Феноменом последних лет стал резкий рост массовых протестных выступлений в разных странах мира. На смену череде «оранжевых революций» пришли «революции 2.0», отличительная черта которых — ключевая роль Интернета и социальных сетей. «Арабская весна», «Occupy Wall Street», «Болотная площадь», лондонские погромы, Турция, Бразилия, Украина… — всюду мы видим на улицах молодежь и средний класс, требующий перемен. Одна из точек зрения на эти события — рост самосознания и желание молодых и активных участвовать в выборе пути развития своих стран и «демократический протест» против тирании и коррумпированных элит. При внимательном анализе политического, социального и культурного бэкграунда этих событий мы, тем не менее, видим иную картину.
Авторы этой книги, известные аналитики Изборского клуба, доказывают, что эти события не происходят «сами по себе», они происходят с активнейшим участием внешнего субъекта.
v 1.0 — создание файла
Феноменом последних лет стал резкий рост массовых протестных выступлений в разных странах мира. На смену череде «оранжевых революций» пришли «революции 2.0», отличительная черта которых — ключевая роль Интернета и социальных сетей. «Арабская весна», “Occupy Wall Street”, Болотная площадь, лондонские погромы, Турция, Бразилия, Украина… — всюду мы видим на улицах молодежь и средний класс, требующий перемен. Одна из точек зрения на эти события — рост самосознания и желание молодых и активных участвовать в выборе пути развития своих стран и «демократический протест» против тирании и коррумпированных элит. При внимательном анализе политического, социального и культурного бэкграунда этих событий мы, тем не менее, видим иную картину.
Авторы данного доклада выдвигают идею того, что эти события не происходят «сами по себе», они происходят с активнейшим участием
Исходя из этой основной гипотезы, которой придерживаются авторы настоящего доклада и обосновать которую призван нижеследующий анализ, данный субъект имеет сложную структуру, причем отдельные составные части этого субъекта имеют как совпадающие общие, так и специфические цели и задачи.
И в «цветных» революциях 1.0, и в «революциях социальных сетей» 2.0 легко различается заинтересованность и прямое участие государственных ведомств (прежде всего США). Кампании, позиционируемые как «ненасильственные» (несмотря на то, что в ряде стран они переходят в гражданские войны), и по выбору мишеней, и по своему результату вполне соответствуют определению
Вместе с тем, немалую роль в инициировании революций 2.0 и методологическом управлении ими играют и ряд наднациональных параполитических структур, интеллектуальных групп влияния, университетские центры и международные НКО, спонсируемые определенной группировкой олигархических фондов при прямом содействии статусных международных институтов. С другой стороны, есть и очевидные бенефициары «революций 2.0» в определенных сегментах транснационального бизнеса.
В целом, по мнению авторов доклада, этот субъект можно охарактеризовать как
Отметим, что:
1) Протестные движения имеют сходство как во внешних форматах, так и в идейных посылах.
2) Анализ этих идеологем выявляет их связь не только с актуальной политикой, но и с фундаментальными процессами смены цивилизационных ориентиров, начавшимися во второй половине XX века и касающимися вопросов моральных ценностей, культуры, религии и места человека в мире. Составные части мировоззренческого стереотипа протестных масс — анархизм, экологизм, пацифизм, защита гендерных меньшинств и примитивных культур, антиклерикализм, информационная прозрачность. Проповедуя эти рецепты полного освобождения от авторитетов (государственных, военных, религиозных), участники революций 2.0, хотя и считают себя освободителями народов, на практике реализуют программу узкого глобального круга экономических и культурных поработителей.
3) Ключевой механизм реализуемой мировой трансформации — Интернет и сетевые технологии. Интернет — и как инструмент, и как среда — формирует особый тип современного человека и влияет на его мировосприятие. Инфантильная идея переноса «сетевых правил игры» в реальную жизнь и политику — важнейшая часть новой протестной культуры.
4) «Двигатель перемен» — информационная сфера, где работают СМИ, НКО и разнообразные формы «горизонтальных» социальных связей. Часть из них напрямую связана с американскими или транснациональными курирующими институтами, часть возникает «снизу», но далее встраивается или используется профессиональными «игроками». Однако масса рядовых участников вовлечена в процесс бескорыстно и инициативно.
Исходя из этого, объектом исследования в данном докладе являются как сознательные акторы процесса (государственные структуры, наднациональные структуры, НКО), так и субстрат процесса (социальные группы, вовлеченные в эту активность с учетом их ценностей, жизненных и культурных ориентиров).
Это первая из главных особенностей доклада (своего рода научная новизна — если воспользоваться терминологией диссертационных научных советов): сопряженное, синтетическое рассмотрение содержания, методов, акторов современных информационных войн с глубокими изменениями, происходящими в социуме и в личности, в мировоззрении, в человеческой психике — в области мотиваций, восприятия, реакций, фобий, комплексов. Методы и технологии (компьютерные, сетевые, виртуальные) вызывают глубокие сдвиги в человеческой личности и в социуме. Эти трансформации учитываются акторами, которые постоянно совершенствуют средства и методы воздействия исходя из последовательного рефлексивного анализа их прямых результатов, косвенных последствий и степени эффективности; эти сдвиги в личности и социуме еще и сознательно программируются для целей манипулирования. Таким образом, субъекты и субстрат связывают постоянные связи взаимодействия, взаимной рефлексии, корректирующие воздействия.
Отсюда следует, что речь идет о высокотехнологичном современном управлении общественными процессами — не в лоб, не втупую, а с учетом сложных системных взаимодействий, прямых и обратных связей, нелинейного характера процессов.
Такой сопряженный подход к анализу исследуемого комплексного феномена, который авторы пытались реализовать в докладе, позволяет в практическом плане также поставить вопрос об адекватности ответов на актуальные вызовы, эффективности контрмер, их содержании, форме и степени технологичности. Во всяком случае, очевидно, что прямолинейные ответы, силовые решения, запретительный характер контрмер как минимум явно недостаточны, часто малоэффективны, а зачастую контрпродуктивны.
Далее. Как кибероперации, так и информационно-психологическая агрессия — лишь элемент непрерывно продолжающегося идеологического противоборства, в котором мишенями служат не только государства, но и цивилизации.
Речь идет о современном глобальном противоборстве. И две стороны этого противостояния не тождественны государствам (во всяком случае — не исчерпываются ими), и в то же время оно не сводится к борьбе сетей. Это скорее
Это второй принципиальный пункт доклада, претендующий на раскрытие остающегося часто в тени важнейшего, на взгляд авторов, аспекта содержания современного этапа информационно-идеологических войн.
2 марта 2011 года госсекретарь США Хиллари Клинтон открыто заявила: «Мы ведем информационную войну». Признания такого рода позволяют уже не только выдвигать аргументированные гипотезы о новых срезах геополитического противостояния и новых форматах войны между странами, но и однозначно считать это доказанным фактом. Однако на наш взгляд неправомерно сужать сферу современной идеологической борьбы, сводя ее лишь к традиционному противоборству держав. Есть все основания говорить о еще более фундаментальном феномене, а именно — о войне цивилизационных моделей, предлагаемых человечеству. То есть настоящая борьба разворачивается в ценностно-смысловой плоскости в самой предельной постановке вопроса (критерии добра и зла, понимание роли человека в мире и образ будущего). Это борьба за навязывание обществу в глобальном масштабе «единственно верного» миропорядка.
То есть речь идет, по мнению авторов, о
Отметим некоторые особенности «революций 2.0».
Основной побудительный мотив массовых протестов на поверхности является социальным (в узком смысле, то есть социально-экономическим).
Однако среди важнейших составляющих:
1. Антиклерикальный пафос протестного движения, причем направленный против основных традиционных религий — основополагающих в отношении традиционных морально-нравственных стандартов человечества. (В то же время представители племенных меньшинств с языческими или колдовскими культами являлись желанными гостями протестных лагерей.)
2. Активная включенность гендерного (феминистского и связанного с секс-меньшинствами) движения в протестную массу сочетается с нападками на политиков и общественных деятелей, отстаивающих традиционную (основанную на заповедях авраамических религий) систему ценностей.
3. Культивирование и пафос во многом извращенной версии прав человека.
4. Воинствующий экологизм.
Отметим, что агрессии подвергаются не только страны-изгои и их общества и элиты, но и здоровые части обществ самих стран-агрессоров. Поэтому сопротивление навязываемой цивилизационной парадигме следует строить, на наш взгляд, не только в рамках национальных стратегий и тактик противодействия, но и в рамках активизации усилий в международном плане. Исходя из такого понимания идеологического противостяния, ответ, который следует искать, готовить и предъявлять, должен иметь не только мобилизующий национальный характер, но и всемирное значение, направленность. Он должен быть рассчитан на широкий международный отклик, быть наступательным, программным, а не рефлексивным, предъявить всему миру позитивную альтернативу, собственную модель ценностей и образа будущего.
Понимание исторического смысла и значения этой борьбы предполагает не только комплекс мер «оборонительного» отстаивания суверенитета, но и создание конкурирующего — всеобъемлющего и универсального — «полюса смысла». Применительно к России это означает, что наша страна может и должна стать своего рода «маяком ценностей» для всех тех, кто выступает против навязываемого глобализационного миропорядка и желает отстоять свою цивилизационную независимость, для всех здоровых сил, отстаивающих веками и тысячелетиями проверенные базисные, традиционные основы существования социума и самого человека.
Третий принципиальный тезис доклада связан с историческими параллелями.
На наш взгляд, многое роднит происходящее (нынешний всплеск протестных движений) с событиями 1968–1969 годов:
— массовое вовлечение в протестную активность молодежи;
— отсутствие четких политически ориентированных идеологем (серьезных проработанных политических программ);
— протест против традиционной морали с культивированием антиэстетики, эпатажем;
— направленность на снятие сексуальных табу, растабуирование общества;
— экологизм, культ якобы девственной дикой природной среды, и противопоставление ее парадигме использования и преобразования природы для удовлетворения нужд человечества). Причем два последних пункта странным образом постоянно оказываются взаимосвязанными, и характер этой взаимосвязи очевидно имеет не случайный, а закономерный характер: где появляются защитники леса, протестующие против его вырубки, — там жди представителей секс-меньшинств; и наоборот;
— «удивительное совпадение»: тогда с переломными событиями 1968–1969 годов «совпала» активная деятельность Римского клуба и его производных, продвигавших идеи ресурсных пределов развития. Джон Холдрен в 1969 году в совместной статье с Полом Эрлихом заявил о необходимости
Учитывая эти параллели между нынешними событиями и событиями конца 60-х годов, можно смело утверждать, что последствия по своим масштабам могут быть сопоставимыми.
Тогда наивно-романтический спонтанный порыв и энергия молодежных бунтов были канализированы в построение потребительского общества, что в результате полностью изменило политическую повестку дня, а также идеологический и интеллектуальный ландшафт.
Но следует иметь в виду, что тогда этот слом происходил на фоне господства пусть и во многом подвергшегося эрозии, но все же еще цельного традиционно-консервативного мировоззрения большинства, господства нормальных ценностей и ориентиров развития, форм общежития, систем образования и культуры.
Однако прошедшие четыре десятилетия и смена поколений не прошли бесследно — общество уже в значительной степени изменено.
Четвертый принципиальный тезис нашего доклада — смена линии фронта в информационных и идеологических войнах.
В XX веке было модно противопоставлять концепты прогрессизма и традиционализма. Основания для этого противопоставления были — и значительные. В России это вылилось в «горячую» Гражданскую войну — общенациональную трагедию во всех смыслах. Это дает о себе знать и поныне — уже в качестве «холодной» гражданской войны, противостояния «красного» и «белого».
Сейчас, в начале XXI века, в рамках революций 2.0 вызов брошен и остаткам традиционализма (составляющим основу цивилизации, как мы ее знаем), и прогрессизму — ОДНОВРЕМЕННО.
В радикальной форме проповедуется отказ как от ценностей и норм, являющихся скрепами цивилизации и основой самой человеческой личности, так и от идей развития и прогресса.
Троянский конь продвигаемой концепции креативности и ее носителя — креативного класса (с его девиантными нормами, индивидуализмом и личностным эгоизмом, воинственным самопротивопоставлением традиционным ценностям, агрессивным противопоставлением себя большинству, культом успеха, а не истинных достижений) в действительности противостоит концепции созидания, остававшейся господствующей до сих пор, несмотря на тектонические пертурбации и социальные перевороты последних столетий.
А в социально-политическом и социально-экономическом плане постмодернистская, постиндустриальная идеология ведет к построению нового кастового общества — причем непосредственно в глобальном масштабе.
Поиск адекватных и активных ответов на данный девиационно-деградационный сценарий становится судьбоносной задачей.
Революции 2.0 вспыхивают все в новых и новых точках. В то же время с повестки дня не снимается, а лишь усугубляется фундаментальный кризис современной финансово-экономической парадигмы, который означает подрыв нынешней системы глобального господства, построенного на монополизации мирового долларового печатного станка и экспоненциального наращивания ничем не обеспеченной денежной массы и финансовых суррогатов для затыкания все углубляющихся долговых дыр. Банкротство этой системы неумолимо приближается. Поэтому есть все основания ожидать продолжения прежней практики в геополитике: произвольного провозглашения стран — непокорными (rogue), правительств — нелегитимными, политиков — тиранами, которые «должны уйти». Можно ожидать продолжения практики как информационно-технологических операций (кибервойны), так и информационно-психологических атак, и гражданских войн в случае «злостного неповиновения» — поскольку эта практика не встречает должного противодействия.
Что же мешает как правящим классам, так и населению государств, вовлекаемых в водоворот глобализационного передела, в игру без выигрыша, осознать тот факт, что навязываемая «единственно верная» мировая парадигма не несет миру ничего, кроме бедствий?
Мы усматриваем в этом парадоксе три причины. Во-первых, как кибероперации, так и информационно-психологическая агрессия (от единичных вбросов до массированных кампаний) — лишь элемент непрерывно продолжающегося идеологического противоборства, в котором мишенями служат не только государства, но и цивилизации. Это доказывается направленностью как перманентной пропаганды, так и атак (ударов): объектами «обработки» становятся политический класс, духовенство, научное сообщество, юстиция, пресса, профессиональные, социальные и этнические группы. Доминирование вышеназванных «единственно верных» формул создает эффект «критической массы лжи в пространстве», нарушающий способность отличать «свое» от «чужого». Во-вторых, так называемые общечеловеческие догмы лишь частично распознаются как вторжение в собственный мир (например, насаждение гендерных прав в православных и мусульманских странах), в то время как другие элементы той же догматики встречают позитивный отклик, поскольку созвучны ценностным установкам (свобода самовыражения, равенство, здоровье, комфорт). В-третьих, повсеместное распространение информационных технологий (интернетизация и «сетевизация»), особенно в «экономиках услуг», меняет не только потребительские стереотипы, но и само формирование и развитие человека.
Исходя из принципа «предупрежден — следовательно, вооружен», мы считаем необходимым: а) заполнить пробелы осмысления тех эпизодов истории ХХ века, когда постиндустриальная парадигма была внесена в мировую повестку дня, б) рассмотреть особенности и уязвимые места «общества сетевой культуры 2.0», в) внести важные дополнения в понимание субъекта и инструментария современного идеологического противоборства. Эта постановка задач соответствует подходу Изборского клуба (доклад «По ту сторону “красных” и “белых”»): описав борьбу двух идей в России, мы переходим к характеристике той системы взглядов, которым обе идеи противопоставлены; сделав вывод о необходимости единой концепции войны, мы переходим к детализации современного глобального противоборства — поскольку лишь получив представление о нем, мы сможем выстроить стратегию самозащиты и найти союзников в противостоянии врагу.
«Эпидемия» протестных движений, начавшаяся в январе 2011 года так называемой «арабской весной», имела существенные отличия от цепи «цветных революций» 1999–2005 годов. Во-первых, возгорание массового бунта не было обязательно приурочено к выборам; во-вторых, символика была не индивидуальной, а единой; в-третьих, вожди «революции социальных сетей» не сменили свергнутых «тиранов», а стали «калифами на час». Еще одним отличием «эпидемии революций» стало распространение массовых протестов не только в другие регионы третьего мира, но и в страны Запада. Это усиливало впечатление в мировом, особенно молодежном общественном мнении, что новый бренд революций — это спонтанное, «анонимное» выражение протеста, а не продукт единого внешнего замысла.
По масштабу, политическим и экономическим последствиям протестные кампании неравнозначны. В тех странах Ближнего Востока, где рухнули прежние режимы и воцарилась либо старая оппозиция, либо вооруженные группировки и племена, новая власть неустойчива, прибыльные отрасли потеряли инвестиции, резко снизились доходы государств и вместе с ними — ранее планировавшиеся проекты развития, а «долговая петля» усугубила внешнюю политическую и экономическую зависимость. Бунты в Афинах, Лондоне, Дублине, затем серия массовых кампаний под логотипами
В то же время, при всей неоднородности масштаба и эффекта, все вышеназванные протестные движения имеют общие признаки:
а) преобладание безработной молодежи и фрустрированного кризисом среднего класса в протестной массе,
б) беспрецедентно быстрое распространение,
в) использование организаторами социальных сетей, г) отсутствие иерархии («революция без вождей»),
д) вовлечение интеллектуалов-гуманитариев, иногда в качестве «знаменосцев» (Алаа аль-Асвани в Египте, Майкл Мур и Наоми Кляйн в США и др.),
е) интернационализация революционных брендов.
Мобилизующие стимулы массовой активности также универсальны; в медиасреде воспроизводятся сходные мифологемы, рассчитанные на трансляцию простых эмоций:
а) социальной зависти — версии о несметных богатствах лидера-мишени, его семьи, окружения и (или) правящей политической структуры;
б) отвращения — о поведении лидера-мишени, несовместимом с декларируемыми убеждениями и бытовой моралью;
в) презрения — о недостойной личной зависимости от родственников, спонсоров, о позорном бегстве с награбленным, о постыдной болезни;
г) этнорелигиозного гнева — о скрываемом происхождении лидера-мишени, о его зависимости от исторически и культурно враждебной общности или государства;
д) ненависти к опорным институтам режима («машине репрессий»).
Общие признаки имеет и семантическая (знаковая) сторона протестных действий:
а) сквозные символы, внушающие противнику угрозу неопределенностью (анонимностью) наступающей стороны и непредсказуемостью ее действий: маска Гая Фокса, знак вопроса вместо лица);
б) сквозной образ раскрепощения ранее длительно подавленных побуждений (гражданских, экспрессивно-личностных, сексуальных) — распускающийся цветок, вьющаяся лента (strip), мажорные цвета и образы, ассоциируемые с весной, расцветом;
в) статические и динамические эпатажные образы вызывающего и оскорбительного характера, выражающие презрение и отказ от подчинения;
г) образная семантика, «славящая» инструменты возбуждения, радикализации и массовой активности — слово EGYPT, составленное из логотипов IT-компаний;
д) сквозная сигнальная семантика — наименование движений по датировке первого успешного выступления (с созданием ореола мучеников вокруг пострадавших), названия акций и ритм их чередования.
Главы государств и правительств, ставшие объектом нового бунта, угадывают в его организации роль спецслужб мировых держав. Действительно, связи организаторов с внешними или наднациональными центрами влияния повсеместны, и это еще одна общая черта описываемых событий. Однако предпринимаемые в ответ административные меры чаще дают незначительный и временный эффект, поскольку новый бунт — нечто большее, чем просто цепь подрывных операций. Ставки «революции 2.0» выше, чем в обычной конкуренции держав и ведомств; они бросают вызов не лицам и структурам, а ценностям и смыслам, составляющим фундаменты цивилизаций. И следовательно, адекватный ответ на него может быть только системным, смыслозащищающим и смыслостроительным.
Основной побудительный мотив массовых протестов, часто переходящих в акции саботажа (остановка предприятий, перекрытие объектов транспорта) и уничтожение частного и государственного имущества, на поверхности является социальным: масса заряжена ощущением несправедливости, которую, по ее ощущению, творят власть имущие (государство и «приближенный к нему» бизнес).
При этом протест против несправедливости в движениях, организуемых через социальные сети, сочетается с отрицанием любой иерархии: «принуждению сверху» противопоставляется
Антиклерикальный пафос протестного движения лишь частично связан с социальным мотивом: мишенями акций могли быть не только уличенные в аморальности иерархи, но и любое духовенство, почитающее заповеди и лояльное власти (следовательно, «косное»). В то же время представители племенных меньшинств с языческими или колдовскими культами были желанными гостями протестных лагерей.
Активная включенность гендерного (феминистского и ЛГБТ) движения в протестную массу сочетается с нападками на политиков и публицистов, отстаивающих традиционную (основанную на заповедях авраамических религий) систему ценностей.
Мотив защиты окружающей среды присутствует даже в тех случаях, когда проекты, инициированные «режимом», служат созданию социальных благ (рабочие места, транспорт, обеспечение электроэнергией). Экологическая по риторике и антииндустриальная по существу протестная мотивация служит триггером саботажа инфраструктурных проектов в столь разных странах, как Великобритания (проект Второго транспортного коридора), Канада и США (нефтепровод Keystone XL), Италия (железная дорога Лион — Турин), Израиль (железная дорога Иерусалим — Эйлат, дублер Суэцкого канала), Мьянма (Бирмано-Китайский нефтепровод), Индия (Куданкуламская АЭС). Экологические лозунги часто сочетаются с защитой прав этносов и субкультур, традиционный быт которых «уничтожается» промышленным освоением территорий. Противопоставление локальных предрассудков общественным интересам подается как в левой (самоуправленческой), так и в правой (мелкособственнической) идеологической упаковке.
Повсеместная претензия протестной массы к правительствам — ограничение доступа к информации или ее сокрытие (цензура).
Взаимоотношения протестных движений с элитами проявляется как в целях, декларируемых демонстрантами, так и в их связях с политическими структурами. В одних странах Ближнего Востока «революционные аппетиты» ограничивались смещением правительств (Иордания, Марокко), в других свержение правителя сопровождалось демонтажом правящей партии и остракизмом (поношением) связанных с ней бизнес-элит, в третьих случаях преследовалась цель полного слома политико-экономической модели, с опорой на этнорегиональные и племенные субструктуры (Ливия, Сирия). К третьему варианту близки чаяния оппозиционных групп в среднеазиатских странах бывшего СССР с авторитарным правлением.
В странах Запада потенциал протестной массы усиливается неформальными связями с частью истеблишмента и вовлечением общественных структур и ассоциаций. Аналогичные связи мобилизуются новой оппозицией в Восточной Европе и реформированных по европейской модели странах бывшего СССР.
Общим предметом нападок становятся правоохранители — как отдельные службы (внутренняя разведка МВД в Египте) и как сословие в целом. В ответ силовые структуры в ряде стран мобилизуются, привлекая консервативные партии и СМИ и апеллируя к опыту усмирительных операций. Протестное движение, в свою очередь, перетягивает к себе силовиков, особенно пострадавших в ходе таких операций («Революционные офицеры» в Египте, «Ветераны за
Вовлечение элит и контр-элит в информационно-психологическое противостояние создает внешнее впечатление «бесконтрольности» процесса: возникновение бренда
Освещение протестных движений в мировых СМИ также имеет определенные закономерности:
1) Формирование «лобби революций». Моральная поддержка массовых протестных движений в странах третьего мира в контексте критики «авторитарных режимов», наряду с сочувственным освещением массовых протестов и оправданием их разрушительных эксцессов обеспечивается а) мейнстримными изданиями со сложившейся леволиберальной репутацией (CNN в США,
2) Зависимость от транснациональных фондов, квазигосударственных интеллектуальных центров, НПО и квази-НПО. Позиция ряда мейнстримных печатных и сетевых СМИ выражает установки института, с которым существуют давние отношения партнерства:
3) Остракизм «охранителей». Консервативные, праволиберальные и праволибертарианские издания, не одобряющие протестные инициативы и их месседжи, становятся объектом порицания (как «пособников режима»), высмеивания или пародирования.
4) Участие журналистов в протестном движении при попустительстве издателей, вопреки международному праву и профессиональным хартиям. Журналист-жертва идолизируется (в случае смерти) или получает мощный карьерный лифт.
5) «Сетевой шлейф». Размножение блогов, транслирующих месседжи и бренды протестных движений и одновременно пропагандирующих социальные сети и средства передачи текстовой и зрительной информации вместе с брендами их производителей.
6) Новый феномен, наблюдаемый с осени 2011 года, — беспрецедентные конфликты в мейнстримном медиасообществе, вовлекающие часть политической элиты в кампании травли «недостаточно лояльных» бизнес-групп (дело Мердока).
7) Еще один новый феномен — участие мейнстримных СМИ в системных (не частных) разоблачениях военно-политических и разведывательных ведомств в контексте противостояния глобальных групп финансового влияния и представляющих их интересы параполитических структур.
Термин «анархизм» звучит в современной риторике массовых протестов как позитивный ярлык, а ряд дружественных веб-ресурсов (в частности, IRevolution), считают должным просвещение адептов в области истории этого направления.
Предметом спора К. Маркса и М.А. Бакунина была идентификация революционного класса: в отличие от Маркса, теоретик русского анархизма видел полезное активное начало не в наемных работниках крупной индустрии (пролетариате), а в босяках (люмпен-пролетариате, сословии вне закона).
Кредо состоит в отрицании любой иерархии, принуждения как такового, имущественных прав, семейных ценностей (апологетика свободной любви без ответственности перед потомством). Общественный идеал связан с демонтажом как любых институтов, так и достижений науки, культуры, богословия, и сводится к первобытнообщинным формам коллективной жизни в заведомо благоприятных природных или «тепличных» условиях.
Новейший анархизм воспроизводит тезисы идеологов прежних поколений в экстремальной форме. Так, российский портал OpenSpace.ru излагал императив абсолютной культурной революции в форме, предложенной супрематистом Казимиром Малевичем: он призывал советское правительство не защищать коллекции старого искусства, ибо их разрушение «откроет путь настоящему, живому искусству»: «Сжегши мертвеца, получаем один грамм порошку, следовательно, на одной аптечной полке могут поместиться тысячи кладбищ».
Практическое следование таким заветам можно было наблюдать при разграблении национальных музеев в Ираке, Киргизии, Ливии, Египте, Мали, осквернении святынь в Ливии и Сирии. В странах Запада и бывшего СССР флешмобы, перформансы, художественные инсталляции новейших анархистов по форме являются эпатажными (провокационными), по содержанию — смыслоразрушающими акциями: это не просто «пощечины общественному вкусу», а целенаправленный выбор сакральных объектов и способов их речевого и образного осквернения.
Еще один элемент, обычно эвфемистически обозначаемый как «антипрогибиционизм»[2], в протестной практике сводится к свободе употребления наркотиков. Анархическая по форме и культурному сопровождению революция 1968 года «захватывала улицу» уже после распространения синтетической культуры New Age с «плацдарма» в Калифорнии и с «экспериментальными площадками» в Мексике.
Средства отрешения от действительности, позаимствованные у первобытных народов, преподносятся как катализатор свободного творчества, но в массовом применении служат не для активизации творческого воображения, а для релаксирующей эйфории с обильными фантазиями, создающими трехмерный параллельный мир. Грибной дурман уместно рассматривать в качестве прообраза виртуальных игровых пространств.
Символ «пасифик», обычно ассоциируемый с наркокультурой, был логотипом Кампании за ядерное разоружение (Campaign for Nuclear Disarmament), лондонской организации — предшественника американских «новых левых».
История «новых левых» умещается в период 1956– 68 годов (подавление мятежей в Венгрии и ЧССР советскими войсками; военные кампании США в Корее и Вьетнаме). Центральная площадка в США — Калифорнийский университет (Беркли), где преподает выходец из Франкфуртской школы Герберт Маркузе (в 1943–45 гг. сотрудник Управления стратегических служб, в 1945–1951 гг. — руководитель Европейского офиса Госдепа США).
1956 год — также дата старта Пагуошского движения, которое, по оценке главного редактора
История движения, которое соучредитель Конгресса за культурную свободу Джон Дьюи называл «гуманизмом», а Бертран Рассел — «рационализмом», включает выход в свет двух культовых философских трудов: «Авторитарная личность» Т. Адорно и Э. Брунсвик и «Происхождение тоталитаризма» Ханны Арендт. Их ключевой месседж — отрицание авторитаризма независимо от идей, лежащих в его основе, в том числе проведение параллели Сталин — Гитлер, входящей в современную аксиоматику международного правозащитного движения.
Суть найденного Расселом подхода к советскому руководству и лично к Н.С. Хрущеву (то есть суть идеологической конвергенции, положенной в основу «просачивания в доверие») —
Роль
Первоисточник формулы «мир, где уважаются человеческие права меньшинств, а все прочие могут жить достойной жизнью» — устав Международного гуманистического и этического союза (IHEU), который в 1952 году учредил сэр Джулиан Хаксли, ранее (1937–44 гг.) вице-президент Британского евгенического общества.
Центральной идеей Дж. Хаксли, как и всего дарвиновского направления естествоиспытателей, было сохранение исчезающих видов; как атеист, он экстраполировал подход к биологическому миру на человеческое общество. Однако права «всех прочих жить достойной жизнью» Хаксли не признавал, оправдывая избавление от «балласта» по социальному признаку:
Защита прав притесняемых этнических и конфессиональных меньшинств служила универсальным поводом для геополитических операций Британской империи на протяжении XIX века, в том числе в Индии, на Кавказе и Балканах, с поддержкой религиозных сект, сочетающих ревизию монотеистических религий с терроризмом.
Создание в США Комитета порабощенных народов (1959) совпадает по времени с выделением администрацией Д. Эйзенхауэра дополнительных средств на изучение проблемы народонаселения. Поддержка движений за права примитивных коренных народов (индигенизма) и пропаганда консервации (сохранения в дикости) архаических культур систематически осуществляется Всемирным фондом дикой природы (WWF), наследующим эту «озабоченность» от своего предшественника — Международного союза за консервацию природы (IUCN), который возглавлял тот же Джулиан Хаксли.
Уместно рассматривать в этом же контексте сецессионистское[3] проектирование Организации непредставленных народов (UNPO), созданной в 1991 по инициативе Михаэля ван Вальта ван ден Прага — личного секретаря Далай-ламы XIV. Участие в руководстве UNPO одновременно «правых» аристократов, потомков Габсбургов, и левых активистов-антипрогибиционистов закономерно как идеологически, так и экономически (непризнанные государства — традиционные узлы контрабанды, в том числе наркотиков).
Габсбурговская идея «Европы регионов» («Соединенных Штатов Европы») в постиндустриальный период утрачивает функцию раздела континента для удобства корпораций, зато созвучна целеполаганию разрушения ЕС как полюса многополярного мира. Организационное оружие, созданное для дезинтеграции СССР, Турции и в перспективе Китая, востребовано в период кризиса евро и центробежных тенденций в ЕС.
Предназначение такого сецессионизма видно по результату: вступившие в UNPO народы, добившись свободы от «диктаторов», как правило, не смогли создать состоятельных государств, а по уровню жизни представленный в ней Сомалиленд — пример предельной нищеты даже по меркам Африки. Соблазны самоопределения оборачиваются этноцидом, замалчиваемым мировым медиа-официозом (летом 2011 г. число жертв межплеменного конфликта в Сомали на два порядка превышало жертвы с обеих сторон в Сирии, но это были «невидимые миру слезы»).
Гендерное движение, с конца XIX века входящее состав ной частью в идеологию «европейских левых», получает стимул к развитию после Второй мировой войны. Непосредственное участие Б. Рассела и Дж. Хаксли в законодательном отстаивании прав сексуальных меньшинств рассматривается нами как наследие той же дарвиновской линии, ранее представленной Джереми Бентэмом и Фрэнсисом Плейсом. Фактически защита прав гомосексуалов, как и приоритет меньшинств над большинством, внесена в глобальный дискурс чиновниками имперского колониального аппарата (Дж. Бентэм, как и Т. Мальтус, работал в Британской Ост-Индской компании).
В США движение за права женщин первоначально было частью рабочего движения и не противоречило семейным ценностям. С торжеством постиндустриальной парадигмы гражданские права женщин окончательно перерождаются в право на самостоятельность от мужчины, притом преимущественно в так называемое «право на выбор», подразумевающее право на аборт. Установка “pro-choice” с времен «революции 1968 года» становится фирменным знаком принадлежности к Демпартии США, а в Европе — составной частью концепции толерантности. Ее навязывание другим цивилизациям становится предметом научных разработок, спонсируемых Rockefeller Foundation — в частности, в Columbia University.
С учреждением National Democratic Institute, International Republican Institute и их суперструктуры — National Endowment for Democracy (NED) в их составе выделяются феминистские структуры для «наставления» новых партий Восточной Европы. В Западной Европе эпатирует публику порнозвезда Илона Сталлер, избранная в парламент от Радикальной партии. Еще одна активистка из той же фракции, Эмма Боннино, становится главой комиссии ООН по правам человека (ныне — глава МИД Италии).
Спрос на феминизм как организационное оружие существенно возрастает в рамках реализации проекта «Большой Ближний Восток». К теме привлекается RAND Corporation, первоначально как соучредитель African First Ladies Initiative. В апреле 2005 года соруководитель совместного профильного проекта RAND и Wilson Center Халех Эсфандиари опубликовала в Foreign Policy Magazine статью под заголовком «Иранские женщины, пожалуйста, восстаньте». В декабре 2006 года она была арестована в Иране. Планетарная правозащитная истерика вокруг «беспечной» Эсфандиари (2007) подготовила аудиторию к принесению в жертву в Иране 24-летней Неды Агасолтан (август 2009 г.). Гибель Неды от руки снайпера с крыши, заснятая с близкого расстояния, становится прецедентом для массовых шоковых зрительных воздействий в ходе «арабской весны». В 2010 году Госдеп инициирует три профильные программы для женщин стран-мишеней — по созданию социальных сетей, распространению мобильных устройств и «содействию в планировании семьи».
Ведущим частным спонсором «гендерного дела» являются фонды семьи Рокфеллеров, их клиенты — Women’s Project and Production, Gay Men’s Health Crisis; National Black Child Development Institute; Planned Parenthood), а кроме того, Всемирный социальный форум, центральная дискуссионная площадка антиглобалистов (де факто преимущественно анархистов).
В рамках европейской концепции толерантности, как и в Демпартии США, приверженность pro-choice неразрывно сочетается с отстаиванием прав гомосексуалов на регистрацию брака и усыновление; прав женщин на экстраракорпоральное зачатие; легальность пересадки эмбриональных тканей. Общие знаменатели: а) «ревизия» семьи, б) сокращение рождаемости, в) продление жизни состоятельного класса.
Российская группа Pussy Riot в интервью после своей резонансной акции поясняла, что ее вдохновили не только неприязнь к «сговору власти и церкви», но также: «де Бовуар, с ее вторым полом; Панкхерст, с ее смелыми суфражистскими акциями; Файерстоун, с безумно прогрессивными репродуктивными технологиями; Спивак и Хукс, с их постколониальным феминизмом; Миллет; Брайдотти, с ее проектом номадизма; Батлер, с ее идеей подрывной пародии», а также «подвиги» египтянки Асмы Махфуз.
Таким образом, современный феминизм и пропаганда ЛГБТ «по определению» подразумевают друг друга в постмодернистском мейнстриме. А «преодоление дискриминации», впрочем, на практике подразумевает не только оправдание, но и идолизацию форм совместной жизни, не обеспечивающих продолжения рода.
Отсутствие в русском языке общепринятого аналога термину environmentalism[4], обозначающего не науку, а мировоззрение, затрудняет понимание глобальных политических процессов на уровне не только массового сознания, но и профессиональных сообществ, включая дипломатический корпус.
Даниэль Кон-Бендит, культовая фигура революции 1968 года, ныне сопредседатель фракции зеленых Европарламента, на встрече в московском клубе ОГИ (2005) подтвердил, что «зеленое движение» руководствуется не отдельными приоритетами или запросами населения, а
Приравнивание прав человека к правам животных, а затем и обоснование приоритетности прав животных над правами человека — плод совместных инициатив принца Голландского Бернарда (он же — основатель Бильдербергского клуба) и принца Филиппа Эдинбургского, родоначальников Всемирного фонда дикой природы (WWF).
Программными разработками этого направления считаются книга Рэчел Карсон «Тихая весна» (1962), книга П. Эрлиха «Бомба народонаселения» (1968) и доклад Римского клуба «Пределы роста» (1972). Д. Кон-Бендит также ставил в этот ряд книгу «Прощание с пролетариатом» Андре Горца, сделавшего вывод об исчезновении пролетариата на Западе и о превращении «противоречия между человеком и дикой природой» в главное противоречие общества.
Интеграция экологической риторики в анархическое движение 1960-х годов обычно ассоциируется с применением атомной бомбы в Японии, испытаниями на атолле Бикини и применением напалма во Вьетнаме. Фактически экспансии «зеленых ценностей» предшествует интеграция ориентальных (джайнизм, махаянический буддизм) и оккультных мировоззренческих элементов в философское мышление Запада. Проводниками этого процесса выступают философские наставники семьи Маунтбаттен, в частности К.Г. Юнг и Л. ван дер Пост, а затем — осмысление опыта вьетнамского противостояния (католики-южане против буддистов-северян) стратегами разведслужб США, близкими к семье Рокфеллеров (У. Ростоу, Макджордж Банди), и заключение ими особых отношений с Далай-ламой XIV.
Учреждение Проблемного комитета по народонаселению, публикация соответствующего доклада Национальной Академии наук США, создание Комитета по кризису народонаселения (Population Crisis Committee) — все эти инициативы связаны с именами членов семьи Рокфеллеров и спонсируемого ими Population Council, основанного в 1940 году президентом Американского общества евгеники Фредериком Осборном.
Римский клуб, вовлекающий ученых и дипломатов Запада и социалистической системы (в контексте «теории конвергенции»), проводит учредительную конференцию в революционном 1968 году в Белладжио — европейском имении Рокфеллеров. Этим же годом датируется изречение Осборна: «Вероятнее всего, евгенические цели будут достигнуты не под именем евгеники, а под каким-то другим именем».
Доклад Римского клуба «Пределы роста», разработанный в контексте той же «теории конвергенции» (как и Пагуошское движение), сводит воедино проблемы природы и народонаселения, формулируя постулат об истощении ресурсов Земли на основании произвольно подобранных изысканий и построенных на них недоказанных гипотез.
