам Виракоча не сидел без дела и ходил по землям, обращаясь к людям с этим призывом. С этих пор в Перу и развелось столько племен и народов.

Другие утверждают, что все это Виракоча осуществил, не выходя из Тиауанако.

Еще рассказывают, что Виракоча был человеком среднего роста, сам белый и в белых одеждах, а в руках держал посох и книгу…

Примерно так повествует о Тиауанако инкская легенда. Тем не менее, историю появления самого названия Тиауанако романтичной, пожалуй, не назовешь. И к божественному (как, например, мексиканский Теотиуакан) оно отношения не имеет. А имеет отношение к родственнику верблюда, ламы и альпаки – гуанако. В Андах гуанако получил славу быстроногого животного.

Илл. 85. Так выглядит сейчас Тиауанако. Этот мегалитический центр с отчетливым астрономическим и церемониальным назначением был первой постройкой подобного типа, воздвигнутой древними архитекторами в Андском регионе. Древнее название города на языке местных индейцев аймара звучит по-другому – Тайпикала, что означает «Камень посредине»

До сих пор в Боливии так именуют победителей в беге, и, по всей видимости, традиция называть бегунов «гуанако» пришла из древности. Так вот, согласно легенде, один из верховных инков в сопровождении свиты решил посетить окрестности у озера Титикака. Путь от столицы Тауантинсуйю был неблизкий, поэтому пришлось на некоторое время оторваться от государственных дел, дворцовых и политических интриг. И тут, судя по всему, случилось что-то экстраординарное, требовавшее немедленного вмешательства верховного инки. К нему был послан гонец, который нагнал кортеж уже в самом священном городе. Бежал он очень быстро и, видимо, совсем выбился из сил – но, к счастью, успел. Тогда инка, которому явно требовалось отослать с гонцом обратно свое распоряжение, в знак «особой милости» – проще говоря, чтобы «гуанако» отдышался – разрешил тому сесть в своем присутствии. Инка величественно произнес на языке кечуа: «Тиауанако!», – что означало всего лишь: «Садись, бегун!»

Древнее название этого города на языке местных индейцев аймара звучит по-другому – Тайпикала, что значит «Камень посредине». Это название, кстати, дает основание предполагать гораздо большие размеры некогда существовавшего города-государства, нежели те, что нам известны.

А как именовали этот город его создатели, никому не известно.

Первым европейцем, описавшим этот чудесных город, был испанский солдат Сьеса де Леон, увидевший древние руины в 1549 году. Однако полноценные раскопки были здесь начаты лишь в 50-е годы XX века под руководством боливийского археолога Понсе Санхинеса.

Одно время Тиауанако попал также попал в поле зрение любителей инопланетян, решивших, что подобное величие мысли и созидания индейцам недоступно. Древний мегалитический центр и правда хранит немало тайн и необъяснимых загадок.

От жителя равнин требуется особое мужество, чтобы восхититься красотами Тиауанако. Добравшись до высоты в 4000 м над уровнем моря, он незамедлительно ощутит нехватку кислорода, которая может составлять до 25 %. Как описывает специалист по южноамериканским культурам Юрий Зубрицкий, на человека наваливается огромная усталость, ощущается тяжесть во всем теле, становится тяжело дышать, начинает болеть голова. От малейшего физического усилия бешено колотится сердце. Однако стоит заметить, что и местным обитателям было не так просто адаптироваться к условиям высокогорья. Известно, что индейцы этих мест потребляли специальный чай из листьев коки, который мгновенно снимал неприятные симптомы сорроче — высотной болезни, характеризующейся тошнотой, головокружением и головной болью. Все эти неприятные ощущения вызываются недостатком кислорода и низким атмосферным давлением. При этом никакого галлюциногенного эффекта заваренная в чае кока не оказывает.

Тиауанако считается одним из самых известных археологических центров древнего Перу, однако информация о нем не столь детальна и обширна, как хотелось бы. Попробуем обобщить известные на сегодняшний день сведения.

Илл. 86. Монолит из Тиауанако

Возник этот город неподалеку от озера Титикака примерно в 200 году до н. э. и просуществовал вплоть до IX века н. э. Площадь его составляла 450 тыс. м². Мегалитический город Тиауанако был воздвигнут древними архитекторами как центр с отчетливым астрономическим и церемониальным значением. Следует заметить, что это первая постройка подобного типа в Андском регионе. Знаменитый исследователь южноамериканских культур Ибарра Грассо расценивал Тиауанако как религиозный культовый центр и даже сравнивал его с Теотиуаканом. Действительно, оба города возникают примерно в одно и то же время – в момент прецессионного перехода Солнца из одного созвездия в другое. Оба воплощают передовую для той эпохи модель мира, привязанную к странам света, что выражается в ориентировке по оси юг-север с небольшим отклонением. Оба центра расположены примерно на одной широте, чуть-чуть не дотягивая до тропика (Теотиуакан – около 19°, Тиауанако – около 17°), только по разные стороны экватора. И тот, и другой воплощают схему перемещения от жизни к смерти и неотделимы от реинкарнационных представлений.

Однако если Теотиуакан был возведен поверх пещер и на реке в обширной долине Мехико, то Тиауанако примыкает своим северным входом к южному берегу Титикаки. При этом городской комплекс был некогда окружен рвом с водой, соединенным с озером. Несмотря на близость огромного естественного водоема, жители Тиауанако почему-то со странным рвением рыли водоемы и каналы на территории центра, а также заполняли водой естественные впадины, облицовывая их берега камнем.

Илл. 87. Самый знаменитый памятник Тиауанако – Ворота Солнца, сложенные из каменных блоков с рельефными изображениями. Прямо над проемом изображено некое мифическое существо, сочетающее признаки человека, кондора, змеи и кошачьего

За мощными стенами скрывался город из домов, улиц, площадей и построек с сотнями комнат. Здесь были административные и военные здания, хранилища запасов пищи, жилые комплексы и кварталы ремесленников. Строения Тиауанако отличались исключительной правильностью прямоугольной симметричной планировки. Каменная кладка считается лучшей в центральных Андах. По мнению Майкла Ко, вся архитектура была нацелена на создание впечатления мощи и концентрации силы, образа исключительно передового центра.

К характерным признакам архитектуры Тиауанако относятся создание платформ и пирамид путем досыпки естественных возвышений и укрепление их каменными стенами, сооружение полуподземных зданий и возведение памятников-монолитов.

Илл. 88. Комплекс Каласасайя

Центр состоял из нескольких архитектурных комплексов, крупнейшими из которых являются Акапана и Каласасайя.

Высота ступенчатой пирамиды Акапана превышала 15 м, а стороны основания составляли 200 м. Предполагается, что здесь существовало естественное возвышение, которое было использовано древними зодчими. Ступени платформ пирамиды поддерживала характерная для Тиауанако каменная кладка – сначала ставились каменные столбы, а затем промежутки между ними заполнялись тесаными каменными блоками, уложенными горизонтальными рядами. При строительстве использовались андезитовые или песчаниковые блоки весом до 100 тонн. На верхней платформе пирамиды находился искусственный, также выложенный камнем водоем овальной формы, глубиной 7 м, размерами 80 × 40 м и вместимостью около 22 000 м³. От водоема с восточной стороны отходили на юг и на север, как бы разветвляясь, два водоотводных канала, которые смыкались между собой у западного основания пирамиды. Хотя и трудно провести прямые аналогии, однако это активное использование воды в архитектурном ансамбле Тиауанако удивительно напоминает комплексы Чавина.

С севера к пирамиде Акапана примыкает полуподземный храм, что, по мнению Майкла Ко, можно связать с самыми ранними церемониальными центрами Андского региона, например, с тем же Чавином.

На платформах Акапаны было обнаружено множество тесаных каменных блоков, назначение которых так и остается тайной. Возможно, это остатки какого-то разрушенного сооружения. Но не исключено, что здесь планировались и новые строительные работы, которые по каким-то причинам так и не были начаты.

Архитектурный ансамбль Каласасайя расположен к северу от Акапаны и считается самым загадочным памятником Тиауанако. Площадь этого комплекса составляет около 15 000 м². Он располагался на сравнительно невысокой прямоугольной платформе, обнесенной характерной тиауанакской стеной – из четырехгранных столбов разной высоты, пространства между которыми были заполнены отшлифованным камнем.

Вход в комплекс Каласасайя находился с восточной стороны. Здесь от вымощенной площадки вела на платформу лестница из шести ступеней шириной в 7 м. Наверху она заканчивалась монолитной платформой. Внизу по бокам лестницы стояли две большие колонны, входившие в состав общей стены. К востоку от лестницы на удалении около 22 м находится полуподземная постройка. Хотя это прямоугольное здание (28,5 × 26 м) погружено в землю на глубину 1,7 м, оно было построено по традиционной для Тиауанако схеме: опорные колонны с заполненными пространствами между ними. Правда, каменные блоки были отшлифованы с меньшей, чем обычно, тщательностью. Из стен как бы вырастают скульптурные изображения человеческих голов, напоминающие традиции Чавина (правда, там головы изображали кошачьих хищников). В центре этого странного здания были поставлены две стелы, получившие названия «Стела Беннета» и «Бородатый идол», что и позволило археологам предположить ритуальное назначение этой подземной постройки.

Илл. 89. Одна из монолитных каменных фигур Тиауанако

В восточной части платформы сохранились следы разрушенного здания. Кроме того, в этом архитектурном комплексе имеется и маленький храм, от которого сохранились два квадратных помещения размером 2,10 × 2,10 м. Стены были выполнены из тесаного камня, покрыты толстым слоем глиняной штукатурки и расписаны белой краской. Полы вымощены белой глиной.

Илл. 90. Ремесленники Тиауанако любили и умели работать с перламутром, из которого изготовлялись украшения, предметы роскоши и культа. Пластинка с изображением охотника с болас, выполненным в технике росписи по перламутру

С западной стороны от платформы отходил небольшой прямоугольный выступ, от которого широкая трехступенчатая лестница вела в комплекс Путуни, при раскопках был ошибочно названный «Дворцом саркофагов». Это прямоугольное сооружение (48,4 × 39,8 м) было выстроено на характерной досыпанной платформе и тоже частично углублено в землю. Вход, если судить по лестнице, располагался с восточной стороны. К западу от Путуни находился комплекс, названный Кери-Кала. Он включал четыре здания из тесаного камня, выходящих во внутренний двор. Каждое состояло из трех рядов небольших сообщающихся через дверные проемы комнат, средние размеры которых составляли 5 × 1,5 м.

В северо-западной части платформы Каласасайя сохранились следы здания, сложенного из сырцовых кирпичей.

Здесь же, в северо-западном углу платформы, находится и самый знаменитый памятник Тиауанако – Ворота Солнца, сложенные из каменных блоков с рельефными изображениями. Прямо над проемом изображено некое мифическое существо, сочетающее признаки человека, кондора, змеи и кошачьего. По обе стороны от божественного существа помещено 48 «человеко-кондоров». Все они повернуты лицами к центру. На боковых колоннах Ворот внизу имеются небольшие прямоугольные ниши. Нишами снабжена и задняя часть Ворот. Расположение и форма этих отверстий заставляет предположить, что они были сделаны для вращения какой-то оси.

Примерно в километре к юго-западу от Тиауанако располагался комплекс Пумапунку – платформа пятиметровой высоты с длиной стен около 150 м. Сама платформа отчасти напоминает Акапану, тем более что наверху этой пирамиды осталось углубление от искусственного водоема. К востоку от углубления, то есть со стороны Каласасайи найдены остатки четырех огромных блоков из песчаника, лежащих в ряд с севера на юг. Их размеры составляли в среднем 7 × 7 м. Хотя плиты и разбиты, сохранились следы отверстий для бронзовых скоб, которые должны были бы их соединить в некую конструкцию. Но самой замечательной находкой Пумапунку считаются Ворота Луны, чрезвычайно напоминающие Ворота Солнца. Стилистически оба памятника едины и различаются лишь в деталях изобразительных композиций. Судя по сохранившимся золотым гвоздикам, можно предположить, что Ворота были покрыты листовым золотом. Названия «Ворота Солнца» и «Ворота Луны», конечно же, являются условными. Однако нельзя отрицать того, что комплекс Пумапунку имел особое астрометрическое назначение и дополнял Каласасайю в наблюдениях за движением небесных тел.

По всей территории Тиауанако были обнаружены монолитные каменные фигуры высотой от 1,5 до 7,6 м, покрытые рельефами. Испанские хронисты, включая Сьесу де Леона, упоминали о множестве «громадных статуй, стоящих на развалинах Тиауанако». К настоящему времени этих «статуй» осталось не так уж много – всего их зарегистрировано несколько десятков. Они представляют собой нечто среднее между столбами и стелами, при этом сама фигура изображает человека. Черты лица и ритуальные предметы в руках выполнены техникой низкого рельефа. Одной из самых изящных считается фигура из Каласасайи, названная, по имени боливийского археолога, «монолитом Понсе». Ее высота над поверхностью земли достигает 3,5 м.

В Тиауанако найдены огромные каменные глыбы со следами обработки, которая иногда проводилась в какой-то иной, отличной от традиционной для этого центра, манере. Некоторые исследователи даже предполагают, что это инки пытались проводить «реставрационные работы». Однако не исключено, что сыны Солнца имели и более прагматические намерения – перестроить город «под себя». Какое-то событие, возможно испанское вторжение, оборвало этот новострой, и вряд ли мы теперь узнаем о планах далеких архитекторов.

Помимо монументальных памятников в Тиуанако сохранились предметы мелкой пластики, среди которых особенно выделяется полихромная керамика с геометрическим орнаментом, сопоставимая только с Наска. Изяществом она достигала совершенства фарфора. Имелись сосуды разной формы: керус — высокие вертикальные; пукус — глубокие миски; чашечки; курильницы – зооморфы с головой кошачьих, кондора или ламы; тотемные фигурки. Часто при украшении сосуда применялась лепка, которая превращала сосуд в скульптурную фигурку, изображающую голову животного или человека. В цветовой гамме при росписи сосудов преобладают сочетания черного, белого, желтого и серого цветов на красном фоне. Часто встречаются геометрические мотивы, из которых самым характерным является «ступенчатый» узор, а также изображения животных, птиц и человека. Иногда на сосудах появляется изображение, напоминающее сюжеты декора Ворот Солнца.

При раскопках памятников Тиауанако было обнаружено немало предметов из камня: топорики, всевозможные украшения. Из кости ламы изготовлялись иглы, проколки, лопаточки, бусы.

Изделия из металла достаточно редки. Изяществом отличались предметы из меди, серебра, листового золота – пластины, сосуды, гвоздики. Бронза использовалась в более поздние периоды для изготовления таких изделий, как топоры, скобы, предметы быта, нагрудные диски.

Как обычно, наибольшее количество предметов мелкой пластики мы получаем из древних погребений. В качестве примера можно привести предметы, сопровождавшие покойника на острове Парити. Оно было раскопано археологом Беннетом еще в 30-е годы. Это было грунтовое погребение, даже не выложенное камнем. Но оно отличалось исключительным богатством. В могиле найдены 23 золотых предмета, маленькие золотые диски, костяные резные трубки, бусы, остатки красок, а также маленькие сосуды высотой 2–4 см.

Илл. 91. Полихромные сосуды (керус и бутыль), относящиеся к культуре Уари-Тиуанако. Великолепная сохранность позволяет по достоинству оценить искусство древних мастеров

Когда говорят о Тиауанако, обычно сразу же вспоминают и культуру Уари, появившуюся в долине Айякучо после 500 года, к северу от знаменитого центра. Причем уже в 600 году археологи прослеживают экспансию Уари вплоть до территорий Чанкай на побережье и Кальехон-де-Уайлас в высокогорье. Появляются новые центры, выстроенные в стиле, до тех пор не известном в Андах. Мощные стены укрывали дома, улицы, площади и здания, насчитывавшие сотни комнат.

Это были административные и военные здания, хранилища, жилые постройки, кварталы ремесленников. Архитектура отличалась правильностью, симметрией, прямоугольной планировкой, символизируя централизацию власти и силу. Для построек Уари также характерны ступенчатые платформы.

Здесь же размещались и монументальные памятники – фигуры, которые изображали неких персонажей с лицами, похожими на маски.

Они были одеты в накидки, пояса и юбки – возможно, так изображалось божество, известное у инков как Виракоча, создатель и творец всего сущего. На изображениях часто появлялись летящие персонажи, змеи и трофейные головы.

После периода активной экспансии культура Уари приходит в упадок, поселения долины Айакучо опустевают. Зато расцветают прибрежные центры враждебного уари Пачакамака. Вообще отношения между Тиауанако и уари хранят немало загадок. Некоторые исследователи склоняются к мнению, что это были две своеобразные столицы, причем Тиауанако контролировала южные земли, а Уари – северные. После 500 года два города, возможно, образовали своеобразную конфедерацию. При этом складывается впечатление, что в Тиауанако преобладала религиозная власть, тогда как Уари в большей степени опирался на светское управление.

В чем же проявлялось влияние Тиауанако в регионе? Как отмечает Майкл Ко, эта связь подтверждается прежде всего обнаружением огромного количества приспособлений для нюхания галлюциногенных препаратов тиауанакского происхождения. В Андах это всегда было основой религиозных практик. Географическое положение Тиауанако, расположенного между районами сельвы, где произрастает Pitpadenia, и побережьем, где она потребляется, немало способствовало распространению тиауанакских религиозных практик, отследить которые оказалось проще по мелким предметам, нежели по памятникам архитектуры. Причем это влияние прослеживается вплоть до севера Аргентины и Атакамы в Чили.

В последние десятилетия особое внимание уделялось изучению поселенческой модели и погребений в различных поселениях Тиауанако. Этим немало занимался археолог из Университета Питтсбурга (США) Марк Берман.

Было выявлено, что на территории Тиауанако раннего периода (100 г. до н. э. – 200 г. н. э.) захоронения связаны с жилыми постройками, как, например в Лукурмате. В следующем периоде (200–700 гг.) могилы уже не сооружаются вблизи жилого комплекса. Однако с 700 по 900 год картина меняется: большинство взрослых и подростков, являвшихся, по всей видимости, простыми общинниками, захораниваются в пределах жилой зоны. Так, например, в восьми выложенных камнем индивидуальных погребениях под жилыми строениями Тиауанако было обнаружено очень мало погребального инвентаря. С одним из жилых зданий было связано странное вторичное погребение, состоявшее из тазовых костей и правой ноги взрослого. Оно было помещено в частично выложенную камнем могилу и сверху покрыто полом жилого дома. Аналогичные (как первичные, так и вторичные) – погребения встречаются под и рядом с жилыми постройками в различных жилых зонах Тиауанако.

Илл. 92. Жизнь в селении на берегу высокогорного озера Титикака: плетеные дома, плетеные лодки. Можно предположить, что здесь ничего не изменилось со времен расцвета Тиауанако

В Лукурмате было найдено два погребения периода позднего Тиауанако, расположенные на поверхности земли. Оба находились в северо-восточной части внутренних дворов. Могилы представляли собой перекрытую сверху камнем цилиндрическую комнату, в которой находился скелет, а дальше следовало нижнее, подземное помещение. В одном из погребений в нижнем помещении оказалась внушительных размеров курильница в виде ламы без головы. Надгрунтовые могилы, или «цисты из плит», еще их называют «окаймленными могилами», были обнаружены на достаточно большом пространстве Тиауанако, в местечках Чен, Пуно и Омо. По форме подобные погребальные камеры идентичны так называемым пульпам поздних горизонтов с подземными цистами. Чульпы в этом регионе обычно считаются элитарными погребениями. Однако трудно предположить, что расположенные в неэлитарной жилой зоне и небольшого размера надгрунтовые могилы Лукурматы могут быть связаны с персонажами высокого социального статуса. Марк Берман предполагает, что подобные захоронения представляют собой некую родовую святыню, помещавшуюся на территории родовой группы и связанную по родству с проживающими в данном комплексе потомками.

Погребения взрослых представителей элиты располагаются уже на центральной платформе поселения. Каждая погребальная платформа содержит большое количество пышных могил с богатейшим инвентарем – от необожженных глиняных фигурок до изящнейших сосудов в стиле Тиауанако. На примере Лукурматы хорошо видно, что сам ритуальный центр, включавший террасные платформы и храмовые комплексы, представлял собой в миниатюре весь Тиауанако. Погребальные жертвы, обнаруженные неподалеку от глубоко зарытой северной стены храма, указывают на то, что возведение общественных зданий в Лукурмате сопровождалось специальными жертвами или вторичными погребениями – как и в других местах Тиауанако, наподобие тех, что были обнаружены под платформой в Акапане. Жертвенная закладка состояла из фрагментов тел шести человек: одного взрослого, одного юноши и четырех детей. Двое были зарыты вниз лицом. Фрагменты, как правило, представляли собой верхнюю часть торса или пелвис с ногами.

С упадком Тиауанако, в XV веке, начинается строительство чульп – каменных погребальных «башен». Они могли быть круглыми или квадратными и сооружались как из хорошо обработанных камней, так и из булыжника. В некоторых чульпах погребальная камера находилась внутри сооружения, в других, сложенных из слишком массивных камней, погребальную камеру рыли внизу, под чульпой. Обнаруженная в этих погребениях керамика, среди которой преобладает красно-черная, характерна как раз для периода упадка Тиауанако.

Чульпы встречаются и в других горных районах. Так, в провинции Канта, к востоку от Лимы, сохранилось несколько круглых чульп, некоторые из которых слегка расширяются кверху, а потолок подпирается центральным столбом. Чульпы могут иметь небольшие помещения под полом. В Чиппраке и некоторых других соседних местах встречаются прямоугольные башни с одной или несколькими большими трапециевидными карнизами над фасадной частью. В этих чульпах были подземные погребальные камеры, в некоторых из которых были захоронены мумии, а в основной комнате, в нишах у стен, была размещена посуда и место очага.

На юго-западе данного региона, между Мараньоном и Уткубамбой, особой конструкции чульпы встречаются в долинах со сравнительно мягким климатом. Они представляют собой маленькие прямоугольные домики, сложенные из маленьких камней, глины и соломы, обмазанные и с деревянной крышей. Эти «домики мертвых» ставились под нависшей скальной нишей. На внешней стене домиков были Т-образные щели или ниши, расписанные красно-белым орнаментом, включавшим фигуры людей и животных.

К самым любопытным памятникам относится могильник Чульпа-Пампа, обнаруженный в Кочабамбе, в южном высокогорье. Хоронили здесь с начала нашей эры и до ее середины.

Одно из погребений Чульпа-Пампы содержало череп и другие кости скелета, лежавшие рядом с округлым днищем большого «луковичного» сосуда. Здесь же был оставлен каменный топор. Другое погребение представляло собой остатки человеческого костяка, сваленные в беспорядке в кучу, как и в первом случае. Не было обнаружено ни сосудов, ни даже их черепков. Археолог Райден, обнаруживший это погребение, считает, что умерший был похоронен сидя в скорченном положении.

В нижних слоях Колькапируа оказалось восемь погребений, из которых пять располагались в первом холме, а три – во втором. Все они удивительно однообразны. Обычно это была урна, внутри которой находились человеческие кости. Сверху ее накрывали перевернутым сосудом. Иногда около урны или внутри нее помещались еще один-два совсем мелких сосудика.

Итак, в IX веке Тиауанако приходит в упадок. Самое странное, что мы почти ничего не можем сказать об обществе, существовавшем на берегах Титикаки в I тысячелетии, практически одновременно с мезоамериканским Теотиуаканом и майя. Знаем, что существовала богатая элита. Предполагаем, что ремесленники составляли уже особую прослойку и среди них имелись ювелиры, каменщики, гончары, строители, инженеры, ткачи. Были здесь и великолепные астрономы. Жрецы довели до совершенства религиозную концепцию, использовав знания своих предшественников, в частности чавинцев. Но мы и понятия не имеем, почему это святилище странным образом продолжало выполнять свои сакральные функции в регионе даже спустя целые столетия после исчезновения тех, кто его создавал.

Когда около 30 лет тому назад на экранах кинотеатров мира появился фильм фон Дэникена под названием «Воспоминания о будущем», сюжет о таинственных гигантских рисунках в Южной Америке произвел на публику ошеломляющее впечатление. Это были романтические годы первых полетов в космос, все ждали чудес и немедленного раскрытия тайн Вселенной. Да и земные тайны уже казались слишком постными, если к их возникновению нельзя было приплести инопланетян. Древние перуанцы, жившие в долине рек Наска и Акари с 400 г. до н. э. по 450 г. н. э., и не подозревали, сколько радости доставят их скромные труды на благо собственных богов далеким потомкам спустя две тысячи лет.

Однако неизвестной эта культура долины реки Наска была только для несведущей публики. Впервые ее памятники были обследованы ровно 100 лет тому назад знаменитым немецким археологом Максом Уле. За пять лет работ он собрал и сдал в Музей Беркли более 9000 археологических находок. Эти работы были продолжены не менее знаменитым перуанским археологом Хулио Тельо в 1915 году. За ним последовали другие. В 50-е годы здесь надолго осел Вильям Стронг из Колумбийского университета, сделав немало важных открытий. Таким образом, к 70-м годам о культуре Наска было известно достаточно, чтобы не поверить в инопланетное происхождение ее памятников.

Эта культура является своего рода преемницей Паракаса. Крупнейшие центры Наска отчасти занимают те же территории, на которых располагались и знаменитые могильники с сидящими мумиями. Как говорят археологи, «материал культуры Наска залегает прямо над слоями с керамикой типа Паракас». Правда, в последней фазе Наска центр активности перемещается из долины в 80 км от побережья в горные районы – Айакучо. Во временном отношении она вплотную примыкает к поздним памятникам Паракаса. Эта культура унаследовала также определенное стилистическое и иконографическое сходство от своих предшественниц. Прежде всего, это культ «глазастого существа», традиция изготовления двойных сосудов с общей ручкой и, кроме того, практика (правда, в чуть измененном виде) черепных трепанаций.

Следует заметить, что до сих пор культурная преемственность прослеживалась в распространении традиций с севера на юг вдоль побережья: Чавин, Паракас, Наска. Наска же, практически накладываясь на Паракас, начинает движение в горы.

Сохранилось мало каменных строений Наска. Все они расположены по преимуществу в долинах рек, пересекающих прибрежную полосу пустынь. Первым из обнаруженных и самым крупным был, по-видимому, воздвигнутый в раннем периоде в долине реки Наска центр Кауачи. Здесь было обнаружено шесть «пирамидальных холмов» – то есть к естественным холмам были пристроены террасы, а все сооружение выложено адобами. К этим пирамидам примыкали дворы и постройки. В центре поселения возвышался так называемый «Большой храм». Он также возник на естественном, но подправленном плоском холме, превратившемся в 20-метровую ступенчатую пирамиду. Вокруг располагались площади, дворы, строения с низкими стенами из сырцового кирпича и погребения. В пределах этого церемониального центра было обнаружено множество глиняных сосудов. Многие великолепные сосуды были изготовлены в Кауачи. Вместе с тем, стало неожиданностью, что немало изделий было неместного происхождения. По всей видимости, их приносили с собой паломники, стекавшиеся из самых удаленных уголков в этот важный церемониальный центр. Археолог Стронг, первым раскопавший Кауачи, даже назвал его «столицей цивилизации Наска во времена ее особенно пышного расцвета». Пожалуй, он верно оценил значимость этого древнего города, занимавшего площадь в 24 км² и просуществовавшего целых шесть столетий – с 300 года до н. э. по 300 год н. э. Кроме того, вскоре совсем рядом был обнаружен более поздний комплекс, немало удививший археологов. На низкой платформе из адобов было установлено 12 рядов столбов из стволов рожкового дерева альгарробы. В каждом ряду находилось по 20 двухметровых столбов, раздвоенных сверху. Эту прямоугольную конструкцию даже шутливо поименовали «деревянным Стоунхенджем», хотя сходство с настоящим Стоунхенджем заключается лишь в церемониальном назначении этих двух памятников. К западу и к югу уже цепочками тянулись столбы поменьше. Складывалось впечатление, что этими цепочками разгораживались какие-то постройки. Были и другие конструкции, назначение которых до сих пор не выяснено.

Находки следовали одна за одной. Вскоре было обнаружено поселение, названное Уака-дель-Лоро («Святилище попугая») и относившееся к самому концу культуры Наска. Свое название место получило благодаря живописной мумии попугая ара, обнаруженной в центральном круглом здании. К этому зданию – предположительно святилищу – с севера и юга примыкали комнаты. Стены были сложены из камней и гальки, обмазаны глиной и выкрашены в красный цвет. С юга к сооружению вели лестницы, огороженные плетнем. Стронг решил, что это были загоны для морских свинок. Трудно представить, чем он руководствовался в своих рассуждениях. Возможно, тем обстоятельством, что внутри здания, помимо мумии ара, находились еще и мумифицированные остатки морской свинки, ламы, а также кость кита.

Каналы Наски позволяли доставлять воду из горных рек на поля в периоды засухи. Их уникальность состоит не только в инженерном решении их прокладки. Эти акведуки были крытыми – во избежание большого испарения воды в зоне пустыни.

Однако это были еще не все тайны странной культуры Наска.

Известнейший археолог-американист Майкл Ко считает, что именно гончары Наска создали лучшую полихромную декорированную керамику Нового Света. Изготовление этих глиняных сосудов было доведено до совершенства. Мастера использовали при росписи по шесть-семь цветов. В качестве фона использовались красный, черный, терракотовый, кремовый и белый оттенки. Да и сами росписи предпочитали выполнять в красно-бело-черной гамме, добавляя оранжевый, серый, фиолетовый и другие элементы. Краски наносились до обжига. Роспись часто сочеталась со скульптурными приемами.

Чаше всего встречаются разнообразные миски, нередко с круглым или коническим дном. Сосуды изготовлялись в основном глубокие, с прямыми или даже чуть сужающимися стенками и широко расходящимся венчиком. Встречается много кубков и ваз с цилиндрической нижней частью. Есть и фигурные сосуды с двумя горлышками, соединенными ручкой. Сам сосуд иногда выполнялся в виде человеческой головы. На последнем этапе Наска появляются кувшины, также в виде человеческой головы или фигуры.

Илл. 93. Полихромные изделия насканских гончаров поражают тонкостью работы и богатством фантазии. Обычный сосуд превращается в настоящее произведение искусства

Среди сюжетов для росписи гончары Наска отдавали предпочтение изображениям человека, животных, фантастических существ, птиц, рыб, змей и растений. Любили также покрывать сосуды геометрическим орнаментом.

Древние художники обычно изображали представителей животного мира и растения вполне реалистично, но при этом использовали особый стилистический прием – геометризированные линии. Чаще всего в росписях можно встретить кошачьих и лис. Встречаются и зверьки с острой мордочкой, длинным хвостом и когтистыми лапками – нечто вроде носухи или опоссума из семейства енотовых. Птицы изображались самые разнообразные – и сухопутные (особенно любили попугаев), и морские.

К человеческим изображениям древние насканцы относились особенно трепетно. Одним из самых распространенных сюжетов были человеческие головы. Некоторые исследователи считают, что речь идет о так называемых «головах-трофеях». Точнее было бы говорить о «мертвой голове», поскольку мы видим закрытые глаза и тянущуюся ото лба веревку. Это напоминает ольмекские изображения лиц и голов прапредков, а также веревки-пуповины, которые должны были передавать идею о реинкарнации души. Здесь же следует упомянуть и сцены с летящим ягуаром (который преобразуется в пернатого змея), несущим в руках отрезанную голову и нож. Подобные сюжеты явно восходят к Чавину и вновь возвращают нас к непонятной культурно-религиозной связи с ранними мексиканскими культурами.

В позднем периоде встречаются и целые сцены из жизни людей Наска: ловля рыбы, ритуальные танцы и т. д.

Образцов тканей Наска было обнаружено чрезвычайно много. Это и целые полотна, и отдельные фрагменты. Только в одной из групп помещений в Кауачи Вильям Стронг нашел такое большое количество фрагментов цветных тканей, что тут же решил, что, по всей видимости, эти строения были чем-то наподобие квартала ткачей. Надо отметить, что ткани Наска не случайно претендуют на роль лучших в древней Америке. Обычно их изготовляли из хлопка или шерсти, причем выделывались как однородные, так и неоднородные полотнища. На хлопчатобумажные ткани наносились цветные вышивки с помощью ярких шерстяных нитей. Пряжа окрашивалась во всевозможные цвета, но чаще всего – в красный, оранжевый и желтый. Для фона в готовых изделиях предпочитались все оттенки от красного до коричневого в сочетании с узорами из нитей других цветов. На одной ткани обычно использовалось до 12–15 цветов. А всего цветовая гамма наска насчитывает около 150 цветов и оттенков.

Изредка ткани расписывались краской. Помимо обычных переплетений, особое распространение в Наска получила ковровая техника. Кроме того, практиковались также традиционные для региона плетение и вязание.

В одном из погребений Кауачи была обнаружена женщина, уложенная на левом боку, с подогнутыми ногами. Он была накрыта великолепно сохранившимся тканым покрывалом, рисунок на котором совпадал с наиболее архаическими изображениями Паракаса. Размеры изделия составляли 2,10 × 2,80 м. Полотно было сшито из семи полос шириной по 30 см. В квадратах ткани 30 × 30 см располагаются разнообразные изображения: кошачьи, лица-маски, напоминающие «трофейные головы», стилизованные животные. Фон в каждом из квадратов имеет собственный цвет: зеленый, красный, коричневый, бежевый. Рисунок выполнен в той же гамме, что и квадрат, но выделен при помощи использования специальных ткацких приемов. При этом фон и изображение на изнаночной стороне ткани оказывается негативным по отношению к лицевой.

Илл. 94. Сосуд из красной глины, изображающий пьяницу с чашкой в руке. Наска, I–III вв.

Из этих красивых и нарядных тканей изготовлялась одежда. Часто встречаются широкие и длинные накидки, ткавшиеся целиком или сшивавшиеся из двух полос. По краю накидки шла специально изготовленная богатая кайма. Использовался и другой вид одежды – знаменитое пончо — прямоугольное полотно с прорезью для головы посредине. Пончо из более тонкой ткани со сшитыми боками превращалось в рубашку. Прорези плеч и подол такой рубашки обычно украшались бахромой. Археологами были обнаружены и длинные куски материи с четырьмя завязками. По всей очевидности, их оборачивали вокруг бедер, и они служили чем-то вроде юбки.

Из тканей изготовлялись и такие традиционные предметы, как ленты, налобные повязки, шнуры, подушечки для деформации черепов.

Ткани из Наска в основном повторяют изображения, встречающиеся на сосудах. Это «кото-демоны», люди, животные, птицы, змеи, насекомые и растения. Надо заметить, что определенный стилистический «геометризм линий» при росписи сосудов явно был позаимствован из техник создания рисунков на ткани.

Поскольку Наска известна своими великолепным тканями, то в первую очередь следует упомянуть именно ткацкий инвентарь: деревянные веретена и каменные или керамические пряслица.

Важным оружием были деревянные копьеметалки. Их длина составляла около полуметра. Рукоятка делалась обычно из кости и часто украшалась резьбой и инкрустацией. С помощью копьеметалки метали не копья, а дротики, снабженные наконечниками и опереньем.

Ювелиры Наска продолжали традицию изготовления золотых украшений и ритуальных предметов. Как и в Паракасе, предметы вырезались или сворачивались из тонкого листа, на котором иногда выдавливался рисунок. Однако появляются и новые техники работы с металлом – пайка и литье из меди. Медные предметы использовались для изготовления деталей орудий.