Значение доклада «Пределы роста» мы рассматриваем в нескольких аспектах:
а)
б)
в)
На фоне финансового кризиса проекты альтернативной энергетики становятся разорительными, и в итоге уже к концу 2011 года статистика показывает не триумф ВИЭ, а рост доли угля в энергопродукции до 30,3 % при снижении доли АЭС до мизерных 4,88 % на фоне фукусимской паники. Одной из причин этой
Классический стереотип экологистской активности — саботаж общественно востребованных инфраструктурных проектов. Самым ярким примером в России мы считаем политически спровоцированную истерию вокруг Химкинского леса, с прямым вовлечением журналистов в протестную деятельность. Маркером крупномасштабной внешней манипуляции было активное вовлечение «профильных» международных организаций — Greenpeace, Transparency International и даже Bankwatch в связи с превращением похода в защиту леса в поход на «жирных котов», заинтересованных в прокладке магистрали. Другой самый свежий пример — локальные экологистские протесты в Турции, перешедшие в общенациональную кампанию неповиновения «диктаторскому» режиму, политические акции и массовые беспорядки.
Экологи-радикалы, освоившие стереотип саботажных акций, вплоть до покушений на чиновников и предпринимателей (в США существует термин «экотерроризм»), в своей массе не догадываются, что их деятельность является не маргинальной, а напротив, мейнстримной, и вполне созвучна утвержденной Саммитом народонаселения ООН (Рио 1992) глобальной повестке дня нового века (Agenda XXI).
Администрация Барака Обамы является самой «промальтузианенной» из всех американских руководств. Офис научно-технической политики Белого дома возглавляет Джон Холдрен, в 1969 году в совместной статье с Полом Эрлихом заявивший о необходимости
Облачение экологистов в тогу оппозиционеров и бескорыстных борцов является преднамеренным введением общественного мнения в заблуждение: это сообщество доминирует в глобальных структурах и пользуется беспримерными привилегиями.
Концепт информационного общества зарождается в том же контексте смены парадигмы развития — причем лоббисты этой смены и разработчики нового класса технологий совпадают институционально и персонально. Цифровые коммуникационные технологии выросли из военных научно-исследовательских центров США (Rome Laboratory, Augmentation Research Center Стэнфордского университета, Lawrence Livermore Laboratories, Berkley Labs, RAND Corp). Интернет является результатом адаптации военно-промышленного продукта — ARPANET. Ключевым лоббистом глобализации этого продукта в Сенате США был Альберт Гор — автор книги «Земля в равновесии», развивающей идеи доклада «Пределы роста».
Контуры «информационной эры» обозначались уже в книге З. Бжезинского «Америка в технотронном веке» (1968):
«Способность установить общественный и политический контроль над индивидом резко возрастет. Будет возможно подвергнуть каждого человека динамическому контролю, включая личные данные, касающиеся его здоровья и поведения». А.Д. Сахаров в книге «Мир через полвека» (1974) ожидал от информационной эры, напротив, максимальной свободы, предвкушая «создание всемирной информационной системы (ВИС), которая сделает доступным для каждого в любую минуту содержание любой книги, статьи, получение любой справки. В отличие от телевизора, ВИС будет предоставлять каждому максимальную свободу в выборе информации и
Таким образом, субъектный замысел стратегов информатизации и потребительский запрос части советской интеллигенции входят в резонанс. Успех Пагуошского процесса оценивается его вдохновителями, прежде всего по итогу «открытия» советского общества: ключевое слово поздней перестройки, «гласность», усилиями А.Н. Яковлева преобразуется в идола «информатизации». Соблазн «открытия общества» распространяется на широкий круг технической интеллигенции, что облегчает раскрытие оборонной информации; «в обмен» ввоз оргтехники становится привилегией внешнеторговых трестов и комсомольского аппарата.
Постперестройка 1990-х годов подводит итог соблазну «открытия общества» СССР: импортеры оргтехники конвертируют прибыль в капитал и влияние, а технический интеллект распавшейся страны становится объектом инвентаризации и найма по демпинговым расценкам через гранты Soros Foundation, т. е. «отмена ограничений» оборачивается, в марксистских терминах, максимальной эксплуатацией интеллектуального труда.
В 1993 году, с учреждением Transparency International, информационная эра оборачивается и против новых постсоветских владельцев: как и олигархи третьего мира, они становятся предметом разоблачений в отмывании денег и связях с оргпреступностью. Их застают врасплох, ибо они не могут документировать происхождение своих состояний.
Измерение субъективно оцениваемого уровня коррупции становится основанием для произвольного обозначения группы «государств, недостаточно борющихся с отмыванием денег» после профильной международной конференции в США (1998), на которой председательствует Альберт Гор. Вовлечение глобальных полицейских институтов в Financial Action Task Force (FATF), а также партнерство Transparency International со структурами «ненасильственного сопротивления» приближает исполнение прогноза З. Бжезинского.
Серия «ненасильственных революций» в Европе, ныне именуемых «революциями 1.0», осуществляется именно после накопления сведений, удобных для дискредитации глав государств-мишеней — начиная с Белграда. В свою очередь, серия революций социальных сетей (революций 2.0) запускается на том этапе, когда массовая антигосударственная активность может быть подкреплена эффективным вторжением в компьютерные системы стран-мишеней. Как теперь известно, программы киберопераций АНБ США вводились в действие с 2007 года, когда Джордж Буш подписал Акт о защите Америки, исключающий из определения «электронное наблюдение» любое прослушивание или просмотр личной информации иностранцев. Тогда же утверждена Национальная стратегия публичной дипломатии (исполнителями которой названы Госдеп, USAID, военное и разведывательное сообщества). И в тот же период любые меры государств по ограничению доступа своих граждан к интернет-контенту подвергались решительному осуждению как проявления «тирании».
После публичных признаний руководителей Госдепа и Пентагона в ведении информационной войны (февраль— май 2011) суждения о «спонтанности» революций 2.0 уже уместно было рассматривать не как экспертную ошибку, а как введение в заблуждение (deception). Тем не менее, медиа-мейнстрим и экспертное сообщество продолжали отрицать причастность «внешних сил», высмеивать «конспирологов» и одновременно пропагандировать IT-монополистов.
«Сама технология создала спецслужбам слишком большие соблазны для такого вторжения. И что самое странное, мы сами так легко поддались на предложение стать доносчиками на самих себя», — писал о социальных сетях колумнист Guardian Джонатан Фридланд после утечки программ АНБ в прессу. Фактически «легко поддались» не только граждане, но и национальные правительства, взявшие на себя обязательства (Окинавская хартия G8 и др.) обеспечить свободный доступ к Интернету.
Смена глобальной парадигмы развития с провозглашением постиндустриализма совпадает по времени с рядом инициатив в духовной сфере, затрагивающих:
а) отношения религиозных институтов и общества,
б) принципы церковной организации и отправления обрядов,
в) системы ценностей ведущих религий мира, отраженные в их заповедях,
г) концепции Божественного промысла и воздаяния в богословии,
д) границы и проблематику межцерковного диалога.
Период 1960–70-х годов в этой сфере знаменуется:
— возникновением синтетической квазирелигии New Age, сочетающей элементы восточных гностических верований, обрядов примитивных народов, оккультизма и «новых форм сознания», достигнутых в экспериментах с галлюциногенами;
— созданием культа Махатмы Ганди и трансплантацией махаянического буддизма в Калифорнию, по месту вышеназванных экспериментов;
— внедрением индуистских концепций ненасилия (ахимсы, позаимствованной из джайнизма) в афроамериканское движение за гражданские права; налаживанием диалога между северовьетнамскими буддистскими монахами, европейскими интеллектуалами и движением за гражданские права; превращение Далай-ламы XIV в культовую фигуру «антитоталитаризма»;
— II Ватиканским собором, «переосмысливающим» католические институты и мессу;
— в исламе — синтезом неосалафизма из элементов разнородных течений (как саудовского ваххабизма, так и пост-османского рационалистического ислама).
В этот период а) как «откорректированные» традиционные авраамические религии, так и секты мобилизуются для исполнения геополитических задач холодной войны — одновременно против СССР и КНР, б) коммунистические элиты подвергаются двойному расколу — размежевания маоизма и титоизма с ленинизмом, в т. ч. вследствие деградационной трансформации ленинизма (гуляш-коммунизм).
«Альфа и омега» антиклерикального (и одновременно антиэтатистского) целеполагания изложена во Втором гуманистическом манифесте:
«1. <…> Традиционные религии слишком часто проповедуют скорее зависимость, нежели независимость, послушание, нежели одобрение, страх, нежели свободу.
2. Обещания вечного спасения и устрашение вечным проклятием — одновременно иллюзорно и вредно, так как отвлекают людей от текущих забот. Некоторые формы политических доктрин функционируют как религии, отражая худшие черты ортодоксии и авторитаризма, особенно когда приносят индивидуумов на алтарь
9. Отделение церкви от государства и идеологии от государства являются императивом».
В других пунктах того же документа утверждается «гуманистическая» система ценностей, принципиально расходящаяся с основополагающими заповедями авраамических религий:
«3. Моральные ценности происходят от человеческого опыта.
6. Нетолерантные подходы, культивируемые ортодоксальными религиями и пуританскими культурами, неправомерно подавляют сексуальное поведение. Множество разновидностей сексуального познания не должны сами по себе считаться злом.
7. Человек должен располагать всеми правами — свободой речи и прессы, политической демократией, легальным правом на оппозицию правительству, честный суд, религиозную свободу, свободу ассоциаций, художественную, научную и культурную свободу. Это также означает право человека на достойную смерть,
Период после краха «железного занавеса» («бархатные революции» в Восточной Европе, распад СССР и СФРЮ) характеризуется:
— завершением «миссии» католицизма и ислама в противостоянии коммунизму;
— экспансией квазицерквей и новых сект в страны бывшего СССР;
— целенаправленным вовлечением всех авраамических религий в Agenda XXI (Межрелигиозный экологический саммит 1995 года в Лондоне);
— триумфом примитивных религий в африканских странах после формальной деколонизации и «народного» свержения режима апартеида в ЮАР;
— созданием протоструктур «единой религии» (Совет за парламент мировых религий, 1988; State of the World Forum, 1992);
— стартом кампании по изобличению педофилии в Римской католической церкви (при Иоанне Павле II), одновременно с инициативами «модернизации» от лица Фонда «За глобальную этику» Ханса Кюнга;
— систематической подготовкой ценностной трансформации («дерадикализации») ислама в государственных, университетских и частных научных центрах США, в особенности в Stanford University, George Mason University, Duke University, Tufts University, Harvard University, RAND Corp., Santa Fe Academy; привлечением реформаторов ислама к созданию новых «структур диалога», в частности Международного совета имамов и раввинов.
Период «революций 1.0 и 2.0» характеризуется:
— ключевой ролью Rockefeller Foundation в поддержке инициатив культурной трансформации (от религии до искусств);
— прямым сотрудничеством американских центров с британскими университетами и НКО (Колледж Св. Антония, Институт Ага Хана, Goldsmith College; Оксфордская исследовательская группа, Quilliam Foundation и др.) и дочерними структурами американских центров в Европе (NEXA Center, CANVAS) в разработке культурных и информационно-психологических интервенций;
— партнерством военных аналитиков, криминологов, культурологов и богословов-реформаторов в ревизии ислама (в особенности на базе катарского филиала RAND Corp.);
— интенсификацией деятельности пантеистических структур (особенно Будапештского клуба), где на первые роли выходят представители примитивных религий;
— массивной пропагандой угрозы «климатической миграции» в религиозной среде;
— симбиозом социальных протестных движений с примитивными религиями (особенно в США);
— прицельной дискредитацией католических иерархов, жестко противостоящих «глобальной повестке дня»;
— рецептами «модернизации» Русской православной церкви (выборность иерархов снизу доверху и т. п.), эпатажем молящихся, имущественными инсинуациями, принижением личности главы церкви и остракизмом защитников прав верующих;
— остракизмом т. н. правоверных иудеев (харедим) в Израиле на фоне экспансии реформизма и внедрения гендерной «толерантности» в ортодоксальный иудаизм.
Общие черты кампании по «дерадикализации» авраамических церквей:
— противопоставление поколений верующих;
— вовлечение светских сообществ в антикоррупционные кампании, направленные против государственных элит, бизнес-элит и духовенства одновременно;
— практика смыслоразрушающего эпатажа (акция гомосексуалов у Могилы Неизвестного солдата под постерами «Москва без гомофобов», возложение презервативов к Вечному огню, раздевание в Соборе Парижской Богоматери и др.);
— карнавализация европейской политики, выдвижение эпатажных фигур с антипрогибиционистскими и одновременно антиклерикальными программами (Я. Паликот в Польше, В. Франц в Чехии, Б. Грильо в Италии и др.).
Смыслоразрушающая деятельность как в рамках суррогатных революций, так и в форме отдельных акций ритуального характера поощряется пулом мейнстримных СМИ, где выступают представители рокфеллеровских Ploughshares Fund и Asia Society, Будапештского клуба, State of the World Forum, Парламента мировых религий и прочих структур, где интеллектуалы соседствуют с шаманами и оккультистами.
Д. Кон-Бендит в своем выступлении в ОГИ кратко сводил суть творческих исканий европейских идеологов «революции 1968 года» к поиску «третьего пути между капитализмом и коммунизмом».
Наименование этой глобальной мировоззренческой альтернативы остается понятийным пробелом не только отечественных, но и мировых общественных наук. Дж. Бентэм называл себя утилитаристом, Б. Рассел исповедовал «рационализм», Дж. Хаксли — «трансгуманизм». Как их современные продолжатели (Б. Гройс в теории искусства), так и критики (Л. Ларуш) употребляют термин «редукционизм». Нам представляется более точным термин «мальтузианство», отражающий одновременно замысел и наличие единого субъекта.
В завершенном виде кредо этого направления оформляется во Втором Гуманистическом манифесте — где, помимо отрицания морали традиционных религий, проповедуется ревизия мирового управления, созвучная лозунгу революции 1968 года «Границы — это репрессии».
«12. Мы
Здесь же — центральный экологистский принцип:
«14. Весь мир
Здесь же — императив информационной свободы:
«17. Необходимо снять все ограничения на распространение информации и создать планетарное телевидение».
Обвиняя «первый» и «второй» путь в навязывании догм и ослеплении людей утопическими обещаниями, «третий путь» навязывает свои догмы: «следует считать», «должны воспринимать себя», «является императивом», «необходимо снять», «не должны считаться злом». Таким же постулатом является «относительность этики». Манихейский подход к морали не препятствует формулированию
Именно на рубеже 1968–70-х годов ключевые решения в сфере финансовой политики (заложившие «мину» системного кризиса 40 лет спустя) сопровождались спором об архитектуре глобального управления. В то время как президент США Р. Никсон склонялся к концепции баланса пяти держав, сторонники Джона Рокфеллера отстаивали «единую глобальную систему, с распределенной властью и эффективными международными институтами во всех областях». Так, Стэнли Хоффман (Гарвард) ссылался на модель ЕС, но при этом уже тогда указывал на «временный характер» этого образования: Европа должна была раствориться в единой гомогенной культуре. В свою очередь, Ричард Фальк критиковал концепцию баланса пяти держав за то, что она «недооценивает экологические ограничения и риски, возникающие в связи с сохраняющимися тенденциями
Итог этой дискуссии излагает И. Валлерстайн:
Существенно: а) непубличное делегирование влияния глобальным институтам, б) применение термина «консенсус» к сговору, заключенному за спиной правительств, в) камуфлирование термина «вашингтонский консенсус» привлекательным для элит-объектов ярлыком «неолиберализма». В данном случае средством манипуляции является не только подмена понятий, но также
Новая коррекция парадигмы относится к 2006–2007 году, когда эрозия мировой финансовой системы «ставит ребром» вопрос о новых, немонетарных, механизмах глобального контроля. Проявления этого сдвига мы усматриваем:
а) на
б) на
в) на
«Для регионального и глобального управления необходимы новые механизмы, предусматривающие передачу полномочий национальных правительств надгосударственным субъектам — не только международным институтам, но также НПО и отдельно взятым частным структурам. Я не настаиваю на том, чтобы Microsoft, Amnesty International или Goldman Sachs были представлены в ООН, но представители подобных структур должны участвовать в принятии решений при возникновении региональных и глобальных вызовов.
Более того, государства должны быть готовы к тому, чтобы поделиться с международными структурами частью суверенитета. Это уже происходит в области торговли: государства соглашаются принять правила ВТО. Некоторые правительства готовы уступить
г) на
д) на
С момента «отмены» западной цивилизацией системы ценностей индустриальной эры изменению подвергается не только структура реальной экономики (деиндустриализация) и не только сфера услуг (бум индустрии энтертейнмента),
Революционеры 1968 года, отвергая знание (лозунг «дважды два больше не четыре») и производительный труд («нельзя влюбиться в рост промышленного производства»), выступали при этом в защиту реальных жертв войн, репрессий и колониального рабства, воздавая должное силе и самоотверженности реальных героев сопротивления. Революционные акции (от массовых выступлений до терактов) имели смысловую и целевую привязку. Их организации имели устойчивую членскую базу, существовали много лет, рядовые «бойцы» знали своих вождей.
У юных бунтарей 2011 года кумиры другие: из прошлого — идолизированные изображения Ганди и Мартина Лютера Кинга, о которых они имеют смутное представление, из современности — не вожди и борцы, а случайно пострадавшие лица, «такие, как мы». Добро воплощено в этой случайной жертве: «Мы все — Халед Саид» (Каир) или «Мы все — Оскар Грант» (Окленд). Столь же случайно обозначается образ зла: Каир — Гамаль Мубарак, Окленд — Эдвард Кох. Акции тиражируются и копируются по принципу «сделай как», лозунги выражают не цель, а действие: оккупируем — неважно что; сожжем (маска Гая Фокса) — неважно, кому в отместку и для какой цели.
Таким образом, новейший протест а) внеисторичен по содержанию; б) сиюминутен по планированию; в) безличен по лидерству. Способ его мобилизации а) виртуализирован; б) рефлекторен (бабочка, летящая на свет); в) эфемерен.
Эта трансформация протестного субстрата является культурным следом нескольких процессов — а) постиндустриальной модификации психологии потребительского общества, б) виртуализации общения и формирования поколения «рожденных в Сети» (digital natives) и в) дезориентирующей социальной фрустрации.
Анализ методов информационного воздействия на массовое сознание и стоящих за ними идей сам по себе не даст нам понимания, почему в результате мы получаем те или иные социальные эффекты. Эти эффекты в не меньшей мере зависят от аудитории-реципиента информационного воздействия. «Полем боя» в информационной войне является отдельный современный человек — именно от его мировосприятия, ценностей и мотиваций зависит результат любого «мягкого влияния».
Казалось бы, эра всеобщих информационных свобод и неограниченного общения всех со всеми в социальных сетях Интернета дает все возможности для самостоятельного мышления и участия в общественной жизни. Но в реальности информационные технологии последних 30 лет породили феноменальную управляемость общественного сознания, замаскированные теперь к тому же, в отличие от предыдущих эпох, под демократические механизмы и независимые суждения общественности и экспертов.
Считается, что в развитых странах с высокой долей сектора нематериального производства и услуг сложилось постиндустриальное, информационное общество. Но классик изучения информационного общества Мануэль Кастельс несколько лет назад признал эту модель исчерпанной — теперь на смену ей уже пришло
Горизонтальные, сетевые структуры самоорганизации людей существовали всегда, и действовали на уровне частной и бытовой жизни. Однако координировать и быстро управлять ресурсами, необходимыми для решения масштабных задач было под силу лишь несетевым, жестким вертикальным структурам с четким управлением. Ключевое отличие сегодняшней ситуации в том, что благодаря цифровым сетевым технологиям сетевые структуры впервые «способны в одно и то же время быть гибкими и адаптивными благодаря своей способности децентрализованных действий сети автономных ячеек, и при этом оставаться способными координировать всю эту децентрализованную активность в соответствии с общей целью принимаемых решений».
Как показала практика, сетевое общество — это гиперсоциальное общество, а не общество изоляции. Напротив, благодаря интернет-коммуникациям возросла социальная активность, а активные интернет-пользователи также являются и социально активными в реальной жизни, Интернет только помогает им еще больше общаться в «реале». Однако в отличие от коллективизма иерархических режимов прошлого, нынешняя «гиперсоциальность» — это, в терминологии Кастельса, «сетевой индивидуализм». То есть система, когда частный индивид сам выбирает, к какой именно сетевой структуре, на сколько и в какой форме он готов присоединиться.
Сегодня сетевые структуры противостоят классическому суверенному национальному государству с двух направлений — как «снизу» в виде различных формальных и неформальных сообществ и НПО, так и «сверху» — в виде «надгосударственных» сетевых структур. Структуры национального государства на разных уровнях все чаще включены в различные горизонтальные сетевые сообщества — начиная от региональных объединений типа ЕС, G8, большей или меньшей интеграции в разнообразные другие международные структуры и заканчивая процессами децентрализации в форме отдания все большей самостоятельности региональным и муниципальным властям. Надо отметить, что в случае международных структур их децентрализация и горизонтальность — скорее миф, обращенный вовне и призванный маскировать то обстоятельство, что в реальности они используют внутри себя вполне иерархические методы управления.
Тем не менее, национальные государства, будучи на разных уровнях уже включены в сетевые структуры и подвержены их влиянию, еще не утратили суверенитет, а потому другим игрокам и необходимы технологии информационной войны для преодоления защит, создаваемых этим суверенитетом.
Использование эмоциональных реакций — это азы манипулятивных технологий. «На толпу нужно влиять, усиливая чувства и снижая значимость. Сужать выбор до нескольких вариантов. Отделить идеи от эмоциональных символов» (Уолтер Липпманн, 1927 г.). Именно эмоциональное восприятие лежит сегодня в основе массовой культуры, рекламы, контента СМИ. На покупки людей все меньше влияют реальные характеристики товаров, а все больше — эмоциональные «заряды», которые удается связать с тем или иным брендом.
Коммуникация в сетевом информационном пространстве во многом имеет образный характер — и вопрос не в том, что сообщения, например, в блогах, или твиттере — текстовые. Налицо тенденция к сокращению среднего размера текстовых сообщений-месседжей, в сущности, они должны отражать лишь мгновенную эмоциональную реакцию пользователя.
Серьезно что-то изучать, обдумывать, размышлять — это всегда «стресс рационального выбора», и, как писал американский социолог Нил Постман уже в 80-е годы, медиакультура не оставляет на это времени. Баронесса Сьюзен Гринфилд, занимающаяся исследованиями влияния интернет-культуры на социум, обращает внимание на то, что
Игра с имиджами уже давно стала территорией свободы и самовыражения для тех, кто не мог найти ни свободы, ни осмысленных действий в своей повседневной жизни. «В то время как повседневная культура потребительского капитализма очень бюрократическая, в огромных корпорациях человек не видит результата своей работы, она становится бессмысленным действием, у него возникает голод по значимым действиям. Имиджи всегда предлагают, наоборот, свободу», «в имиджах мы видим мир утопии, где хрупкое эго расцветает, поддерживаемое поверхностной идентичностью стиля», — писал социолог Стюарт Ивен еще в 80-е.
Общество потребления построено на этом бесконечном самовыражении и поиске индивидуальности через потребление и практику самопрезентации. Предметы для покупателя — это символы, совершить покупку для человека — это значит рассказать о себе другим, дать им возможность судить о себе. Показать, что с одной стороны, принадлежишь к определенной группе, которой доступно престижное потребление, а с другой — что ты уникален.
Абсолютно аналогична схема поведения и в интернетпространстве. Оригинальность, непохожесть на других, саморепрезентация себя как необычного и уникального персонажа — вот имиджевые мотивации интернет-пользователя.
Имиджевые псевдообразы являются ключевой вещью и в информационных войнах сетевого пространства. Так же, как желающие примерить образ супермена весьма мало похожи на настоящих военных или разведчиков, все лозунги и образы, например, «цветной революционной борьбы», являются искусственными конструкциями, красиво звучащими и яркими, но никак не связанными с реальностью. Их задача, так же как задача рекламных плакатов с супергероями, — быть «тизерами»,
Крис Хеджес в Empire of Illusions пишет, что современная культура — это культура отрицания реальности, потому что она предлагает в качестве образцов заведомо ложные, нереальные сценарии. Главная иллюзия — что вы можете быть как самые лучшие и самые успешные. «Селебритиз[5], которые часто имеют не самый привлекательный бэкграунд в “прошлой жизни”, держат нас в уверенности, что любой, даже мы, может получить от этого мира признание и обожание», — пишет Хеджес.
Идолами становятся те, чья жизнь постоянно демонстрируется в режиме онлайн, те, кто превратил свою жизнь в
Важную роль в этом процессе сыграло развитие мобильных технологий. Человек всегда имеет с собой камеру, фотоаппарат, может в режиме онлайн публиковать свои комментарии, то есть он оказывается нон-стоп «на сцене», что вынуждает его к театрализованному поведению, когда
Даже в случае, если пользователь лишь отдает эти данные в свой личный и приватный, как ему кажется, аккаунт в каком-либо сервисе, эта информация а) не стирается, так как по умолчанию хранится бессрочно, и б) доступна для анализа соответствующим структурам. Так, выступая в марте этого года на конференции GigaOM Structure: Data 2013 в Нью-Йорке Айра Гас Хант (Ira Gus Hunt), директор по технологиям ЦРУ, привел пример того, как ЦРУ хотело бы анализировать массивы этих данных: «Мы приглядываем за людьми, местами и организациями, нас заботят время, события, определенные вещи и концепции. Мы хотим … инструмент, скажем для анализа группы людей, — мне надо, допустим, увидеть между ними связь. И чтобы мне хотелось получить? Красивый сетевой граф, из которого было бы видно, как люди связаны между собой любыми разными способами.
<…> Это как раз тот самый случай, когда я хотел бы упомянуть про участников арабской весны, вот здесь бы хотелось бы провести анализ настроений в течение времени и поместить его на карту в виде карты распределения температуры… Мы этим занимаемся <…> потому, что может быть, лучше для вас и ваших друзей знать, где вы постоянно находитесь. Но главное, мы беспокоимся о том, в каком направлении развивается этот мир».
При этом
Американские исследователи Джин Твенгл и У. Кит Кэмпбелл в работе The Narcissism Epidemic (2009) пишут, что здоровая позитивная самооценка, которая лежит в основе американской (и шире — западной) культуры сменилась искусственным самолюбованием. Прекрасной иллюстрацией всего этого, которую приводят авторы, является такой постер: маленький котенок сидит перед зеркалом и смотрит на свое отражение — огромного льва. Слоган гласит «Самая важная вещь — как ты себя видишь». «Главное — верить в себя, и тогда все получится» — одна из самых грандиозных иллюзий современности.
И Интернет после 2004 года, когда произошел бум технологий Web 2.0, стал для этого идеальной площадкой — «мультипликатором нарциссизма». «Web 2.0 и культурный нарциссизм работают как вошедшая в резонанс самораскручиваемая система — нарциссы-индивидуумы ищут способы “продвигать” себя в сети, а интернет-сайты провоцируют на нарциссистское поведение даже самых скромных», — пишут американские исследователи.
В декабре 2006 года журнал Time вышел с обложкой «Персона года», где вместо портрета была зеркальная пленка и слоган “Person of the Year: You” («Персона года: Ты») — так был обозначен триумф Web 2.0 технологии.
В результате изменились и социальные нормы, стандарты «нормального поведения»: теперь считается вполне обыденной постоянная публичная демонстрация своих мыслей (ЖЖ-дневники), своей повседневной жизни, использование обсценной лексики в практике интернеткомментирования и т. п. И, как в общем случае с культурным нарциссизмом, ключевым является тот факт, что интернетсреда способствует созданию иллюзии о себе — как у самого себя, так и у других.
Сегодня основной площадкой социального взаимодействия стал Интернет. По данным компании Pingdom, число людей, включенных в глобальную Сеть к концу 2012 года, составило 2,4 миллиарда. 62 % пользователей Интернет пользуются соцсетями. Нахождение в соцсетях является сегодня самой популярной активностью интернет-пользователей. Число пользователей Facebook, хотя бы один раз в месяц посещающих эту соцсеть, в октябре 2012 года превысило 1 миллиард человек. Число активных пользователей Twitter в декабре 2012 года составило 200 миллионов человек. На Facebook каждый день загружается 300 миллионов новых фотографий. На YouTube каждый день происходит 4 миллиарда просмотров видеороликов.
Россия не отстает от западных стран. По данным «Левада-центра» на ноябрь 2012 года, Интернетом пользуется уже более половины населения России. За последний год число пользователей глобальной сети в нашей стране возросло с 52 до 57 %. По разным данным, от 75 до 90 % россиян, пользующихся Интернетом, бывают в соцсетях. Как показало исследование comScore, в августе 2010 года объем времени, проводимого нашими соотечественниками на страницах соцсетей, превышал средний общемировой показатель более чем вдвое. Таким образом, Россия оказалась страной с наивысшей в мире популярностью социальных сетей. Крупнейшей российской социальной сетью считается «ВКонтакте», в которой зарегистрировано более 140 миллионов пользователей. При этом ежедневно этой соцсетью пользуются 38 миллионов человек. У соцсети «Одноклассники» этот показатель равен 30 миллионам пользователей.
Предполагается, что человек входит в Интернет, социальную сеть, виртуальное пространство из любой географической и территориальной точки. Уже в 2013 году, по прогнозам IT-экспертов, большая часть подключений к Интернет будет осуществляться с мобильных устройств (мобильных телефонов, смартфонов, планшетных компьютеров, ноутбуков), а не стационарных.
На уровне массовой психологии IT-экспансия создает:
— феномен гиперсоциальности — избыточного общения с преодолением «формальностей», ограничивающих межличностные контакты в реальном мире;
— феномен растраты времени — использования для межличностных коммуникаций личного времени в ущерб познавательной и творческой деятельности в любых формах;
— феномен виртуализации личных связей — иллюзию сокращения расстояний и снижение потребности в физическом общении, особенно с внедрением технологий бесплатной коммуникации, что существенно для коммуникаторов, разделенных физическим расстоянием, преодоление которого влечет не только временные, но и значительные материальные затраты (последнее наиболее характерно для России).
Концепция Web 2.0 (термин впервые появился в 2004 году) подразумевает, что пользователи создают сами основную часть контента ресурса — тексты, фотографии, видеоролики и т. п.
Для участников современных мобильных коллективов (как виртуальных, как и реальных) характерно коллаборативное сознание, то есть идеи добровольного взаимовыгодного сотрудничества:
— коллективные добровольные обязательства,
— синхронизация с другими,
— реципрокное вознаграждение[6],
— зримый результат коллективных усилий.
Например, современный спорт — это уже не партисипативное действие, где главное участие, а зрелище, которое готовят профессиональные участники для профессиональных зрителей. В этом смысле новые принципы коллективности в Интернете как бы возвращают нас к «досуперпрофессиональной» эпохе.
Появление виртуальных пространств показало, что
С учетом специфики виртуальных социальных сред, можно выделить некоторые характеристики участников таких виртуальных сообществ:
— привычка к правилам виртуального пространства и игр,
— fun-мотивация,
— высокая мобильность,
— навыки социальной коммуникации и создания/участия в сообществах,
— умение объединяться для общей цели,
— умение распределять функции внутри мобильной группы и вместе выполнять определенную задачу.
С чем связана жажда виртуального сотрудничества? Не последнюю роль в этом играет
На этику виртуальных сообществ прямо или косвенно во многом повлияли сами принципы Интернета как сетевой среды. Таким образом, здесь смешались: а) опыт совместной научной деятельности, приобретения репутации в профильной научной среде, критического анализа работы коллег и открытости всех результатов научных исследований с оказанием должного доверия авторам каждого из открытий; б) идея свободного творчества, доступа к любым знаниям и их свободной передачи в любом виде и по любому выбранному каналу; в) беспрецедентная возможность выражения и трансляции своего мнения и, таким образом, нахождения «своего места» в Сети, компенсирующая как физические и психологические дефекты, так и социальную неудовлетворенность.
Безграничное пространство самореализации создает у обитателей виртуальной среды иллюзию если не всемогущества, то превосходства над традиционными общественными институтами — вопреки тому факту, что Интернет создавался в рамках государственных стратегических программ. Эти амбиции сетевого сообщества как особой, принципиально свободной от иерархического подчинения «семьи» в составе человечества изложены, в частности, в «Декларации независимости киберпространства» Дж. Барлоу 1996 года: «Я заявляю, что глобальное общественное пространство, которое мы строим, по природе своей независимо от тираний, которые вы [власти реального мира] стремитесь нам навязать. Вы не имеете ни морального права властвовать над нами, ни методов принуждения, которые действительно могли бы нас устрашить».
Спустя десять лет, в 2007 году Эдвард Кастронова опишет идеальный мир, который пользователи ищут в виртуальности, в работе
Масштабы виртуального эскапизма свидетельствуют о том, что по мечте тоскуют миллионы. В книге «Проигравшая реальность» (2011) Джейн Макконигал пишет, что десятки миллионов людей по всему миру предпочитают игры реальности, потому что реальность современного мира, вроде бы удовлетворяя базовые материальные нужды человека, не может тем не менее дать человеку многое другое. «Правда состоит в том, что в современном обществе компьютерные и видеоигры удовлетворяют те базовые человеческие потребности, которые нынешний реальный мир не в состоянии удовлетворить. Игры дают людям то, что реальность не дает. Они учат, вдохновляют, увлекают, а реальность — нет. Они дают нам возможность быть вместе так, как реальность не может».
Об этом говорит и Этан Гилсдорф в работе
Это суррогатное удовлетворение запроса на коллективную деятельность подкрепляется тремя факторами:
а)
б)
в)
Таким образом,
Важной частью интернет-культуры является конструирование
В исследованиях психологии виртуальных миров и игровой мотивации поведения (Э. Кастронова, Т. Чатфилд, Дж. Макконигал, П. Кейн) говорится, что fun-мотивация, gameмотивация приходят на смену тяжеловесным и «тоталитарным» мотивациям политических, религиозных и прочих идеологических конструктов. Это жизнь как развлечение, драйв и удовольствие.
Человек-игрок энергичен, обладает живым воображением и уверен в себе перед лицом появляющегося нового мира — непредсказуемого и соревновательного. Появляется такая форма деятельности, в которой производство и досуг неразделимы ни во времени, ни в пространстве, определить деятельность как труд или творчество может только сам ее субъект. То есть труд не становится игрой, а воспринимается субъектом как (в том числе и) игра. Императивы «экономики желаний» — “Life for fun”, “Culture for fun”, “Business for fun” («жизнь для удовольствия», «культура для удовольствия», «работа для удовольствия»).
Еще в 80-е годы социологи отметили тот факт, что развлечение (entertainment) становится ключевой задачей СМИ. Нил Постман еще в 1985 году написал книгу
В играизированном обществе индивиды привыкают к двойственности, характерной для игровой ситуации, — когда происходящее одновременно и реально, и нереально. Это и виртуальное общение, и конструирование своих многочисленных имиджевых и виртуальных «Я», тотальная ирония и карнавальность информационного пространства.
Фан-мотивация сегодня влияет и на политический пейзаж. Мы уже видим примеры того, как молодежь голосует за того или иного политического кандидата просто потому, что этот человек кажется «прикольным», — так произошло на выборах президента в Чехии, где 6,8 % набрал кандидат Владимир Франц, композитор-авангардист, тело которого на 90 % покрыто татуировками и пирсингом, признававшийся, что он мало что смыслит в политике и экономике, и обещавший легализовать марихуану. Соцопросы показали, что среди школьников именно этот кандидат был наиболее популярным, и если бы голосовала только молодежь, он набрал бы 44 % голосов.
Средний класс сегодня, если говорить про Россию, — это наемные работники-профессионалы. Многие из них, по крайней мере, в крупных городах, имеют неплохой доход, и по своему образу жизни ничуть не уступают коллегам из развитых европейских стран. Сегодня недовольство среднего класса политической системой и протестные акции 2011–2012 гг. объясняются политическими причинами. Однако взгляд на жизнь такого среднестатистического обитателя офиса был весьма далек от оптимизма даже тогда, когда проблема честных выборов его вообще не волновала.
Многие помнят, как в 2008 году в Интернете появилась запись якобы с камеры видеонаблюдения некоего офиса, где сотрудник внезапно начинает громить оргтехнику, кидаться на сослуживцев и охранников. Ролик «Бунт одного менеджера» посмотрели миллионы пользователей, однако после выхода на экраны фильма Тимура Бекмамбетова «Особо опасен» выяснилось, что это вовсе не документальное видео, а часть рекламной кампании фильма. Комментарий режиссера: «Я думаю, что изображенный мной протест отчасти серьезен и даже реален в том смысле, что российское общество может пережить нечто подобное. Не в ближайшем будущем, а вообще… В последние годы, после дефолта, образовался класс, который уничижительно называют клерками. Они работают в офисах, получают зарплату, берут кредит на покупку квартиры, машины. Многих из них окружает рутина, они занимаются нелюбимой работой… в этой истории бешенства офисного работника люди узнают глубинную правду — себя, свои подавленные желания, инстинкты свободы».
Именно эта социальная группа за последнее десятилетие сформировала уже целый пласт сетевой «антиофисной» культуры. Характерная черта этих людей —
Кроме того, бессмысленность труда и циркуляция пустых образов порождает желание «реальных действий», в противоположность пустоте. На этом фоне реальные действия, даже сопряженные с насилием, становится привлекательными.
Современная жизнь — это постоянные перемены и движение.
Люди уже привыкли к тому, что одни и те же товары одного бренда постоянно меняют свой дизайн, что каждые полгода им предлагаются новые коллекции и модели одежды, что практически весь их быт заполнен «одноразовыми» вещами, которые быстро выходят из строя — и морально в связи с модой, и в прямом смысле, теряя свою функциональность и быстро выходя из строя.
Аналогична ситуация в системе трудовых отношений — регулярная смена мест работы считается вполне обычным явлением, более того, слишком долгая работа в одной компании характеризует сегодня человека как недостаточно успешного.
Важный термин для понимания сетевой реальности — liquid modernity — «текучая современность» или «текучая модерность», термин социолога Зигмунта Баумана. Суть liquid modernity в том, что изменения не являются более мостиком между какими-то постоянными этапами или состояниями. «Мне кажется, что самая важная черта современного периода состоит в
Движение, непривязанность, свобода от заданных точек отсчета, от рамок любого канона — логического, эстетического, этического — создает не просто мобильного индивида, а «мобильный мир». Все это вполне вписывается в более генеральную концепцию построения своей жизни как цепочки непрерывных перемен, постоянного обновления, причем быстрого, не основанного на тщательном анализе или необходимого по объективным причинам.
Этот тренд влияет и на политику — популярными становятся те фигуры, которые обещают перемены, обещают изменить все и во всем.
И самое главное — генератором изменений в себе и в окружающем мире должен стать каждый. «Меняйся и меняй», «Пробуй новое», «Твоя жизнь — твой эксперимент и твой сценарий», «Будь разным» — вот к чему призывает человека вся массовая культура, реклама и СМИ. Тот, кто не хочет меняться — окажется на обочине жизни, окажется неуспешным, «не поймавшим волну».