Помимо дисков, бус и прочих мелких предметов встречаются и золотые маски кото-демонов – украшения для лица, крепившиеся к носу и изображавшие кошачий рот и усы. С помощью такой маски древние насканцы уподоблялись своему божественному тотемному прапредку – ягуару.

Удивительно, но похоже, что музыкальные инструменты насканцы изготовляли на все случаи жизни. А попользовавшись, зачастую намеренно разбивали. Больше всего их обнаружено в церемониальном центре Кауачи. Все инструменты можно поделить на три группы: духовые, ударные (перкуссионные) и шумовые. Среди духовых встречаются трубы, разнообразные свистульки, свистки-стаканы, кены (флейты) и антары («флейты Пана»). Среди ударных известны барабаны, которые могли иметь форму как сосуда, так и цилиндра.

Шумовые инструменты представлены погремушками и украшениями (бусами и браслетами), которые при движении танцора создавали тот же эффект, что и погремушка. Кроме того, любая волнистая поверхность могла использоваться для создания шума.

Встречаются отдельные инструменты, для изготовления которых были использованы естественные органические материалы, например, флейта из кости или тростника. Однако большинство музыкальных инструментов изготовлялось из глины. Следует заметить, что зачастую изделие из глины как бы имитировало природные материалы. Так, например, встречаются глиняные флейты, напоминающие кость с частью сустава. Нередко керамическая антара, представляющая собой перевязанные дудочки, уподоблялась бальсовому плоту. В других случаях музыкальные инструменты выполнялись даже в виде самых неожиданных частей тела – ноги человека или лапы животного. Встречаются свистульки-окарины и в форме целых животных – например, морской касатки.

Илл. 95. Хлопковая ткань из погребения в некрополе наска. На рисунке, имеющем, по всей видимости, мифологический характер, изображены женщина, пума и обезьяна

Основным же музыкальным инструментом древних насканцев была антара. Об этом свидетельствуют не только многочисленные археологические находки, но и изображения – как рисованные, так и фигурные. Как уже отмечалось, антара появилась еще у предшественников насканцев – в Паракасе. Но в Наске этот инструмент приобрел исключительно важное значение.

Следует заметить, что целые антары чаще всего встречаются в погребениях, что, по всей видимости, связано с представлениями древних насканцев о странствии душ умерших. В большинстве же случаев они подвергались ритуальному повреждению. Так, например, за полевой сезон 1994–95 года в Кауачи было найдено в одном тайнике 27 антар со следами намеренного повреждения. Какое событие могло произойти в середине IV века, чтобы было сделано такое странное приношение богам? Да и сами антары не выглядели обычными. Их отличает особая тщательность изготовления и необычайно большие размеры. Антары из Кауачи состояли из 10–15 трубок и достигали 90-сантиметровой длины. При этом выполнены они были из очень тонкого слоя глины, толщина которого составляла всего около 1 мм. Внутренняя поверхность трубок была абсолютно гладкой, что необходимо для хорошего звучания. Акустические исследования показали, что древние мастера умели предельно точно настраивать свои инструменты.

Несмотря на общее стилистическое сходство с культурой Паракас, общество Наска достаточно резко меняет свои погребальные традиции. Достаточно сказать, что насканцы практически перестали мумифицировать своих покойников.

Все это свидетельствует об очередном существенном изменении идеологических и религиозных представлений населения.

Как описывает Бушнелл, кладбище неподалеку от Куачи с воздуха выглядит как территория, подвергнувшаяся массированной бомбардировке. Все это – результаты грабительских раскопок «черных археологов», или, как их называют в Южной Америке, уакерос. Даже Стронгу, еще в 50-е годы, досталось совсем мало неразграбленных погребений, да и те принадлежали представителям лишь бедных и средних слоев древнего населения. Основные, богатые, захоронения оказались пустыми.

Тем не менее, благодаря раскопкам мы можем составить достаточно полное представление о погребальном обряде, практиковавшемся в обществе Наска.

Могилы культуры Наска неподалеку от Кауачи представляют собой простые грунтовые ямы, прямоугольные, круглые или овальные. Стены в мягком грунте обкладывались адобами. В твердом грунте в этом не было необходимости. Диаметр ям обычно составлял от 0,5 до 1,5 м, глубина от 0,35 до 3,5 м. Могила имела перекрытие из дерева и тростника, часто укреплявшееся на специальных уступах. На перекрытии, для которого изредка употреблялся и камень, встречаются следы огня.

Другой вид погребальных сооружений встречается в местности Чавинья, в устье реки Ломас. Это расположенные группами камеры до 1 м глубиной.

Стены сложены из крупных адобов. Сверху помещения перекрыты деревянными шестами и связками тростника и слоем гальки. В этом слое над головами погребенных были поставлены закрепленные между камнями плоские деревянные столбики.

К северу от архитектурного комплекса Уака-дель-Лоро, на отрогах гор, находится еще один значительно разграбленный могильник. Погребальные помещения имеют стены из адобов, покрыты штукатуркой и выкрашены в желтый цвет. В некоторых местах заметны следы росписи белой, красной или черной краской. Внутри таких помещений – грунтовые могилы. Могильные ямы разбросаны и вокруг сырцовых камер. Есть могильник и около храма в Трес-Палос.

Грунтовые могилы содержат обычно одиночные захоронения, а группы камер представляют собой сооружения для одновременного захоронения нескольких человек. Рядом с покойниками оставлялись различные сосуды с запасами еды. В погребения помещалось оружие, человеческие фигурки – из глины или связанные из хлопка или шерсти. Из-за суммарности публикаций и неточности полевой фиксации невозможно говорить о сходстве и различиях в обряде и инвентаре отдельных захоронений. Пожалуй, для мужских погребений характерно присутствие копьеметалок, а для женских – веретен с пряслицами и мотков ниток.

Тела покойных уложены в положении зародыша. Ориентировка их разнообразна. В Кауачи, например, они расположены лицом на юг, по направлению к «Большому храму», в Чавинье – лицом к северу, а в погребениях, исследованных Х.С. Тельо, – всегда лицом на восток. Подобный разброд в организации погребального обряда свидетельствует или о смешении групп населения с разными культурно-религозными традициями, или о полной идеологической неразберихе, царившей в обществе Наска.

Маленьких детей хоронили в разбитых округлых сосудах, поставленных в могилу.

Могилы свидетельствуют о значительном социальном расслоении этого общества. Особенно отчетливо это видно по захоронениям Чавиньи. Здесь есть как бедные могилы, так и принадлежащие знатным личностям, которые уходили на тот свет в сопровождении слуг и домочадцев.

Древним паракасцам не давали покоя головы живых людей. Насканцы же никак не могли оставить в покое головы не только живых, но и мертвых.

Детишкам, как это было принято, продолжали деформировать черепа, путем сдавливания лба и затылка. Некоторым взрослым иногда трепанировали черепа – но уже не в таком массовом порядке, как это происходило в Паракасе. Любопытно, что отношение общества к этим людям (вернее, головам) резко изменилось. Судя по всему, все «трепанированные» состояли на особом учете. И когда они умирали, их головы отделялись от туловища, а в погребение клали обезглавленное тело с приставленной к нему небольшой тыквой! Опасные (или особо ценные?), по всей видимости, головы захоранивались отдельно, в специальных тайниках.

Этот, казалось бы, странный факт может послужить доказательством гипотезы Л.П. Гримака о попытках древних американцев достичь с помощью нейрохирургического вмешательства измененного состояния сознания. Люди, перенесшие трепанацию, становились «колдунами» или ясновидящими и неизбежно занимали особое положение в обществе. Совершенно очевидно, что в Паракасе были и великолепные хирурги, и множество ясновидящих. В Наска по неизвестной нам причине эта традиция постепенно утрачивается. Очень может быть, что новая власть решила разделаться с колдовскими практиками, для чего головы умерших (возможно, убитых) колдунов стали отделяться от тел. Как известно, нарушение целостности тела при захоронении, согласно поверьям многих народов, предопределяет невозможность реинкарнации или возрождения умершего. Не случайно у Булгакова фрагмент исчезновения головы Берлиоза стал одним из ключевых в сюжете «Мастера и Маргариты». Можно предположить и иное – постепенно исчезала традиционная школа нейрохирургов, и потому все более редкие трепанированные головы колдунов стали носить особый сакральный характер. Так или иначе, практика трепанаций черепа в культуре Наска угасает и постепенно практически сходит на нет.

Иногда отрезанные засушенные человеческие головы оказывались в чужих погребениях в качестве сопроводительного инвентаря. Эти головы носили следы традиционной для Наска деформации. Они были прикреплены к шнурам, на которых их некогда носили. Археологи называют их «головами-трофеями», полагая, что они были отрезаны у побежденных врагов.

Культ так называемых «мертвых голов» занимает особое место в этой культуре. Головы встречаются не только в погребениях. Их изображение появляется на керамике и тканях и имеет в себе черты сходства с «плачущими масками» из Паракаса. Иногда это круглый сосуд, выполненный в виде головы и расписанный как человеческое лицо, а иногда – роспись на сосуде, где появляется орнамент из голов. Изображаются и птицы, несущие головы под крыльями или даже в клюве. «Лицо» (голова) иногда изображается поглощаемым неким фантастическим ягуаропобным существом. А сам «бого-кот» или «кото-демон» представлен в виде одного из обязательных украшений приличного человека – уже упоминавшейся золотой маски, изображавшей усатую морду кошачьего.

Любопытно, что «лицо» в некоторых случаях вписывается в прямоугольный контур – этот графический прием хорошо известен в мезоамериканском письме. И даже дополняется знаком «холодной лестницы» – мексиканского символа пещеры-преисподней. Таким образом, мы вновь и вновь возвращаемся к странным совпадениям в темах и сюжетах перуанцев и мексиканцев на рубеже нашей эры.

Итак, мы добрались до самой жгучей тайны культуры Наска. Речь идет об огромных изображениях – геоглифах, первоначально обнаруженных в пустыне Пампа-Колорада, что к югу от реки Наска. Зона с рисунками в районе горных плато, занимающая площадь в 500 км², расположена примерно в 100 км от побережья. По климатическим характеристикам местность относится к пустыне, поскольку дожди в общей сложности идут не более получаса в году. Пампа-Колорада пересекается несколькими плодородными долинами, где и проживало многочисленное население. Анализ керамики и фрагментов дерева, обнаруженных в непосредственной близости от геоглифов, позволяет предположить, что созданы они были в 300–800 годах н. э.

Впервые эти рисунки в пустыне были описаны в 1548 году испанцем Педро Сьеса де Леоном, автором «Хроники Перу». Он назвал эти странные линии-дороги «путеводными указателями для путешественников». Любопытно, что почти 500 лет тому назад эти сооружения вызывали у публики восхищение, но не изумление. Их даже не пытались отнести к разряду «божественного». Так, без особых эксцессов в пустыне Пампа-Колорада прошли четыре столетия: индейцы долины Наска занимались своим хозяйством, уакерос грабили могилы, археологи копали древние памятники. Пока в начале 40-х годов американцу Полу Косоку из Лонгайлендского университета не довелось пролететь над этим районом на самолете. В те годы в Перу велось строительство панамериканского шоссе, и профессор Косок был приглашен для изучения гидрологии побережья.

«Перуанское правительство, – писал Косок, – которое в то время в основном занималось строительством панамериканской автострады, предоставляло нам по мере возможности свои грузовики. Различные „асьенды“ на побережье тоже весьма любезно одалживали легковые автомашины, грузовики и лошадей для наших изысканий.

Особенно охотно помогал нам сеньор Пардо-и-Мигель из асьенды Патапо в долине Ламбайеке. На своем аэроплане он совершал вместе с нами множество полетов над многочисленными древними развалинами в Ламбайеке и по соседству. Мистер Фосетт, директор перуанской авиакомпании „Фосетт Лайн“, также великодушно позволял нам летать на самолетах своей фирмы над побережьем. Мы воспользовались этими бесценными предложениями и таким образом смогли выявить множество известных древних каналов и археологических памятников. Кроме того, и перуанское правительство разрешило нам снимать со своих самолетов. Благодаря этому мы сумели заснять важные древние каналы и поселения».

Высота, естественно, была небольшая, равная высоте «птичьего полета», и потому картина, открывшаяся взору любопытного американского профессора-гидролога, буквально потрясла его воображение. На участке одного из плато простирались не просто «дороги в никуда», а странная сеть из геометрических линий и фигур, охватывавшая огромную территорию. Но особенно много этих загадочных рисунков было в исключительно засушливой зоне между долинами Ика и Наска. Сложной призрачной сетью они возникали примерно в 400 км южнее Лимы и тянулись около 100 км извилистой лентой шириной от 8 до 15 км.

Линии разбегались во все стороны, тянулись на расстояния до нескольких километров и совершенно неожиданно обрывались. Чаще всего встречались отдельные линии и ряды параллельных. Они отчетливо выделялись благодаря своему светлому желтоватому цвету и приподнятым темным каймам по краям.

Илл. 96. Прорисовки гигантских фигур долины Наска. Нетрудно заметить, что все животные являются эндемиками андско-тихоокеанского региона. В основном это птицы и рептилии – традиционные «связники» между мирами в представлениях древних насканцев

Легко догадаться, что о своих открытиях «тихий американец» тут же сообщил «куда следует», иначе зачем в годы Второй мировой войны военным летчикам США понадобилось сделать более 20 тысяч аэрофотоснимков территории Перу? Видимо, озадачившись проблемой таинственных «взлетных полос» в пустыне, американцы под шумок решили, как водится, пошпионить. В основном снимки делались с достаточно большой высоты около полудня. Естественно, что вся эта коллекция хранилась в военных ведомствах в Вашингтоне. Косок имел доступ к этим фотографиям, но для научных целей они не представляли практического интереса. Тогда он добрался до архивов аэрофотографической службы Лимы – и именно эти снимки, сделанные перуанцами, позволили Косоку обнаружить уникальные археологические памятники, как он писал, «мертвые, но не погребенные навсегда сокровища прошлого». Шел уже 1948 год, а гидролог Косок продолжал заниматься «линиями в пустыне». К этому времени, похоже, военные ведомства США окончательно утратили интерес к рисункам долины Наска, не ассоциируя их ни с тайными аэродромами, ни с местами испытаний ядерного оружия. А до запуска первого искусственного спутника Земли оставалось еще десять долгих лет, и речи об инопланетных полетах всерьез не велось.

Тем временем для Косока картина постепенно начинала проясняться: так называемые «дороги» не могли служить обыкновенным путем сообщения, поскольку ни одна из них не вела ни к древним городам, ни к обычным святилищам. Кроме того, в сеть линий и геометрических фигур оказались вплетенными огромные изображения животных, птиц, рептилий и насекомых! Проанализировав материалы аэрофотосъемок тридцати долин, ученый попытался найти объяснение геоглифам и пришел к выводу, что они могли быть знаками зодиака, символизировавшими движение солнца и луны от восхода до заката. Подобное предположение не выглядело абсурдным, поскольку само распределение отдельных фигур как бы по периметру вокруг пустого пространства наводило на эту мысль. Кроме того, он обнаружил линии, связанные с направлениями на солнце в дни солнцестояний и равноденствий.

В 1946 году исследованием рисунков, наконец, занялись профессиональные археологи и историки, в частности Г. Хоркхмайер. Да и сам Косок понял, что даже при всех возможностях аэрофотосъемки последнее слово все равно остается за полевыми исследованиями.

Как бы ни были увлекательны исследования загадочных рисунков, Пол Косок вынужден был покинуть эти места, поскольку у него были запланированы исследования северного Перу. И тут он познакомился с немкой по происхождению Марией Райхе, которую вскоре стали называть «апостолом пустыни Наска». Она окончательно перебралась в Пампа-Колорада и поселилась в скромной глинобитной хижине, решив во что бы то ни стало разобраться с этой невероятной головоломкой. С немецкой дотошностью она целыми днями измеряла и наносила на карты гигантские изображения. В 60-е годы Мария Райхе пришла к выводу, что идеальной машиной для аэрофотосъемки является медленно летящий вертолет. Чтобы обеспечить себе панорамный обзор, исследовательница проводила съемки с лесенки, закрепленной под вертолетом. Именно так ей удалось обнаружить изображение касатки.

Как и Косок, она считала, что некоторые линии отчетливо соответствуют перемещению солнца (первого и последнего луча), прежде всего в периоды солнцестояний и равноденствий. Так, например, 21 декабря, в день летнего (для южного полушария) солнцестояния, последний луч ложится на линию, наблюдаемую в направлении заходящего солнца с точки в рельефно приподнятом «центре» и завершающуюся фигурой мифического существа – рыбо-кота. Кроме того, Марии Райхе удалось выявить линии, указывавшие и на другие положения солнца, а также на луну, планеты и яркие созвездия – например, Плеяды. За несколько десятилетий работы исследовательница выявила астрономические привязки и в ориентировке изображенных фигур. Этими замерами она обосновала и свою теорию, согласно которой Пампа была превращена ее древними обитателями в гигантскую обсерваторию, где в соответствии с движением солнца были отмечены ориентиры для календаря, позволявшего следить за сельскохозяйственными циклами. Надо заметить, что благодаря астрономическим замерам и расчетам Марии Райхе удалось первой определить время создания рисунков в пустыне. Они указывали на положение солнца в V веке н. э. И только значительно позже, когда на пересечении двух линий был обнаружен деревянный столб, радиоуглеродный анализ подтвердил правильность ее рассуждений.

В 1968 году к историкам подключился астрофизик Дж. Хоукинс из Смитсоновской астрофизической обсерватории. Под эгидой американского национального географического общества он организовал шесть экспедиций с целью найти астрономическую разгадку тайны Наска. Для обработки материалов были использованы первые ЭВМ, прародители современных компьютеров. Но все было безрезультатно: звездных посланий в древних рисунках обнаружить так и не удалось. Последним аргументом сторонников инопланетных теорий оставался тезис о том, что с земли рассмотреть эти рисунки якобы невозможно. На что возникало резонное возражение: для космических кораблей символы, различимые лишь с высоты птичьего полета, тоже не могут иметь практического значения. Правда, тут же возникло не менее изумительное предположение: насканцы пользовались летающими ящерами! Ну а если не ящерами, то непременно воздушными шарами. Всю песню испортили, как всегда, дотошные археологи: обшарив в свойственной им манере окрестности, они обнаружили, что многие из изображений вполне поддаются обзору с окрестных возвышенностей и гор. И вообще, первый из этих рисунков появился еще на территории Паракаса, прямо на холме у морского побережья. Следовательно, разгадку надо было искать на земле, изучая культуру создававшего эти геоглифы индейского населения. Правда, оставшаяся горстка сторонников инопланетных теорий сплотилась в гордом непризнании истории как науки и фанатично продолжает искать братьев по разуму.

Итак, после нескольких десятилетий сенсаций и полевых будней стало ясно, что изображения складываются из линий, геометрических фигур и изображений животных. Технически геоглифы были выполнены очень просто. Достаточно было срезать верхний слой потемневшей от времени почвы с более светлого нижнего – и появлялась контрастная полоса. Снятый верхний слой попросту отваливался вдоль светлых полос. Но сверху эти валики выглядели как черные обрамляющие линии. А удивительное постоянство климата, практически полное отсутствие дождей и минимальная эрозия обеспечили им великолепную сохранность на протяжении тысячелетий. Правда, со временем появлялся так называемый «пустынный загар» – потемнение очищенных поверхностей в результате окисления содержащегося в почве железа. Однако этот процесс лишь уменьшает контрастность изображений, но не делает их невидимыми. Длина отдельных линий доходила до нескольких километров, а ширина составляла 30–50 м.

При пересечении нескольких линий возникали «центры в виде звезды». Как описывает Райхе, «они все расположены в местах небольшого выступа на почве таким образом, что камни, которыми облицовывалось такое место, и поныне видны с довольно большого расстояния». Благодаря подобным поднятиям фигуры с высоты пресловутого «птичьего полета» выглядят объемными.

Сами гигантские фигуры выполнены с соблюдением местных изобразительных традиций и представляют животных, принадлежащих, в основном, данной экосистеме: рыбы, рептилии, паук, множество птиц. Однако обезьяна не очень типична для засушливой пустыни и выглядит неким заимствованием или из Амазонии, или… из странного ольмекоподобного культурного пласта. То же самое можно сказать и о ягуаре. Некоторые исследователи полагают, что фауна побережья периодически менялась в связи с действием феномена Эль-Ниньо, о чем уже не раз упоминалось. Так или иначе, все представители животного мира, запечатленные в Пампе, встречаются в изображениях на сосудах и на знаменитых тканях Наска. Более того, сам геометризированный стиль вновь возвращает нас к технике выполнения рисунков на тканых полотнах.

Оказалось, что контур каждой фигуры был выполнен из непрерывной линии. Кривые линии, составлявшие фигуры, складывались из сегментов кругов, центры которых отмечались с помощью камня, размер которого точно соответствовал одной сотой радиуса. При этом каждая из фигур имела в своем непрерывном контуре один-единственный разрыв, к которому вел, как правило, своеобразный коридор. Случайно или нет, но эти входы практически во всех случаях размещались на уровне гениталий изображенной фигуры. Все фигуры примыкали к остальным в основном через эти самые окна или же находились в непосредственной близости с ними. Если оценивать композицию в целом, то оказывается, что все рисунки расположены по краям плато, а некоторые из них пересечены линиями.

Илл. 97. Одну из фигур долины Наска называют Колибри

Прямоугольные поля, напоминавшие по форме курсусы древней Англии, первыми навели исследователей на мысль о храмах под открытым небом, где собирались жрецы. Оставалось сделать лишь небольшой шаг, чтобы подойти к разгадке тайны пустыни Наска.

Итак, начиная с 70-х годов исследования велись уже в совершенно ином направлении. Никто из специалистов не сомневался в том, что Пампа была культовым центром. Т. Моррисон логично предположил, что линии могли быть священными дорогами, а пустые пространства – местами отправления культа. Сами фигуры должны были воплощать мифических божеств и духов-животных. Это убеждение подкреплялось и существованием в доколумбовом Перу такого понятия, как уака. Термин уака (священный объект) не является определением предмета. Под уака могут подразумеваться и фигурки, и места поклонения, и памятники, и духи воздуха. Инки называли уака всю систему разветвленных дорог вместе с культовыми объектами. Уака служили местом поклонения следующим образом: вдоль всего пути располагались специальные пункты, как, например, горный перевал или место стоянки. Они отмечались кучей камней. Это сооружение почиталось как уака. Каждый проходящий клал туда свой камень или комочек из жеваных листьев коки. Возможно, что древние обитатели Наски не ограничивались выявлением естественных священных мест, а создавали их специально, приспосабливая для отправления культов. Вместо каменных храмов они создавали святилища из линий в двухмерном пространстве.

Дж. Рейнхард подметил, что некоторые треугольники ориентированы на вершины близлежащих гор, откуда следовало ожидать спасительную воду, о чем повествуется в многочисленных мифах. С водой были связаны и «центры в форме звезды». Некоторые расположены в непосредственной близости от ныне пересохших речных русел, другие сооружены поверх каналов. Отдельные узлы пересечения линий совпадают с точками пересечения каналов. Поскольку вода имела первостепенное значение для жителей пустыни, Рейнхард считает, что и культы должны были быть связаны, прежде всего, с водой и плодородием.

Обобщая все проведенные исследования, Майкл Ко высказал мнение о том, что сами фигуры могли играть роль своеобразных «ритуальных дорог» или «храмов под открытым небом». Они создавались в двухмерном пространстве, где, «как и во всяком святилище, проводились многочисленные обряды», прежде всего связанные с водой, так как большинство центров фигур так или иначе связано с водными источниками.

Илл. 98. Наска. Фигура Паук

Однако было бы неверным все сводить лишь к воде. Судя по тому, что самый ранний памятник представляет собой устремленное от моря к небу мировое древо, логично предположить, что здесь проводились и культовые практики единства племени, связанные с поклонением божественным предкам, решением социальных проблем и, возможно, прорицаниями. Возможно, что каждая из фигур соответствовала одному из родов племени.

Любопытны и физические эффекты, возникающие в этом открытом храме, подмеченные Марией Райхе. Местность продувается сильным ветрами, переносящими песок, «тогда как в нескольких сантиметрах от поверхности сила ветра значительно ослабевает, что объясняется наличием темного камня, поверхность которого притягивает горячие лучи, создавая тем самым эффект тепловой подушки, защищающей площадь от резких ветров. И наоборот, в тех местах, где поверхность окрашена в светлые тона, отраженные лучи поднимают тепло, образуя микродуновения… Рисунки создают, кроме того, и небольшое магнитное поле благодаря камням, имеющим сильное оксидное покрытие с характерным цветом. Данный физический феномен совпадает с символическим значением линий – они становятся связующим звеном между магнитными полюсами и, вместе с тем, между двумя центрами, двумя комплексами фигур, центром и поселением, центром и некрополем…».

Как же мог выглядеть обряд? Поскольку каких-либо следов жилья в непосредственной близости от памятника обнаружено не было, можно предположить, что к назначенному часу люди стекались из селений окрестных долин. Путь мог занимать до двух-трех часов.

Руководил действом, конечно же, верховный жрец. Он определял час, и тогда группа людей входила через коридор внутрь той или иной фигуры, начиная планомерный обход, сопровождающийся молитвами и подношениями. Внутреннее пространство каждой из фигур представляло собой и своеобразный лабиринт с одним-единственным направлением: спираль хвоста обезьяны, оперенье крыльев и хвост птицы, лапки паука или лягушки. Таким образом, члены родовой общины обходили запутанное и замкнутое пространство тотема-прапредка. Вход, как это принято, являлся инициацией, а выход – новым рождением. И тогда становится понятным, почему местом входа и выхода становятся детородные органы, по всей очевидности, женские – изображения мужских гениталий нет даже у обезьяны. Конечно, современному человеку трудно всерьез отождествить себя с неким животным-прапредком. Однако даже встретившие испанцев инки продолжали уподобляться своим тотемным духам-покровителям, как об этом свидетельствует перуанский хронист и историк Гарсиласо де ла Вега, описывая праздники в Куско: «…Другие [кураки] приходили точно такими, какими изображают Геркулеса, одетыми в шкуру пумы, а на голову индейцы надевали голову пумы, ибо они похвалялись своим происхождением от пумы. Другие приходили в том виде, в котором рисуют ангелов, с огромными крыльями птицы, которую называют кондор. Их перья – белые и черные, и они сами такие огромные… Эти индейцы похвалялись тем, что брали свое начало и происходили от кондора».

Надо заметить, что и до настоящего времени многие индейцы – и Южной, и Северной Америки – продолжают сохранять культовую связь со своими сакральными животными. В боливийском Оруро кечуа надевают оперенье кондоров и танцуют танец все под тем же названием «Полет кондора». Так, возможно, поступали и древние насканцы: наряжались в убор своего животного, «входили» в него и изображали танцем его движения, сопровождая танец звучанием соответствующих музыкальных инструментов-имитаторов.

Попробуем представить себе этот ритуал. Человек из рода обезьяны в обезьяньей шкуре выходит на широкую полосу-дорогу, от которой отходит «коридор» к фигуре обезьяны. Пройдя через женские гениталии, он входит внутрь фигуры, обходит контуры тела: ноги, живот, руки, голова, спина. Наконец, добирается до хвоста-лабиринта и сначала движется к центру спирали по часовой стрелке, а затем возвращается в противоположном направлении к месту возрождения. Воплотившись в обезьяну, он выходит (рождается) из «тела праматери» на свет и делает несколько прыжков по зигзагообразной линии во всех направлениях, имитируя обезьяньи скачки.

Мы смоделировали некий «микроритуал», который вполне мог проходить в пределах одной фигуры. Он характеризует цикличность существования человека в пространстве и времени. Обычно такие представления у разных народов связаны с лунными циклами.

Однако существовали и более масштабные действа – на уровне сети геометрических линий – дорог. И здесь мы уже сталкиваемся с линейным временем и линейным пространством, что указывает на революционный переход к солнечному календарю. Как уже упоминалось, эти линии пересекались в нескольких «центрах в форме звезды», искусственно возвышавшихся над плоским рельефом Пампы. Возможно, что это была своеобразная карта звездного неба с положениями Млечного Пути. Возможно, что древние использовали и свою, недоступную нашему пониманию, кодировку собственного пространства и времени. В любом случае, это было воплощение той модели мира, в которой жили индейцы Наска. И совершенно очевидно, что рисунки в пустыне считались культовым местом, и потому обряды должны были быть наполнены магическим и духовным содержанием. Как считают некоторые исследователи, например француженка Вероника Готье, между «центрами» перемещались также некие энергетические потоки. Широкие полосы, куда стекались многочисленные линии, играли роль своеобразных конденсаторов. Они сначала притягивают энергию, затем концентрируют и направляют ее. Серия параллельных линий может иметь усиливающий или защитный эффект, предохраняющий замкнутое пространство путем фильтрации проникающей в него энергии. Композиции из двух параллельных линий могли действовать по принципу электрического провода для циркуляции потоков энергии.

При проведении обрядов линии превращались в пути перемещения человека, который таким образом вливался в эти энергетические потоки. Следуя по этим «священным дорогам», он достигал специфического духовного и психического состояния, присущего человеку, находящемуся в церемониальном центре.

Здесь, чуть отступая от темы, хотелось бы напомнить и о североамериканских «гигантских маундах» в форме животных (змей, медведь, человек и т. д.), которые, с одной стороны, также не выходят за рамки местной культурной традиции, а с другой, являются попыткой создания культовых мест по преимуществу в двухмерном пространстве. А техника выполнения рисунков Наска идентична огромным геоглифам на столовых горах низовий Колорадо, которые были обнаружены только в 1932 году.

Итак, идея создания ритуальных центров под открытым небом была доведена в Пампа-Колорада до совершенства. Однако загадки продолжают оставаться. Так, например, одна из небольших фигур Наска представляет собой знаменитого «кото-бога» или человека в маске кошачьего. В самом факте появления изображения древнейшего, еще с Чавина, племенного прапредка нет ничего странного. Но каково было изумление археологов, обнаруживших на расстоянии 800 км от Наска, в горах Серро-Унитас на севере Чили, увеличенную копию этой фигуры! Копия была выполнена куда более тщательно и детально, нежели оригинал, и достигала 90 метров в высоту. Вход все так же располагался на уровне женских гениталий, а основной лабиринт разместился в пышных кошачьих (ягуара или пумы) усах. Что произошло в те далекие времена? Население Наска было покорено или погибло, и лишь часть спаслась, укрывшись в Серро-Унитас? Мы об этом можем только гадать.

Как в Паракасе жрецы-нейрохирурги хранили тайны черепных трепанаций, так в Наска каста посвященных архитекторов ревностно оберегала секреты рисунков Пампы. Но поскольку эзотерический опыт передается лишь от посвященного к посвященному, то слишком тайные знания обречены на то, чтобы постепенно превратиться в очередную головоломку для археологов.

Как бы то ни было, загадка геоглифов Наска заставляет еще раз задуматься о судьбах цивилизаций, которые приходят и уходят, оставляя что-то свое, уникальное, в сокровищнице человеческой мудрости.

Хорошо известно, что в Южной Америке существовала империя инков, управлявшая огромными территориями. До инков на этих территориях постоянно возникали, достигали своего расцвета и навсегда исчезали многочисленные культуры и цивилизации, о которых говорилось в предыдущих главах. Наверное, этот процесс закономерен и отражает развитие человеческого общества в целом. На смену одним приходят другие, пытаясь сохранить и использовать полезные достижения и своих предшественников – правда, зачастую приписывая себе победы и забывая об авторстве научных открытий. Впрочем, в те времена никто и не заботился об авторстве, поскольку все были искренне убеждены в божественном происхождении знаний. Любопытно, что практически все основатели мировых религиозно-философских учений и даже ранние греческие философы полагали, что достигаемые ими знания являются не чем иным как «божественными откровениями», тем самым, с одной стороны, отказываясь от авторства, а с другой, самоотождествляясь с богом. Так, Гераклит и Эмпедокл оценивали самих себя как «земные формы божества». А Эмпедокл и вовсе переживал себя «как боговоплотителя». Надо думать, что древние ученые и философы Нового Света рассуждали примерно так же.

Инки, как создатели более высокой социальной организации, не стали исключением ни в своем отношении к достижениям предшественников, ни в попытках преувеличить собственное превосходство. Именно поэтому им удалось покорить и подчинить себе многие местные племена, оставив для истории одни лишь весьма тенденциозные собственные свидетельства об их «диком» существовании.

А как жили в действительности и во что верили те далекие перуанцы? Сейчас мы можем судить об этом только благодаря работе археологов, собирая по крупицам описания остатков городищ, домов, мусорных куч и, конечно же, погребений. Эта глава будет небольшой и в ней пойдет рассказ о том, кто и как жил в Андах до появления империи инков.

Для реконструкции представлений о жизни и смерти того или иного народа важно знать, как хоронили всех, а не только крупных начальников. Хотя и существует одно любопытное правило: начальников хоронят в соответствии с современной идеологической моделью (или намеренно и пышно архаизированной), а простой народ – по старым, весьма скромным правилам и обычаям.

Исследования, проведенные в южном высокогорье андского региона позднего промежуточного периода (1000–1470 гг.), позволяют наблюдать, как постепенно менялась идеология в древнем Перу накануне возникновения инкской империи. На протяжении нескольких столетий происходила все большая интеграция в среде земледельцев и охотников, что постепенно приводило к возникновению новых, более сложных поселенческих моделей. Так исподволь закладывались предпосылки возникновения государства. Но происходившие религиозно-идеологические изменения находили свое отражение прежде всего в ритуальных действиях, анализ которых становится доступным современным исследователям.

Итак, обратимся к материалам погребальных практик, сама неоднородность которых указывает на изменения, происходившие в древних перуанских обществах.

Во-первых, практиковалось заделывание боковых и лицевой частей ниши в скале специальной стеной для создания неправильного помещения, 1–1,5 м длиной и 1–1,2 м высотой.

Во-вторых, строились подземные цилиндрические шахты, которые выкладывались камнем. Размеры таких шахт составляли 1 м в глубину и 60–80 см в диаметре.

Третий тип – это одноэтажная надгрунтовая постройка, обычно квадратная или прямоугольная по форме, размерами боковой грани 1–2,5 м, высотой 1–1,3 м.

Было подмечено, что погребения первого и второго типов – прискальные и подземные – встречаются только в изолированных кладбищах на значительном удалении от поселения. Большинство же надгрунтовых погребений оказались размещенными внутри поселений. Зарегистрировано всего лишь два исключения: большой компактный комплекс изолированных могильников в юго-западной части региона и меньший комплекс аналогичного типа в северо-западной части.

В большинстве поселений этого периода встречаются надгрунтовые могилы, выглядящие как самостоятельные отдельные сооружения или же располагающиеся небольшими группами по две-четыре могилы.

Некоторые индивидуальные погребения примыкают к внешней стороне жилища. Иногда могилы расположены рядами, включающими до 15 захоронений, которые могут как примыкать к постройке, так и находиться на некотором удалении.

Некоторые могилы расположены вдоль защитной стены – как с внутренней, так и с внешней стороны. Эти связанные с поселением могилы, по всей видимости, отражают общинную модель погребального обряда.