Чтобы менять что-то, нужно верить в то, что ты сможешь это сделать. Здесь срабатывают механизмы «философии позитивного взгляда на жизнь», помноженные на технологии Интернета Web 2.0 — «мультипликатора нарциссизма». У тебя все получится: главное — в это просто верить. Твое мнение имеет вес: ведь ты постоянно его высказываешь в виртуальной среде, и оно ничем не менее значимо, чем любое другое. Ты не один: ведь ты каждый день видишь онлайн своих единомышленников, и вы многое умеете делать сообща, и вы уже создали свой мир, пусть и виртуальный. Ты можешь менять мир не хуже профессиональных политиков и экспертов: ведь ты публикуешь в Сети свои фото, тексты и видео, и они нравятся другим не меньше, чем работы профессионалов.
Отсюда возникает общая формула: Ты готов к риску и “having fun” — потому что тебе нужна жизнь как развлечение, драйв и удовольствие, где каждый может жить так, как ему нравится. И никто не сможет этому помешать, потому что Интернет — территория свободы, которую не сможет контролировать никакое государство и никакие политики, и у которой нет границ.
Все указанные тенденции общества сетевой культуры усиливаются в связи со вступлением в фазу социальной активности молодого поколения, детство и взросление которого непосредственно связано с Интернетом.
Сбылись предзнаменования ряда писателей и футурологов, не воспринимавшиеся всерьез. «Поколение, выросшее в Интернете» (digital natives), оказалось в своей массе «вещью в себе», отчужденной от реальности и в то же время готовой действовать в ней вслепую, руководясь не решениями, а импульсами.
Персональный компьютер предоставляет ребенку а) возможность найти удаленных друзей (френдов), контакт с которыми предполагает мгновенные ответы, купированный язык-сленг и обмен «сочиненными» имиджами друг друга, б) прием популярных клипов в одном пакете с усвоением эталонов и кумиров мира развлечений, в) средство суррогатного сексуального удовлетворения. Прочие применения этого устройства эффективны лишь при участии родителя или воспитателя, поскольку а) самостоятельное познание с помощью компьютера не направлено, и его результат не систематизирован, б) сеть заполнена готовыми продуктами чужого анализа, в) познание прерывается отвлечением на искушения из соседних «окон».
В то же время компьютер подменяет (вытесняет) иные средства развития: а) книги, б) моделирующие игры, в) игровое общение, г) азарт состязания с реальными сверстниками, д) опыт отношений с ними, закрепляющий этические установки, е) рассказы няни или бабушки, ж) домашних животных, требующих заботы. В итоге у digital natives не формируются: а) семейные привязанности и само чувство дома, б) трудовая эстетика, в) трудовая этика, г) способность представить себя на месте другого человека, т. е. основы эмпатии, д) способность к рассуждению об окружающем мире, т. е. основы рефлексии, е) осознание неправильного поступка на опыте реальных отношений, т. е. совесть. Итог такого развития — множественный личностный дефект, отягощенный бытовой и социальной безответственностью. Digital native неспособен оценить не только результат чужого труда, поскольку научен жить только «здесь и сейчас», но и ценность человеческой жизни, поскольку убить в виртуале так же легко, как и воскресить.
В быту digital native проявляет свойства утрированного эгоцентрика и легко становится
В силу означенных свойств, digital native — идеальный объект для манипуляций.
Анализ революций 2.0 требует рассмотрения ключевых действующих лиц и системы институтов машины манипуляции.
Публичным институтом, берущим на вооружение глобальную повестку дня и проводящим его в жизнь в американской внутренней и внешней политике, является Совет по международным отношениям (CFR), непосредственно соприкасающийся с ведущими клубными структурами и британскими исследовательскими центрами (Королевский институт международных отношений (Chatham House), Международный институт стратегических исследований, Колледж Св. Антония и Центр ближневосточных исследований Оксфордского ун-та). Выступая в качестве органа идеологической настройки, CFR транслирует стратегические задачи университетским, государственным и частным исследовательским центрам, а также организационно-пропагандистским структурам со смежным или общим фондированием. В системе фондов-спонсоров проводниками глобальной повестки дня являются прежде всего фамильные структуры Рокфеллеров, а также система фондов Джорджа Сороса, McArthur Foundation и Pew Charitable Trust.
Показателями особой роли CFR служат как «целеуказующий» характер выступлений его ведущих фигур, так и «сигнальная» роль прогнозов. Утечки правительственной информации в «медиарупоры» CFR (за что они никогда не привлекаются к ответственности) играют роль «корректирующих сигналов» — например, о нецелесообразности военной акции против Ирана в предвыборный год, а прогнозы — как «направляющие инструкции» (например, о непротиводействия победе «Братьев-мусульман» на выборах в Египте, или о целесообразности «реатлантизации» Турции.
Вышеописанная «нисходящая динамика» сочетается с «восходящей»: сам CFR выполняет роль канала вертикальной мобильности для перспективных кадров. Так, в 2011 году рокфеллеровскими стипендиатами CFR стали бывший сотрудник Офиса политического планирования Белого дома Джаред Коэн и соучредитель британского Quilliam Foundation Эд Хуссейн, сыгравшие исключительную роль в подготовке «арабской весны» в Ливии.
В период «арабской весны» сопредседателем CFR является экс-глава Федерального казначейства США Роберт Рубин, оценивший способности Барака Обамы в период его сенатской кампании в Иллинойсе. Часть кадров CFR, покидающая административные должности, получает альтернативные «кресла» в интеллектуальных центрах. Эта горизонтальная динамика характерна для стратегического сообщества США в целом.
Эксклюзивный статус имеют также Институт международной экономики, Центр глобального развития (CGD), а также Центр двухпартийной политики (BPC) — новый орган стратегической координации истеблишмента.
Такая система, обладающая целым рядом механизмов воспроизводства, разделения труда, публичного и непубличного консенсуса, характеризуется нами как
Двухпартийная политическая система США приспособлена для перетока государственных кадров в интеллектуальные центры и обратно, что облегчает внешнеполитический консенсус партий. Стажировка гражданских специалистов в военных институтах синтезирует опыт научных школ на стыке военной и публичной политики. Так, в Santa Fe Academy обучались глава Американской ассоциации за прогресс науки (AAAS) Нина Федорофф и основатель Гарвардской картографической программы Патрик Мейер, усилиями которых была запущена программа Standby Volunteer Task Force, использующая геопространственные технологии для мониторинга «кризисных ситуаций в сфере прав человека» (на практике — контроль активистамиволонтерами передвижения ливийской и сирийской бронетехники).
На базе ключевого центра ядерного ракетостроения — Lawrence Livermore Laboratories (LLNL) не только моделировались глобальные конфликты, но также (с 2004) апробировались технологии «цифровой демократии» для новых молодежных движений. LNNL и Los Alamos National Laboratories (LANL) управляются общей компанией, которую возглавляет Норман Паттиц — учредитель радиостанций SAWA и AlHurra, предназначенных для «культурной обработки» арабской аудитории. В совете директоров Rand Corp. работал Норман Майноу, экс-глава Федеральной службы по коммуникациям, один из «авторов» карьеры Барака Обамы. Кинематографист Джек Дюваль, автор фильма «Свержение диктатора» о событиях в Югославии, совместно с экс-директором ЦРУ Джеймсом Вулси учредил Arlington Institute, где разрабатываются динамические модели вялотекущих конфликтов. Соседство Голливуда, лабораторий ВПК и центров IT-индустрии воплощает неразделимость технологий внешнеполитического влияния — масскультурного, военного и информационного.
В ноябре 2009 года на Арабском форуме по экономическому развитию прозвучал доклад о грозящем затоплении половины территории Ливана и обмелении Нила — совместная разработка Бостонского университета и NASA с внушительным мультимодальным иллюстративным материалом. Особую убедительность этой пропаганде придавал тот факт, что основными авторами были американские академики арабского происхождения — Чарльз Элачи и Фарук аль-Баз. Достаточными запасами спасительной (от мнимой катастрофы) влаги имелись только у Ливии в ее искусственных подземных резервуарах. Не исключено, что эти «озабоченности» сыграли роль в решении ЛАГ о поддержке резолюции СБ ООН номер 1973, решившей судьбу Муаммара Каддафи.
Основатель бостонского Института Альберта Эйнштейна (AEI) Джин Шарп благодаря своему «рецептурному справочнику ненасильственных революций» стал полулегендарной фигурой, которой приписывают в том числе «арабскую весну». Нам представляются существенными следующие обстоятельства:
а) название института — не случайный выбор, а прямая отсылка к декларации Эйнштейна — Рассела, чему не противоречит левый (троцкистский) бэкграунд Шарпа;
б) Шарп и AEI — продукт синтеза британской и американской школ (St. Anthony College Оксфорда и Центр международных отношений Гарварда), ближайший британский коллега Адам Робертс — куратор проекта Оксфорда «Гражданское сопротивление и силовая политика», в дальнейшем — член совета Международного института стратегических исследований (IISS) и президент Британской академии;
в) Шарп обязан своей карьерой директору ЦМО Гарварда Джозефу Наю (впоследствии — председатель американской ветви Трехсторонней комиссии);
г) Шарп обязан финансовой поддержкой Питеру Аккерману, своему ученику, возглавлявшему Центр превентивных действий CFR, а после украинской и киргизской революций — Freedom House. Сейчас он является ректором Флетчеровской школы права Тафтского университета (Бостон). Это назначение ознаменовалось открытием нового исследовательского центра — Института культурных изменений (Cultural Change Institute);
д) первое практическое применение разработок Шарпа — итог сотрудничества с полковником военной разведки США Робертом Хелви в южноазиатском «Золотом треугольнике»; способы «свержения диктаторов», выходящие за рамки международного права, представляют интерес для игроков теневой экономики в странах-мишенях;
е) не менее половины состава сотрудников AEI (М. Тейтель, Ф. Богданов, Б. Родаль, Т. Шеллинг, У. Рокуэлл, У.Л. Ури, Э. Гендлер и др.) занимались как теорией ненасилия, так и теорией глобального потепления. Белградские ученики Шарпа, С. Попович и С. Джинович, учредили фонд «Экотопия», в числе их клиентов — президент Мальдивских островов и «звезда» Копенгагенского саммита Мухаммед Нашем. Эта ипостась AEI восходит как к влиянию взглядов Махатмы Ганди, сформированных в Британском вегетарианском обществе, так и с сотрудничеством Шарпа с «глубинным экологом»[7] Арне Нэссом в период работы в Норвегии.
По предназначению AEI относится к категории
В год «арабской весны» бренды Google, Facebook, Twitter и YouTube становятся предметом культа, а Джек Дорси и Марк Цукерберг — такими же идолами молодежи, как Beatles в конце 1960-х. Кумирами становятся «IT-гении», не завершившие высшее образование. Посредством СМИ в массовом инфантильном сознании закрепляется образец недоучки-стартаппера, ставшего миллиардером. При этом предметами умолчания являются: а) военный бэкграунд происхождения как Интернета (преобразованный ARPANET), так и заказчиков и кураторов вышеназванных технологий, б) роль и функции покровителей этого процесса, в) логика управления компаниями-разработчиками.
Поскольку идолизация «случайных миллиардеров» систематически практикуется также российскими СМИ, мы считаем необходимым привести следующие факты:
Научным руководителем Ларри Пейджа, разработчика и cооснователя поисковой системы Google, был профессор Терри Виноград, работавший по заказам DARPA в Xerox PARC — научном подразделении Xerox, унаследовавшем лучшие кадры военного Palo Alto Augmentation Center. В 1991 году Виноград инициировал в Стэнфорде «Проект по людям, компьютерам и дизайну» (Project on People, Computers and Design), в рамках которого Ларри Пейджу и предлагается создать поисковую систему с беспрецедентными возможностями. В августе 1998 года еще не зарегистрированная (!) фирма получает первые «венчурные инвестиции» от основателя Sun Microsystems Энди Бехтольсгейма.
С 2001 года Google возглавляет Эрик Шмидт — также выходец из Xerox PARC, а Терри Виноград помогает бывшему коллеге усовершенствовать продукт. В августе 2006го Шмидт приходит в Apple, пользуется его разработками и внедряет их в Google. В октябре 2006 года Google приобретает за 1,65 млрд долларов фотохостинг YouTube. С января 2008-го исполнительным директором малоизвестной компании Facebook, погрязшей в судах и долгах, становится Шерил Сэндберг — экс-глава аппарата Федерального казначейства и член совета директоров Google. Только тогда к Facebook приходит слава.
Изобретателям Twitter Дж. Дорси, А. Стоуну и И. Уильямсу в июне 2009 года поручают оказать «помощь иранским демократам». Хотя они выполняют поручение, в 2010-м главой компании Twitter становится Дик Костоло — протеже Эрика Шмидта. Таким образом,
По существу Google — изначально государственный проект, Facebook «получает миссию» с приходом Сэндберг, а Twitter — с момента трудоустройства его соучредителя Криса Хьюза в предвыборную команду Обамы (где уже подвизался Шмидт).
Спонсоры «технологий 2.0» не являются случайными «ангелами». Шон Паркер, изобретатель Plaxo — сотрудник ЦРУ. Питер Тиль — основатель PayPal, обслуживающей Агентство иммиграции и натурализации США. В попечительском совете Insight Venture Partners, спонсора Twitter, состоят Роберт Рубин и экс-глава президентского Совета по внешней разведке Стивен Фридман.
Топ-менеджмент «индустрии общения» вовлечен в целый спектр стратегических и пропагандистских задач. В январе 2006 года Эрик Шмидт учреждает дочернюю компанию google.org, инвестирующую в «зеленую энергетику». К лету 2008 он разрабатывает для Обамы план CleanEnergy. Тогда же Шмидт приглашен в фонд New America Foundation (NAF), учрежденный Уолтером Расселом Мидом (учеником Дж. С. Ная) и Бернардом Шварцем. Он сразу же избирается главой совета директоров и создает под его эгидой Институт открытых технологий. Его включают в президентский совет по науке и технологиям. Крис Хьюз в июле 2010 года избран в состав Комиссии высокого уровня (High Level Commission) при Объединенной комиссии ООН по СПИД (UNAIDS).
В 2010 году Терри Виноград становится соруководителем программы
Таким образом, систематически транслируемое в различных жанрах представление о том, что технологии 2.0 являются «случайными находками юных бизнес-гениев», является
Распространение блефа о «случайных миллиардерах» дает три эффекта: смысловой — сокрытие субъекта посредством умолчания (reticence), ценностный — создание кумиров для инфантильных личностей, экономический — взлет капитализации «индустрии общения», включаемой в показатели экономического роста США.
Вышеупомянутая программа Стэнфордского универси тета «Технологии освобождения» дополняет «треугольник» программ, базой для которого послужила alma mater Барака Обамы — Школа права Гарвардского университета (HLS).
«Предприятие Революции 2.0» зарождается в New America Foundation. В 2006 году этот фонд, HLS, созданный при ней Беркмановский центр Интернета и общества и два частных лица, Ребекка Маккиннон и Этан Цукерман, учреждают многоязычную
В 2007 году Беркмановский центр запустил проект «Интернет и демократия», в рамках которого изучается арабои фарсиязычная блогосфера, с 2009 года — русскоязычная.
Второй, обращенной вовне стороной «треугольника» становится
В 2009 году профессор Беркмановского центра Лоренс Лессиг посвящает себя «антикоррупционному» направлению, и его труды становятся настольными книгами основателя Occupy Wall Street, «ментального экологиста» Калле Ласна. Профессор Элизабет Колко на базе того же центра создает методическую структуру — Hackademia, ориентированную на активистов без технического образования. Беркмановский центр заключает официальный контракт с фондом рок-звезды Леди Гага, выступающей на гей-прайдах и эпатирующей публику куражом над религиозными символами. Другая звезда, феминистка Вупи Голдберг, участвует в конгрессах AYM.
Таким образом, на смену «лаборатории» Шарпа приходит система с разделением труда, включающая: а) анализ уязвимых сообществ стран-мишеней, б) регулярную поставку текстовых и визуальных данных из стран-мишеней, в) геопространственный мониторинг оборонительных действий стран-мишеней, г) организационное обучение, д) массовое технологическое обучение, е) «культурную обработку» всем диапазоном информационных ресурсов как извне, так и изнутри стран-мишеней.
Штурм Триполи 23 августа 2011 года был приурочен к 20-й годовщине «разгрома ГКЧП», сделавшего распад СССР необратимым. Опыт 1991 года имел, как известно, не только военный и политический, но и экономический аспект (материальные потери РФ в десятилетие «реформ» (1991–2000) составили в 2,5 раза больше, потери СССР во Второй мировой войне). Организаторы «арабской весны» имели соответствующие навыки: специализация профессора Йохая Бенклера в Беркмановском центре Гарварда — «преобразование психологических затрат в экономические эффекты».
Повсеместными эффектами «революций 2.0» являются: коллапс иностранных инвестиций и бегство капитала; выход из строя производств и транспорта; продовольственная инфляция; массовая безработица, в том числе в сфере услуг (туризм, операции с недвижимостью); приостановление государственных инвестиций в энергетику, транспортную и жилищную инфраструктуру, сельское хозяйство (борьба с опустыниванием, орошение); отмена государственных проектов развития (АЭС в Египте).
Качественным отличием «революций 2.0», инициированных на фоне мирового финансового кризиса, является практика прямой конфискации активов в странах-мишенях. В Египте конфискация произведена трижды: а) имущества семьи Мубарака: б) имущества распущенной НДП; в) имущества Вооруженных сил при их реформе.
Невозвращение средств «народам, освобожденным от диктаторов», делает постреволюционные элиты заложниками несбывшихся гарантий и убедительно свидетельствует о том, что: а) номинальные предводители «революций 2.0» являлись лишь конечными исполнителями экспроприации, б) для большинства населения источники «правды о жульничестве и воровстве» представляли больший авторитет, чем государственное руководство, в) предлоги, под которыми репатриация средств (уже «поработавших» в чужом обороте) откладывается, создаются искусственно, г) ущерб для экономических партнеров стран-мишеней, в первую очередь для стран ЕС, запрограммирован, д) исполнители экспроприации сами могут быть экспроприированы.
Универсальным поводом для отчуждения «диктаторских» средств в пользу субъекта информационно-психологической войны служит ярлык
а) субъектные факторы: гипермонополизация медиарынка; специализация политтехнологического сообщества как рычага контроля элит; специализация квази-НПО, собирающих конфиденциальную имущественную информацию — Transparency International, Center for Public Integrity (CPI), OOCRP, FLARE; прямое партнерство технологов «ненасильственных переворотов» с этими структурами; расширение возможностей сбора информации с мест с развитием киберразведки, геопространственных технологий и социальных сетей; отсюда — беспрецедентное расширение возможностей оговора (диффамации) и неэффективность его судебного оспаривания (по выражению А.Г. Ханта, «информационный мир движется быстрее законодательства»);
б) субстратные факторы: стереотипизация мышления элит в процессе постиндустриального идеологического отбора; личностный дефицит (З. Бжезинский: «В Западной Европе не стало исторического воображения и глобальных амбиций; там нет ни Черчилля, ни де Голля, ни Аденауэра»); отчуждение элит от большинства, в условиях кризиса усугубляемое непопулярной политикой; массовое разочарование и хаотическая агрессия «универсально неудовлетворенного потребителя». Расширению конфискационной практики способствуют: а) заинтересованность США в разрешении финансовых проблем за счет союзников, переведенных в статус вассалов, б) непубличный патронаж мирового правоохранительного сообщества спецслужбами США; в) использование новообразованных антикоррупционных органов для произвольной ротации элит, особенно заметная в странах Восточной Европы.
Маркерами качественного сдвига в конфискационной практике являются а) новые экстралегальные инициативы Белого дома: директива PSD-10 об учреждении Межведомственного бюро по предотвращению злодеяний, указ «О конфискации собственности лиц, причастных к организованной преступности»; б) диффамация судебных систем стран-мишеней, стимулирующая частных лиц к обращению во вненациональные институты; в) распространение имущественной диффамации на духовенство; г) поощрение частных лиц из стран-мишеней, организующих акции в интересах одной элитной группы против другой (пример — премия Е. Чириковой от Дж. Байдена за химкинский «активизм»): д) использование МВФ для управляемой деофшоризации, с прицельным шантажом собственников через Международный консорциум журналистских расследователей (ICIJ) — дочернюю структуру CPI, финансируемую теми же Sunlight Foundation, Omidyar Network, Open Society Foundation, Ford Foundation, McArthur Foundation — спонсорами «революций 2.0».
Тот факт, что изъятие вкладов на Кипре оказалось неожиданностью для госструктур России, а большинство населения восприняло этот экстралегальный акт со злорадством, представляет для субъекта информационной войны двойное свидетельство своего превосходства и повод для дальнейших произвольных конфискаций собственности как в постсоветских, так и в европейских странах — в том числе ввиду объективной заинтересованности в распаде еврозоны.
В СМИ и публицистике целеполагание «революций 2.0» связывается с борьбой за углеводородные ресурсы. Однако на практике постреволюционные элиты:
— расторгают связи с традиционными партнерами по добыче и транспортировке,
— не могут гарантировать инвесторам безопасность добычи и экспорта,
— экономически заинтересованы в быстром получении доходов,
— в идеологическом плане — отягощены «климатическими» предрассудками.
Стереотип «революций 2.0» в ресурсно обеспеченных странах демонстрирует:
— тяготение узлов дестабилизации к контейнерной (а не нефтяной) логистике,
— преследование национальных нефтегазовых элит,
— запустение добывающих мощностей и деградацию инфраструктуры,
— падение промышленного спроса на энергоносители,
— уход экспорта углеводородов в сферу теневой экономики.
Таким образом, крупные игроки углеводородной отрасли в процессе «революций 1.0 и 2.0» становятся чаще не бенефициаром, а жертвой манипуляции.
Перечень реальных отраслей-бенефициаров определяется по социально-экономическому и культурному результату.
1) Прямым бенефициаром «революций 2.0» является производитель их инструментария — участники вышеописанного ГЧП, прежде всего монополисты в сфере коммуникаций и геопространственных технологий.
2) Поставщики сырья (редких металлов) для электроники, особенно для мобильной связи, извлекают сверхприбыли в Центральной Африке (колумбит-танталит, доходы от продажи которого оцениваются выше, чем доходы на рынке контрабандных алмазов). Передел данного рынка сопровождается наиболее брутальными конфликтами, в подготовке которых участвуют коллективные члены AYM, в частности Invisible Children.
3) По итогам двух лет нестабильности в Магрибе статистика демонстрирует беспрецедентный прирост доходов США от экспорта вооружений, в легальном секторе — за счет повышения спроса в странах, близких к зонам дестабилизации (Саудовская Аравия мотивирована к закупкам «шиитской угрозой», ОАЭ — происками Катара и др.).
4) «Культурные трансформации» в период подготовки «революций 1.0 и 2.0» знаменуются экспансией развлекательного бизнеса, ориентированного на молодежь и распространяющего унифицированные стандарты масскультуры. Центры релаксации закономерно становятся центрами распространения СПИД. В то же время распространение СПИД формирует источник прибыли для специфической фармации, а также для ключевой в системе «контроля народонаселения» индустрии контрацептивов.
5) Партнеры общественных структур, «сеющих» унифицированную масскультуру в странах третьего мира, «по совпадению» входят в сообщество лоббистов легализации наркотиков.
Самый типичный и известный пример — Quantum Foundation Дж. Сороса. Период «революций 2.0» совпадает со «снятием масок»: в апреле 2011 года частная организация Global Commission for Drug Policy (GCDP), ратующая за разрешение легких наркотиков, а также за освобождение от уголовной ответственности лиц, хранящих наркотики или употребляющих их без ущерба для окружающих, обращается к генсеку ООН с петицией Stop War on Drugs («Остановить войну с наркотиками»). Показатели вовлечения глобальных элит в интересы наркорынка: а) фигура Ричарда Брэнсона, спонсора как GCDP, так и «миротворческой» ассоциации глобальных лидеров The Elders (Джимми Картер, Десмонд Туту, Кофи Аннан, Лахдар Брахими и др.); б) вступление в GCDP президента Международной кризисной группы (ICG) Луизы Арбур; в) тяготение «миротворческой» деятельности как ICG, так и The Elders к регионам производства и распределения наркотиков.
Умолчание о связях «гуру» правозащитной и т. н. миротворческой деятельности с нелегальными рынками средств ухода от действительности, равно как и о факторе наркотранзита в локализации «революций 1.0 и 2.0», уместно рассматривать как самостоятельное средство массовой манипуляции.
«Арабской весне» предшествовал длительный период «культурной обработки» различных религиозных групп Ближнего Востока.
Флирт англо-американских стратегов с движением «Братья-мусульмане» восходит еще к 1981 году, когда был учрежден Совет по ближневосточной политике (MEPC) с термином «Большой Ближний Восток» в уставе. Задача, как позже пояснял президент NED Карл Гершман, состояла во «включении исламистских партий в политический процесс — так, чтобы сделать их безвредными».
Подготовка т. н. «исламской реформации» осуществлялась через: а) вовлечение богословских кругов в «культурный обмен», б) вестернизацию арабской медиа-среды, в) создание витрины «модернизированной» арабской культуры. Проводниками влияния служили: а) юридическое сообщество, б) университетская интеллигенция, в) медиа-истеблишмент, г) «прогрессивное» духовенство, д) импортеры «прогрессивных» товаров.
Вехами начального этапа «операции Большой Ближний Восток» были:
— открытие в Лондоне благотворительного фонда Islamic Relief Worldwide в партнерстве с египетским движением «Братья-мусульмане»;
— закладка Города образования в Катаре (публично озвученная миссия — «поддержка пути Катара от углеводородной экономики к экономике знаний (sic!) посредством раскрепощения человеческого потенциала»;
— выдвижение духовного лидера движения «Братьямусульмане» Юсуфа аль-Кардави на пост главы Европейского совета по фетвам и исследованиям;
— запуск телеканала «Аль-Джазира» — трибуны как для Кардави, так и для выразителей взглядов исламского и западного «альтернативного пути»;
— привлечение Тарика Рамадана — внука основателя «БМ» Хасана аль-Банны, — к деятельности Совета за парламент мировых религий.
Вехи второго этапа операции «Большой Ближний Восток»:
— подготовка докладов Программы развития ООН (UNDP) и Арабского форума по экономическому и социальному развитию (AFESD) «Об арабском человеческом развитии» (2000) и «Построить общество знаний», где «количество демократии приравнивается к количеству Интернета» (основной автор Надер Фергани — консультант египетского Совета по народонаселению);
— учреждение «Академии перемен» (Academy of Change) в Лондоне (январь 2001). В 2005 года она предлагает услуги египетскому движению «Кефайя», и дополняет рецепты Шарпа методиками нейролингвистического программирования;
— открытие новых центров исламских исследований в RAND Corp., Brookings Institution, Duke University, Georgetown University, Wilson Center (под предлогом событий 11 сентября 2001 г.), учреждение Ближневосточной мирной инициативы (MEPI);
— запуск радиоканалов SAWA и Alhurra, приобщающих молодежь исламских стран к современной культуре и одновременно внедряющих «новое понимание» религии;
— учреждение организаций «прогрессивных мусульман» — Levantine Cultural Center, Muslims for Progressive Values, American Society for Moslem Progress (ASMA) и др.;
— создание структур по обработке исламской молодежи под эгидой RAND Corp., Brookings, Центра молодежного межрелигиозного диалога (прославляющего Далай-ламу).
«Ключ» ассоциируется с «зажиганием». Методики воспламенения коллективных эмоций в арабском обществе обкатывались много лет, но технологии 2.0 открыли более мощные рычаги. Театроведы именуют общее эмоциональное состояние публики, потрясенной спектаклем, термином «синтония». Зрительный образ воздействует на эмоции сильнее речевого сообщения.
В июне 2010 года представитель Google в Каире Ваэль Гоним, прошедший стажировку в AYM, сочинил формулу «Мы все — Халед Саид» и получил вал однотипных реакций на зрительный стимул (фото тела юноши, убитого полицейскими). Следующим сюжетом в Египте, Тунисе, Алжире стал не труп, а еще живой человек, корчащийся в огне. Рядом с ним оказывается «участливый» наблюдатель, методично фиксирующий мучения на видео вместо того, чтобы сбить пламя. Далее оперативно подключается блогосфера. Так, о самоподжоге торговца Буазизи в глухой провинции Туниса спустя час узнает
На пике «эпидемии суицидов» на площади Тахрир студентка Асма Махфуз произнесла монолог, где в шести фразах подряд повторялось словосочетание «акт самосожжения». После этого сеанса внушения Махфуз перешла к теме коррупции. В том же стиле апеллировала к массам йеменская активистка Тавакуль Карман.
На созданном сотрудниками US Institute for Peace портале Meta-Activism, где анализируется опыт актива «арабской весны», достаточно откровенно разъяснялась роль видеотрансляции горящей плоти как генератора синтонии: «Это
В феврале 2013 года стереотип массового самосожжения был впервые воспроизведен в православной культурной рамке — в Болгарии, что осталось незамеченным в российских СМИ.
По определению Ричарда Шафранского (RAND Corp.), цель информационной войны — так повлиять на поведение противника, чтобы он не знал, что на него воздействовали, и принимал решения, противоречащие его собственной воле.
Линдон Ларуш разделил определение «агент влияния» (agent of influence) на четыре степени — по уровню посвященности в смысл собственной деятельности. Агент влияния 4-й степени — самый непосвященный, но самый активный — это оператор, занимающийся информационно-психологической обработкой родного «общества-мишени» за собственный счет, в качестве волонтера-энтузиаста.
Другим критерием эффективности ИПВ является
Третьим критерием уместно считать
В обществе, деформированном суррогатной революцией, подвергнутые селекции элиты утрачивают проектное мышление, ограничивая планирование промежутками от одного внешнего кредита до другого или увлекаясь затратными проектами (сланцевый газ), еще больше втягиваясь в зависимость от внешних игроков. В свою очередь, население, утратившее социальный оптимизм, больше не связывает себя с будущим страны и становится «перекати-полем».
О намерениях распространения «революции 2.0» на Россию свидетельствовало:
а) включение Freedom House России в перечень стран, подлежащих «ненасильственной» революционной трансформации;
б) распространение программы «Интернет и демократия» Беркмановского центра Гарварда на русскоязычную блогосферу, с выявлением «уязвимых сообществ» и перспективных протестных лидеров;
в) заявление Хиллари Клинтон об открытии twitter-аккаунтов «для Китая, Индии и России на родных языках граждан этих стран»;
г) подбор кадров с опытом работы в России на ведущие должности в National Endowment for Democracy, National Democratic Institute и европейский офис Госдепа США;
д) выбор мест для создания «технических лагерей» для молодежных активистов в Вильнюсе и Тбилиси; включение Таллинского университета в программу Standby Volunteer Task Force; использование Прибалтики и Грузии в качестве тренинговых площадок оппозиции;
е) мобилизация черкесских диаспор для саботажа Олимпиады-2014.
Опыты использования организационного оружия 2.0 в России включают:
а) запуск новых совместных проектов между профильными центрами США (в частности, Cultural Change Institute Флетчеровской школы права Tufts University и Беркмановского центра Гарварда) и российскими образовательными центрами;
б) использование социальных сетей для мобилизации уязвимых сообществ — футбольных болельщиков, автовладельцев и др., и экологических кампаний для саботажа инфраструктурных проектов;
в) вовлечение «волонтеров» в имущественный шантаж и гринмейл;
г) право-левые эксперименты с «движениями имени числа» (31-е, 11-е), попытки идолизации случайных жертв;
д) упреждающее оспаривание итогов выборов через социальные сети;
е) дискредитация интеграционных инициатив России («оккупай Абай»).
Средства систематического воздействия на элиты:
а) соблазны равноправного статуса в престижных глобальных структурах;
б) нагнетание опасений перед конкурирующими цивилизациями Востока;
в) навязывание рецептов деиндустриализации под видом модернизации или диверсификации экономики;
г) запугивание провалами имиджевых проектов (Олимпиады 2014, ЧМ 2018);
д) шантаж имущественным и семейно-бытовым компроматом.
Средства систематического воздействия на массовое сознание:
а) трансляция политического и социального пессимизма с эксплуатацией темы «застоя», безысходности, духовного тупика;
б) дискредитация властных и церковных авторитетов; в) противопоставление уязвимых сообществ власти и друг другу;
г) муссирование исторических обид и претензий этнических меньшинств;
д) компрометация силовых структур;
е) фетишизация коммуникационных технологий;
ж) проповедь теорий катастроф и антииндустриальных предрассудков.
Событийный контекст т. н. «болотного протеста» в Рос сии: а) решение правящей партии о поддержке В.В. Путина на новый президентский срок, б) выдвижение В.В. Путиным лозунга реиндустриализации и апелляция к трудовой этике, в) пересмотр военной реформы и ассигнования на модернизацию вооруженных сил, г) публичная заявка на полюсную субъектность Евразийского союза.
Мишени оппозиционной агитации 2011–2012 годов: а) В.В. Путин; б) правящая партия; в) государственные сырьевые корпорации; г) силовые структуры и юстиция, объединяемые с православным духовенством и патриотической общественностью в общий термин «мракобесие»; д) страны — партнеры России по Евразийскому союзу.
Средства идейно-психологической подготовки: а) трансляция постиндустриальной догматики во всем диапазоне «ценностей 1968 года» (OpenSpace.ru и др.), б) публицистическая и художественная дискредитация авторитаризма, адресованная «естественно левому» младшему поколению, в) экологическая и градозащитная агитация в «уязвимых точках», г) муссирование этнических противоречий, особенно проблемы Кавказа, д) выплеск имущественного компромата на власть и «околовластные круги».
Инструменты объединения: социальные сети Facebook и «ВКонтакте»; блогерские сообщества антикоррупционной специализации; новые web-СМИ, рассчитанные на молодежный контингент и уязвимые сообщества.
Социальный состав протестного актива в мегаполисах: а) представители уязвимых групп населения с предметными претензиями к власти, б) представители свободных профессий, в) представители «верхнего» офисного среднего класса.
Состав внесистемного ядра по убеждениям: а) левые самоуправленцы, б) национал-сецессионисты, в) левые либералы.
Квинтэссенция пафоса: антиавторитаризм, антимонополизм, самоуправление.
Новый образец — «турецкое лето». Квинтэссенция агитации: а) «меняется весь мир», б) «свобода важнее хлеба», в) прямая отсылка к 1968 году (де Голль — Путин).
Общие черты с революционизацией арабских стран: а) многолетний бэкграунд программного финансирования из наднациональных НПО, госструктур и фондов США и ЕС; б) идеологическое университетское партнерство в сфере «культурных изменений»; в) идентификация этнических и региональных «болевых точек»; г) выявление и вовлечение бизнес-контрэлит, в особенности — собственников СМИ и социальных сетей; д) исходное формирование внесистемного актива по «право-левому» принципу (радикальный политический спектр — «Другая Россия»); е) вовлечение лиц и сообществ, «отобранных» Беркмановским центром Гарварда, включая этнонационалистов, в том числе фанатов.
Отличия от других стран-мишеней: а) провал попыток вовлечения парламентских партий; б) провал попыток раскола доминирующих конфессиональных институтов; в) отсутствие рычага влияния через независимые профсоюзы; г) дезорганизованность бизнес-контрэлит; д) дефицит оппозиционеров-харизматиков.
Россия в этой войне является особым объектом, поскольку, в отличие от других стран-мишеней, является не просто «территорией для переформатирования», а хотя и сильно ослабленным, но все же потенциально независимым «полюсом цивилизационного смысла». Факт того, что Россия не декларирует это сегодня явно, и то, что значительная часть ее элит не является носителем этих смыслов, стратегов мировой игры нисколько не дезориентирует — они, в отличие от немалой части российского экспертного сообщества, элит и интеллигенции, в наличии этого цивилизационного потенциала никогда и не сомневались.
Россия экономически и политически интегрирована в систему мировых отношений, поэтому необходимо рассматривать развивающиеся в ней процессы в контексте глобальных идейно-стратегических противоречий. При рассмотрении стратегий культурных и информационных войн важно все — и феноменология, и субстрат, и конкретные методы, и их техническая реализация.
Эффективный ответ на угрозы требует единого понимания их содержания, что актуализирует вопрос о совершенствовании понятийного аппарата общественных наук, используемого в праве, дипломатии, внутренней политике, вещании.
Приоритетные сферы цивилизационной (ценностно-смысловой, геополитической, информационно-психологической) обороны:
— профессиональные среды, которые обозначены в Национальной стратегии публичной дипломатии США как «агентства влияния» — законодательство и массмедиа, к таким ключевым средам уместно отнести также дипломатический корпус и экспертное сообщество (внешнеполитическое и экономическое);
— группы населения, которые в том же документе именуются «уязвимыми сообществами» (с особенностями самосознания, потребностей и ценностей);
— регионы, которые являются историческими мишенями геополитических игр.
Приоритетные направления цивилизационной обороны:
— достижение согласия между властью и обществом о неотъемлемых ценностях и базовых смыслах цивилизации (оптимально через серию общенародных референдумов);
— реализация стратегии сбережения народа, включение всех стимулов демографического роста;
— пересмотр всех разделов права с позиции соответствия ценностям русской цивилизации и первостепенным гражданским правам, созвучным чаяниям большинства и интересам нации;
— обеспечение суверенитета системы образования с разработкой национальных стандартов для всех этапов и форм образования, в том числе принципов применения Интернета в обучении, соответственно национальной педагогической традиции и потребностям общенационального и регионального социально-экономического развития;
— политика экономической самодостаточности с долгосрочным социально-экономическим планированием в интересах большинства и механизмами преодоления социальной и региональной поляризации;
— пересмотр предназначения инновационной сферы, первоочередное стимулирование изобретательской деятельности в индустриальных отраслях, прежде всего в производстве средств производства;
— утверждение и внедрение критериев отбора и личной ответственности государственных служащих, в особенности в дипломатического корпусе;
— пересмотр всей системы государственного вещания (диапазон содержания, язык пропаганды, кадровая политика, качество экспертного пула), с возвращением образовательной функции, поддержка частных и общественных инициатив в сфере защиты и распространения цивилизационных ценностей в печатных и сетевых СМИ, включая блогосферу.
Запретительные меры в качестве защиты от информационных угроз довольно неэффективны. Единственное, что может противостоять чужим ценностям и смысловым атакам — уверенная собственная позиция. Такие инициативы, как закон об НКО, не являются адекватным решением данной проблемы (ведь влияние на культурные и социальные установки происходит не только и не столько через НКО, действующие в политическом поле). Нужно формировать собственную систему информационных каналов и общественных организаций, предлагающих свой взгляд, свою систему ценностей, свой экспертный анализ. Это дает возможность привлечь активную молодежь, тактических (в том числе зарубежных) интеллектуальных и политических союзников, которыми могут быть представители самых разных идеологических платформ, не согласные с диктатом глобализационной повестки дня.
Создание Евразийского союза как самостоятельного геополитического полюса — практическая реализация этой альтернативы. Это главный шаг в формировании миропорядка, отрицающего навязанную всем глобализацию.