Все прискальные могилы (тип 1) концентрируются в отдельных кладбищах, располагавшихся в горах на достаточном удалении от хозяйственной земледельческой зоны. Так, на высоте около 3400 м и на удалении по горизонтали на расстояние почти в 3 км от поселения был обследован могильник из 8–10 комплексов, включавший в целом несколько десятков индивидуальных могил.

Шахтовые погребения (тип 2) также располагались на территории удаленного (на 5 км по горизонтали) от скотоводческого поселения могильника, на высоте 4300 м, и объединялись группами в десять погребений. Общее число погребений составляло около 100. Подобные могильники встречаются и значительно меньших размеров.

Присутствие трех различных моделей погребения может объясняться как разным этническим составом обитателей, так и их принадлежностью к разным кланам или социальным группам.

К западу и востоку от Куско выделены территории, на которых встречаются как бы зеркальные типы погребений: надгрунтовые погребения в башнях и подземные шахтовые могилы, что свидетельствует об одновременном существовании разных обрядовых комплексов вне зоны, где господствовала единая форма погребальных представлений.

Таким образом, археологи пришли к выводам о том, что различия в погребальном обряде определялись, с одной стороны, типом хозяйственной деятельности (земледельцы и пастухи), а с другой – определенным социальным статусом (внутри и вне поселения).

Илл. 99. Террасы для возделывания картофеля и прочих культур в древнем Перу приспосабливались к особенностям горного рельефа. В результате эти сельскохозяйственные угодья принимали причудливый вид вкручивающейся в землю огромной спирали

Надо сказать, что инки, политически и религиозно подчинившие себе всех земледельцев и пастухов, не очень-то жаловали тех, кто продолжал сохранять свои собственные традиции. К таким «отщепенцам» относились, в частности, так называемые чачапойя, или «народ облаков». И инки, и позже испанцы обвиняли в отчаянной воинственности эти племена, которые укрывались высоко в горах и возводили поселения на спрятанных в облаках вершинах. Известно, что чачапойя были земледельцами и обрабатывали свои поля на горных террасах. Горный климат вынудил их стать великолепными ткачами, а духовная независимость заставляла соседей относиться с опаской и уважением к местным идеологам – шаманам.

История этого народа пока полна тайн. Первые свидетельства о существовании «народа облаков» восходят к IX столетию н. э., то есть на 600 лет опережают появление инкской империи. Чачапойя занимали покрытые лесами горы между реками Уайяга и Мараньон на площади в 30 тысяч км². Они возвели сотни поселений на недоступных вершинах гор. Некоторые поселения состояли из нескольких десятков зданий, в других их насчитывалось до четырехсот. Поселения укреплялись мощными оборонительными сооружениями – это была защита от своих же соседей, поскольку других групп населения в этих местах практически не было. Однако, несмотря на всю кажущуюся таинственность, основные характеристики этой культуры явно восходят к древним перуанским традициям – это и захоронение мумий, и каменные постройки, и традиция изготовления тканей.

Илл. 100. Остатки погребальной камеры – башневидной чульпы – в районе озера Титикака

Илл. 101. У подножий скальных образований возводились каменные или деревянные мавзолеи – пульпы

Самым известным и одним из самых удивительных городов доиспанской Южной Америки считается поселение-крепость чачапойя Куэлап, расположенное на большой высоте у истоков реки Уткубамба, в стратегически исключительно выгодном месте. Поселение, состоявшее из более чем 400 построек, было обнесено мощной стеной высотой в 20 м. Дома были сложены из камня, устанавливались на платформе и имели круговую планировку. Сверху они покрывались высокой конусообразной крышей из листьев. При ежегодном количестве осадков в 4000 мм подобные архитектурные изыски оказывались совсем не лишними. Стоит упомянуть и такую климатическую особенность высокогорных селений, как частый плотный туман – то есть облака, видимость внутри которых порой не превышает 3–5 м.

Опасность затопления и скопления непроточных вод учитывалась и при создании погребальных сооружений. В одних случаях, когда в целом позволяли условия сухого микроклимата, у подножий скальных образований возводились каменные или деревянные мавзолеи – чульпы, которых, кстати, на восточных склонах Анд обнаружены тысячи. В других случаях предпочитали использовать природные горные пещеры и укрытия. А иногда и вообще мумию как бы замуровывали в своеобразный вертикальный «саркофаг» из глины, камня и травы, наподобие гипсовой фигуры со специально выполненным «лицом» и покрытым красно-белой росписью «телом» – видимо, воспроизводился «портрет» покойного. Высота такой фигуры достигала 2,5 м. Их устанавливали в ряд по несколько штук в нишах скальных поверхностей «лицом к народу». Так, например, в каньоне Карахия установлено пять таких фигур, группками в две и три.

Простых общинников, как обычно, хоронили по низшему разряду. Их помещали в коллективные могильники, правда, при этом все же заворачивали в несколько слоев ткани из хлопка и шерсти. Рядом клали предметы, которыми они пользовались при жизни: керамические изделия, маски и оружие. В одном из погребений была обнаружена прекрасно сохранившаяся мумия небольшого кошачьего с костяной вставкой в носу. Так украшали себя отважные воины чачапойя. В отличие от египетских кошачьих мумий, перуанский кот сохранял естественную лежащую позу, а лапки и хвост его были свободны.

Со знатными покойниками поступали, естественно, иначе. И, пожалуй, свидетельством тому может служить удивительный могильник у самого неба, на высоте около 4000 м, получивший название «Белый дом».

История, приведшая к обнаружению «Белого дома», начиналась весьма грустно: в 1997 году пришло известие о том, что в районе озера Кондорес уакерос разграбили пять чульп. Гром грянул, и правительство Перу забеспокоилось о том, чтобы хотя бы зафиксировать оставшееся от грабителей. В долину реки Уабайяку была выслана экспедиция «National Geographic», состоявшая из телеоператора, фотографа, альпиниста и археолога Петера Лерче. Экспедиция горестно регистрировала одну за другой разграбленные чульпы. И когда, казалось, уже не оставалось надежды на обнаружение нетронутого памятника, Лерче обратился за помощью к местному шаману. Тот с помощью священных предметов выяснил у духов, что на недоступной скале существует нетронутая чульпа. Как ни странно, общение с местными колдунами и шаманами в археологических и этнографических экспедициях – явление почти обыденное. И от этих местных идеологов, как бы мы к ним ни относились, зачастую даже зависит успех поисковой экспедиции.

Илл. 102. Так выглядит погребение чачапойя. Мумию замуровывали в своеобразный вертикальный «саркофаг» из глины, камня и травы. Высота такой фигуры достигала 2,5 м. «Тело» и рельефно выполненное «лицо» покрывали красно-белой росписью. Несколько фигур устанавливали в ряд в нишах скальных поверхностей «лицом к народу»

Илл. 103. Для захоронений предпочитали использовать природные горные пещеры и укрытия

Сооружение располагалось под скальным выступом, в отгороженной нише, на высоте примерно 200 м в отвесном 300-метровом скалистом ущелье. Добираться туда пришлось, спускаясь сверху при помощи альпинистского снаряжения. Как же сюда добирались чачапойа? Внешняя стена, сложенная из белого камня и глины, имела прямоугольную форму, что и дало сооружению название «Белый дом». Потолок был обозначен деревянными балками. В стене располагалось квадратное отверстие. Заглянув внутрь, удалось увидеть большие деревянные копья, прислоненные слева в углу, зеленоватый шар, напоминавший булаву, что указывало на погребение отважного воина. Почти напротив отверстия располагалась мумия – она как бы сидела внутри конуса из палок, обвернутых толстой веревкой. Всего здесь оказалось пять «конусов» с мумиями. Поверхность скалы за мумиями была покрыта росписью, в которой различались красные круги, напоминающие глаза.

…Около 1470 года инки вторглись с юга на земли чачапойя, и те, пытаясь сохранить независимость, были вынуждены мигрировать в недоступные места. Примечательно, однако, что оккупанты освоили не только хозяйственные территории ушедших чачапойя, но и стали использовать их могильные сооружения, в которых археологи теперь обнаруживают предметы, принадлежащие обеим культурам.

Любопытно, что при государстве инков продолжали существовать и древние племенные модели мира. Так, у боливийских индейцев аймара антропоцентрический принцип переносился даже на устройство поселения. Оно складывалось из пространств трех двойных общин, распределенных антропоморфно: голова, туловище, ноги. Но это не просто архаическая схема устройства поселка – антропоморфизм постоянно подчеркивается в повседневной жизни членов всех трех общин и особенно в ритуальной практике.

Одним словом, культурное наследие, доставшееся инкской империи, было настолько богато и разнообразно, что с трудом подчинялось общегосударственной и религиозной схеме.

Об инках принято говорить как о создателях крупнейшего государства – и даже империи – доколумбовой Южной Америки. Возникло оно достаточно поздно – в 1400 году – и просуществовало до 1533 года, исчезнув под натиском испанских войск.

Огромное государство инков сформировалось на прилегающих к Тихому океану прибрежных землях и в высокогорных районах Анд на основе местных культур. Произошло это не сразу и не вдруг. В XII веке началось достаточно бурное возвышение инкской общины Куско, где этим племенем было ассимилировано местное родственное население. Затем инки возглавили союз племен (в основном кечуанских) для борьбы с воинственными чанками и, войдя во вкус, с 1440 года стали активно развивать военную экспансию. В XV–XVI веках к инкским владениям были присоединены территории запада Эквадора, Перу, юго-западная часть Боливии, северная часть Чили, северо-западная часть Аргентины, часть Колумбии. Таким образом, к XVI веку сформировалось огромное государство, называвшееся Тауантинсуйю.

Столицей государства стал город Куско, получившие свое имя от названия долины. При этом на языке кечуа слово куско (коско) означает «пуп земли».

Изначально слово инка означало проживающих в Куско индейцев, говорящих на языке кечуа. Испанцы же называли так все народы, входившие в империю инков. Однако Инка с большой буквы означало уже династическое имя верховных правителей. Титул верховного правителя был Сапа-Инка, что переводится как «Единственный Инка».

Уже само название государства инков Тауантинсуйю несло черты державности. Это слово на языке кечуа буквально означает «Четыре соединенные между собой стороны света». По странам света происходило и административное деление: на севере находилась провинция Чинчасуйю, на юге – Кольясуйю, на западе – Контисуйю и на востоке – Антисуйю.

Об истории и прочих подробностях жизни инков мы знаем из замечательного описания, составленного Инкой Гарсиласо де ла Вегой, уроженцем Куско, внебрачным сыном капитана конкистадоров и внучки верховного правителя Инки Ту́пак Иупанки, первым историком Перу. В оригинале, одобренном Святой Инквизицией в 1609 году, это описание именуется совсем незатейливо: «Подлинные комментарии, рассказывающие о происхождении инков, которые были королями Перу, об их идолопоклонничестве, законах и правлении на войне и в мире; об их жизни и завоеваниях и обо всем том, чем была та империя и их государство до того, как пришли в нее испанцы».

Итак, как обычно для древних народов, история инков делится на два периода: официальный легендарный (XII в. – 1438 г.) и период империи (1438–1533 гг.). Естественно, что первый этап подробно подкреплен многочисленными, хотя зачастую и противоречивыми мифами. Существует множество вариантов легенды о возникновении и самих инков, и их столицы Куско. Одна из версий повествует о том, что первым правителем инков был Манко Капак – сын Солнца (Инти) и, естественно, Луны (Кильи). Вместе со своей сестрой-женой Мама Окльо он вышел из вод того самого озера Титикака. От отца Манко Капак получил золотой жезл, который должен был указать место, где следует основать центр государства. И вот там, где магический жезл легко вошел в почву, и был основан город, ставший столицей великой империи. Манко Капак назвал этот город Куско.

Согласно еще одному мифу, прапредки инков – четыре брата и четыре сестры (жены) – появились из каменной двери пещеры на острове озера Титикака, неподалеку от Тиауанако. По другой версии, это была пещера Тампутоко в долине Апуримак. Как бы то ни было, один из вышедших на свет, к солнцу, братьев вернулся в пещеру, после чего его, правда, больше никто никогда не видел. Два других брата попросту превратились в камни, а третий, Манко Капак, основал Куско и четырьмя камнями обозначил четыре страны света.

Илл. 104. Вид сверху на древнюю столицу инков Куско. Своими очертаниями этот город напоминает летящую птицу. Правда, некоторые исследователи видят в нем силуэт пумы

Были ли среди этих валунов окаменевшие братья, история умалчивает. Так или иначе, совершенно очевидно, что происхождение Манко Капака связано с традицией, несущей в себе определенную схему модели мира. Эта модель основана на солнечном календаре и имеет мощный идеологический подтекст, нацеленный на развитие государственности и экспансию.

В ту самую легендарную эпоху, когда племя инков лишь обосновывалось в долине, успело смениться семь правителей – Манко Капак, Синчи Рока, Льоке Иупанки, Майта Капак, Капак Иупанки, Инка Рока и Яуар Уакак. Восьмым правителем стал Виракоча. Согласно некоторым версиям мифов о сотворении мира, Виракоча появился из озера Титикака. Тогда он создал из камня Человека, Солнце, Луну и Звезды, после чего разделился на три ипостаси. Затем разрушил все, что было, и создал род людской заново – основал Куско и заложил основы инкской империи. После чего пересек всю территорию Тауантинсуйю и исчез на западе в водах Тихого океана.

Время нахождения у власти Виракочи является переходным периодом между легендарным отрезком истории инков и историческим. Правда, под конец его правления произошел конфликт между инками и их соседями. К стенам Куско подошли чанки. В этот ответственный момент Виракоча и его сын Уркон почему-то покинули город или даже, по некоторым сведениям, сдались в плен. Оборону Куско возглавил другой его сын, не обладавший правом наследования, – Пачакутек. Заметим, что «других сыновей и дочерей» у Виракочи было очень много – и законных, и незаконных. Но толковым оказался только один – Пачакутек. Под его руководством чанки были разгромлены и вынуждены отойти от города. Позже они стали союзниками победителя. О героическом возвращении отца и сына в освобожденный город легенды ничего не говорят, зато достоверно известно, что после смерти Виракочи, случившейся около 1438 года, власть перешла к Пачакутеку. Он тут же подчинил соседние общины, казнил противников и начал завоевательные войны, которые и привели к созданию великой империи инков. Так или иначе, 1438 год считается годом основания государства Тауантинсуйю, и с этого времени история инков обретает черты реальности.

Особое значение Пачакутек придавал походам в южном и юго-западном направлениях – в район озера Титикака, где находилась легендарная «прародина» инков. В результате этих завоеваний во владении инков оказались огромные стада лам и альпак. А это уже позволяло решать проблемы с транспортом, в частности, с доставкой одежды и продовольствия для действующей армии. Расчетливый Пачакутек тут же объявил стада лам собственностью верховного Инки, даже не догадываясь о том, что тем самым он заложил основу имперского сектора экономики, ресурсами которого распоряжалась непосредственно царская власть.

Илл. 105. Семья индейцев кечуа – потомков создателей древних перуанских цивилизаций. Из традиционной одежды сохраняется накидка, мужской и женский головные уборы

Естественно, что столь быстрое расширение территории и рост численности подданных требовали изменений в сложившейся системе управления. Для начала Пачакутек начал распределять власть между преданными ему вождями покоренных племен. Непокорных он попросту уничтожал. Язык кечуа, на котором говорили инки, был объявлен официальным языком империи. Впрочем, обитателям «провинций» не запрещалось пользоваться и своим родным языком. Обязательное знание кечуа требовалось лишь от должностных лиц. В 1463 году к власти пришел Ту пак Иупанки, сын Пачакутека. Поначалу он мирно правил южными окраинами, заселенными племенами уанка-бамба и палта. После вялого сопротивления ему почти добровольно подчинились каньяри. Вдохновленный победами, Тупак Иупанки приступил к традиционной политике завоеваний и подчинил северные районы Эквадора (царство Кито) и земли Боливии. Правда, продвижение дальше на юг уже оказалось не столь удачным – инкам никак не удавалось подчинить себе арауканов, индейцев, издревле проживавших на территории пустынного побережья Чили. Но и без арауканов численность жителей подчиненных земель увеличилось настолько, что Тупак Иупанки распорядился провести первую перепись населения империи. Он же ввел десятичную административную систему, с помощью которой можно было собирать налоги и вести точный подсчет подданных. Для реализации этого замечательного плана все наследственные вожди были заменены кураками. Этот же правитель ввел практику массовых переселений на покоренных территориях.

Судя по всему, Ту́пак Иупанки был личностью харизматической. Помимо войн, укрепления государства и посещения провинций, он внес личный вклад в увеличение народонаселения империи. Как свидетельствует Инка Гарсиласо, у него было «более двухсот сыновей и дочерей», и всех их заботливый папаша нежно любил. Прозвищем же этого неустанного труженика стало Ту́пак Йайа, что означает «Сияющий отец». Наследником же своим он назначил Вайна Капака, одного из шести детей законной жены Мама Окльо.

В 1493 году правление перешло к «эквадорцу» Вайно Капаку и продлилось до 1525 года. Именно в этот период империя инков достигла пика своего величия и максимальных размеров. Ее площадь превышала 800 км². Однако управлять такими большими территориями без развития быстрых средств коммуникации становилось все сложнее – на этом этапе знаменитая инкская система гонцов исчерпала свои возможности. Удаленные провинции, естественно, предприняли попытки выхода из-под власти инков, и Вайно Капаку пришлось подавлять мятежи в некоторых районах «царства Кито». Методы подавления, по всей видимости, были традиционно жестокими, и вновь облагодетельствованные племена в долгу старались не оставаться. Так, известно, что некие жители Пуны поубивали военачальников, «капитанов» Вайно Капака. Что же нам повествует о случившемся инкский историк Гарсиласо да л а Вега? «Когда инка Вайно Капак узнал все об этом дурном событии, он много страдал из-за смерти стольких мужей своей королевской крови, таких опытных в мире и на войне, и еще потому, что они остались без погребения, став кормом для рыб; он оделся в траур, чтобы показать свою боль. Траур тех королей символизировал бурый цвет… Когда [церемониал] оплакивания был закончен, он показал свой гнев…»

Сам же Вайно Капак оставил родственникам специальные распоряжения насчет собственных похорон. «Его родичи, выполняя то, что он оставил им как приказ, вскрыли его тело, как было принято поступать с королевскими телами, и забальзамировали его, и доставили в Коско, „чтобы положить его вместе с родителями и дедами“. Сердце же (по завещанию „внутренности“) похоронили в Киту, „в знак любви Вайно Капака к этому городу“. По дорогам, где бы его ни несли, торжественно отмечали поминания, сопровождавшиеся величайшими страданиями и плачем, рыданиями и воплями, потому что они его так любили; по прибытии в имперский город они исполнили полностью [обряд] поминания, который длился целый год, как того требовал обычай тех королей…».