2 марта 2011 года госсекретарь США заявила прямым текстом: «Мы ведем информационную войну». Мы полагаем, что речь идет о более масштабном явлении — о войне цивилизационных моделей, в которой действия американских структур являются лишь частью картины.
Та откровенность, в последнее время — на грани беспрецедентной наглости, с которой всем странам и народам навязывается «единственно верный» миропорядок, связана в первую очередь с чувством абсолютного превосходства и уверенности в том, что никто и нигде не способен противопоставить этой универсальной парадигме собственную модель ценностей и образа будущего, обеспечить трансляцию принципов этой модели в разных форматах, на разных уровнях — политическом, общественном, культурном, массмедийном, обеспечить ее системную поддержку сообществом высокопрофессиональных государственных и негосударственных институтов.
Протестная социальная активность во всем мире отражает не только возможности мобилизации с помощью информационных технологий и феномен «виртуальной гиперсоциальности». Запрос на перемены (и готовность поддержать любого, кто предлагает перемены) вызван в том числе и реальным отсутствием адекватных ответов и стратегий по отношению к насущным проблемам со стороны традиционных институтов национальных государств. Это позволяет навязывать образ государства как врага для собственных граждан, в отличие от якобы демократичного и честного мира горизонтальных сетевых сообществ.
Поэтому в долгосрочной перспективе не «оборонительное» отстаивание суверенитета, а только создание конкурирующего «полюса смысла» —
«Настоящего воина можно узнать по тому, что он интересуется своими врагами гораздо больше, чем друзьями», — писал Бернар Вербер в своей «Энциклопедии относительного и абсолютного знания». Эту мысль современному русскому исследователю целесообразно дополнить более древним изречением Сунь Цзы: «Знай врага и знай себя — тогда в тысяче битв ты не потерпишь поражения».
Стратегическое поражение — всегда совокупный результат хитрости противника и собственных пороков, на которых сыграл этот противник. Третьим элементом является фактор случая, которому придавали огромное значение полководцы от Александра Македонского до Клаузевица. Случайным фактором поражения СССР в холодной войне стало избрание Михаила Горбачева руководителем партии и государства. Однако, как можно судить уже по этому примеру, случай, если он не сотворен неподконтрольными человеку природными силами, тоже является совокупностью обстоятельств на фоне предрасположенности (базового дефекта) системы: приход Горбачева был подготовлен как серией идеологических провалов Н.С. Хрущева и Ю.В. Андропова, так и окостенением системы принятия решений, механизмов вертикальной мобильности и контакта между элитами и массами.
Актуальная история — то есть тот период новейшей истории, в котором ее ключевые действующие лица живы и продолжают мыслить и действовать, — показывает нам, что тот центр влияния на миропорядок, который одержал верх в борьбе двух систем (1946–1987), продолжает целенаправленно подчинять себе цивилизации, нации и общества, используя их внутренние слабости, то есть находя замочные скважины, к которым можно подобрать ключи. В то же время мы замечаем, что в период мирового кризиса в этом активном центре обнаруживаются собственные дефекты, которые он не в состоянии скрыть ни от одной из цивилизаций. И перед нами сегодня достаточно ярких примеров сопротивления этому влиянию, в том числе и со стороны государств, многократно уступающих англосаксонскому субъекту по своим экономическим и военным возможностям. Это свидетельствует о накоплении предрасполагающих обстоятельств для того случая, когда доминирующие в мире силы окажутся безвластны, и мироустройство изменит свое лицо. Еще одним признаком такого накопления обстоятельств является феномен «свободных тел», эмансипирующихся от доминирующего центра с беспрецедентным ущербом для его внутренней целостности, — он наиболее ярко проявился в случае с агентом ЦРУ США Эдвардом Сноуденом.
Соответственно, интеллектуальное сообщество доминирующего субъекта, и прежде всего его центра — США, в актуальном историческом процессе мы рассматриваем как:
— составную часть системы, подверженной беспрецедентным вызовам и стремящейся сохранить свое господство новыми средствами и новым инструментарием за счет других цивилизаций;
— подсистему, претерпевающую направленный отбор, реконфигурацию и респециализацию;
— подсистему, освоившую новые функции в глобальном масштабе — прежде всего для убеждения мира в дееспособности доминирующей силы, в его способности сохранить контроль над глобальными процессами и в безальтернативности доминирующего субъекта, то есть функции прежде всего идеологические.
Соответственно, изучение этой системы в контексте актуальной истории требует:
— мультидисциплинарного подхода,
— дифференцированной и динамической оценки, учитывающую историю институтов и закономерности текущей кадровой селекции,
— сопутствующего анализа элитных взаимосвязей.
В актуальной исторической обстановке целеполагание изучения интеллектуальной силы доминирующего соперника содержит несколько сверхзадач:
1. Оборонительную. По выражению Сенеки, постоянному и плодовитому злу должен противостоять медленный и упорный труд — не для того, чтобы уничтожить его, но для того, чтобы оно нас не одолело. Эта максима применима как к познанию врага, так и к активному противодействию — что, как следует из вышесказанного, означает «закрытие» тех замочных скважин, зияние которых создает условия для навязывания внешней воли средствами прямых и опосредованных манипуляций. Для этого и необходимо знать свои слабости не хуже преимуществ противника. В контексте оборонительной сверхзадачи в период, когда противник мобилизует свои организационные и кадровые ресурсы с профильной специализацией и компетенцией в странах-мишенях, особо существенны содержательная оценка и ревизия сложившихся контрактных отношений между институтами и коллективами в стране-агрессоре и стране-мишени.
2. Предупредительную. Предметом агрессивной манипуляции во всем диапазоне, от культурной сферы до жизнеобеспечения, являются все цивилизации мира. Риски для соседних цивилизаций прямо затрагивают нашу (достаточно представить себе последствия хаотического распада Китая). Хотя бы по этой причине рамки изучения агрессора распространяются не только на те его формирования, которые выдвинуты на линию атаки на нашу цивилизацию. Если мы ориентированы на мультиполярную модель нового мироустройства, значит, мы заинтересованы в том, чтобы другие потенциальные центры силы сохранили свою субъектность, не поддавшись на манипуляции. В этом контексте особо существенно адекватное взаимодействие страны-мишени со «свободными телами», эмансипировавшимися от страны-агрессора и отторгнутыми ею — взаимодействие прежде всего на ценностно-смысловых основаниях, а затем уже на организационно-функциональных.
3. Стратегическую. Саморазрушение доминирующего субъекта — процесс, затрагивающий действующие международные институты. Многополярный мир не может вовсе обойтись без институтов согласования и урегулирования, а реализация новых экономических моделей — без взаимодействия центров силы. Соответственно, нам необходимо в актуальной мировой системе отделить зерна от плевел, чтобы наметить контуры будущей системы безопасного развития и приступить, вместе с тактическими союзниками, к проектированию институтов посткризисного мира. Для этого необходим полный суверенитет критериев отбора, что предполагает оценку фактического предназначения действующих международных институтов и определение тех сфер, в которых целесообразно создание временных или постоянных альтернатив институтам, не отвечающих своему номинальному предназначению (миссии).
О роли интеллектуальных центров (ИЦ, think tanks — дословно «резервуары мысли») в стратегии мировых держав, в особенности США, отечественные авторы писали еще четыре десятилетия назад из-за «железного занавеса»[9]. Советские обществоведы рассматривали деятельность американских ИЦ с идеологических позиций, базирующихся на классовом подходе официального марксизма-ленинизма: на первом плане любого исследования была «связь идеалов с интересами» и последствия деятельности американских ИЦ для стран-мишеней. При этом в контексте противоборства мировых систем анализировалась внешнеполитическая проекция разрабатываемых стратегий на всем земном шаре.
Методологические проблемы советского обществоведения имели как объективную, так и субъективную природу. Объективно оценке эффекта деятельности предмета изучения препятствовали: а) закрытость советского общества, то есть малодоступность прямых наблюдений как субъекта, так и его мишеней, б) внешние препятствия со стороны державы-соперника, включая его оборонительные и контрнаступательные инициативы в идеологической сфере (преимущественно направленные на раскол международного левого движения), в) ограниченный выбор информационных источников в «досетевую» эпоху. Субъективно исследовательской деятельности препятствовали: а) бюрократизация как системы кадрового отбора (формализация оценки лояльности и, соответственно, предоставления доступа к актуальным материалам), так и тематики исследований (начетничество, подгонка под априори сформулированные выводы), б) доктринальное блокирование источников информации (прежде всего в отношении религиозных сообществ), в) доктринальная ригидность, препятствовавшая содержательной, в том числе и классовой оценке как общественных феноменов, так и стратегий, ориентированных на эти феномены (например, трансформация рабочего класса и идеологическая обработка продукта этой трансформации).
Негативная селекция советских исследовательских кадров в существенной мере подготовила трансформацию научного сообщества «сверху вниз», где перерождению (в советском же понимании) подверглись прежде всего элитные круги, имевшие привилегированный доступ к прямым источникам, но при этом сами оказавшиеся объектом целевой обработки, изменившей не только картину мира этих кругов в направлении, выгодной «другой стороне занавеса», но и их ценностно-смысловую ориентацию.
В постсоветский период, когда общественные науки в России теряют «идеологический компас», а государственные научные учреждения оказываются на «голодном пайке», оценка и анализ событий, происходящих в интеллектуальном сообществе Запада, в значительной мере модулируется заимствованными позициями, которые выдаются за объективные и непредвзятые, поскольку «наука освободилась от идеологии». Более того, вместе с марксистским понятийным аппаратом обществоведения из оборота выходит целый пласт не только вербальных, но и понятийных ориентиров: адаптирующиеся авторы просто не употребляют ни сам термин «идеология», ни понятий, характеризующих мировое разделение труда (корпоративная экспансия, захват рынков сбыта, передел влияния), не говоря уже о таких якобы устаревших понятиях, как колониализм и эксплуатация (в применении к общественным отношениям). Между тем, и в США, и в «третьем мире» этот понятийный набор продолжает употребляться, причем не только общественными структурами, выражающим интересы угнетенных, но и истеблишментом.
В то же время «открытие общества» создает возможности для непосредственного познания друг друга обеими бывшими сторонами «железного занавеса», и эти возможности распространяются не только на истеблишмент, но и на широкий круг «интеллектуальных классов». Интернетизация открывает дополнительные познавательные горизонты — однако не избавляет обе стороны от усвоенных штампов восприятия, на которые в постсоветском обществе накладывается закономерно сформировавшийся «синдром поражения». Этот синдром проявляется принципиально различным образом у космополитической и почвеннической интеллигенции, но в ряде пунктов «крайности сходятся».
Набор стереотипов, разделяемых обеими сторонами внутрироссийского мировоззренческого противостояния, концентрируется в областях теории информации, интерпретации природных процессов, представлений о мировом разделении труда и предметов противоборства мировых интересов. Все вышесказанное отразилось в подходах к пониманию роли и функций интеллектуальных центров США, в связи с чем падение коммуникативных преград не привело к систематизации представлений об ИЦ.
Либеральному (космополитическому) мировосприятию свойственно представлять систему англо-американских ИЦ как совокупность рынков услуг, живущих по законам свободной конкуренции («броуновское движение»), чем и объясняют специализацию ИЦ и их число, которое преувеличивается (так, Т.И. Виноградова из петербургского центра «Стратегия» утверждает, что в США «сотни тысяч» ИЦ[10]).
В свою очередь, реальное содержание их деятельности отождествляется с публично заявленным (миротворческие усилия, контртерроризм, содействие развитию гражданского общества, строительство многопартийности и правового государства, развитие самоуправления, продвижение инноваций etc.).
Почвенническое (этатистское) мировосприятие, напротив, склонно рассматривать систему американских ИЦ как жесткую пирамидальную иерархию, в которой на вершине расположены глобалистские структуры, контролирующие политику через семейные связи, а ниже — система подчиненных профильных, как правило, также глобализированных центров, тесно связанных с монополистическими корпорациями и банками и обслуживающими их интересы при установлении господства над природными ресурсами и ради этого — над элитами подконтрольных государств.
«Свободно-рыночное» представление 1) не объясняет многодесятилетнее, а иногда и вековое, существование и непреходящее влияние ряда институтов на американскую и мировую политику, 2) усматривает в экспансии ИЦ благотворительные мотивы, производные от активности «гражданского общества» США, 3) вообще не рассматривает закрытые (параполитические) структуры, считая это конспирологией, а «следовательно», лженаукой.
Исследователи-этатисты разделяют главное и второстепенное в политической роли англо-американских ИЦ, угадывают их манипулятивные интенции в «стране-мишени», однако: 1) рассматривают систему ИЦ как статичную конструкцию, не учитывая влияния мировой финансовой и политической клановой конъюнктуры, где в период кризиса возрастает роль персональных и случайных факторов, 2) вслед за популярными западными авторами (классиками и современниками) гиперболизируют как мотивацию корпоративного и личного обогащения, так и ресурсные, особенно углеводородные мотивации в геополитике, 3) в то же время не придают должного значения целенаправленному перехвату англо-американским истеблишментом антикапиталистических (и антииндустриальных) лозунгов и в силу этого не разграничивают подлинно и мнимо-антиэлитарные инициативы (так, левоэкологистский по составу Всемирный социальный форум, финансируемый Rockefeller Foundation в качестве управляемой псевдоальтернативы «корпоративному глобализму» Давоса, рядом отечественных авторов интерпретируется как «спонтанный» бунт против миропорядка[11]).
Описание американских ИЦ выдает мировоззренческие стереотипы самих описателей. О.А. Акопян[12] считает, что американские ИЦ находятся в условиях рынка «на практически равных стартовых позициях», а к частным инвесторам обращаются потому, что «так они могут чувствовать себя более свободно в обсуждении спорных вопросов». По представлению этого автора, RAND Corp., Carnegie Endowment и Brookings Institution являются «лидерами рынка» ввиду независимости от политических партий. В том же перечне упоминается Совет по международным отношениям (CFR), который автор не относит к «лидерам рынка». Рейтинги, на которые ссылается автор, опираются на «публикуемость», а тот факт, что отнюдь не все американские ИЦ стремятся рекламировать или даже афишировать свою деятельность, вообще не учитывается. Вопреки заглавию собственной работы, автор не допускает мысли о разделении труда между «независимыми» американскими ИЦ в рамках государственного целеполагания. Гиперболизируя рыночную мотивацию формирования ИЦ в США, автор скептически оценивает возможность создания ИЦ в «нерыночном» китайском обществе, считая, что число ИЦ в Китае не превышает нескольких десятков (по данным Ван Лили из Торнтоновского центра изучения Китая Brookings, в КНР уже больше 1000 ИЦ).
В этатистской литературе CFR квалифицируется отдельно от других «фабрик мысли» в одном ряду с Бильдербергским клубом и Трехсторонней комиссией, при этом подчеркивается связь всех этих трех структур с семьей Рокфеллеров и влияние этой семьи на глобалистские инициативы США. Влияние этой семьи в названных структурах, как и пересечение других влиятельных лиц в их руководстве, несомненно. Однако, во-первых, названные структуры создавались в разной исторической обстановке, во-вторых, уже в середине 1970-х, когда сложилась эта «тройка», на мировой сцене действовал также ряд других, не менее могущественных структур глобалистского проектирования, в-третьих, мировой финансовый кризис существенно повлиял и на роль этих структур, и на влияние в них рокфеллеровского круга. Ограничение «верхнего этажа» глобального аппарата влияния этими тремя структурами: а) смешивает институциональные «фабрики мысли» с параполитическими образованиями, б) игнорирует как другие институты, так и другие закрытые международные клубы (в частности, Club 1001 и Mont Pelerin Society, в) не учитывает динамику, в том числе вынужденную.
Мейнстримные американские критики глобализации (см., напр., статьи И. Валлерстайна[13] и аналитический доклад о глобальной корпоративной гегемонии У.И. Робинсона[14]) относят Трехстороннюю комиссию к тому же разряду институтов (по предназначению), что и Всемирный Банк, МВФ, Всемирный экономический форум, Питерсоновский институт мировой экономики, то есть к системе обеспечения неолиберальной модели наднационального экономического управления; к тому же разряду принадлежит закрытый совещательный клуб Mont Pelerin Society. Кризис неолиберальной модели (констатированный в 2011 г. тогдашним управляющим директором МВФ Д. Стросс-Каном) неизбежно должен был привести и к кризису этих институтов, и к сокращению влияния их функционеров, подтверждением чему может служить фиаско экс-главы Европейской ветви Трехсторонней комиссии Марио Монти на посту премьера Италии. Именно этой неэффективностью можно объяснить попытку руководства CFR создать «совет советов» из стратегических «фабрик мысли» стран G20 в марте 2013 года[15]. В свою очередь, Бильдерберг, функции которого не исчерпывались экономическим управлением, уже в 2011 г. собирает два параллельных мероприятия в Швейцарии, а участвующий в одном из них управляющий Банком Израиля Стэнли Фишер, в это время выдвинувший кандидатуру на пост главы МВФ, не получает этой должности; в 2013 году на заседании клуба в Ветфорде (Великобритания) «рокфеллеровцы» оказываются в меньшинстве (см. ниже).
Многие исследователи, исходя из неизменности глобальных интересов США, проявляют интерес к истории наиболее влиятельных институтов, однако не объясняют трансформации старых и формирования новых организаций. Некоторые авторы, например, вице-президент аналитического агентства New Image Тихон Паскаль[16], вообще считают влиятельными только старые структуры. Между тем только за период 1995–2013 годов в США возникла целая плеяда новых ИЦ, не только занявших востребованные ниши, но и ставших источниками кадров для администраций, формировавшихся обеими партиями. Пренебрежение новыми структурами на практике равнозначно пренебрежению новыми стратегиями: продолжая по инерции демонизировать Heritage Foundation и не обращая внимания на New America Foundation, Center for a New American Security, Bipartisan Policy Center, мы не только обедняем свой багаж знаний, но и упускаем источники актуальных вызовов.
Публикуемые в России классификации англо-американских ИЦ либо выстраивают в один ряд структуры разного предназначения, функции и организации, либо членят их по узким предметам деятельности. В. Филиппов[17] делит фабрики мысли США по юридическому статусу (фонд, институт, общественная организация), специализации (политическая, экономическая, гуманитарная, экологическая etc.), по идеологическому профилю (выделяет либеральный, консервативный, либертарианский и центристский) и характеру деятельности (научно-исследовательская, бизнес-консультативная, политтехнологическая). Такой подход приближает читателя к предмету исследования, но содержит системные ошибки. Так, экология как предмет деятельности — в большинстве случаев не специализация, а идеологический профиль (environmentalism — мировоззрение, а не наука). Центризм, напротив, — не идеология, а политический выбор. Не выделяется геоэкономическая специализация в рамках экономической, военно-стратегическая — в рамках политической, не выделяются негосударственные организации, являющиеся постоянными партнерами профильных внешнеполитических госструктур или обслуживающие эти структуры. Приводя примеры, автор «ведется» на самоидентификацию структур, действующих на геополитическом поле. Упоминаемый им Advocacy Institute (ныне Institute of Sustainable Communities) на уровне деклараций посвящает себя сугубо гражданским целям содействия — сбережению ресурсов, самоуправлению, но его самоназвание никак не объясняет выбор стран деятельности и тем более регионов (в России — Северо-Запад и Дальний Восток). Отнесение этой структуры к разряду «групп по интересам» проистекает исключительно из самоназвания (advocacy — отстаивание, advocacy groups — структуры, отстаивающие профильные общественные интересы). Таким образом, классификатор принимает
Под термин think tank в отечественной литературе рутинно подгоняются такие функционально разнородные структуры, как академические учреждения с собственными библиотеками и архивами, исследовательские центры в составе университетов, центры партийного обучения, узкопрофильные (отраслевые и предметные) институты и НПО и целевые пропагандистские организации. Между тем ориентация на самоназвание того или иного ИЦ или на его регистрационный статус, присвоенный IRS, не является достаточной для оценки предназначения, роли и влияния ИЦ, как и любой другой структуры (корпорации, фонда, юридической или консалтинговой компании, общественной организации).
Данная проблема не разрешается и дословным переводом («институция», «центр»), поскольку американское законодательство, классифицирующие учреждения по признаку налогообложения, весьма либерально к самоназваниям: титулы center, institute или institution могут атрибутироваться и к мощным многопрофильным НИИ с международными филиалами, и к компактным структурам с ограниченным штатом, занимающим одно здание или даже один этаж. Еще сложнее с терминами «совет» и «фонд»: первое из них может фигурировать как в названии консультативной структуры Конгресса, одной из его палат, одного или нескольких его комитетов, экспертной структуры при Администрации, так и в титуле исследовательского центра, а самоназвания fund, foundation, endowment относиться как к фонду, распределяющему средства в пользу других структур самого различного профиля и юрисдикции, так и к «фабрике мысли». И соответственно, Heritage Foundation, какой бы пиетет ни вызывала его репутация и многолетняя известность, неуместно «стричь под одну гребенку» ни со старым Ford Foundation, ни с новым Bill Gates Foundation: это столь же разные феномены, как дерево и река. В свою очередь, Carnegie Endowment for International Peace, National Endowment for Democracy (NED) и Endowment for Middle East Truth (ЕМЕТ) по функции и статусу «просятся» в три разные группы.
Позиционный камуфляж, вплоть до присвоения единственно верной точки зрения (как в случае с EMET), наиболее типичен для структур, действующих в геополитическом поле. При позиционировании как в американском, так и мировом общественном мнении вновь возникшие частные ИЦ камуфлируют предназначение не только в названии, но в отнесении себя к той или иной публичной категории учреждений. При этом для профильных структур удобнее всего вышеназванный термин-маска advocacy. Так, структура под названием United Against Nuclear Iran (UANI), стремящаяся «предотвратить исполнения амбиций Ирана стать региональной сверхдержавой, располагающей ядерным оружием», в состав руководства и консультативного совета которой входят крупные дипломаты и высшие чины разведывательных сообществ США, Великобритании, Германии и Израиля, именует себя advocacy group — то есть относит себя к той же категории, что общество защиты кошек штата Коннектикут. По тем же камуфляжным основаниям организация, представляющая интересы диаспоры, но не афиширующее этот факт, не регистрируется по закону как лоббистская организация и не отражает в названии интересы страны-союзника, которую она лоббирует, — как, например, Вашингтонский институт ближневосточной политики (WINEP), представляющий интересы правого крыла израильского истеблишмента.
В публикуемых в России классификациях ИЦ не уделяется достаточного внимания горизонтальным и транснациональным (Британское Содружество, ЕС, Израиль) связям американских университетских центров; взаимодействию фондов, государственных ведомств и НПО в осуществлении «мягкой власти» США (в том числе многолетнему взаимодействию военно-космической индустрии и сферы развлечений в контексте информационно-психологической войны); идеологическому содержанию и оперативному «разделению труда» меду государственными ведомствами, частными институтами и подрядчиками и НПО в практике т. н. иностранной помощи (foreign assistance); персональным взаимодействиям между государственными, университетскими и частными ИЦ; этнокультурному подтексту кадровой динамики в контексте геополитических приоритетов.
В целом для подходов к систематике ИЦ США в отечественной литературе характерно:
— игнорирование идеологических факторов в целеполагании теоретических и прикладных исследований, рассмотрение деятельности ИЦ вне контекста глобальной повестки дня;
— недостаточное внимание к внешним и внутренним факторам реконфигурации системы ИЦ и конъюнктурной подоплеке возникновения новых структур; недооценка роли госведомств в целенаправлении и диверсификации ИЦ;
— неразличение аналитических и пропагандистских функций в деятельности ИЦ;
— некритичное заимствование оценки влияния ИЦ, содержания их деятельности и ее результатов либо у ангажированных мейнстримных, либо у маргинальных авторов;
— избирательное внимание лишь к тем институтам, которые (предположительно или действительно) специализируются на российском направлении.
Такие же особенности интерпретации выявляются в исследовательской литературе как других стран бывшего СССР, так и стран Восточной Европы и Ближнего Востока, ранее входивших в сферу советского влияния. Уже это сходство указывает на общие проблемы интеллектуалитета посткоммунистического мира: а) вместе с «водой» марксизма из аналитической практики выбрасывается «ребенок» диалектического подхода (отсюда — игнорирование противоречий и их разрешения, статичность оценки), б) вместе с коммунистическим глобальным проектированием исчезает интерес к процессам в других регионах и даже соседних странах и, соответственно, блокируется усвоение полезного опыта, в) неизжитое переживание краха собственного проекта фиксирует стереотип
Вышеназванные общие проблемы представляют собой такое же проявление колониальности профессионального сознания, как и тенденция правящих классов постсоветских стран к копированию «общечеловеческих» подходов в сферах права, образования, вещания, в сферах сертификации, технических, метрологических и экологических стандартов и т. п.
Деколонизация сознания в обществоведении предполагает прежде всего а) избавление от комплекса неполноценности, что является необходимым условием демифологизации восприятия, б) рассмотрение предмета (в данном случае ИЦ) в цивилизационном контексте страны-противника, в) разработку собственного понятийного аппарата, исходящего из реального предназначения анализируемых структур и их актуальной, в том числе и потенциальной, роли.
Тезис первый. Многочисленность интеллектуальных центров в США (на 2010 г. — 1816, по данным Дж. Макганна) уместно рассматривать как: а) одно из проявлений традиции ассоциирования и самодеятельной активности вообще, характерной для синтетической американской культуры (ср. численность и многообразие религиозных общин и сект), б) явление, определяемое, в частности, специфическим статусом университетов (Ван Лили делит американские ИЦ на
Тезис второй. Как клановое, так и партийное противоборство в США является стимулом для формирования новых структур, но не обязательно служит эффективности и последовательности внешней политики. Изменение внешнеполитической стратегии под влиянием клановой борьбы может растрачивать вклад ИЦ в предшествующую, иногда многолетнюю стратегию. Пример: отказ Госдепа при Джоне Керри от «вовлечения традиционных мусульманских партий» в реформирование стран Магриба (Египет, Тунис, Ливия, Марокко) и политический «слив» движения «Братья-мусульмане» обессмысливает не только государственные и частные инвестиции в «ихванский» проект, но и интеллектуальный результат ИЦ (Дохийский филиал RAND Corp., Middle East Policy Council, Центр межрелигиозного диалога Georgetown University, Brookings Institution, POMED и др.). Легко предсказать, что конкурирующий клан (в данном случае — команда Хиллари Клинтон) в стратегии реванша будет опираться на «оставшееся не у дел» внешнеполитическое лобби, реабилитируя его интеллектуальную составляющую.
Тезис третий. Осязаемые внешнеполитические результаты деятельности ИЦ США (от Манхэттенского проекта до второй фазы «арабской весны») являются результатом не только прямого и опосредованного вовлечения ИЦ США в конкретные стратегические задачи, но и взаимодействия с ИЦ Великобритании. С 1970-х годов подключаются евроатлантические и израильские ИЦ, с начала 1980-х активно вовлекаются интеллектуальные ресурсы исламских стран и их диаспоральные структуры.
Взаимодействие американских ИЦ с наднациональными структурами, начиная с правления Вудро Вильсона, прогрессирует пропорционально ветвлению и размножению наднациональных политико-идеологических, финансовых и гуманитарных институтов, неуправляющих и управляющих фондов, НПО широкого и предметного профиля (см. Приложение 1). При этом во второй половине 2000-х, на фоне кризиса, в США усиливается внутреннее сопротивление как самой внешнеполитической экспансии США, так и применению во внутренней политике лежащих в ее основе идеологических установок (поддержка «постиндустриальных» отраслей в противовес производственной индустрии) и инструментов контроля вразрез с Конституцией США (вторжение IT-корпораций в частную жизнь граждан по контракту со спецслужбами). На фоне структуризации изоляционистского крыла в Республиканской партии США это сопротивление «снизу» проникает в сами спецслужбы, в том числе через альтернативные ИЦ и НПО.
При оценке значения и влияния субъектов интеллектуальной активности, плоды которой имеют внешнеполитическое применение, уместно ввести дополнительный ряд параметров, характеризующих 1) событийный контекст создания, роспуска или переформатирования той или иной значимой структуры, 2) функциональное предназначение (исследовательское или идеолого-пропагандистское), 3) уровень миссии (глобальный, континентальный, национальный, местный), 4) степень открытости (публичности), 5) характер интернационализации (межправительственный, межуниверситетский, межобщественный, межведомственный, межпартийный).
Более адекватная оценка требует также совершенствования описательного понятийного аппарата. Учитывая феномен позиционного камуфляжа (вплоть до подмены функции), этот аппарат должен исходить из реального места в иерархии, предназначения и предметной роли изучаемых структур. Дифференциация описательного аппарата не исключает внедрения аналогов иностранных терминов, используемых не самими институтами, а их квалифицированными описателями: policy group (структура отстаивания политической стратегии), promotion group (структура популяризации), watchdog (надзорно-дискредитационная НПО), pressure group (структура давления), propagandist arm (пропагандистское подразделение), QUANGO — квази-НПО, наконец, front organization — структура прикрытия, false flag organization — псевдонезависимая структура, прикрывающаяся (обычно радикальным) идеологическим флагом. Существенно, что из вышеназванных характеристик лишь последние три носят оттенок оценочности (осуждения или иронии). В то же время категории watchdog («структура наблюдения», буквально «сторожевая собака») и pressure group («группа давления») включены в систематику Wikipedia, которая в интересах своей репутации стремится к максимально объективному позиционированию.
При разработке исчерпывающей классификации ИЦ целесообразно учитывать следующие обстоятельства:
а) в структуре государственных ИЦ ведомственная принадлежность не тождественна функции. Так, американские центры разработки ядерного оружия (Lawrence Livermore National Laboratory — LLNL, Los Alamos National Laboratory — LANL), вместе с дочерними ИЦ, находятся на балансе Департамента энергетики. Дифференцировка финансирования госкорпораций, в том числе в процессе конверсии военных институтов, приводит к сосуществованию в рамках одной структуры ряда центров с различными источниками финансирования. Стратегические внешнеполитические задачи при этом остаются прежними: конверсия предназначена в первую очередь для поиска невоенных средств, достигающих тех же целей, что и военные действия, но с меньшими издержками;
б) ИЦ, созданные в рамках стратегических задач по прямой государственной инициативе в рамках высших школ общей и военной специализации, а также в рамках многопрофильных аналитических институтов, как правило, изначально финансируются совместно государством, частными фондами и привлеченными средствами корпораций, с учетом их заинтересованности. Смена парадигмы развития меняет приоритеты в участии корпораций: в постиндустриальный период добывающие корпорации вытесняются компаниями IT-сектора и поставщиками сопутствующих товаров и услуг, что в сочетании с партийной конъюнктурой сказывается на реальном влиянии ИЦ;
в) статус ИЦ, в том числе его востребованность на внешнеполитическом уровне, подвержен влиянию как конъюнктуры правящей партии, так и персональных факторов (влияние владельца фонда, финансирующего ИЦ; личный авторитет государственного деятеля — основателя ИЦ; опека со стороны госкорпоративного или университетского руководства; близость к «команде» действующего президента или его сильнейшего конкурента). Отдельные ИЦ, как и СМИ, возникают как побочные продукты «системы вращающихся дверей» в качестве синекур для лиц с особыми заслугами в избирательной кампании, так и, напротив, вследствие персональной опалы влиятельных лиц.
В исследовательской и популярной литературе уделяется существенное внимание роли непубличных структур (ответвлений масонских лож и рыцарских орденов, неомасонских и эзотерических обществ, закрытых элитных обществ и клубов) в политике США на всем протяжении ее истории. Для такого интереса есть как минимум три оправданных повода:
а) исторический — исходная мотивация интеллектуального ядра переселенцев в США, воспитанного ранним Просвещением и противопоставлявшего себя как европейским монархическим государственным системам, так и церковной иерархии; проектирование и строительство нового типа государства, требовавшего первичного меритократического отбора для закладки правовых основ, институтов, звеньев управления и правосудия;
б) культурный — отражение идей европейского масонства в политическом мышлении отцов-основателей (Founding Fathers) США, в конституционном и гражданском праве, в символике США, а также в культурной традиции синтетической американской цивилизации (закрытое ассоциирование как неизменная составная часть т. н. гражданского общества);
в) идеолого-политический — участие масонства и постмасонства в идеологических инициативах, результатом которых становится возникновение новых религиозных, сектантских и мистико-философских движений, играющих непосредственную роль в перекраивании карты мира (конец XIX в. — теософское движение в Европе, рационалистическое движение в исламе, бахаизм в Персии, ахмадийя в Индии, середина XX в. — трансгуманистическое движение, New Age и др.).
В современной американской литературе сосуществуют три подхода к интерпретации роли и места тайных обществ в истории США и в роли США на мировой арене в новой и новейшей истории:
а) апологетический, ярко представленный книгами Патрика Мендиса «Торговля во имя мира: как ДНК Америки, масонство и Провидение создали новый мировой порядок, в котором нет руководства» (Trade for Peace: How the DNA of America, Freemasonry, and Providence Created a New World Order with Nobody in Charge, 2009) и «Коммерческое Провидение: тайное предназначение Американской империи» (Commercial Providence: The Secret Destiny of the American Empire, 2010);
б) мистико-алармистский, приписывающий тайным обществам исключительные свойства вплоть до иновидового и инопланетного происхождения (с мифологемами на основе интерпретированной теософской мистики — например, Дэвид Айк) или по меньшей мере согласованное определяющее влияние на все внутри— и внешнеполитические решения в США и в мире (Кристофер Боллин, Гэри Ках и др.),
в) политико-драматический, представляющий США как арену непрерывной борьбы тайных обществ с различным внутренним и общемировым целеполаганием, периодически проявляющей себя в таких феноменах, как Гражданская война в США в 1861–65 годах, борьба за формат федерального кредитного института в 1906–1914 годах, выход из Великой депрессии и отстаивание разных концепций глобальной архитектуры в 1929–1946 годах (У.А. Солсбери, Т. Чейткин и др.).
В книге Тони Чейткина «Предательство в Америке» (Treason in America, 1984) патриотические масоны-пуритане из круга Бенджамина Франклина, «близкие к Партии содружества Джона Милтона в Англии, Les Politiques во Франции — графу Ришелье, Мазарену, Кольберу — и немецкому кругу Лейбница», противопоставляются пробританской части масонства шотландского обряда как носители противоположных устремлений и этики. При этом центрами концентрации «предательского» масонства называются бостонский олигархический круг (которому противостояла историческая «чайная партия»), а из старых университетов — Йель, Гарвард и Принстон. Приводя подробные генеалогические данные, Чейткин указывает на связи «предателей» с британской Ост-Индской компанией, предшественницей глобальной наркоторговли (одним из выходцев из ОИК был Элиху Йель).
Первая интерпретация является несомненно пропагандистской, особенно учитывая бэкграунд П. Мендиса, в частности, занимавшего в 2000-х годах пост главы секретариата Бюро по образовательным и культурным вопросам Госдепа (бывшее Агентство информации США). Изображение Вашингтона как всемирного центра, построенного в качестве столицы мира по масонскому плану, а самого масонства — как «скрепляющего раствора» между идеалистической («джефферсоновской», идущей от переселенцев-миссионеров) и прагматической («гамильтоновской», «джеймстаунской») ипостасями Америки, диалектически разрешающего все противоречия, имеет откровенно агитационный и более того, лакировочный оттенок, ибо, чем ближе к текущему времени, тем больше эти противоречия выдаются за «несущественные» и «преходящие»; предназначение труда автора-пантеиста, как видно из стилистики международного пиара, состоит в доказательстве запрограммированности и непререкаемости американского лидерства в мире и его трансляции другим цивилизациям (особенно китайской).
Историки масонства из Великой ложи Британской Колумбии и Юкона (Канада) утверждают, что никаких данных о масонском посвящении госсекретаря Томаса Джефферсона, заказавшего проект столицы США, не существует; что автор градостроительного проекта Вашингтона Шарль-Пьер Ланфан был посвящен в Ложу Голландии в Нью-Йорке (ту самую, где позже проходил посвящение Ф.Д. Рузвельт), но не поднялся там выше подмастерья; что Версаль, который был для Ланфана моделью, имеет такую же планировочную конфигурацию, возможно, навеянную европейскими масонами, но никак не связанную с проектом «столицы мира»[18].
Вторая интерпретация является мифологической, вплоть до расхождения (вслед за Е.П. Блаватской) с элементарными представлениями о биологическом наследовании; в менее фантастическом варианте — не объясняет ни действительно драматических эпизодов в истории США, в том числе проистекающих из перипетий отношений США и Британии в XIX–XX веках, ни тех дорогостоящих в любом смысле способов, с помощью которых разрешаются внутренние (клановые) конфликты в США, ни происхождения реальных экономических проблем, которые в конечном итоге принуждают США к аутсорсингу геополитики в пользу стран-вассалов. Мифологический алармизм по существу является вывернутой наизнанку апологетикой: гиперболизируя влияние тайных обществ, он возвышает эти общества до такой степени, что придает самым низменным и сиюминутным интересам мифологический ореол.
Третья интерпретация представляется более применимой как для исторического, так и для текущего геополитического анализа — разумеется, с поправкой на предвзятости представителей этого направления и на влияние политической конъюнктуры на отнесение ими тех или иных современников к разрушителям или созидателям. Тезис о британском происхождении идеологической мизантропии, лежащей в основе т. н. постиндустриальной эпохи (диаметрально противоположной не только ценностям авраамических религий, но и франклиновской «американской мечте»), представляется вполне убедительным, тем более что авторы аргументируют его не только предрасположенностью островной империи к таким концептам и не только рождением мальтузианства именно в Англии. Еще одну особенность Британской империи авторы этого направления усматривают в ее методах покорения других народов, где еще в XVIII веке завоевание «огнем и мечом» сочеталось с манипуляцией массовым сознанием, в результате которого народы-мишени либо сами истребляли друг друга по навязанному сценарию, либо предавались массовому саморазрушению (употребление опиума в Китае). Продолжение той же манипулятивной практики на новом технологическом уровне они видят как в феномене «революции рока, секса и наркотиков» 1968 года, так и в современном массовом уходе молодежи в виртуальный мир, трехмерные пространства которого сопоставимы с зрительными иллюзиями при приеме наркотиков.
Следует отметить, что в апологетических книгах П. Мендиса идеолог свободной торговли Адам Смит возводится в культовую фигуру (что необходимо автору для возвеличивания глобализации), что расходится как с мотивами «отцов-основателей», начавших бунт против Лондона с защиты внутреннего рынка, так и с реальными социально-экономическими эффектами глобализации. В качестве двух системообразующих «семян» американской культуры Мендис называет «колонистов» и «пилигримов», но не упоминает третий элемент — беглецов от закона, субстрат теневого класса с собственными мотивами, способами присвоения и средствами самоутверждения.