Однако сразу же после пышных похорон Вайно Капака государство оказалось расколотым, поскольку на престол стали претендовать два его сына.

Илл. 106. Кладка неприступных стен столицы инков Куско. Известно, что между отшлифованными камнями зазор настолько мал, что в него невозможно протиснуть даже лезвие перочинного ножа

Надо сказать, что Вайно Капак не отстал от своего «Сияющего» отца в заботе о наследниках. Правда, сначала ему не повезло – его первая жена, бывшая его же старшей сестрой, не смогла родить ему детей. Потому он женился на своей второй сестре, а заодно и на своей двоюродной сестре. Две последние жены были признаны вполне законными.

Так вот, после смерти Вайно Капака два его сына стали бороться за власть. Один претендовал по закону – это был Уаскар, живший, как и полагалось наследнику, в Куско. Другой, по имени Атауальпа, находился в Кито и не имел никаких прав на власть, но зато считался у отца любимцем. Это противоборство привело к гражданской войне, в результате которой победил Атауальпа. Но случилось это в 1532 году, когда на земли инкской империи уже вторгались испанцы. Героически дорвавшийся до власти Атауальпа попытался сопротивляться, но уже в 1533 году был захвачен войсками Франсиско Писарро и убит. После чего престол занимали поочередно еще четыре Сапа-Инки, пока в 1572 году не был казнен последний из них – Тупак Амару. Его имя в Южной Америке стало символом сопротивления чужеземным угнетателям.

Верховным правителем Тауантинсуйю был Сапа-Инка, обладавший статусом полубожества. Верховная власть, естественно, была наследственной. Наследниками Инки, чтобы не разбазаривать имперское добро, могли быть даже его сыновья от собственной сестры. Таким образом формировалась правящая верхушка Тауантинсуйю, состоявшая в буквальном смысле из ближайших родственников, которые считались «инками по крови». Эта группа являлась серьезной политической силой, даже претендовавшей в дворцовых интригах на определенную независимость от Сапа-Инки.

Как видно из истории инков, их власть не имела жестких институционных ограничений и приспосабливалась практически к любым условиям, что обеспечивало выживаемость созданного общества. Хотя и считалось, что Инка – верховный правитель по крови, вместе с тем, родовая система права в государстве инков явно вытеснялась более «демократической» моделью: так, существовала схема, по которой можно было стать «Инкой по привилегии» – это уже был титул, даваемый за заслуги перед государством.

Как уже упоминалось, инки придерживались симметричной схемы в организации своей империи. Тауантинсуйю состояло из «четырех сторон света», которые, в свою очередь, делись на провинции. Правда, эти провинции уже могли быть различных размеров, но каждая имела свою столицу. Провинции делились на еще более мелкие районы. Во главе каждой «страны света» (суйю), стоял губернатор, считавшийся представителем высшей инкской знати. Эта должность не являлась наследственной. Районы делились уже по десятичной иерархической схеме в зависимости от количества домохозяйств: 10, 100, 1000, 10 000.

Общинники в Тауантинсуйю были объединены в родовые группы айлью, считавшиеся основной социальной единицей в политической системе империи. Полноправным гражданином считался женатый член айлью. Вступив в брак, он получал от Инки земельный надел топу и становился главой семьи. С этого момента он был обязан выплачивать налог, а вся семья должна была обрабатывать землю. Причем не только собственный надел, но и земли государства, а также храмовые участки. Хатун-руна назывались свободные общинники и ремесленники.

Несколько категорий населения относилось к внеобщинному сектору. Это были акльякона, йянакона и камайок. Аклъякона назывались девушки-мастерицы, изготавливавшие ткани для государственных нужд. Группу камайок составляли ремесленники: медники, кожевники, каменщики, гончары, жрецы-толкователи узелкового письма кипу. К категории йянакона относились слуги в храмах и дворцах, которые обслуживали представителей столичной и провинциальной элиты.

Самой многочисленной категорией работников были переселенцы-колонисты митимае. Массовые переселения были государственной практикой – население целых городов переселяли из Эквадора в центральные Анды и наоборот. При этом существовали митимае «первой категории» – привилегированная часть общинников, основывавших поселения на завоеванных землях, и митимае «второй категории» – переселенцы из вновь завоеванных районов.

Известно, что империя инков создавалась путем постоянной военной экспансии и покорения соседних, зачастую этнически отличных народов. Поэтому долгое время считалось, что имперские амбиции инков не оставляли места для какой-либо политической или экономической свободы администрации подчиненных территорий. Однако последние исследования позволяют все увереннее говорить о том, что социополитические отношения между центральной властью и провинциальной развивались, скорее, следуя принципу «взаимности». Этот принцип предполагает урегулированный и постоянный взаимообмен материальными ценностями, услугами и трудом людей, осуществляемый как между частными лицами, так и между общинами, а также государственными институтами. Такого типа обмен предполагает определенную систему договоренностей, исходя из следующих возможных моделей:

1) добровольная служба (обязательства личные, семейные, общинные и т. д.)

2) симметричный обмен услугами

3) асимметричный обмен (услуга-материальная ценность)

О том, как эти отношения могли выглядеть в действительности, можно судить по некоторым свидетельствам: «Рассказывают, что в древности, во времена Инки, этот Макауиса, сын Париакаки, был призван на войну, чтобы помочь одолеть врагов. Общины амайа и шиуайа не желали покоряться. Поэтому Инка попросил Париакаку, чтобы тот отправил одного из своих сыновей покорять племена амайа и шиуайа. Тогда Париакака послал Макауису. Тот пришел и сразу же победил. После этого Инки еще больше ценили Париакаку. Они выплачивали ему золотом, всякой одеждой и приказали, чтобы все подчиненные ему общины посылали каждый год маис, коку и все другие ритуальные подношения…» Таким образом, Инка в благодарность за помощь в покорении провинции даже сделал регулярными подношения местному божеству.

Примечательно, что обмен по договоренностям формально достигался между божественным Инкой и как бы местными божествами, которые в результате и получали вознаграждение. Хотя сам переговорный процесс, естественно, носил отнюдь не религиозный характер. Он начинался с того, что Инка созывал ассамблею региональных правителей. Региональные правители собирались в Куско, и само их появление уже подтверждало правомочность такого собрания. Инка с соблюдением всех необходимых церемоний выступал перед собравшимися, пытаясь убедить их в правильности своих предложений. Затем наступал этап переговоров и торгов Инки с региональными правителями. Надо сказать, что предложения Инки могли быть и отвергнуты – но это не означало ни разрыва отношений, ни вызова со стороны подчиненной провинции. Когда же достигалась обоюдоприемлемая договоренность, Инка произносил свое заключительное «божественное» слово, после чего обе стороны были обязаны строго выполнять принятые на себя обязательства. И только если процедура переговоров на каком-то этапе нарушалась, провинции могли восстать и даже выступить против Инки. Примечательно, что почти все хроники в той или иной форме свидетельствуют о «справедливости» правления, существовавшего в Тауантинсуйю. По всей видимости, именно этот аспект отношений «центра» с «регионами» был одним из важнейших элементов государственной идеологии.

Экономика Тауантинсуйю, основой которой было сельское хозяйство, не была однотипной. Уклад каждого региона зависел от его климата и географических условий.

В высокогорных районах возможно было существование лишь скотоводства. Традиционно разводили лам, альпак, викуний и гуанако, которых использовали в качестве вьючных животных для перевозки грузов, их мясо шло в пищу, а из шерсти изготавливались ткани. Надо заметить, что Анды – это единственное место в доколумбовой Америке, где скотоводство получило столь существенное развитие.

Немного ниже выращивались корнеплоды, прежде всего картофель. Еще ниже располагались плодородные долины и котловины, в том числе долина самого крупного высокогорного озера Титикака. В котловинах предпочитали сажать кукурузу, а не картофель. Нехватка плодородной земли вынудила инков развивать террасное земледелие на склонах гор.

Вдоль океанского побережья тянется полоса пустынь с оазисами в долинах рек. То обстоятельство, что плодородные долины ограничиваются пустынями и горами, а земледельческие районы перемежаются с зонами скотоводства, привело к большому культурному разнообразию. Все это позволяло древним перуанцам выращивать картофель, коку, кукурузу, фасоль и другие растения. В качестве удобрения использовался птичий помет – гуано. Гуановые многослойные залежи в виде прибрежных загаженных птичками островков ценились исключительно высоко. Достаточно сказать, что за кражу гуано даже полагалась смертная казнь.

Если географическое пространство делилось в Тауантинсуйю симметрично, то административное пространство следовало трехчленной схеме. Это проявлялось в организации городских центров, например в Чан-Чане, а также в системе землевладения. Владения делились на три категории: земли для Инки, земли для Солнца, земли для народа. Это проявлялось и во взимании налогов, которые уплачивались натурой. В целом около трети произведенных товаров и продуктов питания отправлялась Инке (государству), еще треть шла в качестве подношений богам (жречеству) и треть оставалась производителям. Существовала торговля с другими регионами, однако государство ее не поощряло, видимо, в целях поддержания экономической независимости.

Ремесленники Тауантинсуйю унаследовали от своих предшественников навыки работы с металлом. Они плавили металл и изготовляли великолепные изделия из золота, свинца, меди, олова, бронзы и тумбаги. Из драгоценных металлов изготавливались в основном украшения, фигурки людей и животных. Сохранились предания о «Золотом саде», выполненном целиком из драгоценных металлов. Инки владели также техникой холодной обработки метеоритного железа.

В целом следует отметить, что оставшиеся образцы искусства инков представляют собой мелкие предметы, особенно керамику, изделия из металла и кости, ракушек и тыквочек-калебас, резьбу по дереву и т. д.

Ткани относились к наиболее ценным изделиям. Искусство ткачества также являлось наследием предыдущих культур, воспринятым и даже усовершенствованным инками. Особое место в обществе занимали мастера по составлению мозаик из перьев.

Надо заметить, что инки прославились и как великолепные каменщики, инженеры и дорожные строители. В Тауантинсуйю существовала развитая система дорог, соединявших различные районы империи со столицей и между собой.

Дороги строились, прежде всего, в государственных целях – для переброски войск, перемещения митимае, быстрой доставки сообщений и прохождения религиозных процессий. Ориентировка сооружений и дорог по оси север-юг была практически обязательной в организации как городских комплексов, так и всей государственной территории. Не случайно «Дорогами Инки» были названы две главные магистрали, пересекавшие все государство с севера на юг – от Эквадора до Аргентины. Их протяженность составляла почти 5000 км.

В архитектуре инков существовало несколько стилей: дворцовый, религиозный, военный и гражданский.

Вокруг двора ставились низкие узкие постройки с массивными стенами и тростниковой или соломенной крышей. Стены складывались из больших отшлифованных камней. Камни скреплялись шипами, выступами, медными скобами и штырями. Позже кладка состояла из камней меньшего размера, уложенных в неровные ряды. Накануне конкисты использовались тщательно отесанные, выложенные четкими рядами камни, соединенные пазами и шипами в сооружениях правильной геометрической формы.

Все постройки отличались мощью и монументальностью, что определялось, безусловно, специфическими условиями сейсмоопасных горных районов. Видимо, по этой же причине инкские монументальные сооружения всегда возводились немного наклоненными внутрь, к центру. В результате башни приобретали вид усеченного конуса, а здания – усеченной пирамиды.

Каменной скульптуры как таковой у инков не существовало, а архитектурный декор отличался крайней простотой.

Образование в Тауантинсуйю зависело от социального статуса человека мужского пола. Выходцы из слоев знати получали образование в специальных заведениях, где изучались теология, история, математика, география, инженерное искусство, экономика. Дети общинников обучались у родителей и мудрых стариков.

Хорошо известно, что для хранения информации инки использовали кипу — разноцветные шнурки, подвешенные к единой веревке-основе. Шнурки изготовлялись из шерсти лам или из хлопка. На шнурках завязывались петельки и узелки различной конфигурации и цвета. Узлы могли быть «простыми», «сложными» и «фламандскими». Судя по тому, что количество сгруппированных узлов не превышает девяти, инки использовали десятичную систему счисления. Что касается цветовой гаммы, то специалисты насчитывают примерно 60 применявшихся цветов (включая оттенки). В настоящее время зарегистрировано около 400 сохранившихся кипу.

Узелковое письмо позволяло сохранять и передавать различную хозяйственную информацию – численность трудоспособных общинников, урожаев, податей, количество лам, зерна, картофеля, деревьев, оружия и т. д. Возможно, так же, с помощью узелков, производилась и «перепись» населения империи. Помимо чисто статистических данных, кипу могло служить, без сомнения, в качестве приспособления для воспроизведения традиционных сюжетов, таких как баллады, генеалогические анналы и даже исторические хроники. Так, исследователь Н. Ракуц приводит пример, показывающий, как с помощью кипу можно было передать такое сложное сообщение: «Когда маркиз Писарро отправился из Бомбона в Кахамарку, мы дали ему 826 индейцев, и все они погибли в ходе этой экспедиции». Однако предполагается, что «исторические» кипу могли интерпретировать немногие, а цифровые – любой прошедший курс обучения кипу камайок. Современные перуанские скотоводы предпочитают пользоваться упрощенным кипу даже в наши дни.

Илл. 107. Неприступная крепость Саксауман. Сохранилось только основание круглой башни

Илл. 108. Одна из дворцовых резиденций правителя Пачакути

Илл. 109. Предположительно место для проведения церемоний и жертвоприношений

Кроме того, сохранились свидетельства об использовании индейцами Анд сходной мнемонической системы: особых жезлов, на которых сообщения сохранялись путем нанесения разноцветных полос. Правда, для понимания этой информации требовались специальные толкователи, а также подтверждения на кипу.

Есть сведения и еще об одной мнемонической системе, заменявшей у андских индейцев кипу. Согласно описаниям Акосты, они пользовались камешками и маисовыми зернами, которые располагали в определенном порядке, а затем передвигали. Так древние перуанцы не только считали, но и заучивали молитвы. По другим данным, включающим не только хроники, но и археологические находки, для размещения камешков и зерен использовались специальные размеченные доски. Эта счетная система была названа юпана. Надо заметить, что и на изображениях дворцовых сцен майя появляются персонажи, занятые подсчетами с помощью камешков или фасолин. Видимо, все народы так или иначе приходили к изобретению счетов, принцип действия которых в общем-то сходен.

Илл. 110. Для хранения информации инки использовали кипу – разноцветные шнурки с узелками и петельками

Откуда же появилось кипу? Некоторые исследователи предполагают, что оно развилось из юпаны. Другие обнаруживают пути заимствования инками узелкового письма от своих культурных предшественников и соседей. Достоверно известно, что уже в VII веке кипу использовалось в государстве Уари.

Впрочем, сохранились отрывочные сведения о том, что некогда у инков существовало фонетическое письмо, называвшееся килька, что, собственно, означает на языке кечуа-аймара «рисунок, изображение». Как описывали испанские хронисты, это были рисунки на коже, полотне, а также на камне. Некоторые авторы, в том числе и Сармьенто де Гамбоа, упоминали о «рисованных полотнах в золотых рамах». Считается, что этим письмом пользовались лишь «посвященные»: инки по крови, высшие чиновники и жреческое руководство.

Но это письмо, если верить хронисту Монтесиносу, по совету оракула пришлось запретить, так как оказалось, что оно «вызвало страшные эпидемии». Согласно преданиями, дощечки с текстами были уничтожены. Современные ученые бьются над тем, чтобы обнаружить следы этого «вредного» письма.

Особое место в инкском обществе занимали поэты. Самым распространенным жанром считался хайльи — религиозные песнопения, наподобие гимнов. Вот одно из них в переводе Ю.А. Зубрицкого:

У инков, как и у других народов, очень развит был жанр жалостных любовных страданий:

Сохранились даже образцы древнекечуанской драматургии. Это две драмы – «Апу-Ольянтай» и «Уткха Паукар». «Апу-Ольянтай» посвящена военным событиям периода правления Пачакутека и Тупак Иупанки. «Уткха Паукар» представляет собой любовную драму двух братьев, влюбленных в одну девушку.

Про браки инков сохранилось немало любопытных сведений благодаря описаниям все того же Гарсиласо де л а Веги. «Через каждый год или два в определенное время верховный Инка приказывал собрать всех юношей и девушек брачного возраста, которые имелись в городе и принадлежали к его роду. Девушки должны были быть от 18 до 20 лет, а юноши – 24 лет и старше. Инка своей рукой вручал руку девушки выбранному юноше из тех, кто принадлежал его роду. Специально назначаемые чиновники женили детей других жителей города. При вступлении в брак простых людей советы каждого селения должны были построить дома для молодоженов, а приданым их обеспечивала родня. Недозволен был брак между жителями разных провинций, даже жителями разных селений. Все жители одного селения и даже одной провинции считались родственниками („наподобие пчел одного улья“), поскольку принадлежали к одному народу и говорили на одном языке. Им было также запрещено переселяться из одной провинции в другую и даже из одного селения в другое или из одного квартала в другой». Что касается вдов, то вновь выходили замуж только те женщины, у которых не было детей.