С другой стороны, сам выход в свет и широкая реклама вышеназванных книг П. Мендиса (вслед за провалом целого ряда глобалистских идеологических инициатив) может служить, с одной стороны, показателем заинтересованности аппарата Барака Обамы в создании вокруг него мистического ореола, с другой — заинтересованности лояльных параполитических групп в собственном самоутверждении: обе книги снабжены добрым напутствием экс-ректора George Washington University Стивена Трахтенберга, не скрывающего (что характерно для этого университета) своей принадлежности к масонству шотландского обряда.
Апологетическая интерпретация роли тайных обществ в США выводит на свет связь масонства как с системообразующими высшими школами, так и с элитными англо-американскими фондами и интеллектуальными центрами. Стивен Трахтенберг входит в совет директоров The American Ditchley Foundation и является его казначеем. Глава совета директоров этого фонда, экс-замгоссекретаря Строб Тэлботт, совмещал эту должность с руководством Brookings Institution. Здесь же присутствует Джозеф Сэмюэл Най — не только политический философ и экс-глава американской ветви Трехсторонней комиссии, но и организатор целого ряда новых ИЦ — от пресловутого Института Эйнштейна (The Albert Einstein Institution) до Центра за новую американскую безопасность (Center for a New American Security, CNAS). Что касается материнского Ditchley Foundation (учрежден в 1958 для продвижения англо-американских отношений), то в число управляющих в разные периоды входили ведущие политические лица Англии от всех трех партий современного мейнстрима (в том числе консерватор и нынешний премьер Дэвид Кэмерон и экс-министр иностранных дел лейборист Дэвид Милибэнд, также имевший премьерские амбиции) и целый ряд лиц, входящих в непубличные трансатлантические клубы, не являющиеся ложами или орденами, а также в широко известные международные НПО.
Это «пересечение» структур разного типа и локализации, как и сочетание статусных лиц с различными общественными ролями, свидетельствует о том, что интеллектуальные центры, причастные к внешней политике, следует рассматривать не изолированно, а в широком контексте общественных связей с учетом нескольких этапов исторического бэкграунда США.
Первый этап американской общественной истории характеризовался возникновением не только разнообразных церковных общин и дочерних орденов и лож, но также так называемых социальных (джентльменских) клубов, предназначенных для интеллектуальных дискуссий. Некоторые из них — как, например, клуб Junto, учрежденный Б.Франклином, давно ушли в историю, однако некоторые джентльменские клубы просуществовали не одно столетие (старейшему из них 320 лет). В клуб «Космос» (Cosmos Club), существующий с 1878 года, входили будущие президенты Уильям Тафт, Теодор Рузвельт и Вудро Вильсон, будущий куратор Манхэттенского проекта Ванневар Буш, будущее экономическое «светило» Кеннет Рогофф, будущий астроном и мистик Карл Саган, а также такие лица, имена которых не исчерпываются должностями: Нельсон Рокфеллер, Роберт Макнамара, Ричард Холбрук. В состав клуба «Алиби» входили Кристиан Гертер — делегат Парижской мирной конференции и соучредитель Совета по международным отношениям (CFR), нефтяник Прескотт Буш, его современники Джордж Маршалл и братья Аллен и Джон Фостер Даллесы и его сын Джордж Буш-старший.
Роль джентльменских клубов не сводится ни к структурам корпоративной координации, ни к иным «собраниям по интересам», но тем не менее несомненно вносит вклад в формирование мироощущения будущих политиков. Британский премьер Ллойд Джордж, вспоминая о Парижской конференции, иронизировал: «Я оказался между Иисусом Христом и Наполеоном», — имея в виду соответственно Вудро Вильсона и Жоржа Клемансо. Те принципы мироустройства, которые были надиктованы в 14 пунктах Вильсона, спустя почти 100 лет продолжают тяготеть над международным правом — несмотря на то, что сам Вильсон, вернувшись в Вашингтон, был освистан конгрессом вместе с его идеей Лиги наций, и эта инициатива перешла в руки Лондона.
Американская традиция образования студенческих обществ (как открытых братств и сестринств под греческими литерами и дискуссионных клубов с также греческими названиями, так и тайных орденов с элементами посвящения, символикой и обрядами) столь же стара — она зародилась еще в первых 9 колледжах, открывшихся до Декларации независимости — и столь же актуальна в настоящее время, в том числе в силу пожизненного закрепления членства в ассоциациях выпускников (alumni). При этом существенно, что попечители университетов спонсировали именно тайные общества через специально созданные фонды, самостоятельные от университетских. К концу XIX века университетские тайные общества фактически формируют собственную иерархию. Их статус повышается настолько, что например, Франклин Рузвельт, уже став президентом, продолжает сожалеть о том, что вопреки его стараниям, он не был принят в гарвардское тайное общество «Фарфор» (Porcelain), существующее с 1791 года.
Еще одна тенденция второй половины XIX века, мощным импульсом к которой стало аболиционистское движение и его триумф в итоге Гражданской войны, состояла в преодолении расовых, этнических, а затем и гендерных ограничений в американском масонстве. Судя по реакции Альберта Пайка (оказавшегося на проигравшей стороне) на образование афроамериканской масонской сети Принса Холла, это был болезненный процесс. Более того, возникший раскол (подобно расколу западного христианства) привел к возникновению множества новообразований — от этнических братств («Бнай Брит») до разнообразных харизматических и постхаризматических (американские сведенборговские ложи) закрытых сообществ. В то же самое время в США распространяются как «континентальные» сети, уже подвергшиеся внутренней трансформации под влиянием восточных философий (исключение термина «великий архитектор» из конституции «Великого Востока Франции»), так и неорозенкрейцерство. Это «расцветание всех цветов» приводит: а) к идеологическому расслоению мейнстримного масонства, б) к возникновению параллельных мейнстримных и немейнстримных англо-американских околофилософских форматов, в) к возникновению на периферии масонства так называемых аффилированных обществ, связанных с амбициозными группами в военном истеблишменте.
В таких «производных» обществах основатель и предводитель имеет иной статус, чем переизбираемый грандмастер обычной мейнстримной ложи, — тот же статус, что учитель (гуру) в оккультных кружках или харизматических сектах. По существу, поэтапное меритократическое посвящение подменяется прямой индоктринацией, построенной на суггестии (массовом внушении). «Оккультизация» параполитики становится закономерным итогом интеграции в европейскую и особенно англо-американскую философию мизантропических восточных учений и культов, «оплодотворенных» фрейдизмом. Суггестивная индоктринация, как правило, опирается на архаические элементы психики, как любые формы воздействия, основанные на эффекте гипноза, в то время как ключевыми элементами психоанализа и производных техник является принуждение личности к отказу от родового опыта.
Портрет «бэби-бумера» Уильяма Джефферсона (Билла) Клинтона украшает Зал славы «Рыцарского ордена соратников Жака де Молэ», в котором он пребывал двадцать лет (до 1979 г.), получив отличие «легиона чести». Эта аффилированная сеть носит имя последнего грандмастера исторического Ордена тамплиеров (казненного в 1314 году Филиппом Красивым), и была создана в 1919 году специально для приема молодых людей, потерявших отцов на войне. «Отцом» (Dad) называли основателя — масона шотландского обряда 33-й степени Фрэнка Шермана Лэнда, который шесть лет спустя «ушел с основного места работы».
В том же Зале славы можно увидеть портрет Ричарда Кинга, имя которого известно всем ротарианцам (он был президентом Rotary International), легендарного мультипликатора Уолта Диснея, а также многих деятелей американского игрового кинематографа и телерадиовещания. Среди них — многолетний комментатор канала CBS Уолтер Кронкайт, столь же знаменитый в Америке, как Левитан в Советском Союзе.
Имя Уолтера Кронкайта связано еще с двумя структурами. Одна из них не является публичной, но овеяна множеством легенд — это калифорнийский Богемский клуб, где его голос на каждом ежегодном мероприятии озвучивал ритуальный символ — Сову. Вторая, публичная структура именуется Drug Policy Alliance. Это самая крупная в США общественная организация, отстаивающая легализацию наркотиков. Ее спонсором более 20 лет является Джордж Сорос, а самая известная фигура из его функционеров-«пенсионеров» — экс-заместитель директора ЦРУ Фрэнк Карлуччи.
Кронкайту позволялось то, что не позволялось никому другому в пропагандистском аппарате США. Он сообщил о смерти Джона Кеннеди, когда за его жизнь еще боролись врачи. Он объявил, что война во Вьетнаме обречена, упредив решение президента Джонсона. Он «отправил в отставку» Ричарда Никсона за день до реальной отставки. Наконец, при Клинтоне (которого, в отличие от Никсона, он защищал с пеной у рта), он заявил буквально следующее:
«Наши обязательства перед миром нарушают сенаторы из правого крыла, поддерживаемые Христианской коалицией. Их предводитель, Пэт Робертсон, пишет, что пока не придет Мессия, никакого мирового правительства быть не может. Что ж, тогда присоединяйтесь ко мне. Я готов сидеть по правую руку от Сатаны».
Мистика, связанная с «князем тьмы», как известно, характерна для Богемского клуба, который, как феномен идеологии и влияния, опять же следует рассматривать в специфическом историко-культурном контексте Калифорнии.
Богемский клуб, с названием от литературно-театральной «богемы», традиционно собиравшейся в городке Кармель со столь же двойственной мифологией, как и у самой Калифорнии (по одной версии, от монахов-кармелитов, по другой — от розенкрейцеров, по своим мотивам использовавшим библейское название), изначально (1872 г.) задумывался как типичный джентльменский клуб. Однако в дальнейшем он преобразовался в иное качество, когда к местным землевладельцам, получившим фантастические природные территории после изгнания мексиканцев, примкнули не только виртуозы пера и мастера сцены, но и влиятельные военные из более старого джентльменского Pacific Union Club, в частности, Уоррен Бехтель, Уильям Дрейпер, Дэвид Паккард (основатель Hewlett&Packard, в 1969–1971 годах заместитель главы Пентагона).
На ранней стадии существования в обряд клуба был внесен исторический мотив реальной Богемии (образ св. Иоанна Непомука, казненного королем Богемии Венцеславом IV). Но после переселения в рощу из красных деревьев в графстве Сонома в символическом реквизите появляется вначале огромная статуя Будды, затем египетская мумия, символизирующая богиню ночи Изиду, а затем воздвигается бетонная статуя Совы над эквивалентом уже совсем не христианского капища.
Образ Совы был позаимствован из некрореалистического рассказа соучредителя клуба драматурга Амброза Бирса, погибшего при странных обстоятельствах (будто бы в качестве журналиста примкнул к отряду мексиканского генерала Панчо Вилья). Бирс увлекался образом Ваала (Вельзевула) вместе с чревоугодным культом его поминовения, а также верованиями древних друидов и их обрядом принесения в роще (grove) в жертву человека; как пишет Бирс, один английский прелат называл друидов уважительно
В своем «Словаре дьявола» Бирс трактовал понятие «человек» как «животное, которое все время истребляет другие виды, а сам размножается с такой скоростью, что скоро заполонит (infest — глагол, применяемый к насекомым) даже пустыни». В определении «мальтузианский» отмечено, что «сэр Томас Мальтус думал, как бы сократить размножение человека, и пришел к выводу о том, что одними разговорами этого не сделать. В практическом смысле лучшими мальтузианцами были царь Ирод и его воины, которые разделяли его взгляд на мир».
Бирс выдавал себя за масона, хотя в анналах посвящения в мейнстримные ложи его имя не значилось. Как не значились и имена основателей Церкви Сатаны и отделившегося от него впоследствии Ордена Сета, также базирующиеся в Калифорнии. Побережье Сан-Францисской бухты (San Francisco Bay Area) становится центром притяжения именно оккультизма, причем самого разнообразного, притом с самым деятельным участием американского военного истеблишмента.
На Богемский клуб замыкается и сеть самых престижных студенческих обществ с некрофильскими культами. В числе узкого круга лиц, удостоенных пожизненного почетного членства в Богемском клубе, был президент Калифорнийского университета, а позже Университета Джонса Хопкинса Дэниел Койт Гилман — учредитель (в качестве частного лица) Russell Trust Association, которая управляет тайным обществом «Череп и кости» (Skull and Bones) при Йельском университете.
Если отделить множество домыслов, возникших вокруг клуба, от документированной фактуры, то в сухом остатке мы имеем следующее:
а) О ритуалах, практикуемых с 1893 года (культ Совы, египетская мумия, изображающая Изиду, сожжение фигуры, изображающей Заботу, гомосексуальные упражнения с персоналом и т. п.). Они в целом воспроизводят практику британских Hellfire Clubs графа Уортона, вышедшего из шотландского масонства в 1725 году, его последователя сэра Фрэнсиса Дэшвуда и одноименного клуба, существовавшего при Оксфорде вплоть до 1780 года. Эта параллель проводится на интернет-портале Великой ложи Британской Колумбии и Юкона (Канада), а также в исследованиях Йоэля ван дер Рейдена.
б) О типе организации. Богемский клуб, ежегодно на неделю собирающийся в июле, — гибрид джентльменского клуба с непубличным совещательным политическим клубом (к таким международным структурам относится, в частности, Бильдербергский клуб).
в) О численности. Как в любом джентльменском клубе, состав ограничен предельной цифрой, которая в данном случае равна 2700, в то время как площадь территории с 13 клубными зданиями составляет 2700 акров (т. е. по акру на одного участника).
г) О расовом и этническом составе: он промежуточен между консервативным джентльменским клубом и масонской ложей, преобладают англосаксы.
д) О сословно-профессиональном составе: в постоянном составе преобладают главы и топ-менеджеры крупнейших оружейных корпораций (Bechtel, Lockheed Martin и др.), в динамике возрастает доля IT-сектора; «гуманитарии» представлены как ректорами университетов и владельцами издательских домов, так и культовыми режиссерами и телеведущими первой величины. Предусмотрено разделение по профессиональному признаку: для медиа-элиты предназначен специальный пансион «Пещерный человек»; финансовый истеблишмент, включая руководителей ФРС и узкую группу финансистов (в том числе трех представителей семьи Рокфеллеров) — клубный дом Stowaway; для разведчиков и дипломатов — клубный дом Mandalay. В составе сохраняется существенная доля калифорнийской земельной и банковской элиты. Из глав иностранных государств — принцконсорт Великобритании Филипп, экс-премьер Франции, социалист Мишель Рокар, экс-премьер Сингапура Ли Куан Ю (единственный представитель желтой расы). Единственным гостем из бывшего СССР был эмигрировавший к тому времени (1989) академик Роальд Сагдеев.
е) О связях с интеллектуальными центрами. Даже неполный список постоянных членов иллюстрирует многопрофильность англо-американских элитных связей: это как разведывательный и дипломатический высший круг, так и специалисты по влиянию на массовое сознание разными средствами. В клубе соседствуют ведущие лица двух системообразующих и одновременно созданных политико-стратегических учреждений — лондонского Королевского института международных отношений (RIIA) и нью-йоркского Совета по международным отношениям (CFR). По подсчетам Й. ван дер Рейдена, из 59 лиц, останавливавшихся в клубном доме Mandalay, 20 были членами CFR.
В числе представителей Ditchley Foundation (их как минимум четверо) — Джозеф Калифано, руководитель Центра изучения наркотической и лекарственной зависимости Колумбийского университета. Из кадров разведки наиболее внушительна фигура Уильяма Кейси, одного из основателей ЦРУ, состоявшего в нескольких трансатлантических клубах, в частности Le Cercle. Характерно соседство в Mandalay другого экс-главы ЦРУ Джеймса Вулси и Майкла Макфола: оба входят в англо-американское Джексоновское общество и являются создателями целого ряда ИЦ под предлогом событий 11 сентября 2001 года, включая Фонд защиты демократий, EMET, Институт анализа глобальной безопасности (IAGS); та же пара служила «мостом» между стратегами обеих партий США по вопросам Ирана и России.
ж) О роли в проектах исключительного значения. Наиболее известна роль клуба в согласовании Манхэттенского проекта, вплоть до пансионов, где обитали его непосредственные участники-ученые. В 1980-х в клубе замечено множество лиц, так или иначе связанных с Heritage Foundation, который в этот период вместе с международным закрытым клубом Mont Pelerin Society участвует в «обработке» советского и восточноевропейского научного и промышленного истеблишмента. Но это временное явление — а постоянно в клубе присутствуют представители Ditchley Foundation, Rockefeller Foundation, Ford Foundation и Carnegie Endowment.
Из действующих лиц современных геополитических проектов бросается в глаза фигура Чарльза (Шарля) Элаши, единственного этнического араба в клубе; он руководит лабораторией реактивного ускорения NASA, которая в партнерстве с лабораторией дистанционного зондирования Бостонского университета одновременно: а) пропагандировала модели глобального потепления и «климатической миграции» в канун «арабской весны», б) предоставляла арабским правительствам данные о подземных залежах углеводородов. Хотя обе функции являются пропагандистскими, они влекут за собой в том числе серьезные политические решения.
Планы трансформаций Большого Ближнего Востока излагал в клубе в 1999 году посол Эдвард Джереджян, входивший в консервативное крыло команды, наводившей «мосты» с «Братьями-мусульманами» (Джорджтаунский университет). Как раз в этот период в Дохийском центре образования открывались филиалы как Джорджтауна и RAND, так и Лондонского университета. Майкл Макфол выступал в клубе с программной речью об американо-российских отношениях в 2003 году, за восемь лет до своего назначения послом в Москву.
з) О внутриполитической роли клуба: для претендентов на президентский пост клуб представляет собой трибуну для изложения своих позиций по наиболее деликатным международным проблемам, вовлекающим военно-стратегический истеблишмент. Однако сам факт членства, как и успешных презентаций, в последние десятилетия не является полной гарантией «согласования» президентской кандидатуры (из числа претендентов на пост президента в 2012 году постоянным членом клуба был Ньют Гингрич — неоконсерватор, увлекающийся футурологией, протеже игорного короля Шелдона Адельсона, однако он не прошел в финал гонки). Помимо этого, по мере внедрения постиндустриальной повестки дня и конверсии ВПК в сферу «мягких» средств геополитики, во-первых, возрастают противоречия между «старшим» и «младшим» IT-сектором, во-вторых, возрастает конкуренция между военно-стратегическими корпорациями, в которой постоянные члены клуба могут, в том числе, опираться на иные непубличные структуры.
Так, в 2005 году на конкурсе за право управления Лос-Аламосской национальной лабораторией альянс Калифорнийского университета и Bechtel выиграл у Техасского университета и Lockheed Martin, после чего обе лаборатории наблюдаются Советом регентов Калифорнийского университета (Беркли); конкурсу предшествует коррупционный скандал. Затем, в 2007 году, ректора Калифорнийского университета Роберта Дайнса, также в итоге скандала, сменяет декан Школы права Техасского университета Марк Юдоф, в 1979–1983 годах член консультативного совета «Бнай Брит». В итоге «обмена любезностями» Совет регентов Калифорнийского университета избирает общим председателем LANS и LLNS (управляющие органы LANL и LLNL) президента радиокомпании Westwood One Нормана Паттица, заслугой которого является активное участие в «дерадикализации ислама» через собственные радиостанции SAWA и Al Hurra.
В целом параполитическая сфера США:
а) является составной частью американской культурной традиции, вторичной по отношению к британской (что проявляется в т. ч. в обрядах Богемского клуба);
б) в геополитическом измерении действует как среда надполитического согласования британских и американских элит;
в) с конца XIX века подвергается мощному влиянию вначале атеистического рационализма, затем оккультных учений и «достижений» психологии, что удовлетворяет спрос элит на психоэнергетические инструменты глобального господства и философские обоснования смен парадигмы развития;
г) в итоге трансформации продуцирует «центры влияния», совмещающие совещательный процесс с оккультными обрядами и вовлекающие военно-разведывательные, военно-учебные и пропагандистские элиты в планирование глобальных трансформаций (войны, передел границ, миграция);
д) динамически развивается, оказывая влияние на публичные интеллектуальные центры, в том числе военно-стратегического назначения, являясь одной из составных частей сложной и конфликтообразующей сетевой среды;
е) в ценностно-смысловой и культовой трансформации отражает процессы, происходящие в западной цивилизации в целом.
В советском обществоведении периода «разрядки» (dütente) общественно-экономическая формация стран Запада характеризовалась как государственно-монополистический капитализм. Исследователи того периода, хотя и опирались на ограниченный круг источников, оценивали роль «фабрик мысли» в принятии решений глобального масштаба исходя из представлений об экономических интересах, не упуская в виду при этом участие корпораций во внешнеполитической экспансии и их взаимодействие со спецслужбами. Так, Р.С. Овинников в монографии «Уоллстрит и внешняя политика» (1980) выделял из всех интеллектуальных структур
Wikipedia относит CFR к разряду public policy think tanks (общественно-политических интеллектуальных центров) — то есть фактически сводит его предназначение к выработке межпартийного консенсуса. Единственное объяснение такой узкой квалификации — позиционный камуфляж самого CFR наряду с цензурными ограничениями энциклопедистов (в независимости которых позволяет усомниться хотя бы состав попечителей и директоров Wikimedia Foundation).
Само учреждение не приуменьшает своей исторической роли, но затушевывает сомнительные эпизоды своей истории. Council on Foreign Relations, согласно его официальному биографу Питеру Гроссе, был учрежден в связи с поражением Германии в Первой мировой войне. В его «кратком курсе», размещенном на портале CFR, умалчивается о другом поводе для создания стратегического института — революции в России. Упоминая о путешествии соучредителя CFR, помощника президента Вильсона по внешнеполитическим вопросам Эдварда Мэндела Хауса в Европу, биограф обходит вопрос о причастности этого американского чиновника к Февральской революции, что неудивительно: признание этой причастности привлекло бы внимание к параполитическому бэкграунду исторических трагедий. Не объясняется и особый интерес к крушению германской монархии, отношения которой с США в начале ХХ века характеризовались репликой кайзера Вильгельма в беседе с министром финансов России В. Коковцовым (1912 г.): «Необходимо устроить Европейский нефтяной трест в противовес американской “Стандарт Ойл”, объединяющий в одну общую организацию страны-производительницы нефти — Poccию, Австрию (Галицию), Румынию, — и дать такое развитие производству, которое устранило бы зависимость Европы от Америки».
«Краткий курс» П. Гроссе озаглавлен «Продолжение Исследования» — символический парафраз назначения The Inquiry («Исследование»), стратегической группы, которая была предшественницей как CFR, так и Королевского института международных отношений (Royal Institute of International Affairs, RIIA) в Лондоне. Автором идеи этой группы был Эдвард Мэндел Хаус (Гюйс), председателем — 28-летний советник президента по печати и информации, один из его спичрайтеров Уолтер Липпман. Существенно, что университетское сообщество было представлено специалистами лишь трех высших школ — Гарварда (А.К. Кулидж), Йеля (Дж. Т. Шотуэлл) и Колумбийского университета (Ч.Симур).
Профессор Джорджтаунского университета Кэрол Квигли позже писал в монографии «Трагедия и надежда», что CFR является
Группа Inquiry, 24 участника которой, в частности Э.М. Хаус, Пол (Пауль Мориц) Варбург, Герберт Гувер, Кристиан Гертер, Джон Фостер Даллес, Гамильтон Фиш Армстронг и Арчибальд Кулидж, встретились с британской делегацией во главе с Лайонелом Кертисом на полях Парижской мирной конференции в отеле Majestique, где останавливались британцы, рассматривается официальным биографом как «подлинный» родоначальник CFR, а группа крупных банкиров и юристов во главе с экс-госсекретарем США Элиху Рутом — лишь как «примкнувшие» конкуренты. Между тем название CFR, еще в качестве неформального частного клуба, принадлежало именно группе Рута, в то время как группа Inquiry по аналогии с британским RIIA проектировали «Американский институт международных отношений».
Согласия между собой две группы достигли лишь спустя два года. Почему именно группа Inquiry — подлинный родоначальник CFR? Из «краткого курса» П. Гроссе не следует внятного объяснения. Официальный историк камуфлирует целый ряд обстоятельств:
— присутствие в группе Inquiry двух лиц, имевших непосредственное отношение к созданию Федеральной резервной системы (Хаус и Варбург, в качестве совладельца Kuhn&Loeb),
— участие тех же лиц в демонтаже не только Германской, но и Российской империи,
— мотивы создания Лиги наций, в том числе в контексте сопротивления английскому владычеству в Азии под влиянием событий в России,
— параллельные усилия Рокфеллеров по созданию еще одной наднациональной структуры — Института тихоокеанских отношений (IPR), с участием левых британских философов (существовал с 1925 по 1960 г., предшественник Asia Society).
— разногласия в высшем американском истеблишменте, касающиеся участия США в глобалистских проектах вместе с Лондоном, в особенности в проекте Лиги наций, который был расценен большинством Конгресса как уступка части суверенитета, противоречащая американской конституции.
Элиху Рут, госсекретарь при президенте Теодоре Рузвельте, был первым руководителем учрежденного в 1910 году Фонда Карнеги за международный мир. Сталелитейный магнат, шотландец по происхождению Эндрю Карнеги отнюдь не симпатизировал британской монархии, его книга
Напротив, The Inquiry, характеризовавшаяся журналом Time как «группа выскочек», была ориентирована на теснейшее партнерство с Великобританией и столь же последовательное развитие глобалистских представлений Вильсона.
Королевский институт международных отношений (RIIA) открылся уже в 1920 году и сразу же получил в распоряжение роскошный Chatham House; его возглавил заместитель министра иностранных дел лорд Роберт Сесил, вместе с Милнером участвовавший в парижских переговорах декабря 1917 года, а исполнительным секретарем стал Лайонел Кертис. Лорд Сесил, снискавший славу «архитектора Лиги наций», был эсперантистом и считал, что синтетический язык должен стать языком международных институтов.
Американцы смогли разрешить внутренний спор лишь в 1922 году. Компромисс завершился в пользу рокфеллеровской Standard Oil: первым президентом CFR стал Джон Уильям Дэвис, бывший посол США в Великобритании, юрист, в том же 1922 году вошедший в совет попечителей Rockefeller Foundation.
В «кратком курсе» П. Гроссе утверждается, что CFR не интересовался Советской Россией вплоть до 1923 года, но и тогда эта тема была для него новой и неизведанной. Это уже не умолчание, а подтасовка: подробная аналитическая статья о Советской России Арчибальда Кулиджа была опубликована в Foreign Affairs — журнале CFR — в первом же номере, в сентябре 1922 года, и рассматривала конкретные сценарии «благоприятных сдвигов», из которых самым благоприятным считался раскол партии большевиков.
Далее в тексте проскальзывает намек на роль Ф.Д. Рузвельта в предоставлении CFR первого офиса в Нью-Йорке в период его губернаторства — после чего «сквозь зубы» упоминается, что затем Рузвельт попытался использовать локальные филиалы учреждения для своей кампании, но ему «был дан отпор». Опускается бэкграунд как краткого сближения, так и долгой последующей вражды.
О мотивах сближения писал, в частности, Адриан Сальбучи (2003): «Среди основателей CFR — президент Американского географического общества Исайя Боуман, который вместе с командой англо-североамериканцев занимался разработкой новой карты Европы. Эта карта, подкрепленная Версальским договором, спровоцировала множество волнений в последующие десятилетия. Именно два экономиста CFR, Оуэн Д. Янг и Чарльз Дэйвз в двадцатые годы разработали планы “рефинансирования” долга, навязанного Германии Версальским договором. Именно члены CFR, как высокопоставленные руководители ФРС, спровоцировали фальсификации и уменьшение денежной массы, которые помогли развязать финансовый кризис 1929 года. А дальше уже из кризиса всегда выходят победителями те, кто обладает большим количеством денег»…
Таким образом, консенсус CFR с Рузвельтом был антигерманским, в то время как расхождение приходится на разгар кризиса, когда финансовые круги, стоявшие за CFR, противостояли рузвельтовскому «новому курсу». Тогда Джон Уильям Дэвис, будучи также личным юридическим советником Дж. П. Моргана, принял участие в заговоре банкиров против Рузвельта, известном как Business Plot.
Старательнее всего автор «краткого курса» обходит период между 1933 и 1939 годом, когда англо-американские деловые круги активно содействуют экономическому успеху гитлеровской Германии (братья Варбурги, Монтегю Норман, Эверел Гарриман, Прескотт Буш и др.) Зато подчеркивается, что именно CFR, в лице Гамильтона Армстронга и Аллена Даллеса, настоял на том, что США «не могут быть нейтральными» во Второй мировой войне — якобы в связи с вступлением немецких войск в Польшу, а не в связи с успешными опытами немецких физиков по расщеплению атома (о которых Нильс Бор сообщил в актовом зале Университета имени Джорджа Вашингтона). Тема Манхэттенского проекта полностью выведена за скобки. Целеуказующая статья Джорджа Кеннана «Об истоках советского поведения» (1947), подписанная «Х» и впервые содержащая термин «сдерживание», выдается за выражение частного мнения. Зато приводится обширная цитата из дружественного к СССР документа Джорджа Франклина (1946), с указанием на близость составителя документа к Дэвиду Рокфеллеру.
Еще одна деликатная тема, которую обходит автор «краткого курса» истории CFR, — это обстоятельства прихода к власти Линдона Джонсона после ликвидации Джона Кеннеди, который, по свидетельству его биографа Артура Шлесинджера, был «далек от сердца американского истеблишмента, то есть CFR вместе с фондами Рокфеллера, Форда и Карнеги, журналом Foreign Affairs и газетой New York Times».
В тексте П. Гроссе не отрицается, что в 1968 и 1970 годах в CFR произошло «два решающих поворота» — сначала в связи с войной во Вьетнаме, которую именно CFR признал проигранной, а затем в связи с Уотергейтским скандалом, приведшим к импичменту президента Р. Никсона. Последняя тема не раскрывается, однако автор считает нужным указать, что за всю историю CFR из него было исключены лишь два пожизненных члена — Элджер Хисс (обвиненный в шпионаже в пользу СССР) и Ричард Никсон.
История противоборства между Никсоном и CFR излагается в интереснейшей работе Уилла Баньяна «Никсон, Киссинджер и новый мировой порядок» (2007). В конце 1960-х Никсон не только поставил себе целью во внутреннем элитном раскладе в США «дать шанс юго-западу, западу и югу бросить вызов восточной либеральной элите» в «контроле над ключевыми национальными институтами», но и рассматривал систему мировых отношений как баланс власти пяти крупнейших держав, считая, что «альтернативой баланса может быть только дисбаланс». Возражения со стороны Рокфеллеров изложил тогда гарвардский профессор Стэнли Хоффман: «Сколь бы ни была совершенна модель баланса держав, пять держав — это не ответ. Даже биполярная модель устаревает, поскольку сегодня на политику государств влияют транснациональные силы — от корпораций до групп ученых. Идея баланса держав неадекватна этой реальности, потому что целью должна быть единая глобальная система». Ему вторил Збигнев Бжезинский: «Необходим переход от традиционной международной политики к новому глобальному политическому процессу, в котором старые национальные государства утрачивают свое центральное значение». Еще один оппонент, Ричард Фальк, утверждал, что «концепция баланса пяти держав
У. Баньян называет еще два повода для Уотергейтского дела. Один из них — сугубо идеологический: Нельсон Рокфеллер возмутился письмом Никсона к католическому кардиналу Нью-Йорка в поддержку его позиции против абортов. Второй — на поверхности кадровый: Никсон составил «черный список» лиц, лишаемых допуска к специальной информации, где числилось имя Макджорджа Банди — друга семьи Рокфеллеров, на тот момент президента Ford Foundation.
Макджордж Банди был одним из соучредителей Римского клуба, «родившегося» в Белладжио, итальянском поместье Рокфеллеров, а идеологическим продуктом этого неформального транснационального института была аксиома о «пределах роста» — о чем и напоминал Фальк. Таким образом, конфликт, вынесший на политическую сцену Джимми Картера, «самого рокфеллеровского из американских президентов», касался фундаментальных вопросов идеологии, равно как и системы геополитических приоритетов, прямо проистекающих из картины мира. Напомним, именно в период президентства Картера а) создается Трехсторонняя комиссия, т. е. воплощается замысел, заложенный еще в проекте рокфеллеровского Института тихоокеанских отношений (IPR), б) в правительстве США получает исключительный статус Агентство по охране окружающей среды (EPA), в) внедрение EPA все более жестких стандартов становится ключевым стимулом аутсорсинга индустрии из США.
Опуская «деликатные эпизоды» элитного противоборства, Питер Гроссе воздает должное заслугам CFR в развитии американо-китайской дипломатии — от «провидческого» доклада профессора Доука Барнетта (1960) и разработок Збигнева Бжезинского и главы Asia Society Роберта Блюма (1964) до «прорывного» визита Киссинджера (1971), считая нужным подчеркнуть, что первым на китайскую землю из самолета вышел не Киссинджер, а тогдашний президент CFR Уинстон Лорд. Антисоветский мотив американо-китайского флирта и роль размолвки Хрущева с Мао, открывшей для него возможность, остается «за кадром».
Таким образом, CFR в корректировке своего имиджа стремится:
а) камуфлировать связь англо-американской дипломатии 1916–1919 годов с распадом Российской империи,
б) приуменьшить свою роль как в гонке ядерных вооружений, так и в стратегии сдерживания (создание НАТО, сдерживающий аспект плана Маршалла),
в) позиционировать стратегии, связанные с именами Д. Рокфеллера и З. Бжезинского, как «инициативы мира и прогресса».
Еще более туманно в тексте П. Гроссе упоминание о «Проекте 1980-х», которым руководил Ричард Ульман, историк и автор многотомной «Истории англо-российских отношений», автор термина «нетрадиционная безопасность». Его значение в «кратком курсе» приуменьшается — признается лишь, что «Проект 1980-х» позволил CFR лучше подготовиться к краху «железного занавеса», чем остальному интеллектуальному сообществу США. Между тем, по оценке Р. Овинникова, «Проект 1980-х» был задуман как «библия для всего западного сообщества». Советский автор прямо связывал его запуск (1973 год) с решающим сдвигом, происшедшим в структуре CFR, — с финансовым, а затем и с кадровым господством семьи Рокфеллеров. Другое дело, что идеологический подтекст этого сдвига автор не рассматривал (да и не был вправе рассматривать: участие СССР в Римском клубе было принято на уровне высшего истеблишмента).
Имя Ричарда Ульмана мы находим в составе консультативного совета American Ditchley Foundation. Как упоминалось выше, это дочерняя структура британского фонда, специально созданного для стратегической консолидации британского и американского истеблишментов. В контексте CFR и его связей с другими институтами уместно назвать ряд имен из состава руководящих структур материнского фонда и его филиала.
В совет управляющих Ditchley Foundation, учрежденного в 1958 году в поместье «табачного короля» Дэвида Уиллиса близ Оксфорда, в разное время входили такие «киты» лондонского истеблишмента, как губернатор Гонконга Крис Паттен (ныне канцлер Оксфорда), вице-президент Еврокомиссии лорд Бриттен, лорд Рис, президент Лондонской фондовой биржи Джон Кемп-Уэлч, премьеры Джон Мейджор и Дэвид Кэмерон, министры иностранных дел Дуглас Херд, Малькольм Рифкинд, Джек Стро, Дэвид Милибэнд. Сейчас совет управляющих, который возглавляет экс-генсек НАТО Джордж Робертсон, чуть менее представителен, однако там присутствуют, например, баронесса Невилл-Джонс, лорд Хеннесси, глава Объединенного разведывательного комитета Эндрю Моттрэм и его предшественник, а ранее — последний британский посол в СССР сэр Родрик Брейтвейт. Руководство американского филиала (подчиненной структуры) было доверено экс-заместителю госсекретаря Стробу Тэлботту, а в состав совета директоров филиала входят два других чиновника, занимавших ту же должность, — Николас Бернс и Томас Пикеринг.
Вместе государственными и военными деятелями в составе Ditchley — президент фонда Карнеги (Carnegie Endowment for International Peace) Джессика Тухман-Мэтьюз и главы самых «престижных» правозащитных организаций — британского Liberty и американского Human Rights Watch. И здесь же — ведущие стратеги «мягкой власти» — Дж. С. Най, президент Британской академии сэр Адам Робертс и профессор оксфордского Колледжа св. Антония Тимоти Гартон Эш.
«Библия», разрабатывавшаяся в рамках «проекта 1980х», как минимум была а) британо-американским сотворчеством, б) проектом реализации «мягкой власти». Можно предположить, что мировоззренческая сторона этих разработок соприкасалась с одновременно выходившими на поверхность пантеистическими инициативами (Universal Pantheist Society, State of the World Forum, Парламент мировых религий и др.). Косвенно на это указывает участие Ульмана в еще двух структурах — Ploughshares Fund и World Peace Foundation.
Название Ploughshares, происходящее от библейского «орало» («перекуем мечи на орала»), призвано было отразить его основное предназначение — агитацию за разоружение в глобальном масштабе. Идеологический базис этой декларируемой борьбы за мир, а также его географические приоритеты, вполне очевидны из состава его руководства, где присутствуют автор термина «новая исламская реформация» и сочинитель «инновационной биографии Иисуса Христа» Реза Аслан, «друг Тибета» Дуглас Карлстон, соучредитель Центра американского прогресса (САР) экс-сенатор Том Дэшл… Любопытно присутствие в этой компании «культурных трансформаторов» министра обороны США Чака Хейгла — «мягкого республиканца», оправдавшего бомбардировку Сирии во имя победы «умеренных сил».
World Peace Foundation — старейший в США управляющий благотворительный фонд, с 1910 года отстаивавший идеи мира на платформе прогрессивизма. В 1993 году его деятельность была возобновлена выпускником Оксфорда Робертом Ротбергом в составе Гарвардской школы управления им. Кеннеди, уже на постиндустриалистских мировоззренческих позициях (показательно партнерство с Mo Ibrahim Foundation в исламском мире). В 2011 году фонд перешел под эгиду Флетчеровской школы Tufts University.
Сожаление о неких привходящих обстоятельствах, не позволивших реализовать «проект 1980-х» в «полной и окончательной» версии, может, таким образом, объясняться:
а) стратегическими разногласиями в истеблишменте США (включая военный истеблишмент, заседающий в Богемском клубе) по отношению к темпам демонтажа СССР и географии передела советского пространства, как в евроатлантическом, так и в евразийском форматах проектирования,
б) ценностными разногласиями в евроатлантическом истеблишменте в силу остаточного влияния авраамических религий и цивилизационных аффинитетов — в том числе и на уровне правящей республиканской команды Дж. Бушастаршего.
На идеологические трения между Рокфеллерами и «техасцами» указывал еще Р. Овинников. В свою очередь, У. Баньян обращал внимание на принципиальные разногласия между группой Г. Киссинджера и рокфеллеровскими кругами еще в конце 1960-х, при основании Национального комитета по американо-китайским отношениям; в динамике они становятся боле заметны (см. ниже).
в) конкретными историческими обстоятельствами, зависящими, как и исход войн, в том числе от случайных факторов, в том числе провалом проекта «перестройки» в Китае (1988),
г) последующим обострением не только мировоззренческих, но и кланово-лоббистских противоречий в США,
д) усугублением англо-американских разногласий в период мирового финансового кризиса.
В 2002 году Джордж Буш-младший использует предлог «событий 11 сентября» для замены ключевых кадров. Глава Офиса политического планирования Госдепа Ричард Хаас, выступивший весной 2002 года с программной речью о необходимой трансформации Ближнего Востока, продвигается на пост президента CFR, сменив члена правления Ploughshares Fund Лесли Гелба.
Ричард Хаас пытается «настроить» CFR скорее как инструмент американского имперского влияния, в духе мышления неоконсервативной команды. Его речь становится сигналом не для мягкого вовлечения, а для насильственного навязывания демократии на Ближнем Востоке — игры с «открытым забралом».
В ответ на инициативу Буша о создании специальной государственной корпорации Millennium Challenge («Вызов тысячелетия») и о разработке Стратегии национальной безопасности США возникла встречная «общественная» инициатива. Ближайшие коллеги Дэвида Рокфеллера Фред Бергстен, Эдвард Скотт и Нэнси Бердселл учреждают новый мозговой трест — Центр глобального развития (Center for Global Development, CGD), который принимается за ревизию системы международной помощи.
В то время как Буш, следуя по пятам своего отца-«крестоносца» из техасской нефтяной элиты, вовлекает во внешнюю политику католиков и протестантов-фундаменталистов, рокфеллеровская среда следует иным идеологическим приоритетам. В результате реформы USAID, инициированной CGD, из приоритетов иностранной помощи исчезают экономические программы — кроме связанных с интернетизацией и «экологизацией».
В докладе Комиссии CGD по слабым государствам и национальной безопасности США (Commission on Weak States and US National Security), куда входили, в частности, сотрудник Стэнфорда Майкл Макфол и дипломаты Томас Пикеринг и Стюарт Айзенштат, ставится задача «поддержать институты (слабых государств) более точным таргетированием (адресностью) содействия демократии», «обращая прицельное внимание на
Сделав свое дело, ряд авторов доклада включаются в политические структуры Демпартии, настраивая их на те же приоритеты (интернетизация — экологизация — антикоррупция). Между тем Майкл Макфол вместе с Джеймсом Вулси направляются на идеологическую работу, напротив, в самую гущу правых.
Концептуальным поводом для их сплочения вокруг антииндустриальных идей становится на этот раз «связь нефти с финансированием терроризма». Чтобы «разорвать эту связь», необходимо «избавить не только Америку, но и всю цивилизацию от «пагубной» нефтяной зависимости», ибо развивающаяся экономика Китая потребляет все больше нефти, что поддерживает спрос и подстегивает рост цен. Так говорит профессор Галь Люфт из Johns Hopkins University, сопредседатель общественной коалиции Set America Free. В нее вливается воинственный неоконсервативный стратег Фрэнк Гаффни, экс-командующий Тихоокеанским флотом США Джеймс Лайонс и целая когорта лоббистов неоконсервативного сплочения с Израилем из Hudson Institute, Middle East Forum и нового Фонда ближневосточной правды. Параллельно создается исследовательский Институт анализа глобальной безопасности (IAGS), где соседствуют профессора из Британской военной академии, Военно-морской академии США и израильского Междисциплинарного центра в Герцлии, генерал ВВС США Чак Уолд, «сотрудник Heritage Foundation и эксперт ЦРУ по бывшему СССР Ариэль Коэн, автор секретных докладов по российской нефти и ее связи с ВПК для ЦРУ Нил Адамс» (так обозначено на портале IAGS), Джеймс Вулси и группа ближайших коллег Майкла Макфола из Стэнфорда, специализирующихся на «энергетике и устойчивом развитии». Возглавляет институт экс-советник Р.Рейгана по национальной безопасности Роберт Макфарлейн. Этот ветеран политики имеет личный интерес в «обеспечении независимости США от нефти»: он ныне возглавляет компанию Global Energy Investors LLC, спонсирующие крупные проекты в сфере альтернативной энергетики. В рамках IAGS учрежден Центр технологии и редкоземельных металлов (TREM Center), занимающийся «консультированием корпораций в области социальной ответственности и устойчивости» в Китае и ЮАР (по совпадению — именно там, где локализуются залежи редкоземельных металлов).
Любопытно, что в этих структурах одновременно встречаются имя Кеннета Поллака из Brookings, занятого в проекте партнерства с «Братьями-мусульманами», и Дэниела Пайпса — напротив, ярого оппонента подобного партнерства и разоблачителя «агентуры Братьев» в США. Вполне уместно предположить, что возникшие здесь контакты впоследствии сыграли роль в подготовке свержения и экспроприации египетских «Братьев-мусульман» после их попытки пересмотра долгосрочных египетско-израильских соглашений. Но это будет нескоро, а пока в британском Кембридже Джеймс Вулси и Майкл Макфол участвуют в учреждении Джексоновского общества (Henry Jackson Society) — в честь американского сенатора Генри Джексона, который был демократом и одновременно (подобно неоконсерваторам) преданнейшим другом Израиля и защитником прав советских «отказников». «Декларацию принципов» общества подписывают экс-командующий силами НАТО в Атлантике Джек Шихан, заместитель помощник генсека НАТО по международным делам Джейми Ши, экс-директор МИ-6 Ричард Дирлав, профессор международной безопасности RIIA Пол Корниш, лорд Пауэлл Бэйсуотерский и солидная группа британских депутатов-консерваторов, включая Денниса Макшейна (позже — автора идеи британского «списка Магнитского»), политический директор Conservative Friends of Israel Роберт Хальфон. В попечители принимают «американских ястребов» Роберта Кагана и Ричарда Перла, экс-президента Литвы Витаутаса Ландсбергиса, а исполнительным директором становится Алан Мендоса — член правлений Disraelian Union и Conservative Friends of Israel.
В британской газете Guardian инициатива вызвала ироническую реакцию: «старые консерваторы никогда не умирают». Замечание было неточным. С возникновением Henry Jackson Society связывают т. н. Юстоновский манифест, сочиненный экс-троцкистом, соиздателем журнала Democratiya Аланом Джонсоном (поддерживает «социал-демократический антитоталитаризм Вацлава Гавела, Адама Михника и Бернара Кушнера»).
Между тем создатели альтернативного консервативного альянса (британский Atlantic Bridge с участием министра обороны Лайама Фокса и американский ALEC) были впоследствии уличены в «экоскепсисе», а сам Фокс — в растратах средств на командировки, что стоило ему должности.
За два года кампании в Ираке команда неоконсерваторов, собранная Бушем, растрачивает популярность — не только из-за избыточной агрессивности в ходе войны, но и в результате мощной критической кампании в СМИ и на киноэкране. Этому способствуют выборы 2004 года, когда в команду Керри вливаются Лесли Гелб и Томас Пикеринг.
В 2006 году в очередной целеуказующей статье Ричард Хаас пишет: «Я не настаиваю на том, чтобы Microsoft, Amnesty International или Goldman Sachs были представлены в ООН, но представители подобных структур должны участвовать в принятии решений при возникновении региональных и глобальных вызовов… Государства должны быть готовы к тому, чтобы поделиться с международными структурами частью суверенитета. Некоторые правительства готовы уступить элементы суверенитета, чтобы отреагировать на угрозу глобального потепления. Сейчас необходимо принятие нового документа, заменяющего Киотский протокол, включая США…» На фоне критики Буша его выдвиженец «прогибается» перед рокфеллеровской линией, но все же апеллирует к относительно старым структурам в качестве дополнения к Трехсторонней комиссии, МВФ и др., а не к новейшим Google и Facebook.
В 2006 году еще курсирует слух о договоренности между семействами Бушей и Клинтонов о возвращении последних к власти. Однако игру ломает «третья чикагская сила» Обамы, о поддержке которой в числе самых первых сигнализируют а) Open Society Institute Джорджа Сороса и его «общественный инструмент» MoveOn; б) группа Дэшла — Эдвардса — Подесты, близкая к Ploughshares, в) широкие калифорнийские круги.
За год до избрания Обамы один из его покровителей Роберт Рубин, экс-глава Федерального казначейства, сменяет Питера Дж. Питерсона, главу Института мировой экономики, в должности председателя совета директоров CFR, а вторым сопредседателем (должность впервые «дробится») становится Клара Хиллс — ранее Торговый представитель США, а на момент избрания — член совета директоров Международной кризисной группы (ICG), самой влиятельной НПО в сфере «миротворчества» в его постиндустриальной версии. Барак Обама был обязан знакомством с Робертом Рубином своему однокурснику и соредактору Harvard Law Review Майклу Фроману, который до поступления в Гарвардскую школу права защитил докторскую диссертацию в Оксфорде. Фонд Р. Рубина и С. Фридмана Insight Ventures становится одним из посевных благодетелей Twitter в канун «арабской весны».
В 2007 году CFR открывает европейское представительство, одним из сопредседателей которого становятся экс-глава минобороны Германии, ветеран «революции 1968 года» Йошка Фишер. К этому времени пересмотрена как доктрина USAID, так и концепция публичной дипломатии: «мягкое влияние» прямо увязывается со «стратегическими коммуникациями». Соучредитель Facebook Крис Хьюз отличается в «настройке» интернет-машины предвыборной кампании Обамы.
Мощным ресурсом кампании становится ближневосточная диаспора — особенно иранская, сконцентрированная в Калифорнии и широко представленная в менеджменте ITсектора. Нушин Хашеми, основательница фонда PARSA, входит в совет директоров нового ИЦ — управляющего фонда New America Foundation, основанного Уолтером Расселом Мидом (учеником Дж. С. Ная). Профессор Вали Наср, член CFR и помощник Ричарда Холбрука, издает книги о «запросе на свободу» в исламских странах и о роли среднего класса в «отстранении духовенства от экономики». В преобразованном Национальном ирано-американском совете (NIAC), центральной общественной структуре «иранской разрядки», консультативный совет возглавляет Томас Пикеринг. За полгода до избрания Барак Обама совершает тур по Ближнему Востоку вместе с сенатором Чаком Хейглом — членом общества Rippon Society, объединяющего республиканцев «рокфеллеровской масти».
Интеграция команды Хиллари Клинтон обеспечивает преемственность катарского фланга «дерадикализации ислама». Бывшие коллеги Ричарда Хааса из Brookings бесконфликтно вливаются в команду Обамы. Неоконсерваторы пускают в ход последний довод, пугая братьев по разуму в Израиле вторым именем Обамы — «Хусейн». Но Обаму поддерживает Антидиффамационная лига — публичная структура «Бнай Брит», где еще до Оксфорда воспитывался Майкл Фроман.
Это братство уже так вписалось в глобальную повестку дня, что одобрило гомосексуальные браки и даже, устами главы АДЛ Эйба Фоксмана, признало геноцид армян. Драйвер новой фазы постиндустриализма — IT-сектор; на фоне начинающегося кризиса рушатся банки, а интернет-монополии, напротив, выходят в дамки. Обама — их «король», тем более что Голливуд уже сказал свое слово.
Таким образом, рокфеллеровское большинство в CFR в 2000-е годы:
а) внедряет антииндустриальную повестку дня одновременно в Демократическую и Республиканскую партии, вовлекая военно-разведывательные кадры Великобритании, США и Израиля, под предлогом «избавления США» от ближневосточной нефти, «антикоррупционного контроля» над российскими корпорациями, а также идеологического «сдерживания» Китая посредством навязывания ему «современной» энергетики вместо традиционной;
б) для этой же цели создает новые ИЦ, переосмысливающие содержание внешней политики, и связывает на уровне ИЦ новое поколение стран-мишеней с IT-сектором;
в) использует организационные и пропагандистские провалы консерваторов для подготовки реванша Демпартии.
Программная институциональная благотворительность становится традицией в США в «эру прогрессивизма» (Progressive Era), то в начале 1900-х годов, и уже с этого времени связана с идеологическим противоборством на международной арене.
Практика деятельности благотворительных фондов в США, особенно вкладывающих средства во внутреннюю и внешнюю политику одновременно, показывает, что:
а) грань между неуправляющими (грантодающими) и управляющими (разрабатывающими и внедряющими собственные проекты) фондами очень условна. Во-первых, обе категории фондов могут располагать внушительным или, напротив, скромным капиталом. Во-вторых, практика грантодателей не исчерпывается предоставлением средств. Ditchley Foundation, например, сообщает о себе, что не является интеллектуальным центром, но в то же время предоставляет свое поместье для встреч по приглашениям, то есть одновременно является клубом. В свою очередь, европейское поместье Рокфеллеров, Bellagio, служит не только клубом, но и площадкой для разнообразных мероприятий опекаемых структур: здесь, в частности, принималось решение о создании Римского клуба;
б) идеологический аспект распределения средств фондами, а также выбор государственных структур-партнеров может меняться руководством фонда, вплоть до полной противоположности. Так, Carnegie Endowment претерпела идеологический сдвиг после вступления Дэвила Рокфеллера в совет директоров (1947 г.), а Ford Foundation после ухода Роберта Хатчинса (1958 г.) сначала стал партнером ЦРУ в тайных операциях (при Джоне Макклое), а затем полностью вошел в рокфеллеровскую идеологическую обойму (при Макджордже Банди);
в) фонды, поддерживающие определенное идеологическое направление, могут, во-первых, непосредственно учреждать частные интеллектуальные центры, во-вторых, приобретать учебные заведения, превращая их в базы или пропагандистские центры, в-третьих, одновременно публично или непублично финансировать другие институты в США и за рубежом, в том числе «официально» партийные, наряду с общественными движениями. Примером такого конгломерата является соросовский Open Society Foundations (ранее — Open Society Institute), учредивший, в частности, Центрально-Европейский университет, приобретший Bard College, спонсирующий структуры Демпартии США, в частности Центр американского прогресса (пропагандистский институт) и MoveOn (публичную пропагандистскую организацию), наряду с множеством структур в других странах, также разного профиля (в СНГ — Киргизия, Украина, Молдавия) и с адаптацией названий к местной конъюнктуре и функциям.
В период внедрения новых технологий влияния на массы, разрабатываемые как по прямому поручению, так и при поддержке правительственных структур, привлекаемые (или выступающие с инициативой) фонды могут исполнять функцию «посевного» (первого) инвестора, номинально осуществляя венчурный вклад, а de facto исполняя роль «паровоза» соответствующей конъюнктуры. В истории Rockefeller Foundation примерами может служить дотации британскому Tavistock Institute of Human Relations, а затем применяющим его практики институтам в США (Western Institute of Behavioral Sciences, Esalen Institute и др.) в период подготовки «революции 1968 года». На этапе «революций 2.0» Rockefeller Foundation становится «посевным» инвестором блогерской сети Global Voices. В обоих случаях соответствующие инициативы поддерживались также из государственных средств и университетских эндаументов, то есть являлись государственно-частными начинаниями в рамках стратегий.
Во взаимодействии с высшими школами (а также международными НПО с «пересекающимися» кадрами) фонды могут выступать спонсорами: а) самих учреждений, б) профильных исследовательских центров (в том числе институтов составе внешнеполитических НПО, как то National Endowment for Democracy — NED, Freedom House, Международной кризисной группы), в) программ в составе этих центров, г) автономных ИЦ, осуществляющих экспериментальную и/или методическую (тренинговую) деятельность, д) пропагандистских центров и программ, выступающих под вывеской научных институтов в составе высших школ.
Таким образом, практика грантодающих и управляющих фондов:
а) увязывает научные программы с геополитическими задачами и их пропагандой,
б) соединяет высшие школы и НПО в единый конгломерат,
в) обеспечивает, при посредстве CFR, «политику вращающихся дверей», предоставляя «синекуры» политикам при смене команд в Белом доме и Госдепе.
Период 1890–1920 годов в США, именуемый Progressive Era, формировался умонастроением ученых, промышленников и гуманитариев периода великих открытий, который (как и в Европе) характеризовался возвышением науки над религией и одновременно мощным социальным оптимизмом. Идея улучшения человеческой природы тогда высказывалась как прогрессивистами, так и либертарианцами. Но уже в тот период на ее фоне возникала мизантропическая «тень», поднимаясь как из мейнстримных естественнонаучных теорий, так и из маргинальных религиозных течений, окрашенных влиянием неокантианского агностицизма и восточных гностических философий.
Кризис авраамических церквей на фоне вала физических и биологических открытий, заставших врасплох традиционное духовенство, совпал по времени с взлетом движений за социальное равноправие. В то время как в британской родовой аристократии и в транснациональных банкирских семьях распространяются оккультные увлечения, антимонархическое движение в континентальной Европе подвергается влиянию этерналистских восточных философий. Одним из «культурных мостов» парадоксально становится Всемирная Колумбовская выставка в Чикаго (1893), задуманная для пропаганды технических достижений — именно здесь оказываются в одной аудитории пантеисты с Востока (С. Вивекананда, А. Дхармапала, В. Ганди) и европейские теоретики свободы сексуальных меньшинств. Идеи энергетического равновесия, перекликаясь с новыми гностическими школами российского происхождения (Г. Гурджиев, П. Успенский), оказывают влияние на теорию психоанализа. В США антииндустриальные философии Р.У. Эмерсона и Г.Д. Торо получают новых почитателей в антикапиталистической, особенно радикальной анархистской среде (Э. Голдман, А. Беркман, А. Айзек). Тогда же в США получают распространение меннонитская и неосведенборговская пацифистско-аскетическая этика. Уже в канун Первой мировой войны кристаллизуется движение за контроль рождаемости Маргарет Зангер (Хиггинс), ученицы анархистски Эммы Голдман. В Европе после Первой мировой войны распространяется рационалистическое учение Бертрана Рассела и трансгуманистическая теория Джулиана Хаксли.
После революции 1917 года в России, в связи с индустриалистским выбором российских марксистов, неомальтузианские концепции становятся особо востребованными в геополитике. Джон Дьюи, проповедник замещения авраамических религий «натуралистическим гуманизмом», уже в 1919 году путешествует в Китай, агитируя там одновременно против Ленина и Конфуция. Тогда же популяризируются тексты анархистки Эммы Голдман о ее разочаровании в советском проекте.
В 1920-х банковские семейства, индоктринированные в мальтузианство, используют интерес германских нацистских теоретиков к евгенике для создания «сдерживающей» идеологической антитезы. Даже Wikipedia не может умолчать об идеологических установках семьи Рокфеллеров и их отражении в благотворительности: Rockefeller Foundation «
Увлечение Рокфеллеров мальтузианством начинается с социал-дарвинистских взглядов Джона Дэвисона Рокфеллера-старшего, первого спонсора резерватов дикой природы, и продолжается по линии семьи его сына Джона, супруга которого, Эбби Олдрич, увлекалась мизантропическими восточными философиями; в дальнейшем несколько членов семьи всецело посвящают себя спонсированию антииндустриальных и депопуляционистских ассоциаций и НПО. В этом они сходятся с принцем голланским Барнардом и принцем-консортом британским Филиппом («очарованным» мистическими трудами К.Г. Юнга).
Достижение СССР ядерного паритета после Второй мировой войны становится новым стимулом для прямой и непрямой государственной поддержки в США ученых и общественных деятелей, пропагандирующих одновременно антиклерикальный и антиавторитарный «гуманизм» — теперь уже под предлогом катастрофы Второй мировой войны, когда научное знание было использовано для массового истребления. В этой деятельности еще с 1950-х годов практикуется «разделение труда» между радикальными управляемыми общественными движениями, курируемыми Комитетом за ядерное разоружение Бертрана Рассела, и элитным кругом интеллектуалов и дипломатов, вступающих в «культурный» диалог с коллегами «по ту сторону занавеса» (Пагуошский процесс). Наконец, еще одно направление состоит в идеологическом «вооружении» международной бюрократии. В сухом остатке его «альфа и омега» состоит в проповеди «пределов индустриального роста», из которой следует императив ограничения численности народонаселения (депопуляции) и соответственно, противодействия всем религиям и идеологиям, следующим этике авраамических религий, прежде всего представлению о человеке как высшем существе, сознательно преобразующим природу. Позже этот синтетический концепт, изначально опирающийся на этерналистские и оккультные концепции, дополняется «подложной» эсхатологией: человек провозглашается единственным существом, виновным в загрязнении живой природы и приближении экологической катастрофы; одновременно на уровне мировых институтов поощряются бесплодные формы половой жизни, а на уровне бизнес-кругов — квазиэкономика сферы развлечений, замещающей производственную индустрию.
Финансовым «мотором» этой глобальной культурной трансформации становится Rockefeller Foundation. В 1954 году он спонсирует Всемирную конференцию по народонаселению в Риме. В 1957 году в Сан-Франциско учреждается Проблемный комитет (Ad Hoc Committee) по народонаселению, в который вошли стратеги из Совета по народонаселению, Rockefeller Brothers Fund, Conservation Foundation Лоренса Рокфеллера, а также ассоциации Planned Parenthood, проповедующей аборты и химическую контрацепцию. Итоги деятельности комитета суммируются в докладе президента Population Council Фредерика Осборна, где делается вывод о необходимости сокращения численности населения бедных стран в силу ограниченности ресурсов. В 1959 году исследования по сокращению населения финансируются по линии Пентагона: их курирует Комитет по военной поддержке под руководством члена Богемского клуба генерала Уильяма Дрейпера, одного из трех соучредителей Комитета по кризису народонаселения (Population Crisis Committee). В 1965 году при участии Дрейпера учреждается Population Action International (PAI) — организация, которая играет ключевую роль в создании Офиса народонаселения в USAID и Фонда ООН в области народонаселения (UNFPA).
Сын генерала, У. Дрейпер-младший, выпускник Йеля, входит в правление PAI, одновременно возглавляя Экспортно-импортный банк США, а затем — Программу развития ООН. Помимо этого, он возглавляет совет по международной деятельности Йельского университета (то есть курирует, в частности, его стипендиальные программы по «выращиванию молодых лидеров») и входит в совет директоров Гуверовского института войны, революции и мира Стэнфордского университета (в годы «холодной войны» — важнейший советологический ИЦ).
На портале Rockefeller Foundation обозначены четыре территориальных приоритета фонда — Южный Китай, ЮАР, Сербия и город Нью-Йорк. Зоны особого внимания являются объектами сопоставимых инициатив «депопуляционистов».
В 1979 году в Колумбийском университете на средства Rockefeller Foundation и Ford Foundation открылся Американо-китайский центр обмена в области искусств, который ныне лично курирует президент университета Ли Боллинджер. Формальным поводом для заботы о Южном Китае, а конкретно — о прилегающей к Бирме провинции Юньнань, были уникальные памятники древней культуры. Однако инициативы последних лет исключительно связаны с сохранением дикой природы на этой территории, а особым достижением считается тот факт, что на XVII съезде КПК сохранение природной среды и устойчивое развитие (то есть повестка дня Саммита народонаселения ООН 1992 года) были включены в число важнейших направлений государственной политики.
В бывшей Югославии Rockefeller Brothers Fund, совместно с Open Society Institute и Ploughshares и с участием как Британского департамента по международному развитию, так и USAID, осуществляли «миротворческую деятельность» через учрежденную еще в 1982 году структуру Search for Common Ground («Поиски общей почвы»). Еще одним партнером был Американский институт мира (USIP), учрежденный Конгрессом. Спустя год National Endowment for Democracy (NED) занимался формированием новых политических элит в канун распада СФРЮ, уже предсказанного в «фантастике» Элвина Тоффлера, и именно Белград станет экспериментальной площадкой «революций 1.0».
Плодом деятельности Ford Foundation, Rockefeller Brothers Fund, Carnegie Corporation of New York и MacArthur Foundation в 2000 году становится учреждение в Нью-Йорке Международного центра переходной юстиции (ICTJ). Термин «переходный» относится к ситуациям правового вакуума после вооруженных конфликтов или
Первый президент центра (до 2004) Алекс Борэн — экс-заместитель главы комиссии ЮАР по правде и примирению (ее возглавлял пламенный экологист, соратник Михаила Горбачева по внедрению Хартии Земли архиепископ Десмонд Туту). Действующий президент центра Дэвид Толберт — экс-помощник спецпрокурора по Ливану, специальный эксперт генсека ООН по содействию в суде по делу «красных кхмеров» в Камбодже, заместитель главного прокурора Международного трибунала по бывшей Югославии (МТБЮ) и одновременно специалист по экологическому праву и «климатической угрозе». Тему культурных памятников курирует Джоан Эдельман-Сперо, президент Фонда исламского искусства и президент экологического фонда Duke Farms Foundation). Директор ICTJ по коммуникациям Рефик Ходжич, с 2000 года — координатор МТБЮ по Боснии и Герцеговине, по совместительству — директор студии XY Films, производящей документальные фильмы об «этнических чистках».
В Нью-Йорке предметом особой заботы Rockefeller Foundation является нашумевший проект мечети вблизи развалин Всемирного торгового центра. Вопреки представлениям местных бдительных консерваторов, за проектом мечети скрываются не ваххабиты, а напротив, «дерадикализаторы ислама». Институт-фонд ASMA лоббирует «прогрессивные инициативы» в исламе: так, она провозгласила лидером завтрашнего дня организацию «Мусульмане за прогрессивные ценности» (MPV) — «инклюзивное сообщество с целью продвижения прав и свобод, отделения любой церкви от государства и более толерантного понимания ислама», глава которого, женщина-имам Ани Зонневельд, инициатор проекта «Литературный зикр», проводит обряды бракосочетания смешанных (по вере) и гомосексуальных пар.
В числе опекаемых структур — мечеть «За просвещение и прогресс», также во главе с женщиной-имамом, ранее преподававшем в буддистском University of the West, организация мусульман-гомосексуалистов «Салам» и др. Коспонсорами ASMA (проповедующей культ жены Пророка по аналогии с марианскими церквами в христианстве, в частности с российским Богородичным центром) являются Фонд народонаселения ООН, феминистские Global Fund for Women и The Ms. Foundation, а также Hunt Alternatives леди Свони Хант (Великобритания). В числе партнеров MPV, закономерно — Прогрессивные британские мусульмане и Канадский мусульманский союз.
При Билле Клинтоне руководящие посты в ведущих университетах США получают члены CFR из рокфеллеровской когорты — после чего во всех аспектах деятельности высших школ, в том числе военных, на первый план выходят а) информационные технологии, в особенности геоинформатика и разработки искусственного интеллекта (совмещающиеся с теорией сложных динамических систем, изначально именовавшейся теорией хаоса), б) научные обоснования климатической катастрофы и ее последствий, в) гендерные исследования. Все три направления преимущественно внедряются в тех научных центрах университетов и корпораций (в том числе новых), которые обслуживают внешнюю политику на ближневосточном, китайском и российском направлениях.
Прославленная Национальная администрация аэронавтики и космоса (NASA) диверсифицирует свои разработки в сферы а) дистанционного зондирования (направление выросло из программы разведывательного назначения Landsat Project), в том числе для изучения древнего культурного наследия, в частности в Египте; б) мониторинг состояния льдов, лесов, побережий океана, «подверженным затоплению» ввиду климатической катастрофы — для нужд Международного бюро по климатическим изменениям ООН (IPCC) и для демонстрации арабскому истеблишменту. NASA также партнерствует с USAID в программе SERVIR по «консервации биоразнообразия, изменениям климата и сельскому хозяйству», предметы особого внимания — Карибский бассейн, Восточная Африка и Гималаи. В разгар войны в Ливии (апрель 2011 г.) NASA и USAID подписывают соглашение, которое поощряет «использование геопространственных технологий для содействия “смягчению бедствий и гуманитарным ответам”».
Национальная лаборатория Лоуренса Ливермора (LLNL) моделирует «последствия вредных выбросов в атмосферу» и разрабатывает «высокоточные модели изменений климата», которые, как и разработки NASA, предназначены для «внесения вклада» в пропаганду IPCC на глобальных климатических саммитах. За эти разработки лаборатория вместе с экс-вице-президентом Элом Гором удостаивается Нобелевской премии мира.
Данная диверсификация не противоречит теме содействия разоружению, которую курирует Центр исследований глобальной безопасности LLNL. В этом центре в середине 2000-х работал нынешний пропагандист масонства Патрик Мендис; получив квалификацию, он становится научным сотрудником и адьюнкт-профессором геоинформационных наук в George Mason University (где с 1994 года по контракту с ЦРУ готовятся отчеты о «состоянии хрупких государств»).
Не менее знаменитые Bell Labs занялись «изобретением новых способов оценки выброса парниковых газов, его влияния на экосистемы и человеческую деятельность и смягчение этих эффектов; модификацией солнечной энергетики; способами «захвата и изоляции парниковых газов» и использования биомассы. Создаются новые центры — Joint BioEnergy Institute, Joint Genome Institute и Energy Biosciences Institute». Президент Bell Labs Стивен Чжу, предлагающий извлекать энергию из цветов, при Бараке Обаме назначается главой Департамента энергетики и тут же получает экологическую премию от калифорнийского журнала Diablo (название от горы Diablo, постоянная тема — смерть маленьких детей). Институт усиленно навязывает научное партнерство Китаю, а Стивен Чжу в рамках американо-китайского межправительственного диалога курирует темы альтернативной энергетики.
RAND Corporation посвящает себя в большей степени феминизму, чем экологизму. На базе Центра ближневосточной публичной политики (CMEPP) учреждается Инициатива Ближневосточной молодежи (Initiative for Middle Eastern Youth, IMEY), первым проектом которой становится «содействие самодеятельным женским организациям» в традиционных исламских обществах. Присоединяется организация «Женщины, воюющие за мир», Бюро по диалогу с исламом МИД Германии и специалисты по «гражданской юстиции».
В Университете Карнеги-Меллона военная тематика сокращается, зато учреждаются Институт взаимодействия компьютера и человека (HCII), Институт информационных сетей (INI) и Институт языковых технологий (LTI). При Клинтоне президентом института становится Джаред Л. Когон, имеющий репутацию «человека Сороса», после чего основной тематикой становятся биотехнологии и проблемы климата; развивается также Центр развлекательных технологий с филиалом в Стэнфорде. При Обаме Дж. Л. Когона избирают главой исполнительного комитета Ассоциации американских университетов.
«Рост народонаселения и развитие накладывают беспрецедентные стрессы на леса, сельскохозяйственные земли и водоисточники… Во многих регионах ресурсы добываются более интенсивно, чем могут восстанавливаться», — проповедует портал Центра международной экологической и ресурсной политики (CIERP) при Флетчеровской школе права Тафтского университета. Центр непосредственно обслуживает IPCC, его директор Уильям Мумо считается изобретателем «климатической дипломатии». Партнеры — британский Purdue University, а в последние годы — также китайский Университет Циньхуа. CIERP организует межуниверситетские Форумы по энергии и климату. Помимо этого, в Tufts University учреждена Инициатива «Климатические изменения, климатическая справедливость», которая служит для «обеспечения связей между экологическими движениями и движениями за социальную справедливость». В ее рамках организуются встречи групп активистов «зеленого» и «новейшего левого» (анархо-самоуправленческого) профиля, с «диверсификацией исследовательской работы, политического проектирования и общественной деятельности» (activism). На базе Флетчеровской школы также учреждается Институт культурных изменений (Cultural Change Institute), заключающий контракты с научными учреждениями стран, где такие изменения представляются целесообразными.
В Колумбийском университете более четверти кадрового состава (!) трудятся в штате Института Земли, образованного из 30 центров экологической направленности. Это основная база подготовки докладов IPCC на всемирных экосаммитах. Институтом руководит Джеффри Сакс (также возглавивший Группу советников Общества китайских экономистов), а в совете директоров — Джордж Сорос и президент IPCC Раджендра Пачаури. Параллельно процветает гендерное направление: в дополнение к Барнардовскому центру женских исследований (где преподают, в частности, Анджела Дэвис и Наоми Кляйн), открылись Институт исследований женщин и пола и Методический центр сексуального и гендерного права (Sexuality & Gender Law Clinic).
Иную («правую») партийную окраску имеет «Рабочая группа по энергетике» (Task Force on Energy Policy) Гуверовского института Стэнфорда, в которую вошли экс-госсекретари Джордж Шульц и Кондолиза Райс, экс-глава ЦРУ Джеймс Вулси, экс-гендиректор RAND Corp. и экс-помощник главы Пентагона по международным делам Генри Роуэн, экс-председатель Bechtel Group Джеймс Бехтель, а вместе с ними — партнер Aqua International Partners (альтернативная энергетика), бывший администратор Environment Protection Agency (EPA) Уильям Рейлли, гендиректор Enercorp, член правления Conservation International и Energy Future Coalition, экс-помощник главы Департамента энергетики по энергоэффективности Александр Карснер. Видные ветераны политики, весьма далекие от «зелено-розового активизма», оправдывают свой переход под экологистские знамена «необходимостью избавиться от бремени картеля, который контролирует 78 % мировой нефти, и от манипуляций ОПЕК», хотя лоббистский интерес производителей оборудования для альтернативной энергетики на основе «возобновляемых источников энергии» (ВИЭ) очевиден уже по составу группы. Существенно, что группа изучает «экономические аспекты растущей проблемы Китая», а одновременно в Гуверовском институте (накануне смены руководства КПК) был запущен проект «мониторинга китайского руководства».
Подобное сочетание экологической тематики с китайскими исследованиями можно заметить и в Brookings Institution, где в 2006 году открылся Торнтоновский центр изучения Китая. Заключив партнерство с университетом Циньхуа, центр (усилиями своего директора по исследованиям профессора Чэнь Ли) получал уникальные данные о китайских партийных, хозяйственных и военных элитах и установил прямые связи с Китайской академией социальных наук, Китайским институтом стратегии и управления, 4-й институтом внутренней безопасности КНР, Китайским центром международных экономических обменов. В 2007 году управляющим директором Brookings стал Уильям Антолис — экс-директор CFR по мировой экономике, замглавы Climate Change Policy Team при Белом доме и директор по научным исследованиям Германского фонда Маршалла, соавтор монографии «Опережение: Этика и политика в эпоху глобального потепления». Под его руководством Центр социальной динамики и политики Brookings (бывший Центр социальной и экономической динамики) совместно с Лондонской школой экономики подготовил «Проект внутреннего перемещения» — исследования массового переселения народов, якобы предстоящего в связи с изменением климата. Новый директор центра, Росс Хэммонд, разрабатывает «математические модели распространения эпидемий, а также экологических и политических катастроф». Подобные разработки продуцировались и в Петерсоновском институте мировой экономики, также активно привлекавшем ученых КНР непосредственно по рокфеллеровской линии.
Распространение экофобий было составной частью идеологической обработки китайской интеллигенции и студенчества в середине 1980-х: культовой книгой демонстрантов на площади Тяньаньмэнь был истерический псевдонаучный триллер «Янцзы! Янцзы!» журналистки Дай Цзин. Тогда массовая индоктринация не сработала: генсек Чжао Цзыян был низвергнут, а гигантская ГЭС «Три ущелья» построена (в отличие от Горьковской и Петрозаводской АЭС, павших жертвами идеологического перерождения М.С. Горбачева). Расчет на то, что китайцев удастся завести вторично в ту же воду, несомненно, строился на технологическом переоснащении средств внушения, равно как и на вовлечении КНР в рынок альтернативной энергетики. Судя по льстивым дипломатическим «заходам», в качестве проводника повторной попытки индоктринации в 2010-11 гг. рассматривался член Госсовета КНР Дай Бинго (к тому же принадлежащий к нацменьшинству туцзя, некогда имевшему свое государство). Напротив, крайне нежелательной фигурой считался мэр Чунцина Бо Силай, к дискредитации которого приложило руку Asia Society через подконтрольные медиаресурсы.
О степени «рокфеллеризации» команды Барака Обамы ярко свидетельствует назначение на должность главы научно-технического совета при Белом доме гарвардца Джона Холдрена (при Буше эту должность занимал знаменитый физик Джон Марбургер, отстаивавший интересы атомной энергетики). Джон Холдрен прославился тем, что в 1980 году заключил пари с экоскептиком Дж. Саймоном о том, что спустя 10 лет цены на 5 ключевых металлов удвоятся в связи с истощением их запасов. Проигрыш пари не остановил его карьеру, как и слишком откровенный социал-дарвинизм (в совместной книге с Полом Эрлихом «Эконаука» он предлагал программу массовой принудительной стерилизации). К заслугам Холдрена причисляется его участие в Пагуошском процессе, который постфактум признается (М. Спенсер, М. Эванджелиста)
В социологии и информационных науках, наряду с разработками искусственного интеллекта (которыми занимался, в частности, «отец» Google Терри Виноград), в тот же период широкое распространение получает теория сложных динамических систем, она же теория хаоса, введенная в оборот в теоретической математике Митчелом Фейгенбаумом (LANL, Rockefeller Institute), в квантовой физике — Мюрреем Гелль-Манном, работавшим в паре с участником Манхэттенского проекта Ричардом Фейнманом (Калифорнийский технологический институт), в физиологии — Бернардо Губерманом (Национальный институт психического здоровья). Институт Санта-Фе в Нью-Мексико, считающийся «колыбелью» этого направления, — не колыбель и даже не лаборатория, а клуб для популяризации идей и обобщения результатов из разных дисциплин и организации симпозиумов, а местом работы большинства участников была и остается расположенная поблизости Лос-Аламосская лаборатория (LANL). «Чистая наука» перешла в политику, естественно, через идеологию. В Wikipedia упоминается, что профессор Гелль-Манн удостоен звания лауреата Международной академии гуманизма как гуманист и агностик (sic!), равно как и о влиянии на математическую ипостась теории трудов советских неокантианцев, в частности А.Н. Колмогорова.
Кредо «гуманизма» в понимании Международной академии гуманизма выражено во Втором гуманистическом манифесте Пола Курца (от СССР подписанного Ж.А. Медведевым и А.Д. Сахаровым), где все авраамические религии приравнены к тоталитаризму, а в перечне человеческих прав отсутствует право на жизнь, но присутствуют права на эвтаназию, суицид и всевозможные «способы сексуальной жизни».
Институт Санта Фе, помимо изучений «сложности» (complexity), занимается далекой от физики лингвистикой. Специальный проект Evolution of Human Languages направлен на поиск единого протоязыка, связывающего все население Земли.
Помимо дипломата Стивена Манна, который только декларировал применимость complexity theory в геополитических сценариях, в Институте Санта Фе стажировались и практики — Бен Коул (Центр системного мира George Mason University, участник программы ЦРУ Political Instability Task Force), президент Американской ассоциации за прогресс науки Нина Федорофф и создатель блогов U-Shahidi и I-Revolution Патрик Мейер (их инициатива «Геоинформационные технологии во имя прав человека» с участием Google и GIS Corps была воплощена в Ливии и Сирии с привлечением молодых волонтеров из парижского Science Po и Таллинского университета).