Однако в правилах существовали и важные исключения, касавшиеся браков верховных правителей. В этих случаях, как пишет хронист, считался обязательным брак на своей собственной сестре или ближайшей родственнице. Нет сомнений в том, что подобная практика была вызвана страстным желанием «детей Солнца» сохранить как право на власть, которое, видимо, все же передавалось по отцовской линии, так и право на наследство. Однако эти новшества не были нормой и явно относились к поздним корректировкам законов, свидетельствующим о развитии и централизации государственной системы. Нечто подобное, как известно, происходило и в Старом Свете, в нарушение общепринятых норм и религиозных запретов.

Нарушение же норм сексуального поведения обычными жителями каралось исключительно жестоко. «И он [Инка] особо приказал, чтобы с великим старанием они выследили бы содомитов и на общественной площади сожгли бы живыми тех, кого обнаружат, [и] не только виновных, но и подозреваемых в преступлении, сколь незначительным ни было бы [подозрение]; точно так же следовало сжечь их дома, и стереть их с земли, и сжечь деревья из их владений, вырвав их с корнями, чтобы никоим образом не сохранилась бы память о столь мерзком деле…»

Вот так.

Нетрудно предположить, что инки унаследовали от своих предшественников не только технические приемы и навыки хозяйственной деятельности, но и религиозно-духовные представления, приспособив их для собственных идеологических задач.

Вселенная инков, по свидетельствам уже колониального периода, представляла собой единое целое, состоявшее из отдельных взаимосвязанных миров. Верхний, или Звездный, мир считался посмертным прибежищем безгрешных. Нижний мир представал обителью греха и соблазна. Был еще Внутренний мир, заключенный в сердцевину земли, куда якобы уходят после своей смерти дурные люди.

В эпоху империи главными считались три божества: творец Вселенной с большим количеством воплощений, наиболее известным из которых был Виракоча; бог Солнца Инти; Ильяпа — бог-громовержец (илья — «молния»). В качестве основного женского божества почиталась Мама Килья — жена бога Солнца. Самое забавное, что на языке кечуа слово мама означает почти то же, что и в русском: «мать», а также и «сестра матери». При этом Мама Килья сама почиталась как богиня Луны (килья — «Луна»). Нетрудно догадаться, что Сапа-Инка выступал как земное воплощение Солнца, а его жена – как земное воплощение Луны. Титул царицы был маманчик, что означало «наша мать».

Одним из культовых понятий для инков было уже упоминавшееся слово уака. Уака является общим термином для обозначения какого-либо человека, места или вещи, обладающего священным или сверхъестественным значением. Отсюда, заметим, в современном испанском языке возникло слово уакерос, что означает «грабители святынь».

Уака назывались и священные места, где находились естественные мумии, считавшиеся у некоторых андских народов божествами, способствующими плодородию. Живые, связывавшие свое происхождение с уаками, содержали эти мумии божественных предков одетыми и снабжали их едой. Да и сами инки с большой пышностью выставляли мумифицированные тела своих правителей во время религиозных церемоний.

В основе религиозных воззрений инков лежала идея реинкарнации, или возвращения душ умерших, которая проявлялась соответственно в «культе предков». Именно поэтому потомки очень трепетно относились к своим умершим родичам, а их тела считались священными объектами. По всей видимости, бальзамировщики стремились придать умершим вид живых. Во всяком случае, Инка Гарсиласо так пишет о неком Титу Инку Римачи: «Его тело забальзамировали, каким я смог его потом увидеть в 1559 году; тогда он казался совсем живым». С мумиями дедушек и бабушек советовались по всяким важным вопросам, что, по всей видимости, делали еще чинчоррцы. Но поскольку контакты с покойниками всегда считались делом исключительно деликатным, существовали особые люди, которые не только «общались» с мумиями и получали от них ответы на интересующие живых вопросы, но и умели правильно интерпретировать эту информацию «с того света».

Вера в реинкарнацию не являлась чем-то абстрактным, лишь условно связанным с реальностью. Согласно описаниям Франсиско Лопеса де Гомары, для древних перуанцев разорение испанцами могил было чудовищным актом, поскольку нарушалась целостность костных останков, что, в свою очередь, делало невозможным возрождение умерших: «Когда испанцы открывали эти гробницы и разгребали кости, индейцы умоляли их не делать этого, чтобы они находились бы все вместе в момент воскрешения…»

Сами перуанцы также применяли подобную тактику уничтожения нежелательных людей «навсегда». Сохранилась история, повествующая о том, как некие селяне расправлялись с «отравителями». По приказу руководства они заживо сжигали всех, кто обвинялся в этом тяжком преступлении, делая так, «чтобы от них не осталось бы даже памяти». Как пишет Гарсиласо, «этот приказ короля оказался настолько приятен местным жителям той провинции, что они сами провели расследование и исполнили приговор; они заживо сожгли преступников и все то, что находилось в их домах… чтобы там царило опустошение и никто не смог бы унаследовать зло их прежних владельцев».

Согласно древним инкским поверьям, сожжение трупа лишало умершего возможности воскресения. Эти представления нашли свое отражение в знаменитой драме инков «Апу Ольянтай», где герой Пики-Чаки пугает Ольянтай: «Он тебя казнит и тело бросить в пламя пожелает…»

Материалы о том, как инки воспринимали смерть, дошли до нас достаточно подробно благодаря уже упоминавшемуся капитальному труду Инки Гарсиласо де ла Вега. Эти собранные из самых разнообразных источников сведения подчас не находят вразумительного объяснения, поскольку оцениваются автором с христианской религиозно-идеологической позиции, пересказанной полуязычником-неофитом. Сохранились жутковатые описания практики ритуального каннибализма, сохранявшейся у «диких» народов, которых пытались «цивилизовать» инки.

Обычный погребальный обряд, судя по описаниям, выглядел довольно живописно. Так, например, Инку Манко Капака его вассалы «оплакивали с великим страданием: плач и приношения длились многие месяцы; они забальзамировали его тело, чтобы он был бы рядом и [можно было] постоянно видеть его; они поклонялись ему как богу, сыну Солнца; они приносили ему в жертву множество лам, викуний, и ягнят, и домашних кроликов, и птиц, и злаки, и овощи, признавая его господином всего того, что он оставил им».

А вот как инки заботились об усыпальнице: «После того как умирал правящий король, они как священное место заделывали внутренние покои, в которых он обычно спал, со всеми украшениями из золота и серебра, находящимися внутри, чтобы никто и никогда не вошел бы туда, и так делали во всех королевских домах королевства, в которых Инка провел одну или несколько ночей, хотя бы это случилось во время его путешествия… Заделанный покой ремонтировали чрезвычайно заботливо с внешней [стороны], чтобы он хорошо сохранялся. Вся золотая и серебряная посуда, которой касался руками король, как-то: разнообразные кувшины и вся кухонная посуда, со всем другим, что обычно используют службы в королевских домах, и все драгоценности, и одежда его особы, – все подвергалось захоронению вместе с мертвым королем, чьей собственностью являлось; и во всех домах королевства, где имелись подобные же службы, также хоронили все, словно бы отправляли к нему, чтобы он мог всем этим пользоваться в другой жизни».

Длившееся целый год поминание правителей инков, сопровождавшее подношением жертв и прочими действами, было очень торжественным, даже утомительным. Тела умерших бальзамировались так, что они казались живыми. К сожалению, техника бальзамирования с появлением испанцев была забыта. Внутренности умерших, как пишет Гарсиласо, хоронили в храме, который находился в селении под названием Тампу, расположенном менее чем в пяти лигах от города Коско вниз по течению Иукай. Здесь было построено «много огромных и величественных зданий из камня», по поводу которых существовала «весьма достоверная» легенда, пересказанная Педро де Сиесой, о том, что «в определенной части королевского дворца либо храма Солнца было обнаружено расплавленное золото, [использовавшееся] вместо скрепляющего раствора, которым вместе с битумом, который они клали, были скреплены друг с другом камни».

Илл. 111. Мумия инков, сохранивших в соответствии со своими реинкарнационными представлениями эту типичную для андского региона традицию погребения

Планировка столицы инков города Куско следовала модели восприятия пространства человеком, присущей жителям южного полушария земного шара: мир живых располагался на севере, со стороны солнца, а страна мертвых находилась на юге, там, куда солнце никогда не попадало. Именно поэтому Храм Солнца, как важный ритуальный объект, связанный с культом умерших и погребальным обрядом, располагался строго на юге от центра Куско. К нему вели три главные улицы. На площади перед храмом, где проходили ритуальные танцы и представления, следовало находиться без обуви и так, босым, заходить в храм. Именно здесь выставлялись забальзамированные тела умерших правителей, которым подносились многочисленные жертвы.

«По одну и по другую сторону изображения Солнца в порядке старшинства находились тела мертвых королей, как сыновей этого Солнца; будучи забальзамированы, они казались живыми. Они восседали на своих золотых креслах, поставленных на золотые толстые помосты, на которых они имели привычку восседать. Лица их были направлены в сторону народа селения; только Вайно Капак имел преимущество перед другими, ибо он был помещен перед фигурой Солнца, с лицом, повернутым в его сторону (т. е. на восток), как самый любимый и обожаемый сын, поскольку он превосходил всех остальных, ибо еще при жизни ему стали поклоняться как богу за его добродетели и королевские достоинства».

К храму примыкала крытая галерея, которую окружало пять приемных залов, или больших квадратных лож. Один из залов считался ложем Луны, жены Солнца. «…По одну и по другую руку от изображения Луны находились тела покойных королев, расположенные в порядке старшинства; Мама Окльо, мать Вайно Капака, находилась прямо напротив Луны, лицом к лицу с ней, имея преимущество перед всеми остальными, поскольку она была матерью такого сына».

Вот как описывает Инка Гарсиласо свою «встречу с предками»: «В помещении я увидел пять тел королей инков – три мужских и два женских. Один из них, как говорят индейцы, был тот Инка Виракоча; было видно, что он прожил долгую жизнь; у него была белая как снег голова. Второй, говорят, был великий Ту́пак Инка Иупанки, который доводился правнуком Виракоче Инке. Третий был Вайно Капак, сын Ту́пак Инки Иупанки, праправнук Инки Виракочи. Двое последних не казались столь старыми, хотя и у них были седые волосы, но не столько, сколько у Виракочи. Одна из женщин была королева Мама Рунту, супруга этого Инки Виракочи. Другая была койа Мама Окльо, мать Вайно Капака, и, видимо, это правда, что индейцы держали их, мужа и жену, вместе после смерти, как они вместе находились при жизни. Тела их были сохранены полностью; все было на месте – каждый волосок с головы, из бровей и ресниц. Они были в тех своих одеждах, которые носили при жизни; на голове только льауту и никаких других королевских знаков отличия. Они сидели [на корточках], как обычно садятся индейцы и индеанки: руки скрещены на груди – правая поверх левой; глаза опущены вниз, словно они смотрели на пол». Инка приводит сведения другого хрониста – Акосты, также комментировавшего одну из увиденных мумий: «Тело было настолько целым и хорошо приготовленным с [помощью] какого-то битума, что казалось живым. Глаза были сделаны из тончайшей золотой ткани; они были так великолепно вставлены, что не было необходимости в естественных глазах». «И надо думать, что он [битум] был использован, ибо, судя по тому, как выглядели тела умерших столько лет тому назад, не представляется возможным, чтобы без введения некоего [состава] они могли бы столь полно сохраниться и сохранить так много плоти; однако это было сделано столь скрытно, что нельзя было заметить». Акоста добавляет: «Прежде всего, они старались законсервировать тела королей и господ, и они сохранялись целиком более двухсот лет без запаха и разложения. В таком виде находились в Коско короли-Инки, каждый в своей часовне и молельне, откуда трех или четырех из них извлек и перенес в Город Королей (чтобы выкорчевать языческую веру) вице-король маркиз де Каньете; вид человеческих тел, [сохранявшихся] столько лет, со столь красивыми лицами и столь целыми, вызвал восхищение».

«Город Королей (где тела находились почти двадцать лет, когда их увидел его преподобие) расположен на очень жаркой и влажной земле и по этой причине весьма гнилой, особенно для мяса, которое уже на следующий же день портится… Насколько же лучше было их состояние двадцатью годами раньше в Коско, где холодная и сухая земля сохраняет мясо, не давая ему разлагаться, пока оно не высохнет словно палка. Лично я думаю, что главным и лучшим способом, который использовался для бальзамирования, был перенос [этих тел] поближе к снегам, и там их держали, пока не высыхали ткани, а потом в них вводили битум, о котором говорит отец учитель, чтобы заполнить и [тем самым] заменить высохшие ткани, ибо тела были во всем настолько целыми, что казались живыми, здоровыми и в хорошем состоянии, [и], как говорят, им оставалось только начать разговор».

Хороня своих правителей, инки действовали с размахом. Примечателен и рассказ о желании родных и близких последовать за дорогим покойником. «Когда умирал Инка или какой-либо из главных кураков, наиболее облагодетельствованные [им] слуги и наиболее любимые жены убивали себя или позволяли похоронить себя живыми, говоря, что они хотели бы пойти служить своим королям и господам в другой их жизни; потому что они, как мы уже сказали об этом, в своем язычестве считали, что после [земной] жизни имелась другая, похожая на нее, телесная, а не духовная. Они сами обрекали себя на смерть или принимали ее из своих рук из-за любви, которую испытывали к своим господам. А то, что говорят некоторые историки, что их-де убивали, чтобы похоронить со своими хозяевами или мужьями, является неправдой; ибо было бы великой бесчеловечностью, тиранией и скандалом утверждать, что под предлогом сопровождения своих господ они убивали тех, кого ненавидели. Правда же в том, что они сами обрекали себя на смерть и много раз их оказывалось столько, что начальники удерживали их, говоря им, что в настоящее время хватит тех, кто уходит [с умершим], что в дальнейшем, мало-помалу, по мере того как они будут умирать, они пойдут служить своим господам».

Забальзамированные и выставленные перед изображением Солнца в храме тела царственных Инков продолжали служить объектом активного поклонения по крайней мере в течение года. Им, как сыновьям Солнца, подносились многочисленные жертвы. В первый месяц умершего правителя оплакивали все жители города «каждый день с великими стенаниями и проявлением горя». Жители каждого квартала сами по себе выходили в поле – они несли знаки отличия Инки, его знамена, его оружие и белье для одевания, которые оставлялись специально для захоронения. «В своих плачах громким голосом они декламировали [стихи] о его подвигах, совершенных на войне, и благодеяниях, и милостях, которые он оказал провинциям, родом из которых были те, кто жил в этом квартале. По прошествии первого месяца они делали то же самое каждые пятнадцать дней при каждом полнолунии и затемнении луны; и это продолжалось целый год. В конце года они по-своему отмечали его окончание с какой только можно наивысшей торжественностью и с теми же самыми плачами, для чего имелись назначенные и пригодные для этого мужчины и женщины, словно надгробные плакальщики, которые, распевая в грустной и похоронной манере, рассказывали о величии и добродетелях умершего короля. Рассказанное нами совершалось простыми людьми того рода; то же самое делали инки из королевских родичей, но с намного большей торжественностью и возможностями, что [отличает] князей от плебеев.

То же самое имело место в провинциях империи, [и] каждый господин провинции стремился, чтобы смерть их Инки была бы отмечена как можно большим состраданием. С плачами они шли посещать те места, где останавливался тот король в такой-то провинции, путешествуя ли по дороге или [специально] посещая селение, чтобы оказать им какую-либо милость; эти же места, как уже говорилось, пользовались у них великим почтением; там плач и вопли становились сильнее, и с особыми чувствами они декламировали [стихи] о ласке, милости или благодеянии, которыми он одаривал их на том самом месте. И этого хватит о королевских поминаниях, по образу и подобию которых совершалась часть этих поминаний в провинциях по их касикам… В одной из тех провинций, которые называются кечуа, я видел, как в поле выходила группа индейцев, чтобы оплакивать своего кураку; они несли его одеяния, как знамена».

Так пишет Инка Гарсиласо об умерших инках королевских кровей. Пышная экзотика обрядов, описанных этим пристрастным автором, безусловно, затмевает кажущуюся обыденность традиций, существовавших на территориях, вошедших в инкскую империю.

Как хорошо известно, Перу – родина картофеля, который называется здесь папа. Инки унаследовали от своих предшественников множество сортов этого клубня, приемы его выращивания и многочисленные рецепты приготовления блюд. Они ели картофель вареным и жареным, делая его основой своего пищевого рациона. Существовали и способы консервации картофеля – сушка на солнце и замораживание на горных ледниках. Некоторые сорта можно было есть сырыми или консервированными. Кроме того, существовал особый, горьковатый на вкус, сорт, который надо было обязательно варить. Назывался он аньус. Так вот этот аньус, оказывается, плохо влиял на способности к деторождению, и потому рекомендовалось во время еды держать в руках специальную палочку, от чего, якобы, вредоносность исчезала.

Были в Перу и сорта тыкв, которые готовили чаще всего тушеными. Кабачки поначалу получили от испанцев название «огурцов». Земляные орешки назывались инчик — их не рекомендовалось есть сырыми, поскольку «влияли на голову». Орешки следовало жарить и смешивать с медом. Из них же добывалось растительное масло, использовавшееся при лечении разных болезней.

Фрукт савинту (по-испански гуайява) индейцы употребляли свежим, а испанцы приноровились варить из него варенье.

Перец в Перу индейцы любили так же, как и в Мексике. Назывался он здесь учу. Как пишет Гарсиласо, «друзья учу не станут без него есть хотя бы даже простую траву». Правда, в период поста есть перец запрещалось. Выделялись четыре основных вида перца-учу. Большой учу следовало есть зеленым, до того, как он приобретал красный цвет. Другой перец был желтого и фиолетового цвета. Тонкий перчик, толщиной с мизинец, считался благородным и подавался в королевском доме. Маленький и круглый, наподобие вишни, перчик отличался особой остротой – его выращивали в меньших количествах, но ценился он гораздо выше остальных. Испанцы считали, что перец полезен для зрения, и потому даже рекомендовалось съедать два жареных перца на десерт после еды.