Основатель клуба Strategic Global Policy Forum, профессор Военно-морской академии США Тимоти Уильямсон использует термин «комплексные адаптивные системы» из complexity theory в квазирелигиозной трактовке. По Уильямсону, три элемента универсальной Троицы — это «индивид, наделенный силой», «комплексные адаптивные системы» (CAS) и «холистическое связующее начало». Три элемента и образуют новый мировой порядок, который должен воцариться в каждой личности. Лидерами нового мира «будут люди, которые не будут говорить вслух о своем лидерстве, а управлять они будут не сверху, а изнутри и со дна (from the bottom)».
Об «универсальной Троице» пишет и Патрик Мендис в «Торговле во имя мира». Он усвоил представления о complexity от своего покровителя в Госдепе, ныне покойного экс-представителя США в НАТО Харлана Кливленда. Помимо Пентагона, профессор Кливленд работал в калифорнийском Западном институте поведенческих наук (WIBS), возглавлял Американскую академию наук и искусств, входил в правление футурологического World Future Society вместе с Элвином Тоффлером, был почетным членом Римского клуба и автором двух фолиантов — «Рождение нового мира» и «Без руководящего начала: Эссе о будущем мира», где субъектами желаемого миропорядка именуются сети — «от бразильских плантаторов каучуковых деревьев до “АльКаиды”». “Complexity is fun” («Хаос — это классно»), — говорил Кливленд своему адепту.
Управление «со дна», как и «производство “нового поколения лидеров”», было предметом пристального интереса Хиллари Клинтон, которая в Wellesley College писала дипломную работу о легендарном Соле Алинском — тюремном психологе, ставшем организатором саботажных акций безработных. Имя Алинского почитается в городке Кармель в Калифорнии, где скончался организатор люмпена и автор «Правил для радикалов», накануне своей смерти сообщив СМИ, что отправляется в ад, где также будет устраивать протестные акции.
К середине 2000-х годов в идеологической ориентации американских фондов баланс складывается с огромным перевесом в пользу рокфеллеровской «глобальной повестки дня». Молодой, но при этом самый внушительный по капиталу фонд, Bill&Melinda Gates Foundation, позиционируется как пионер в «борьбе с бедностью», однако ни одна из его многочисленных инициатив не связана с созданием рабочих мест в индустрии. Зато в его багаже — программа «озеленения Африки», проект создания «презерватива XXI» века и… туалета XVIII века, поскольку устройства столь архаического образца представляются IT-миллиардеру наиболее экологичными.
С повсеместным внедрением «гуманистических», или «прогрессивных» ценностей в постиндустриальном понимании не только консерваторы-католики, но и либертарианцы оказываются внутренней мишенью идеологического прессинга в США. На стороне демократов в канун выборов 2008 года — весь куст фондов, отстаивающих демографический и индустриальный регресс под флагом, наоборот, «прогрессивных» ценностей — Rockefeller, Ford, McArthur, Graham Charitable Foundation, Deak Family Foundation, Henry Luce Foundation, Russell Family Foundation,William & Mary Greve Foundation и т. п., к которым теперь примыкают фонды IT-королей. Как писал еще в 2005 году Майк Шерер в журнале Salon, «цель так называемого Демократического альянса — не просто скинуть Буша, но полностью изменить политический ландшафт».
Новый идеолого-пропагандистский рычаг Демпартии — Центр американского прогресса (Center for American Progress, CAP) — номинально поддерживался частными лицами. Но в перечне этих частных лиц можно найти и экспрезидента Rockefeller Family Fund Энн Бартли, и члена совета директоров Голливуда Роба Райнера, и Джорджа Сороса и его сына Джонатана. Старшим вице-президентом CAP становится старший советник Open Society Institute (OSI) и Open Society Policy Center, бывший сотрудник ЦМО Гарварда Мортон Гальперин. В 1971 году его подозревали в передаче секретных документов по вьетнамской войне журналистуразоблачителю Дэниэлу Эльсбергу (тогда ему навсегда перестал доверять Генри Киссинджер), зато при Клинтоне он был назначен помощником главы Пентагона по демократии и миротворчеству. Он успел поработать и в RAND Corp. В новую эру Гальперина также избрали сопредседателем рабочей группы по ядерной стратегии New America Foundation, который выступил соучредителем проекта Global Voices совместно с Беркмановским центром Интернета и общества при Гарвардской школе права — alma mater Барака Обамы.
Республиканский идеолого-пропагандистский рычаг — Центр политики в области безопасности (Center for Security Policy) Фрэнка Гаффни — «держит оборону», но потенциал фондов (Richard Mellon Scaife Foundation, John M. Oil Foundation, Lynde and Harry Bradley Fdn., Newton D.& Rochelle F. Becker Fdn., Russell Berrie Fdn., DeVos Fdn., Anchorage Charitable Fund, William Rosenwald Family Fund, Fairbrook Fdn., Donors Capital Fund), теперь несопоставим с оппонентами. Помимо этого, идеологическое обеспечение республиканцев ослаблено следующими факторами:
— ранее произошедшим размежеванием на «неоконсерваторов»-экспансионистов, приверженных американоизраильскому партнерству, и «палеоконсерваторов» с преимущественно католической электоральной базой,
— непопулярностью либертарианских концепций в широкой среде беднеющих избирателей,
— сокращением притока средств от добывающего сектора, отягощенного экологическими налогами и стандартами,
— разоблачительными кампаниями «прогрессистов», использующих «ресурсы доноса» (надзорно-дискредитационные НПО), в частности Bankwatch, Sourcewatch, PRWatch),
— контролем «прогрессистов» над мейнстримными медиа через Совет управляющих вещанием (Broadcasting Board of Governors) с активным привлечением телезвезд к идеологическим инициативам (Опра Уинфри, Вупи Голдберг, Леди Гага и др.).
В 2005–2007 годах в США учреждаются два новых ИЦ, номинально предназначенных для укрепления межпартийного консенсуса во внешней политике. В их составе строго соблюден партийный паритет, однако «вес» элитных фигур неравнозначен.
В первом из них, Партнерстве за безопасную Америку (PSA), одним из сопредседателей становится Джейми Мецл, выпускник Оксфорда и Гарвардской школы права, исполнительный вице-президент рокфеллеровского Asia Society, экс-координатор Программы внутренней безопасности CFR и автор монографии о правах человека в Южной Азии. В правлении оказывается тот же М. Гальперин, поскольку с демократической стороны институтом-партнером избран OSI (с республиканской — Hudson Institute). В консультативном совете соседствовали Збигнев Бжезинский, Карла Хиллс, Томас Пикеринг, а также член совета директоров Ditchley Foundation, председатель Международного института мира при ООН (IPI) Рита Хаузер.
Идеологическому наступлению «прогрессистов» на трибуне PSA благоприятствует в конце 2007 года номинация преемника президента в России. Исполнительным директором PSA стал Мэтт Рожанский — эксперт по контролю над вооружениями из Центра международной безопасности и сотрудничества (CISAC) Стэнфорда и замдиректора программы по России и Евразии Московского института Carnegie Endowment. Новый консультативный институт становится ценным каналом информации, благо в его рамках специально создан «Форум по России». В июле 2008 года здесь принимают Карину Москаленко, представляющую интересы Г. Каспарова, семей М. Ходорковского, А. Литвиненко и А. Политковской и «жертв чеченской войны». Она докладывает также о правовых реформах Дмитрия Медведева.
Самые жаркие дебаты в PSA разворачивались вокруг энергетической политики, особенно в контексте отношений США с Ираном и арабскими монархиями. Здесь доминировали неоконсерваторы; в июне 2007 года они призвали к «драматическому двухпартийному действию» в связи с зависимостью США от ближневосточной нефти. К этому времени ключевые кадры учрежденного в 2002 году Бушем Института анализа глобальной безопасности (IAGS), в том числе Майкл Макфол, перешли в команду Барака Обамы. Из этого же проблемного интеллектуального центра (соответствующего категории policy group) в команду Обамы переходят генералы Чак Уолд и Джеймс Джонс.
Еще один новый институт межпартийного консенсуса — Центр двухпартийной политики (ВРС) — возглавил Джейсон Грюме, однокурсник Барака Обамы, умеренный экологист и сын влиятельной феминистки. В руководство ВРС привлекаются Джонс и Уолд, после чего Уолд становится одним из кураторов «Иранской инициативы», приуроченной к выборам в Тегеране.
Учрежденный в 2007 году Центр новой американской безопасности (CNAS) — компактное, но очень деятельное учреждение, где главными предметами внимания (помимо «смягчения рисков зависимости США от критически необходимых ископаемых ресурсов») становятся вялотекушие конфликты и кибербезопасность. Здесь находят себе новое поприще теоретик «мягкой власти» Джозеф Сэмюэл Най и еще один выпускник Оксфорда, советник Обамы по военным вопросам Ричард Данциг, кадры с длительным опытом работы в Афганистане и на Ближнем Востоке, а также представители интересов ВПК, особенно Lockheed Martin. Отдельные проекты посвящаются Ближнему Востоку, и, разумеется, «свободе Интернета и императивам внешней политики в цифровую эру».
Модифицируется и надпартийный аппарат «мягкой власти» в регионе Восточной Европы. К 2005 году Совет за сообщество демократий (CCD), некогда «источник идей Рейгана», финансируется уже исключительно «прогресистскими» фондами (Rockefeller Brothers Fund, Henry Luce Foundation и др.). Экс-спичрайтер Рейгана и вице-президент CCD Марк Палмер вместе с бывшим клинтоновским госсекретарем Мадлен Олбрайт учреждают на его базе Международный центр за переход к демократии (ICDT). Неоконсерваторы со стажем и опытом в регионе (такими, как давний куратор украинского националистического движения экс-замгоссекретаря Пола Добрянски) входят в его руководство вместе с Джорджем Соросом, президентом Римского клуба принцем Хасаном бин Талалом и экс-губернатором штата Нью-Йорк, сопредседателем Рабочей группы по изменениям климата CFR Джорджем Патаки. Присутствие Георга фон Габсбурга, младшего сына Отто фон Габсбурга, напоминает о роли Палмера (экс-посла США в Венгрии) в «бархатных революциях» 1980-х годов, когда он «впряг в одну телегу» Сороса и наследников австрийской монархии.
Под эгидой CCD и ICDT, как и в период «бархатных революций», в бывших странах Восточного блока осуществлялась поддержка организаций и партий как «прогрессистского» (космополитического), так и национал-консервативного спектра. Если в «право-левой игре» 1980-х годов антикоммунистический пафос сочетался с пропагандой трудового самоуправления через подконтрольные сети независимых профсоюзов, то в деиндустриализированной Восточной Европе, как и в странах «арабского мира», опорной базой служил местный «офисный средний класс» и периферийный малый торговый бизнес — в противовес новой бюрократии, пытавшейся сохранить остатки индустриального потенциала и вынужденной для этого прибегать к непопулярным фискальным мерам.
OSI Джорджа Сороса, развивавший деятельность в Восточной Европе под камуфляжными лэйблами («Вiдроджэнне» и т. п.), одновременно приобщал городскую молодежь к популярной масскультуре и избирательно поощрял идеи национальной исключительности в социально неблагополучной периферии. Целевыми этническими аудиториями Open Media Research Institute (OMRI) еще с 1990-х годов были венгерские этнические меньшинства в Словакии, Румынии и Сербии, а также галицийский субэтнос на Украине, которому внушалось не только носительство истинного украинского самосознания, но и идея создания «Четвертого Рима» в качестве альтернативы Москве. Одновременно во всех без исключения государствах Юго-Восточной Европы спонсировались молодежные группы «ненасильственного сопротивления».
В обработке массового сознания стран Восточной Европы ключевая роль принадлежала Central European Media Enterprises. Инициатор ее создания Марк Палмер выполнял ту же роль в регионе, что Норман Паттиц — в странах арабского мира, в то время как роль Хаима Сабана здесь сыграл будущий президент Всемирного еврейского конгресса Рональд Лаудер. Вещательная корпорация распространилась и на Украину, кооптировав в состав правления днепропетровского олигарха, гражданина Швейцарии Игоря Коломойского.
В период предвыборной кампании 2008 года в США «палеоконсерваторы», мобилизованные на поддержку альянса Джона Маккейна и Сары Пэйлин, были шокированы известием о том, что помощник Маккейна Рэнди Шойнеман получает деньги не только от правительства Грузии, но и непосредственно от Джорджа Сороса. «Право-левый» метод работы OSI распространился не только на Восточную Европу, но и на США. В этом особую роль сыграл экс-вицепрезидент Всемирного банка, в 1990-х годах член Консультативной группы по Боснии лорд Марк Мэллок-Браун — c 2007 года вице-президент OSI, «связующее звено» между Соросом и британской короной.
Таким образом, «перелом» 2007–2008 годов:
а) знаменовал качественное ресурсное превосходство неомальтузианского сообщества в англо-американском стратегическом истеблишменте и его адептов в других цивилизациях;
б) выводил на глобальную сцену новые инструменты унифицирующего информационно-психологического воздействия, подконтрольные неомальтузианской элите;
в) подкреплял надпартийное согласование внешней политики в США новыми институциональными механизмами, сориентированными на прорывные направления.
Исторический опыт «революций 1.0» и «движений 2.0» показывает, что геополитические разработки англо-американского истеблишмента одерживали успех не только в силу овладения новейшими технологиями информационно-психологического воздействия над критической массой активного населения стран-мишеней, но и в силу принципиальных заблуждений элит последних, а именно:
а) убежденности лидеров как «исторических союзников», так и ряда стран Восточной Европы и бывшего СССР в собственной незаменимости в качестве партнеров США;
б) надежды на уменьшение давления извне в случае уступок во внутренней политике (адаптация законодательства в части прав политических и иных меньшинств, свободы самовыражения и др.) и во внешней политике (приверженность евроатлантическому партнерству, диверсификации энергопоставок в ЕС и т. п.);
в) расчета на приостановку проектов «суррогатных революций» после смены правящей партии в США (эта иллюзия подкреплялась ангажированной американской кино— и телекритикой правящего Белого дома), на активную примирительную публичную дипломатию, в том числе в ответ на американские инициативы «перезагрузки» (этот термин применялся дипломатией США с рядом стран, в частности с Пакистаном).
На практике эти иллюзии опрокидывались реальностью, поскольку:
а) глобальная постиндустриальная повестка дня определялась на уровне постоянно действующих наднациональных (непубличных и публичных) институтов, а реализация ее приоритетов заведомо предполагала разрушение (деидентификацию) цивилизаций и десуверенизацию наций-государств, особенно полюсообразующих, без учета каких-либо исторических заслуг государств, а тем более современных лидеров;
б) смена руководства США, обеспечиваемая идеологически настроенными и наднационально инкорпорированными пропагандистскими ресурсами и контролируемая через систему выборщиков, не отменяла экспансионизма внешней политики;
в) проекты «ненасильственных революций» были составной частью исполнительного звена глобалистского стратегирования, а институты-исполнители — специализированными дочерними структурами англо-американского университетского сообщества с общей программной ресурсной базой, контролируемыми через стратегические учреждения (RIIA, CFR);
г) наступление мирового финансового кризиса отдало приоритет стратегиям, мобилизующим ресурсы «мягкой власти», инструментарий которых был дополнен сетевым потенциалом, а тактика — таргетированием (целевым вовлечением) уязвимых сообществ стран-мишеней с конкурирующими чаяниями и потребностями, позволяющим достичь максимального эффекта хаотизации обществ-мишеней;
д) вовлечение незрелой (инфантильной) части обществ-мишеней не только формировало транснациональный «анархо-авангард», но и приумножало прямой и косвенный экономический ущерб странам-мишеням и, соответственно, усиливало бегство капитала из стран-объектов в страны-субъекты.
Взаимодействие стратегических фондов, по своей миссии обслуживающих межгосударственные (англо-американские, американо-израильские и др.) внешнеполитические задачи, с университетскими центрами создавали многолетние постоянно действующие форматы а) научных дискуссий, б) координации планирования, в) обмена опытом. Итогом этой общей деятельности становятся новые структуры, сохраняющие интеллектуальные связи с материнскими университетами, но получающие самостоятельные финансирование из других источников и кадры из других институтов и корпораций. В случае если учреждение предназначено для особо деликатных функций, оно может не афишировать своей связи с материнским университетом или выдавать свое возникновение за инициативу частных лиц, как на своей территории, так и за рубежом.
В 1960-х годах, например, Esalen Institute, где исследовались «состояния измененного сознания», не афишировал свое родство с Stanford Research Instituite (SRI) и тем более со спецведомствами, поскольку на его калифорнийскую базу приглашались специалисты из номинально гуманитарных областей страны-противника (СССР и восточноевропейских стран). Университетские кафедры, выполнявшие государственные задачи в формате отношений с тем же СССР и арабскими странами в номинальном контексте «описательных наук» (например, департамент этнографии Джорджтаунского университета), также не афишировали предназначения своих исследований.
В период подготовки «революций 1.0» ныне широко известный Институт Эйнштейна (Albert Einstein Institution) в Бостоне также позиционировался перед приглашаемыми кадрами как самостоятельная структура, воспитывающая «ненасильственных оппозиционеров» сугубо по идейным побуждениям, для чего в штате состояли декоративные ветераны Движения за гражданские права М.Л. Кинга.
Чтобы оценить место Einstein Institution в системе англо-американских ИЦ (см. Приложение 2), следует рассмотреть происхождение его идей и рецептур. Они восходят к тем историческим персонажам, опыт которых изучали в Оксфорде — где учился Джин Шарп и писал совместную монографию с Адамом Робертсом, ныне президентом Британской академии, и «глубинным экологом» Арне Нэссом. Они приведут нас к Махатме Ганди — жизненный путь и философия которого формировались не только в его цивилизационной среде, но и в Британском Вегетарианском обществе, связанном с так называемой Сведенборговской церковью. Шарп ссылался также на «первого эскаписта» Генри Дэвида Торо, но, как показал в упомянутой выше книге Тони Чейткин, его биоэтика также была результатом переработки его другом, бостонским масоном и основателем «трансцендентализма» Ральфом Уолдо Эмерсоном, идей Томаса Карлейля.
Кадровый состав Albert Einstein Institution в 1990-е годы формировался из бывших коллег Шарпа по Гарварду, военных аналитиков из RAND, а также — их было большинство — специалистов по «дерадикализации» авраамических религий и проповедников идеи «пределов роста» и глобального потепления. Одна из первых стран-мишеней, Сербия, была (и перестала быть) индустриальным лидером Юго-Восточной Европы. Сербские воспитанники Шарпа и его ученика и коспонсора Питера Аккермана после переворота стали учредителями фонда «Экотопия», а затем сами занялись тренингом молодежи стран-мишеней.
Имел ли Albert Einstein Institution прямые связи с калифорнийскими центрами? На этот вопрос ответил Питер Аккерман, заявивший на Открытом форуме госсекретаря 29 июня 2004 года дословно следующее:
Примечательно, что Патрик Мендис, как раз в это время работавший в Центре исследований глобальной безопасности (Center for Global Security Research) в составе LLNL, ни в коем случае не упоминает ни о каком «обрушении китайского режима»: во множестве статей, адресованных Китаю (где он преподает в Гуандунском университете), он делает китайскому руководству множество реверансов, расточает похвалы Дэн Сяопину и разве что намекает на необходимость «избавиться от феномена принцев», то есть разбогатевших детей высших партийных работников. Впрочем, это позиционный камуфляж соседствует с постоянным подчеркиванием ведущей, непреходящей и мистической роли Вашингтона в формате «одного мира на двоих».
Период «технологий 2.0» также вовлек целое множество структур с продуманным разделением труда. 8 августа 2009 года помощник генпрокурора Ирана Абдор-Реза Моджтаба в своем публичном докладе о преодоленной попытке переворота, приуроченного к выборам, перечислил, ссылаясь на информированного агента, ее основных спонсоров: а) Совет по международным отношениям (CFR), включая его европейский филиал; б) Rockefeller Foundation; German Marshall Foundation, в) Центр демократических исследований (речь идет о Centre for the Study of Democracy при University of Westminster); г) Open Society Institute; д) Ford Foundation; е) Einstein Institution; ж) проект «Демократия в Иране» в Стэнфорде под руководством Аббаса Милани, Ларри Даймонда и Майкла Макфола; з) Беркмановский центр Интернета и общества Гарвардского университета, «в особенности — Джон Пэлфри, который называет себя племянником Кермита Рузвельта (Кермит Рузвельт, внук Теодора Рузвельта, сотрудник ЦРУ, в 1953 г. разработал и возглавил операцию по свержению правительства иранского премьер-министра Мохаммеда Мосаддыка; Кермита Рузвельта иногда называют «отцом оранжевых революций». —
В докладе назывались только структуры, непосредственно участвовавшие в поддержке иранского «Зеленого движения». Стратегическими мозговыми центрами «исламской реформации» (термин Резы Аслана) были: а) Brookings Institution, прежде всего его Центр ближневосточных исследований, он же Сабановский центр — по имени его спонсора, уроженца Египта и профессионального режиссера Хаима Сабана, а также Вулфенсоновский центр развития; б) филиалы RAND Corp., Джорджтаунского университета и Университета Карнеги-Меллона в Катаре; в) Центр системного мира George Mason University; г) Международный институт мира, учрежденный Конгрессом США (Группа по изучению Ирана); д) Центр исламских исследований Duke University (проект «Транскультурный ислам» с Оксфордским центром исламских исследований).
Помимо архивов Оксфорда, использовались материалы Вильсоновского центра при Smithsonian Institution, Ближневосточного института (MEI), библиотек Конгресса США, Йельского, Тафтсовского, Брауновского университетов. В правовой подготовке были задействованы RAND Corp. с Вильсоновским центром, Университет Джорджа Вашингтона, Нью-Йоркский университет, Американский университет в Каире, Carnegie Endowment, аналитические структуры Госдепартамента и USAID.
В свою очередь, применение интернет-технологий готовилось New America Foundation и его партнерами в Йеле и Гарварде, где были учреждены центры Интернета и общества.
Все ресурсы «исламской Реформации» были мобилизованы в 2007 году, когда одновременно произошли перестановки в руководстве CFR, Гарварде и Brookings Institution. В Гарварде «ретрограда» и «сексиста» Ларри Саммерса в должности президента сменила мужеподобная Дрю Джилприн-Фауст (специалист по проблеме смерти в американской культуре), а в правление Harvard Corporation вошел Роберт Рубин. После этого в Беркмановский центр из Йеля переходит профессор Йохай Бенклер, специалист по «переводу информации в экономические эффекты», и под его руководством изучается арабои фарсиязычная блогосфера. Наконец, в Стэнфорде запускается программа «Технологии освобождения» под руководством философа Джошуа Коэна, политолога Ларри Даймонда и технолога, «отца Google» Терри Винограда.
Театровед Этан Цукерман, упомянутый в докладе иранского прокурора, вместе с сотрудницей New America Foundation Ребеккой Маккиннон является соучредителем сети Global Voices. Эти же два лица вошли в наблюдательный совет Wikimedia, одновременно с предоставлением самому популярному сетевому энциклопедическому изданию гранта от фондов Omidyar Network и Sunlight Foundation (оба фонда при поддержке Рокфеллеров участвуют в проекте «Альянс молодежных движений»).
«Машина революций» строилась и совершенствовалась в течение десятилетий на той же базе, которую формировали еще в 1950-х годах «технари» из военных институтов — RAND, PARC, Rome Laboratory, рука об руку с психологами-бихевиористами: из этой школы вышли и Терри Виноград, и философ Джошуа Коэн, и инженер Эрик Шмидт, в руках которого в 2010–2011 годах было управление всем IT-инструментарием, а также руководство New America Foundation. И в течение всего этого времени оси Оксфорд — Гарвард и Кембридж — Стэнфорд, в пансионах Богемской рощи и на трибунах конференций (где встречались Адам Робертс, Тимоти Гартон Эш, Джин Шарп, Питер Аккерман, их канадско-израильский коллега Берель Родаль и др.), снабжали стратегические учреждения — RIIA и CFR — проектными разработками, примененными к конкретным цивилизациям и обществам. Управление «революциями 2.0» было последним этажом этой машины, питающейся, как от источника черной энергии, от мальтузианских фондов, а их «полезный» опыт обобщался сетью специализированных ИЦ (Оксфордский институт Интернета, туринский NEXA Center и др.).
Таким образом, суррогатные революции с использованием оснащенной новыми коммуникативными средствами молодежи в качестве «тарана» (и в итоге — пушечного мяса) представляют собой:
а) составную часть проектов унифицирующей трансформации религий, деидентификации цивилизаций и деструкции государств;
б) продукт совместной и целенаправленной деятельности фондов, университетских центров, специализированных (экспериментально-тренинговых) институтов, специализированных (правозащитных, антикоррупционных (watchdogs), экологистских, гендерных) НПО и местных ассоциаций и клубов, «групп давления», новейших партий (в том числе «выращенных в Интернете») и сект;
в) механизм с разделением труда между специалистами по мировым культурам, стратегами-сценаристами, IT-технологами, организаторами-фандрайзерами, международными и местными наставниками-методистами, собирателями досье, блогерами, «полевыми» рекрутерами, «культовыми» митинговыми вождями и сетевыми информаторами-пропагандистами.
Сообщение заместителя госсекретаря США Джеймса Глассмана о том, что в Госдепе готовится группа «технических специалистов» со знанием не только арабского и персидского, но и русского языка, прозвучавшее еще при Буше (октябрь 2008 г.), фактически извещало о запуске проекта Беркмановского центра по изучению русскоязычной блогосферы. Руководитель проекта Брюс Этлинг, экс-глава миссии USAID в Кабуле, неоднократно бывал в России. В 2000 году он был наблюдателем на выборах в Иркутской области, а «заодно» принял участие в семинаре, посвященном применению интернет-технологий в избирательном процессе (семинар был организован областной избирательной комиссией и кафедрой конституционного и административного права Иркутской государственной экономической академии). О семинаре сообщалось в журнале «Интернет для всех», который в тот период служил инструментом косвенной рекламы интернет-продуктов и международных молодежных программ обучения IT. Из сообщения: «Перед аудиторией также выступил сотрудник Посольства США (sic!) Брюс Этлинг, который со своим коллегой, вторым секретарем экономического отдела Посольства США Стюартом Смитом, прибыл в Иркутск в качестве международного наблюдателя на президентских выборах 26 марта».
Еще в 1990-е годы Восточная Сибирь и Дальний Восток были местом «паломничества» американских ведомств с множественными полномочиями. Под эгидой USAID кадры местной деклассированной интеллигенции рекрутировались для сбора информации о местных элитах. Предметом особого внимания был губернатор Приморья Евгений Наздратенко, осмелившийся выставить из региона Tiger Fund Всемирного фонда дикой природы, куда почему-то набирали уволенных офицеров Тихоокеанского флота. Из 723 российских проектов Advocacy Institute, ныне Institute of Sustainable Communities, финансируемого Rockefeller Foundation, 228 реализовались в восточных регионах, с наймом — по отчетам этого учреждения — 50 тысяч местных жителей.
Новосибирский Академгородок, где состоялось первое в СССР мероприятие Римского клуба, был точкой притяжения американских ведомств — и в 1993 году, в канун конституционного кризиса, и спустя пятнадцать лет, когда российские научные центры стали соревноваться за роль «колыбели модернизации». В феврале 2010 года сюда прибыл автор идеи Alliance of Youth Movements Джаред Коэн, «сопровождая» от Госдепа группу «вундеркиндов», приглашенную госкорпорацией «Роснано», — Джека Дорси, директора eBay Джона Донахью, директора Catalyst Media, «блогера, геймера и евангелиста» Эштона Кучера и др.
Как рассказывает Рик Шмитт, во время поездки в Россию Коэн занимался не только продвижением IT-продуктов. Создав «неформальную остановку» в новосибирской студенческой аудитории, он вернулся в Вашингтон с сотнями «сибирских френдов» — которых собирал «
Непринужденно вели себя в России и представители Беркмановского центра. В июне 2009 года Этлинг со своими коллегами Джоном Пэлфри и Робертом Фарисом «обозначились» в избранном кругу российских СМИ («Ведомости», «Независимая газета», «Новая газета»). О перспективах трансформации обществ он рассказывал так: «Западная технология как культурный артефакт несет в себе систему социальных связей, прямо противоположную системе, царящей в традиционных консервативных обществах. Актуальная информация передается не от “отца” к “сыну”, а наоборот, и по мере технического развития традиционных обществ эта неизбежная инверсия будет настойчиво заявлять о себе, вступать в конфликт с прошлым. Глобальная сеть сужает мир. Существовать в Facebook или Twitter — значит уже не чувствовать себя одиноким. Вольно или невольно каждый юзер вынужден вступать в диалог с миром и учиться критически оценивать информацию.
Этлинг откровенно признал, что вовлечение наших соотечественников в Facebook или Twitter для обучения «критически оценивать информацию» было рассчитано, изначально, на вовлечение не только либеральной прослойки,
О том, что Беркмановский центр после завершения изучения арабской и персидской блогосферы взялся за русскую, мажорно извещал редактор отдела комментариев «Ведомостей» Максим Трудолюбов 18 января 2010 года. Правда, оказалось, что миссия столкнулась с трудностями: «Лишь небольшая часть из 890 тысяч активных блогов российского Интернета посвящена общественно-политическим темам… 85 % населения ничего не знают о кампаниях протеста. Число подписей, собранных за досрочное освобождение Светланы Бахминой, не достигло 100 тысяч — а это была самая успешная интернет-акция последнего времени»…
Тем не менее, один успех был назван — «самоотверженная активность» хакасского блогера Михаила Афанасьева, который привлек внимание общества к причинам аварии на Саяно-Шушенской ГЭС. И в самом деле, блогер эффективно отвлек аудиторию от действительной первопричины катастрофы — вступления в силу пролоббированного USAID Закона о техническом регулировании, который провозглашал исполнение технических стандартов (в том числе при реконструкции роторов ГЭС) необязательным. Зато ему удалось создать эмоциональный накал как в либеральной, так и в консервативной части политически активной общественности.
В конце мая 2010 года на сайте Санкт-Петербургского филиала ГУ ВШЭ появилось сообщение: «13 и 17 мая в Высшей школе экономики прошли две встречи — в Москве и Санкт-Петербургском филиале — представителей ГУ ВШЭ и исследовательского Центра “Интернет и общество” Гарвардского университета (Berkman Center for Internet and Society)… Были представлены два проекта. Первый — это карта блогосферы, основанная на анализе линков между блогами и позволяющая увидеть, из каких тематических кластеров состоит сообщество
Как пояснил на мероприятии Брюс Этлинг, «этим интерес Центра Беркмана к русскоязычному Интернету не исчерпывается, а все исследование по России — это часть большого сравнительного проекта “Интернет и демократия”, в рамках которого уже были изучены фарсиязычная и арабоязычная блогосферы». Цитировалась реплика декана факультета социологии Санкт-Петербургского филиала ГУ ВШЭ Олеси Кольцовой: «Сначала коллеги из Гарварда обратились ко мне с просьбой просто познакомить их с людьми, занимающимися в Вышке Интернетом». «Простая просьба» увенчалась соглашением о партнерстве: «Встреча в Санкт-Петербурге, которая изначально планировалась с целью познакомить гостей с молодыми исследователями и аспирантами, переросла в деловые переговоры с участием директора по исследованиям Центра “Интернет и общество” Роберта Фариса и заместителя директора по науке Санкт-Петербургского филиала ГУ ВШЭ Даниила Александрова».
Еще одна презентация Беркмановского центра состоялась на журфаке МГУ, студентки которого как раз накануне преподнесли В.В. Путину на день рождения подарок в виде сексуального календаря. Руководство факультета окажется «ни при чем».
15 июля 2010 года на слушаниях в Хельсинкской комиссии помощник заместителя госсекретаря США по вопросам демократии, прав человека и труда Дэниэл Баэр выразил особую «обеспокоенность» в связи с тем, что практически во всех странах бывшего СССР «ситуация со свободой в Интернете является сложной», и что страны — члены ОБСЕ должны (sic!) сделать все возможное, чтобы Сеть была доступна всем. Не потому, что Сеть создает новые возможности для образования, оказания неотложной помощи или даже для ускоренного продвижения «стартапов» посредством поиска «бизнес-ангелов» — а потому, что «интернеттехнологии помогают людям выражать свое мнение и
19 октября 2010 года в сборнике Berkman Center № 11 увидел свет обзор Mapping the Russian Blogosphere, составленный Б. Этлингом, К. Алексанян, Джоном Келли, Робертом Фарисом, Джоном Пэлфри и Урсом Гассером. Презентация состоялась раньше — 9 октября в Институте мира США (USIP), где координируется деятельность «ненасильственных организаций». Докладчиками на презентации исследования, которое охватывало 11000 российских блогов, были Карина Алексанян — аспирант Колумбийского университета, директор проекта «Интернет и демократия» Брюс Этлинг, основатель и главный специалист центра по исследованию Интернета Джон Келли. На презентации присутствовал участник программы «Глобальные друзья Йеля» Алексей Навальный (его представили как «мэра Москвы» — по результатам веб-опроса, устроенного «Коммерсантом»), Айвен Сигал, исполнительный директор Global Voices, и директор Центра Евразийских, Российских и Восточноевропейских исследований Анжела Стен. Модератором мероприятия был Шелдон Химмельфарб — исполнительный директор Центра инноваций в науке, технологии и мирном строительстве USIP.
Результаты «мэппинга» комментирует — в жанре заученного позитива — Максим Трудолюбов. «По-настоящему свободная от давления общественная сфера слишком мала, а политические темы интересуют малую часть этой открытой сферы», — ретранслирует автор неутешительный вывод. Однако «терпеливые» и «тщательные» исследователи обнаружили, что а) в российском Интернете активно обсуждается проблема коррупции; б) сетевые «демократы» и «националисты» ссылаются друг на друга гораздо чаще, чем либералы и консерваторы в англоязычной сети, и это можно понять: большинство «демократов», и «националистов» серьезно настроены в той или иной мере оппозиционно, а значит у них есть столь важная общая тема; в) в русском Интернете нет ярко выраженной проправительственной силы». Это «открытие» сделал Григорий Асмолов — член исследовательской группы, экс-корреспондент «Коммерсанта» в Израиле, поставляющий информацию для портала Альянса молодежных движений movements.org: «Особенно интересно, что в российской блогосфере не обнаружилось проправительственного облака. Если в США, например, есть республиканцы и демократы, и кто-то из них так или иначе ближе к позиции власти, то в российской, кроме “Наших”, место которым скорее в инструментальном облаке, нет групп блогеров, близких по позициям к власти».
Согласно инструкции Этлинга, исследователи блогосферы интересовались не только активными либеральными группами, но и «националистическим спектром» — точнее, той его часть, которая «зациклена» на проблеме иммиграции. «Кластер включает целый диапазон блогеров — от экстремистов, отстаивающих насилие против эмигрантов с Кавказа и из Центральной Азии, до более умеренных националистов, которые интересуются историей и футболом.
Блогеры часто критикуют Запад и превозносят Сталина, но они также критикуют действующее российское правительство…. Важнейшее
24 февраля 2011 года опыт «мэппинга» обобщался на сайте «Русский журнал» (Этлинг, Фарис, Пэлфри «Политические изменения в век цифровых технологий. Уязвимость и перспективы онлайн-организаций») — уже с прямым намеком на использование в России египетского опыта: «Интересная перспектива состоит в том, чтобы цифровые сообщества стали площадками для обсуждения вопросов, волнующих общество, и коллективными руководствами для флешмобов. Сегодня ближайшим аналогом такого децентрализованного форума является блогосфера. Один из примеров — египетская блогосфера. Она почти полностью состоит из людей, настроенных оппозиционно по отношению к правительству, и включает в себя широкий спектр голосов оппозиции,
Авторы признавали, что работали в Египте с обоими спектрами, и приводили соответствующие примеры. «Интернет-сообщества в Египте продвигают идею реформ и служат центрами мобилизации, когда происходят те или иные значимые события, такие, как, например, арест блогеров и активистов. Движение в поддержку реформ может получить дополнительные импульсы для развития, когда ему предлагаются новые идеи или когда сообщается
Кандидатом на роль «русского Халеда Саида» был болельщик Егор Свиридов, убийство которого отозвалось шествием на Манежной площади 11 декабря 2010 года, а затем — угрозой ответной «всекавказской» акции, распространенной группой самозваных «полномочных представителей». А также акцией месяц спустя, на которой была распространена декларация «движения 11 декабря» со своеобразной политической программой переноса власти в России из ненавистного Кремля на уровень «саморегулирующихся» управдомов.
«Движение имени числа», как выяснилось буквально через месяц, — стандартное название для созданных через сети движений для митингов и погромов в странах Магриба. Инициатива «имени 11 декабря» вскоре угасла. Однако сообщество футбольных фанатов, где антикавказские лозунги сочетаются с английскими названиями фан-клубов, было взято на карандаш как важное «уязвимое сообщество».
Другой уязвимой группой, названной в отчете, были автомобилисты. Такое сообщество способно: 1) легко привлекать к себе внимание (а его лидеры, соответственно, — завоевывать популярность); 2) с учетом недоразвития общественной инфраструктуры в городах и отсутствия дублеров автотрасс на востоке страны — эффективно создавать физические препятствия с трудно исчислимым ущербом; 3) использоваться в качестве носителей «социальной» рекламы при организации массовых публичных акций протеста и саботажа. Группа Этлинга зафиксировала, что отечественных автомобилистов «интересует и общая ситуация в стране» — коррупция, произвол полиции («естественного» врага автомобилистов), безнаказанность VIPов и др. Это не просто люди за рулем, а сословие со специфическим кругозором, устойчивыми антипатиями и высоким уровнем активности, энергия которого может быть направлена в «гражданское» русло. То есть соответствует критериям
Автомобилисты, как и отмечается в отчете Этлинга и коллег, наиболее активно проявили себя на Дальнем Востоке и в Калининградской области. Поводом стало повышение пошлин на ввоз иномарок, во втором случае — одновременно с повышением регионального транспортного налога. Название движения «Тигр» в Приморском крае символизирует не внедорожник, а предмет особой заботы Всемирного фонда дикой природы — то есть название получилось и грозное, и «страдательное». Попытка распространения «Тигра» в Москву, где его представители засветились в рядах уличных радикал-либералов и экологистов, — лишнее указание на внешнюю «руку» в проекте.
Еще одним перспективным «уязвимым сообществом» был рядовые сотрудники правоохранительных органов, возмущенные злоупотреблениями начальства. Представители центра контактировали с майором Дымовским. Хотя благодаря социальным сетям майор-разоблачитель получил всероссийскую известность, а несколько десятков сочувствующих начали копировать его деятельность, проект оказался провальным: как и некоторые активисты в Алжире и Египте, клиент оказался неуравновешенным и склонным к идеям величия.