Из андских фруктов особенно понравился европейцам ананас, названный испанцами пинья — «сосновая шишка», хоть и растет он из земли, а вовсе не на дереве.

Растение чучау — разновидность известного всем алоэ – использовалось в медицинских и хозяйственных целях. Его соком выводили пятна, из листьев извлекались волокна для веревок. Чучау служил для лечения гниющих ран и язв. Отвар корней и листьев снимал усталость, из перемолотых корней делалось мыло. С помощью чучау лечилась головная боль, снимались пятна с лица и выращивались волосы.

Илл. 112. Сбор урожая картофеля – главное событие в жизни андских индейцев, подаривших человечеству этот замечательный продукт

И, конечно же, нельзя обойти молчанием знаменитую куку, или коку, которая, по словам Гарсиласо, относящимся к XVI веку, «была и остается главным богатством Перу для тех, кто распоряжается ею в торговле и перепродаже». Так, например, в XVI веке большая часть дохода епископа, каноников и остальных служителей кафедрального собора Куско поступала от десятинного сбора с листьев куки. Многие испанцы обогащались отнюдь не за счет золота Индий, а от торговли и перепродажи этой травы. Надо заметить, что испанский хронист Блас Валера в своих описаниях делает упор на целебные свойства коки, деликатно умалчивая о том, что и по сей день привлекает в этом растении желающих обогатиться. Он пишет:

«Кука является неким деревцом высотою и толщиною с виноградную лозу; у него мало ветвей, а на них много нежных листьев с приятным, но немного слабым запахом; эти листья индейцы называют кука. Индейцам так нравится кука, что они ценят ниже нее золото, и серебро, и драгоценные камни; ее высаживают с великим вниманием и заботой, а с еще большими – собирают, потому что они снимают листья руками и сушат их на солнце, и так сухими их едят индейцы, но не заглатывая их; они только смакуют запах и глотают сок. О том, какую пользу и силу таит в себе кука, можно заключить из того, что индейцы, которые едят ее, проявляют больше силы и больше предрасположенности к труду; и множество раз, удовлетворенные ею, они трудятся целый день без еды. Кука предохраняет тело от многих заболеваний, и наши враги пользуются ею, растирая в порошок, чтобы предупреждать и залечивать воспалившиеся язвы, чтобы укреплять переломанные кости, чтобы снимать озноб тела или предупреждать его появление, чтобы лечить гниющие язвы, полные червей. Среди других целебных свойств куки называют ее полезность для зубов». Восхищенное описание продолжается еще на нескольких страницах, при этом ни разу не упоминаются наркотические свойства куки, что заставляет подозревать славного отца Бласа Валеру в особых пристрастиях к этому «полезному» растению, выращивавшемуся древними инками.

Впрочем, как показывают современные исследования, чудодейственное «придающее силы» воздействие коки заключается в довольно простом механизме: особые вещества, содержащиеся в листьях этого растения, попросту блокируют определенные центры в головном мозге и те перестают принимать сигналы об усталости и голоде. В результате, желудок и кишечник перестают работать, а мышцы и системы организма изнашиваются до предела. Но кто же об этом знал во времена инков!

Таинственный город прямо под облаками, в горах Перу, был открыт сравнительно недавно – 24 июля 1911 года. Эта находка сделала знаменитым американского архитектора Хайрама Бингама. Хотя, если стремиться к точности, следует признать, что местные жители давно знали об этом городе, но только в 1911 году они рассказали об этом приезжему американцу. С тех пор экспедиции, в том числе и из Йельского университета, последовали одна за другой. Политический, военный, религиозный и экономический центр, получивший название Мачу-Пикчу, был возведен инками в XV веке на высоте 2450 м над долиной реки Урубамба, в какой-то сотне километров (112 км по железной дороге или 75 км пешком) к северо-западу от Куско. Надо заметить, что в последние годы на территории центральной части города обнаружены предметы, датируемые 1325 годом.

Для возведения Мачу-Пикчу было использовано пространство в горной цепи гранитных отложений таким образом, что святилище оказалось идеально вписанным в рельеф между наиболее важными для инков природными объектами. Как писал археолог Нуньес-Хименес, «строители, которые задумали и возвели Мачу-Пикчу, продемонстрировали высокое искусство достигать единства архитектурных сооружений с окружающей их природой. На Мачу-Пикчу горы и дворцы сливаются в единое целое, как русло реки с ее водами или ствол дерева – с листвой и ветвями. Заостренные зубцы, венчающие остроконечный комплекс Интиуатаны – главной крепостной башни, кажутся частью самой горы, сливаясь в перспективе с конической вершиной Вайна-Пикчу, которая служит их основанием. Каменные террасы спрофилированы в строгом соответствии с изгибами крутых, почти отвесных скал, а тысячелетние камни возведенных индейцами стен оставляют такое чувство, будто они – органическая часть этих гор.

Естественный ландшафт и архитектура Мачу-Пикчу неотделимы друг от друга, составляя гармоничное единство. Могучее в своей первозданности величие остроконечных горных пиков, возвышающихся как гигантские башни или пагоды, придает эстетическому началу идеи возведения этой крепости исключительную ценность».

Вряд ли может быть случайным тот факт, что Мачу Пикчу находится в окружении священных гор. Ближе всего к нему расположены уже упоминавшиеся any Вайна-Пикчу на севере и Пикчу («Высокая гора») на юге. На востоке находятся горы Ианантин («Черная гора») и Путукуси, на западе – Вискачани и другие. К дальним горам относятся «священные горы»: any Салкантай, Пумасильо и Вероника. Ученые отмечают, что строительство в подобных условиях могло осуществиться лишь благодаря глубоким знаниям топографии, геологии, экологии и астрономии.

Откуда же появилось название Мачу-Пикчу? Сохранилось свидетельство Диего Родригеса де Фигероа, который писал: «Эту ночь я провел у подножья заснеженной горы в опустевшем селении Кондормарки, где раньше был мост через реку Виткос, ведущий в Тамбо и Пичо, являющиеся мирными странами». Из этого свидетельства следует, что подлинное имя Мачу-Пикчу – Пичо или Пикчу мирная страна, что означает «священный город». Видимо, это был центр наподобие других инкских городов– Пачакамака на побережье и Ракчи на высокогорном плато, где внутри городской черты имелись специальные дома для паломников.

Надо заметить, что стратегически это место было выбрано настолько удачно, что испанцам сюда добраться так и не удалось. Как писал перуанский исследователь Педро Такка Чунга, Мачу-Пикчу мог бы считаться символом андского сопротивления, укрытым в священных горах Any. Как бы то ни было, величественный город инков продолжает хранить немало загадок и тайн.

Илл. 113. Город, летящий над облаками

Благодаря особенностям архитектуры этот городской центр иногда называют крепостью. С востока его защищает мощная стена, которая тянется вплоть до террас. Собственно городская часть также укреплена. Как считают ученые, подобные сооружения не всегда свидетельствуют об их оборонительном назначении, но в данном случае нет сомнений в том, что Мачу-Пикчу был готов к нашествию врагов. Совершенно очевидно, что Мачу-Пикчу обеспечивал полный контроль над окрестными группами митимае, входившими на правах подчинения в империю инков: чачапойя, каньяри, пиро и мачигенга.

Илл. 114. План города Мачу-Пикчу

Илл. 115. Город был одновременно и хорошо укрепленной крепостью

Если посмотреть на город с высоты «сверхптичьего» полета, то он напоминает устремленную на север, к солнцу, птицу. Весь комплекс имеет вытянутую планировку, ориентированную по оси юг-север, и поделен на две отчетливые части: городскую (север) и сельскую (юг). Городской сектор имеет дополнительные укрепления и, в свою очередь, также поделен на две части. В профанную часть входят дома, дворы и лестницы. На языке кечуа это могло называться хурин — «низ». К сакральной части относились храмовые и священные постройки. Эта часть могла называться ханан — «верх». Эта семантическая оппозиция у инков носила не столько архитектурное, сколько социальное значение. Внутри городского сектора «сакральная» часть расположена ближе к югу. Сельская половина включает в себя пространство хозяйственной деятельности, куда входят, прежде всего, ирригационные террасы для земледелия.

Илл. 116. Мачу-Пикчу – величественное сооружение инков на вершинах гор. Вид на город сквозь так называемые «Ворота Змей», или Амарус

Примечательно, что «священное пространство» инков находило воплощение и в архитектурном внутригородском воплощении. Так, священные горы или священные направления были представлены в соответствующих кварталах, только, естественно, в меньшем размере – наподобие макета, копирующего форму оригинала. Самые важные копии воздвигались на специальных, опять же священных, платформах.

Илл. 117. Два водяных зеркала для производимых жрецами-астрономами Тиуанако наблюдений за звездным небом и солнечными затмениями

Эта священная сущность, связанная с членением мира или направлением, как и ее воплощение, называлась any. Any служило и для обозначения инструментов научных наблюдений. К таким инструментам относились овальные водяные зеркала коча, использовавшиеся для наблюдения за движением звездного неба. Водяное зеркало, размерами 0,92 × 0,62 м, позволяло наблюдать за основными светилами и в светлые ночи отчетливо отслеживать перемещение созвездий, например Южного Креста, или Лама-Нануи. Удобно было следить и за Луной – в полнолуния и особенно в дни наступления и окончания новолуния. Кроме того, водяное зеркало незаменимо для наблюдения за лунными и солнечными затмениями. Дело в том, что отслеживание солнечного затмения по его отражению в воде позволяло спасти глаза от яркого излучения и проводить это время комфортно, не задирая голову кверху. Другим астрометрическим инструментом считается интиуатана — каменный монолит-гномон, служивший для слежения за движением Солнца, Луны и прочих небесных объектов.

С изучением звездного неба связывают и Храм Солнца, расположенный в юго-восточной части города. По своей конструкции он напоминал обсерваторию, поскольку был построен в виде круглой открытой сверху башни. По всей видимости, этот храм играл роль и обсерватории, и святилища, поскольку посредине его оказался отполированный каменный блок, служивший, скорее всего, алтарем. Но на этом тайны Храма Солнца не кончались: внизу, под храмом, была обнаружена естественная пещера, которую, как оказалось, использовали в качестве места погребения правителей этого высокогорного города. Погребения же простых общинников располагались в непосредственной близости от их жилья.

Илл. 118. Интиуатана, или «Камень, к которому привязано солнце», – один из наиболее загадочных монументов в Мачу-Пикчу. Камень выполнял роль своеобразного гномона для наблюдений за календарными изменениями положения солнца

Илл. 119. Круглое здание в юго-восточной части Мачу-Пикчу названо археологами «Храмом Солнца», а также «обсерваторией». Крыши у сооружения, по всей видимости, никогда не было, а внутри находится отшлифованный каменный блок, выполнявший роль алтаря

Городская планировка, как уже отмечалась, идеально приспособлена к сложному горному рельефу. Однако внутренняя схема состоит из сети параллельных и перпендикулярных улиц, с небольшими отклонениями на уровне целых кварталов. Именно эта особенность и позволяет отчетливо представить себе, каким образом складывался этот религиозно-административный центр. Кварталы особенно ясно выделяются в жилой части города.

В определенном смысле можно провести аналогии между Мачу-Пикчу и Теотиуаканом: линейная организация пространства, Храм Солнца на пещере с погребениями, концентрация научных знаний и передовых навыков в хозяйственной деятельности – все те элементы, которые характеризуют протогородские центры как носителей и воплотителей наиболее прогрессивной для своего времени модели мира.

Искусство обработки камня строителей Мачу-Пикчу было столь совершенно, что долгое время трудно было поверить в то, что город возводили обычные инки. Огромные глыбы приходилось перевозить от каменоломен на достаточно большие расстояния, используя не только мускульную силу, но и хитрость человека. Камни спускали по мокрым глиняным склонам. Иногда использовали приспособления наподобие саней или же волокли по бревнам. Затем камни обрабатывали и шлифовали. Последние исследования показали, что каменщику требовалось до полутора часов, чтобы при помощи своих инструментов обработать шесть плоскостей каменного блока размерами 25 × 25 × 0 см. При этом подгоняли их друг к другу так, что и сейчас в щели стыков невозможно протиснуть даже лезвие ножа. Цементирующие средства при этом не использовались, правда, в стыкующихся плоскостях делались специальные углубления. Подобная техника идеально обеспечивала устойчивость не только в случае наклона скалы до 40°, но и в случае землетрясений. При строительстве использовались естественные склоны, вдоль которых и укладывались камни. Об этом немало писали испанские хронисты, которые подметили, что индейцы наотрез отказывались подниматься на строительные леса при возведении христианских храмов и предпочитали следовать традиционным приемам.

В результате инкские постройки выглядят столь совершенными, что регулярно возникают легенды, приписывающие эти достижения или цивилизации гигантов, заселявших эти земли до появления человечества, или, в более современной версии, инопланетянам. По мнению Фергюсона, руины Мачу-Пикчу «обладают совершенством, которого не смогли достичь ни греки, ни римляне, ни европейские зодчие средневековья».

Под контролем Мачу-Пикчу находился доступ в богатые тропические и субтропические районы Чинчайсуйю. В районе Инуга, на высоте от 500 до 3500 м, выращивались тыквы, медицинские растения, фрукты, кока и добывались цветные перья. Кока использовалась в качестве стимулятора, лекарства и психоделика. Перья нужны были для ритуальных целей. В районе Кечуа, на высоте от 2500 до 3500 м, выращивался картофель, корнеплоды и маис. Склоны гор выше 3500 м использовались в качестве пастбищ лам, альпак и викуней. Кроме того, здесь добывались ценные металлы.

Любопытный документ XVI века под названием «Посещение долины Йукай» свидетельствует о том, что расположенные в районе Мачу-Пикчу долины и находившиеся в них селения являлись царской собственностью и принадлежали Пачакути Инке Иупанки.

Существует странное представление о том, что в древности, и особенно в Америке, города появлялись ниоткуда и существовали как бы сами по себе. Безусловно, это добавляло древним цивилизациям таинственности и открывало неограниченные возможности для бесконечных выдумок на тему инопланетян и прочих помощников недалекого человечества. Однако, как правило, дело обстояло совсем иначе. Города возникали в уже обжитых сельскими жителями районах и обрастали собственным хозяйством и экономическими связями. Не стал исключением и Мачу-Пикчу. И для лучшего понимания роли этого города в жизни государства инков в 1986 году были начаты комплексные археологические исследования.

В течение пяти лет на площади около 8000 га были открыты еще около 40 археологических памятников, среди которых селения, террасы, церемониальные центры, дороги и могильники. От города вниз по склонам спускались мощеные дороги, составлявшие разветвленную коммуникационную сеть, соединявшую не только города, но и хозяйственные зоны. Дорога, отходившая от северной оконечности города, вела в сторону Вайна-Пикчу. Великолепная дорога в Интипунку спускалась от any Мачу-Пикчу в верхнюю часть долины. Все дороги были ориентированы, как и сам город, по странам света. Однако внизу они вливались в «главную дорогу», имевшую государственное значение. Археологами были обнаружены следы мостов и тоннелей, что свидетельствует о высокой технике дорожного строительства, существовавшей у инков. Одна из дорог вела на запад к горе Апу-Вискчани, которая использовалась как ориентир относительно Интиуатаны, имея привязки-ориентиры, связанные с зимним солнцестоянием.

Илл. 120. Древний город продолжает жить

Вдоль дороги, ведущей к Интипунку, было раскопано поселение Покес, датировавшееся 1200 годом, то есть существовавшее еще до инков. Далее, в глубине долины в одной из скальных ниш археологи обнаружили наскальные росписи, выполненные красителем на основе оксида железа. Всего их было 17, и изображали они силуэты лам и альпак. Самое странное в этом то, что эти места до сих пор считались малопосещаемыми и совсем не характерными для этих животных.

На склонах Вайна-Пикчу и Интипунку была сделана одна из самых значительных находок – довольно большое поселение с прямоугольными и круглыми постройками из камня или сырцового кирпича, выстроенными вокруг площадей или дворов. Высота этих зданий не превышала полутора метров. Здесь был найден характерный инкский сосуд и множество битой керамики. В непосредственной близости от построек находились захоронения. Археологи предположили, что это селение могло случить в качестве своеобразного «опорного пункта» инков.

Все еще следуя вдоль мощеной дороги склонов Вайна-Пикчу, напротив «Большой пещеры», или Храма Луны, располагались земледельческие террасы. На 100 метров ниже находилось двухэтажное встроенное в скальную нишу здание, в котором удалось обнаружить множество обработанных каменных блоков. Складывается впечатление, что строительство этого любопытного здания так и не было завершено, как остались недостроенными и многие другие сооружения, расположенные вдоль все той же дороги: храмы, платформы, террасы, водосборники, защитные сооружения. Другим уникальным памятником инков в районе Мачу-Пикчу считается прямоугольная замкнутая постройка, возведенная на скальной породе, со входом в виде арки, опирающейся на изящно обработанные двойные столбы. Длина стены, ориентированной на северо-запад, составляла 100 м. Сооружение имело две трапециевидные ниши высотой 1,70 м, через которые можно было вести наблюдение за появлением солнца в двух специальных отверстиях и вершиной Апу-Ианатин.

Все эти объекты были соединены дорогами. Остается лишь с грустью констатировать, что обстоятельства, а точнее, появление испанцев остановило развитие прилегающей к Мачу-Пикчу территории инков в самый интересный момент взлета цивилизации. А древний город, похожий на раскинувшую крылья птицу, так и продолжает лететь над облаками. Лететь в никуда…