О своих неудачах «прощупыватели почвы» рассказывать не склонны — как и первые лица США (Барак Обама и Хиллари Клинтон, салютуя победам «арабской весны» в Египте и Тунисе, так же умалчивают о полном провале в Алжире, как Джордж Буш-младший умалчивал о провалах «цветных революций 1.0» в Узбекистане, Казахстане, Венесуэле, Албании). Возможно, по этой причине «операция “Дымовский”» не детализирована в отчете. Впрочем, на случай неудач было заготовлено универсальное объяснение. На той же встрече Хельсинской группы экс-заместитель госсекретаря Дэвид Крамер (ныне директор Freedom House) поведал, что в нашей стране «создаются фиктивные пользователи в Twitter и других сетях, продвигающие политику властей», что он интерпретировал как «проявление цензуры». Айвен Сигал вслед за ним сгустил краски: «интернет-контроль осуществляется властями посредством фильтрации, хакерства, пропаганды, запугивания, физических нападений и психологического давления».
В хакерстве административный ресурс России уже обвиняли после событий в Таллине, когда за сносом военного мемориала в центре города последовала атака на сайты эстонского правительства. Однако хакерская деятельность (hacktivism) на Global Voices и родственных ресурсах не является негативным термином, как и anarchy. Более того, профессор Элизабет Колко открыла на базе Беркмановского центра экспресс-курсы для неспециалистов под названием Hackademia. Иными словами, есть «правильные», демократические пользователи Twitter, противостоящие власти в странах бывшего СССР, и неправильные («фиктивные»), лояльные власти; то же относится к хакерам.
«Раскладывая по полочкам» русскоязычную блогосферу, опытный гарвардский коллектив особо обозначил группу блогов, посвященных градозащитным и экологическим вопросам. При этом их внимание привлек самый радикальный из сайтов, выражающих протест против строительства в Санкт-Петербурге офиса «Газпрома». Градозащитная и экологическая темы в одном флаконе послужили благоприятным фоном для дискредитации и смещения мэра Москвы Юрия Лужкова. Однако химкинский скандал оказался многослойным и «долгоиграющим», хотя казался заинтересованным лицам (к которым, как позже выяснилось, относились родственники владельца «Коммерсанта» А.Б. Усманова) не более чем инструментом местной элитной интриги. О том, что этот лес является ловушкой для всей политической элиты России, можно было догадаться по старту международной диссидентской карьеры «коммерсантовца» Олега Кашина, и по возникшему именно в этом лесу «АнтиСелигеру» Алексея Навального и лесозащитницы Евгении Чириковой. Об этом можно было догадаться, когда в этом лесу вместе со спецкором «Радио Свобода», накануне совершившего “fact-finding tour” Махачкала — Грозный — Нальчик — Сочи, объявились представители Greenpeace и Transparency International. Об этом можно было догадаться, когда работу саммита России-ЕС пикетировали активисты польской организации «Открытый диалог», партнера Московской Хельсинкской группы. Об этом можно было догадаться по авторству разоблачительных текстов в так называемой российской деловой газете «Ведомости».
New York Times, партнер «Ведомостей» и «Новой газеты», является не просто иностранным изданием, а рупором CFR. В свою очередь, так называемая “advocacy group” FLARE Network, в числе сотрудников которой был постоянный автор «Новой газеты», а позже «Ведомостей» Роман Шлейнов, представляет собой специализированное НПО по избирательному сбору непубличной информации. FLARE Network издает журнал BRIGHT, призванный разоблачать международную мафию. Однако разделы, посвященные Колумбии и Мексике, заполнены общеобразовательными материалами на уровне школьного учебника, раздела США не существует — какая в США мафия? — зато российские материалы, поставляемые «Новой газетой», пестрят именами, названиями и адресами — от Москвы до черногорских курортов, где приобрели квартиры двое депутатов из «Единой России». На российской странице портала FLARE перечень тэгов состоял отнюдь не из названий криминальных группировок. Он выглядел так: «Олимпийские игры в Сочи; Лукашенко; аэропорт «Домодедово»; нарушение прав человека; Химкинский лес; Черногория; Выборы в Госдуму; Недвижимость в России; Ходорковский; аэропорт «Шереметьево»; футбол; Владимир Путин; ЧМ 2018».
Авторы из RAND, удовлетворенно сообщая о том, что арабские юноши считают самоубийство делом шахида, честно признавались, что занимались
Экс-президент FLARE Network Фабриче Риццоли, сотрудник Французского института разведывательных исследований, прославился защитой от выдачи в США агента ЦРУ Абу Омара. Этот персонаж сбежал из Египта, поскольку его «преследовали» там как члена партии «Джамаа Исламийя». После серии правозащитных протестов в Европе радикал освоился в Албании, в организации «Помощь и строительство», из которой «сделал филиал ЦРУ» для надзора над иммигрантами». Скандал вокруг задержания Абу Омара в Италии закончился отставкой главы итальянской военной разведки Николо Польяри, также уличенного в электронной слежке за главой Соцпартии Романо Проди. Фактически “advocacy organization”, собирающую досье на российский истеблишмент, до 20 февраля 2012 года возглавлял человек, по заданию ЦРУ занимавшийся дискредитацией правительства Сильвио Берлускони.
Вклад Риццоли в расследование итальянской мафии своеобразен: его обзор на сайте FLARE не содержит значимой международной фактуры, зато содержит термин ecomafia. Речь идет не о теневиках, «пилящих» госсредства на природоохранные проекты, а о любой индустрии — в том числе строительной, ибо она «заражает среду» отходами цемента.
Новый президент FLARE Франко ла Торре работал в Средиземноморском агентстве по устойчивому развитию.
«Римская повестка дня» FLARE была сосредоточена на коррупции в Ватикане.
Евроатлантический масштаб деятельности FLARE виден по совету директоров: Витторио Агнолетто — экс-полномочный представитель по переговорам с США, голландский коллега Гус Весселинк — глава филиала британской сыскной ассоциации Crime Stoppers, еще одна итальянка, Моника Фрессони — сопредседатель депутатской группы «Зеленые — Свободный союз» в Европарламенте.
Одновременно с крупными проектами развития в России, все как один коррупциогенными, «а значит», нарушающими права человека, FLARE ратовал за казахских нефтяников, а также, вопреки антиолигархическому императиву, за беглого казахского банкира, очень небедного человека Мухтара Аблязова. Его судьба заботила и партнера FLARE — польскую организацию «Открытый диалог», которая обхаживала казахскую оппозицию вместе с Московской Хельсинкской группой.
Итальянское общество уже поддалось на искушение социальной зависти. И получило Марио Монти, который отменил в этой стране Олимпиаду и первыми же действиями гарантировал исполнение «вашингтонского консенсуса». А когда Монти скоропостижно исчерпал популярность, на сцену вышло выращенное в интернет-пробирке движение «Пять звезд» профессионального шута Беппе Грильо, в итоге — паралич парламента, бегство капитала из страны, в итоге хрупкое правительство становится «ручным» и ведет себя «как прикажут» — например, при голосовании по Сирии на саммите G20.
Вот с такими «рыцарями добра» партнерствовали отечественные правозащитники. Не отставали и либеральные think tanks. Спустя несколько дней после приема команды Беркмановского центра НИУ ВШЭ провела симпозиум памяти Сэмюэла Хантингтона. Мероприятие обозначало не только скорбь по автору теории столкновения цивилизаций, но и старт совместного российско-американского проекта по «
Партнером НИУ ВШЭ стал Cultural Change Institute Флетчеровской школы права и дипломатии Tufts University, попечительским советом которой руководил экс-президент Albert Einstein Institution, учредитель ICNC, член CFR Питер Аккерман. Совместный проект по России в Cultural Change Institute был следующим после проекта по Восточному Тимору.
На базе НИУ ВШЭ в Москве проводятся конференции молодых лидеров во всех областях TEDxMoscow — «ветвь» международного форума TED (Technology, Education, Design), основанного в Нью-Йорке выпускником Оксфорда Крисом Андерсоном. На ежегодных мероприятиях «материнской» TED о своих достижениях рассказывают, в частности, основоположник «теории хаоса» Мюррей Гелль-Манн (Santa Fe Institute) и владелец корпорации Virgin, энтузиаст защиты природы и свободного употребления легких наркотиков Ричард Брэнсон. В России, кроме Москвы, TED пустил ростки в Екатеринбурге и в «эпицентре нового искусства» Перми.
Как раз в канун «арабской весны» TED объявился в Тунисе. Мероприятие TEDxTunisia с участием топ-менеджеров Google состоялось в тунисской столице 25 сентября 2010 года. В числе пяти организаторов был самый известный в стране блогер Слим Амаму и директор Арабского института, инвестор в сферу коммуникаций Фарес Мабрук. Мероприятие называлось оригинально: inTolerance — «нетерпимость». Участвовали топ-менеджеры Google (включая Ларри Пейджа), Microsoft, а также «продвинутых» товаров (компания Johnson&Johnson, участник программ планирования семьи и лоббист на рынке контрацепции, была представлена как «защитник прав женщин»). В январе 2011 года во время беспорядков Фарес Мабрук станет одним из главных поставщиков информации для западной прессы, муссируя тему героических самосожжений, которые «заставили тунисцев вспомнить о достоинстве». В апреле 2011 года его вместе с Слимом Амаму будут чествовать в Йеле, как двоих из 14 мировых лидеров перемен. Накануне своего участия в организации «inTolerance» он окончил Всемирную стипендиальную программу Йельского университета. Вместе с Алексеем Навальным и на год позже Максима Трудолюбова.
В сентябре 2011 года, уже после зубодробительной «демократизации» Ливии, НИУ ВШЭ совместно с Гарримановским (бывшим Русским) институтом Колумбийского университета принялась за «исследование
Эксперт New America Foundation Параг Ханна относит Россию не к третьему, а к «новому второму миру». Но как мы видим, в России нашлось «племя», для которого нет разницы между своей страной и Восточным Тимором (не говоря о Нигерии).
На уровне «третьего мира» оказалось и экспертное сообщество. На государственных и частных телеканалах России «арабскую весну» освещал узкий круг востоковедов, почти в один голос отрицавших какую-либо причастность США к происходящему. В марте 2011 года, буквально накануне знаменитой речи Хиллари Клинтон со словами «Мы ведем информационную войну» на круглом столе в студии телеканала «Россия-24» восседал в центре, как носитель истины в конечной инстанции (о том, что все устроила Саудовская Аравия) член экспертного совета IAGS Ариэль Коэн, которого в российском эфире никогда не представляют как эксперта ЦРУ.
Только 30 декабря 2011 года МИД РФ обнародовал первый доклад о нарушении прав человека в США. Только 25 января 2012 года на государственном телеканале «Россия» было показано лицо Джина Шарпа. Но тот неполный список, который озвучил заместитель генпрокурора Ирана еще в августе 2009 года, не оглашен в российском телеэфире и поныне. Это позволяет Беркмановскому центру беспрепятственно нанимать на работу российских стажеров, а коллегам умершего в январе 2013 года Марка Палмера — успешно подпитывать на Украине «право-левый» потенциал хаоса.
Серия наспех принятых Госдумой РФ «антишпионских» законов не мешает представителям Transparency и Greenpeace присутствовать в Совете по правам человека при Президенте РФ. Хотя даже в Лондонской школе экономики Transparency квалифицируется как «инструмент аристократии и наднациональных, не подконтрольных никаким избирателям наднациональных институтов», результат деятельности «аппарата прозрачности» оказывается сюрпризом для первых лиц страны.
21 марта 2013 года премьер Дмитрий Медведев на пресс-конференции для иностранных СМИ возмущался избирательным подходом к так называемой деофшоризации на Кипре, где «зависли» не только частные, но и государственные средства России. Его удивляло, что «охотники за жирными котами», говоря языком Occupy, «не трогают», например, Большие Вирджинские острова. Ровно через 10 дней европейские СМИ обнародовали перечень бенефициаров вирджинских офшоров, где фигурировали три известные российские фамилии. Среди составителей отчета, составленного Международным консорциумом журналистов-расследователей (дочерняя структура Center for Public Integrity, финансируемого Open Society Foundations), был вышеупомянутый Роман Шлейнов, подвизавшийся и в другом watchdog — в организации OCCRP с центром в Сараево и специализацией по Восточной Европе и бывшему СССР.
«Оперативными» сведениями из подобных отчетов пользовались чиновники Евросоюза, чтобы обосновать очередные бюрократические «палки в колеса» для «Газпрома» или «Роснефти». За ущерб расплачивались налогоплательщики, в то время как правительство России оставалось в блаженном неведении о трансатлантических конфискационных планах, помогающих экспроприатору (как и посредством суррогатных революций) решить собственные экономические проблемы за счет конфискуемых. И неизвестно, как далеко зашла бы эта ситуация, если бы ФРС США и европейские исполнители не раздражили чрезмерно активной антиофшорной кампанией очень влиятельных финансистов мира, а Дэвид Кэмерон, на которого Вашингтон возложил ответственность за эту кампанию, не оказался между Сциллой Белого дома и Харибдой этих влиятельных лиц.
Шантажно-антикоррупционное сообщество распространяло недвусмысленные угрозы персональной дискредитации Владимира Путина и «окружения», равно как и «партии власти» с навешенным на нее ярлыком «партии жуликов и воров». Совпадение «болотных» протестов в Москве с бунтом в казахском Жанаозене, как и знаковая московская акция «Оккупай Абай», выявляло сосредоточение внешней режиссуры на дискредитации Таможенного союза, который был публично провозглашен прообразом будущего полюса глобального влияния. Однако результат дискредитационных усилий оказался весьма бледным. Во-первых, сыграла роль рассогласованность американских кланов в предвыборном 2012 году, о чем будет сказано ниже. Но в то же время сказалось и недоверие консервативного большинства населения России к вторжению «культурных трансформаторов» в ценностную систему цивилизации (ЛГБТ-эпатаж, наскоки на православное духовенство, обсценные арт-акции как в музеях и храмах), и усвоение мыслящим большинством опыта «арабской весны», чему способствовало неполное, но существенное аналитическое и пропагандистское перевооружение российских электронных СМИ.
В противоположность России, медиасреда Украины оставалась под контролем интернационализированной олигархии, что дало возможность вовлечь в массовые протестно-саботажные акции именно те уязвимые сообщества, которые были выявлены Беркмановским центром при скрининге русскоязычной блогосферы — автомобилистов и фанатов (но не правоохранителей). Подготовка новой «суррогатной революции» на Украине, начатая в марте 2012 года, застала врасплох российское экспертное сообщество в том числе по той причине, что лишь отдельные мейнстримные эксперты (в частности, Б. Кагарлицкий) осознали, что анонсированная Госдепом в марте 2011 года информационная война в русскоязычной онлайн-среде затрагивает не только саму Россию, но и всю территорию, где русский язык остается доминирующим средством коммуникации.
Таким образом, в период 2009–2012 годов:
а) увлечение российского истеблишмента «инновациями», сводимыми преимущественно к непроизводственным технологиям («индустрии общения»), открыло двери для беспрепятственного внешнего скрининга протестных настроений, их субстратов и поводов для возбуждения масс, особенно молодежных, и поиска местных подрядчиков из числа интеллектуалов, в том числе финансируемых государством;
б) прямые участники подготовки суррогатных революций в странах Ближнего Востока осуществили мониторинг блогосферы, идентифицирующий уязвимые сообщества и соотношение либеральных и консервативных протестных ядер в государствах Русской цивилизации, при содействии местных подрядчиков в научно-педагогической и информационной среде;
в) надзорно-дискредитационные НПО совместно с международными структурами той же специализации, прямо связанными с «фабриками революции» через Transparency International, Soros Foundations и государственный US Institute of Peace, развернули деятельность по составлению досье, предназначенных для трех целей — персонального шантажа, корпоративной дискредитации и массовой трансляции социальной зависти;
г) приоритетными мишенями таких НПО в России были избранные по списку «неугодные» руководители РФ, начиная с В.В. Путина, а также (как и в других странах-мишенях и по принципу, обозначенному рокфеллеровским CGD) государственные и частные добывающие и строительные корпорации;
д) использование корпоративной конкуренции, личных амбиций и обид, с вовлечением «групп влияния» в деловой и массовой правозащитной прессе, а также так называемого корпоративного активизма (политического гринмейла, то есть шантажа и технологий «черного пиара»), оказало прямое и косвенное воздействие на массовое сознание, после чего «существование в Twitter и Facebook» уязвимых групп было мобилизовано для организации первичных (тестовых) протестных кампаний, сопоставимых с кампаниями в арабских странах в 2004–2005 годах;
е) выборочная антикоррупционная кампания, которая, как открыто заявлялось «миссией» Беркмановского центра Гарварда, была предназначена для противопоставления общества власти, усугубила самодискредитацию правящей партии России, подрывая ее общественный потенциал, в том числе эффективность внешнеполитических инициатив; ж) вовлечение выявленных «уязвимых сообществ» оказалось более эффективным в том из обществ Русской цивилизации, где медиа-среда в течение длительного периода сформировалась как «группа влияния» (в терминах Национальной стратегии публичной дипломатии и стратегических коммуникаций США).
Итоги первой фазы «арабской весны» (2011) становятся «лифтом» для новых юных кадров: в состав Рокфеллеровской исследовательской программы кооптируются автор идеи Альянса молодежных движений (AYM), директор Google Ideas Джаред Коэн и учредитель лондонского фонда Quilliam Эд Хуссейн: основные заслуги — совместное «воспитание» ливийских молодежных кадров.
18 ноября 2011 года Ричард Хаас пишет в статье «Переориентация Америки»:
На следующее направление «превентивных действий» указывал и 80-страничный доклад Managing Instability on China’s Periphery, в заглавии которого первое слово может означать и «справляться с чем-либо», и «управлять (манипулировать)».
В первом номере Journal of Democracy за 2012 год Ларри Даймонд предрекал «новую волну демократизации в Восточной Азии». Он включил в перечень перспективных стран-мишеней не только Мьянму, где президент Тен Сен «правильно чувствует глобальное течение», но также Таиланд, Малайзию и Сингапур. При этом в Таиланде он ожидал «прекращения столетнего монархического правления», в Малайзии — закат «надоевшего народу» доминирования Объединенной малайской национальной организации (UMNO), а в Сингапуре — «уход со сцены поколения Ли Куан Ю», установившего режим «автократии и цензуры».
В аналитическом отчете европейского филиала CFR (30.12.2011) в числе тенденций наступавшего 2012 года обозначались, в частности, а) интеграция мейнстримных религиозных партий стран «Магриба («Братьев-мусульман») в легальный политически процесс, б) «реатлантизация Турции», ради осуществления которой в составе CFR была создана рабочая группа во главе с М. Олбрайт и экспомощником президента по национальной безопасности Стивеном Хэдли.
Однако ни «разворота на Дальний Восток», ни воплощения вышеназванных тенденций не произошло: этому помешали и внешние, и внутренние обстоятельства, но, прежде всего, клановый раскол в американском истеблишменте.
В канун президентской кампании 2012 года Республиканская партия мобилизует свой фондовый потенциал усилиями Koch Foundation братьев-нефтяников Эдварда и Чарльза Кох, которые спонсируют как давно существующие (Heritage Fdn, Cato Institute, Institute for Energy Research), так и новые институты (Heartland Institute, Margaret Thatcher Center for Freedom). Помимо этого, на республиканскую сторону переходит часть экс-спонсоров Обамы в связи с налоговыми инициативами Белого дома.
Движение Occupy Wall Street, созданное «ментальным экологистом» Калле Ласном, направлено именно против Кохов. Однако деятельность «оккупантов», открыто поддержанная Институтом Земли Колумбийского университета и CAP, вызывает раздражение силового сообщества, в том числе в составе CNAS. В то же время республиканцы создают новые общественные структуры столь активно, что Белый дом использует административный ресурс, санкционируя волокиту при их регистрации.
Республиканский подъем 2012 года характеризуется следующими особенностями:
а) исторической апелляцией к исторической (антибританской) Чайной партии,
б) открытым идеологическим сопротивлением мальтузианской повестке дня,
в) соединением либертарианства с левыми идеями на уровне общественных структур (We Are Change),
г) выходом изоляционизма в мейнстримную политику, д) частичным избавлением от «наследственных» антироссийских предрассудков.
В то же время на уровне «старых» фондов и институтов, в том числе пропагандистских (CSP) сохранялась приверженность неоконсервативной позиции: идея американского доминирования в мире и защита Израиля (по У. Кристолу), то есть экспансионистские приоритеты, должны быть превыше «бытовых» ценностей.
Митт Ромни оказался компромиссной фигурой между выдвиженцами Кохов и «чистым неоконсерватором» Ньютом Гингричем: он сочетал в себе образец «бытового консерватизма» с произраильской ориентацией. Более того, его контакт с израильским истеблишментом был «универсальнее», чем у Гингрича: гендиректором его компании Bain Capital была Орит Гадиш — дочь израильского генерала и помимо этого, член международного совета Центра Переса за мир (Peres Center for Peace) — транснационального клуба, где представлен как весь спектр сионизма, справа налево, так и «сливки» корпоративных и политических лобби.
Весной 2012 года Ричард Хаас получает предложение от республиканца Митта Ромни: в случае его победы ему прочат пост госсекретаря.
«Трещина» в CFR на фоне смены руководства Госдепа провоцирует раскол в Демпартии. Лесли Гелб на страницах Foreign Policy «протягивает руку» группе, ориентированной на Джона Керри и включающей Джо Байдена, Томаса Пикеринга и Тома Донилона. Кульминацией становится ротация в ЦРУ и в «афганской команде» Белого дома, после чего клановый конфликт окончательно преодолевает партийные границы.
Созданию новой конфигурации «Обама — Керри— Хейгл» способствовали:
а) поддержка со стороны «рокфеллеровских» структур (Ploughshares, Rippon Society, а также US/Middle East Project — дочерней структуры CFR, близкой к Джимми Картеру);
б) поддержка со стороны «иранцев-демократов» (NIAC, PARSA, а также «Сеть 20/20» во главе с феминисткой Патрицией Хантингтон из Rockefeller Foundation (доклад «Сети 20/20» о стратегии американо-иранского сближения презентовал в 2011 году профессор Вали Наср, член CFR и совета попечителей Rockefeller Brothers Fund);
в) геополитическая конъюнктура — победа Соцпартии на выборах во Франции с возвращением кадров, имеющих давние связи в Афганистане и Саудовской Аравии, в том числе на уровне стратегических институтов (Центр политических исследований во главе с Камилем Граном);
г) ротация в ЦРУ в пользу кадров из бывшей команды Джорджа Тенета, ориентированных на косовские и курдские теневые структуры;
д) «собственные» структуры Керри — в особенности National Security Network (NSN), интеллектуального центра, «разрабатывающего прагматичную и прогрессивную политику в области внутренней безопасности… против консервативного уклона». Спонсором NSN много лет был один из крупнейших «бандлеров» (собирателей голосов «пакетами») Демпартии, иранец-эмигрант Хассан Немази, выходец из семьи поставщиков опиума в Китай. После провала проекта «зеленой революции» в Иране (2009) он был уличен в подделке векселей и попал за решетку. Но муж его сестры, британский дипломат Питер Вестмакотт, осенью 2012 года переведен из Парижа в Вашингтон — что лишний раз демонстрировало связь между британским и американским внешнеполитическим планированием.
Фотографию Керри с Вестмакоттом показали на турецких телеэкранах, когда Реджеп Тайип Эрдоган стал искать организаторов манифестаций в парке Гези. Главе турецкого правительства было хорошо известно о связях Керри и Пикеринга как с иранскими «реформаторами», так и с курдскими, греческими, армянскими и албанскими теневиками.
Эрдоган утверждал также, что «воду мутят» в Турции те же силы, что и в Бразилии. Такая общая сила именуется Всемирным социальным форумом (WSF). Так называемое «альтерглобалистское» движение, позиционирующееся «левее левых», а на практике занимающееся «черно-зеленым» саботажем программ развития (особенно добывающего и строительного сектора) числится в списке постоянных грантополучателей Rockefeller Foundation. Еще одним спонсором ранее называли лондонского банкира Джимми Голдсмита, дочь которого состояла в браке с пакистанским «дерадикализатором ислама» Имраном Ханом. Этот плейбой-крикетист официально числился представителем вышеназванного Quilliam Foundation в Исламабаде.
Столь же гневно отреагировала Турция и на кризис в Египте, где военные сместили правительство «Братьев-мусульман» — сразу же после тихого ухода «на пенсию» эмира Катара, и на активность Керри в Палестине, где за пределы мирного процесса вытеснили ХАМАС. Вашингтон «хоронил» тот самый проект «приручения традиционных партий», который его университетские, государственные и частные ИЦ готовили 15 лет.
Действительно, стратегия команды Керри шла полностью вразрез с тенденциями, которые в декабре 2011 года прогнозировал европейский филиал CFR. События развивались с точностью до наоборот. И на эти действия нашлось противодействие.
Сначала новая команда Госдепа споткнулась в Исламабаде: там вернулся к власти экс-премьер Наваз Шариф. Затем — в Бостоне, где внезапный теракт лишил шансов на назначение главой ФБР Лайзу Монако, преемницу Роберта Мюллера (однокурсника Керри): она на тот момент как раз отвечала в Белом доме за контртерроризм. Третий удар последовал прямо из Лондона. Беспрецедентная утечка разведывательных документов, дискредитирующая как АНБ США, так и «гуру» IT-сектора, проникает на страницы Guardian буквально в день встречи Барака Обамы с председателем КНР. Цепь разоблачений дискредитирует Белый дом в ООН, ЕС, ОИС. Патовая ситуация Вашингтона в Сирии, реакция Ирана, нервозность Франции, рассчитывавшей перехватить турецкое влияние на всем Ближнем Востоке…
На какую же неведомую силу натолкнулся «паровоз» Керри? 7 июня, в день публикации первых материалов Сноудена, в Ветфорде близ Лондона открылось заседание Бильдербергского клуба с участием первых лиц Ditchley Foundation, в том числе Джорджа Робертсона и Питера Кэррингтона. А кроме них, там присутствовали влиятельные правые политики из Франции, Германии, Италии, вице-премьер Турции Али Бабаджан и олигарх первой величины Мустафа Кодж. И наконец, несколько представителей Американского института предпринимательства (AEI), близкого к неоконсерваторам. В этом институте читал лекции Брюс Файн — адвокат Эдварда Сноудена, известный в Вашингтоне прежде всего как активный член турецкого лобби.
Члены Палаты лордов Джордж Робертсон и Питер Кэррингтон входят не только в совет управляющих Ditchley Foundation, но и в существующий более 100 лет трансатлантический клуб Pilgrims («Пилигримы»). Его первоначальный состав частично пересекался с «Круглым столом», а присутствующие в нем аристократы представляют интересы нефтегазового сектора. Компания Hakluyt, сотрудник которой Найджел Хейвуд был советником Бо Силая, очень тесно связана с этим клубом. Ранее она была изобличена во внедрении шпионов не куда-нибудь, а в священную рокфеллеровскую корову — «общественную» организацию Greenpeace. Ее агент Манфред Шикленридер, в прошлом осведомитель БНД в рядах «Фракции Красной армии», много лет изображал «правоверного зеленого», выведывая планы Greenpeace и Earth First по дискредитации BP и Shell. Как позже выяснилось, он был заслан в экологистский «стан» членами совета директоров Hakluyt Co. Питером Холмсом и Майком Рейнольдсом.
Помимо этого, в составе Hakluyt — два крупных турецких лоббиста. Это экс-глава генштаба британской армии лорд Гутри, член совета директоров N.M. Rothschilds, а также сэр Киран Прендергаст, президент Англо-Турецкого общества и члена попечительского совета Бейтовского треста (Beit Trust).
Бейтовский трест и Общество пилигримов — сестринские структуры. Сэр Альфред Бейт, первопроходец алмазных месторождений Южной Африки, был партнером Сесила Родса, также входившего в состав Pilgrims, наряду с вышеназванным Альфредом Милнером, сэром Горацио Китченером и с Эдмундом де Ротшильдом, сыном Лайонела Ротшильда, на закате Османской империи получившего контроль над Суэцким каналом.
Нельзя сказать, что в Обществе пилигримов доминировала какая-либо идея, кроме англо-американского мирового господства. В остальном его члены расходились между собой — по отношению к большевикам, итальянским фашистам и германским нацистам, к вопросу Израиля и Палестины, к тактике противостояния СССР и политике в отношении Китая, к войне в Ираке и к «арабской весне» (Генри Киссинджер — скорее негативно, Малькольм Рифкинд — скорее одобрительно). В старшем поколении общества встречались яркие консерваторы — так, лорд Джордж Керзон, личный враг Китченера, был основателем Антисуфражистской ассоциации и последовательно противостоял феминизму в любой форме. В то же время супруга Мортимера Шиффа возглавляла Американское общество по контролю рождаемости — будущее Planned Parenthood, а Эдмунд Ротшильд входил в попечительский совет Фонда дикой природы (Wilderness Foundation), участвуя в его конференциях вместе с Дэвидом Рокфеллером. И наконец, целый ряд членов общества одновременно входят в Богемский клуб и Клуб 1001. Столь же двусмысленно название компании Hakluyt, названной по имени естествоиспытателя и путешественника XVI века Ричарда Хэклуита, который участвовал в освоении Америки (Вирджиния), но кроме того, несколько лет работал консультантом Британской Ост-Индской компании. Многотомник мемуаров и переписки Хэклуита, изданный Сэмюелом Перчесом в 1625 году, имел название «Пилигримы», откуда и пошло название влиятельнейшего в ХХ веке британского клуба. У оппонентов Бо Силая могли возникнуть и другие ассоциации с этим названием: «святым пилигримом» называли Игнатия Лойолу, а к иезуитам в Китае традиционно относятся крайне подозрительно.
Не исключено, что Hakluyt Co. была сосватана Бо Силаю экс-главой МИД Австралии Александром Даунером, сторонником сближения Канберры с Пекином и гонителем «Фалуньгуна». После ухода в отставку Даунера избрали в правление австралийского филиала китайского концерна Huawei и в международный консультативный совет Hakluyt.
Между тем в Вашингтоне разворачивалась борьба за пост руководителя Федеральной резервной системы. Весьма показательно, что один из основных претендентов на пост главы ФРС, фаворит крупных транснациональных банков Ларри Саммерс принадлежал к меньшинству CFR, не разделяющему ключевых позиций мальтузианской догматики. Его появление на сцене, помимо соперничества в финансовых кругах, знаменовало противодействие добывающего сектора т. н. постиндустриальным отраслям, которые объективно не в состоянии разрешить энергетические проблемы США — что не может не признать Обама, судя по ротациям в Департаменте энергетики и ЕРА. Характерно, что эту линию в споре с «климатическим лобби» отстаивал на портале CFR ведущий его экологического раздела Майкл Леви.
На саммите G20 Обама принужден к жертве качества. Очередные доктринальные документы, запрещающие «углеводородный протекционизм», приняты, т. е. поставлена очередная «галочка» по исполнению мальтузианской программы. В то же время неудача попытки «сколотить» коалицию за войну в Сирии, отмена военных действий, приуроченных к знаковой дате 11 сентября, и последующее вынужденное заигрывание Вашингтона с руководствами России и Ирана — признак не только провала попытки сохранения однополярного мироустройства, но и несостоятельности стратегии сдерживания Китая даже в рамках гипотетической G2.
Существенно, что команда «назад» прозвучала из уст Джона Керри после голосования в ЛАГ, где от поддержки военной операции в Сирии отказались не только Ирак и Ливан, но также Алжир, бастион французского влияния в Африке, и Египет, где военный переворот произошел, как подтверждала New York Times, при участии израильской военной разведки. Очевидно, что-то «сломалось» в самой французской столице, притом не на правительственном, а на «подводном» уровне. В Париже 28 августа 2013 года проходил ежегодный Конвент ложи «Великий Восток» Франции, где грандмастером должны были избрать, как рассчитывал Франсуа Олланд, чиновника действующего правительства Аллена Симона — но он проиграл «беспартийному» кандидату Даниэлю Келлеру. Военную авантюру горячо поддержал Бернар-Анри Леви, но резко раскритиковал Александр дель Валль, близкий к главе Совета представителей еврейских организаций Франции президенту Group Edmond de Rothschild Роже Кюкерману. В свою очередь, в Великобритании, где Керри вел переговоры с делегацией Палестины, руководство RIIA поддержало военную операцию, в то время как другие влиятельные ИЦ — IISS, Oxford Research Group (М. Рифкинд) — высказались против. В Израиле противоречия между «партией войны» и «партией мира» раскололи ведущий стратегический ИЦ — Институт исследований национальной безопасности (INSS), при этом на стороне «партии мира» оказались именно ветераны разведки, поддерживавшие контакты с египетскими военными.
В двух упомянутых книгах Патрика Мендиса президент Обама представал в образе Меркурия. Выход в свет очередной книги под названием «Мирная война: как китайская мечта и американское предназначение создают новый тихоокеанский мировой порядок», был приурочен к визиту Си Цзиньпина в США (в наиболее подходящее для индоктринации место, в Калифорнию). Вашингтон, как магический центр нового порядка, изображался там как «сияющий город на горе» — в отличие от Нью-Йорка, якобы хранимый этой аурой от терактов. На деле визит Си Цзиньпина обернулся фиаско по обстоятельствам, которые «всеведущие» масоны не смогли предугадать, а в сентябре-октябре в столице США вооруженные эксцессы случились в самых неприкосновенных местах — в Адмиралтействе и близ Капитолия. И произошло это на фоне позорного для Белого дома повторного за полгода бюджетного «паралича» в Конгрессе, из-за которого президент США был вынужден отменить участие в саммите АТЭС.
Апологетика параполитики, таким образом, попала пальцем в небо, вместе с попыткой наделить мистическими свойствами президента Обаму. Если организационный и пропагандистский (!) провал военной авантюры в Сирии, не поддержанной ни Рокфеллерами, ни Ротшильдами, — лишнее свидетельство разброда в финансовых элитах и одновременно в CFR (о чем свидетельствовал скоропалительный пересмотр политики ФРС и отказ Саммерса от должности), то конфуз Мендиса — самое убедительное доказательство правоты тех авторов, которые рассматривают трансатлантическую параполитику как неоднородную и конфликтную среду. И в то же время — яркий симптом несостоятельности попытки США получить идеологический контроль над Китаем, который перехватывает инициативу в создании «тихоокеанского мирового порядка».
Присутствие руководителя КНР на бишкекском саммите ШОС 2013 года сорвало уже подготовленный сценарий очередной суррогатной революции и в Киргизии. Его же присутствие на Олимпийских играх в Сочи в феврале 2014 года разбило глобальную кампанию дискредитации как России, так и большого спорта, и сгладило эффект удара по русской цивилизации на Украине. В то же время провал сценария форсированной смены власти на Украине, приуроченного именно к Олимпиаде, высветил не только европейское сопротивление политике США, спровоцированное разоблачениями Сноудена, но и очередное обострение противоборства американских кланов, на фоне которого вновь внятно заявили о себе изоляционисты.
В свою очередь, солидарная позиция Римской католической и Русской православной церквей в отношении к суррогатным гражданским конфликтам, на фоне масонского разброда, ярко напомнила миру о мощи авраамических религий, которые глобальный мальтузианский проект рассчитывал раздробить междоусобицами и извратить «дерадикализацией» под видом «борьбы с мракобесием».
Организационная и моральная несостоятельность внешней политики администрации Обамы — проявление по меньшей мере трех системных сдвигов:
а) неостановимой дискредитации догматики «пределов роста» на уровне как научной, так и корпоративной элиты англосферы,
б) острого конфликта в глобальных финансовых и промышленных сообществах на фоне мирового финансового кризиса, вышедшего на уровень параполитики,
в) криминализации англо-американских элитных групп, разрушающей механизмы элитного согласования, с возникновением феномена «свободных тел» и закладкой альтернативного консенсуса левых и правых изоляционистов.
1. Многостороннее исследование системы интеллектуальных центров США как составной части аппарата обеспечения стратегического влияния англосаксонской цивилизации необходимо как для смыслового распознавания навязываемой ею глобальной повестки дня, так и для разработки стратегии цивилизационного сопротивления.
2. Система интеллектуальных центров США на протяжении ХХ века представляла собой
3. Период развития и интенсивного внедрения стратегий цифрового влияния на массовое сознание и на культурные матрицы цивилизаций в системе интеллектуальных центров США характеризовался экспансией мальтузианских идей, с навязыванием унифицированных ценностно-смысловых стереотипов, по своему существу противоположных этической системе авраамических религий.
4. Сопротивление навязываемым стереотипам «новейшего миропорядка» вовлекает не только идеологические, политические и общественные институты стран-мишеней, но и масштабные частные экономические интересы, связанные с добычей и переработкой природных ресурсов, инфраструктурным развитием и торговлей как ресурсами, так и товарами широкого потребления.
5. Форсирование стратегий хаоса в цивилизациях-мишенях, направленное одновременно на предупреждение создания альтернативных США полюсов влияния и на экономическое истощение соперников, на фоне мирового финансового кризиса усугубило тенденцию дробления самих англо-американских элит.
6. Конъюнктура борьбы за политическую власть в США, усугубляя уже возникшее расхождение групповых приоритетов в публичном и теневом планировании внешней политики, дополнительно дискредитирует внешнеполитический аппарат и сдвигает общественное мнение в сторону изоляционизма. В этой остановке внешнеполитические авантюры не восстанавливают доверие к президентской и правительственной власти, а приводят к противоположному (энтропическому) эффекту.
7. Эрозия и фрагментация системы внешнеполитического влияния США, отражающаяся в идеологическом разброде, структурной дезорганизации и пропагандистской несостоятельности, сигнализирует о приближающейся смене глобальной парадигмы и, соответственно, о востребованности альтернатив, выдвигаемых интеллектуальными сообществами цивилизаций, перестающих быть мишенями и становящихся полноправными игроками в мировой системе. Для России, предъявившей на фоне сирийского кризиса лета 2013 года цивилизационную сохранность и моральное превосходство над западной цивилизацией, этот период перелома открывает исключительные возможности, но их реализация в контексте строительства самостоятельного полюса влияния требует преодоления внутренних проблем, от идеологии до социально-экономической политики, — что, в свою очередь, предполагает ускоренное развитие собственной интегрированной системы интеллектуального обеспечения внешней и внутренней политики.
AYM — Alliance of Youth Movements
CCD — Council for a Community of Democracies
CFP — Center for Security Policy
CFR — Council on Foreign Relations CGD — Center for Global Development
CSIS — Center for Strategic and International Studies
DNC — Democratic National Committee
EPA — Environmental Protection Agency
ICG — International Crisis Group
IISS — International Institute of Strategic Sciences (Лондон)
INSS — Institute for National Security Studies (Тель-Авив)
IRI — International Republican Institute
LANL — Los Alamos National Laboratories
LLNL — Lawrence Livermore National Laboratories
NIAC — National Iranian-American Council
NED — National Endowment for Democracy
OSI — Open Society Institute
PARC — Palo Alto Research Center
RIIA — Royal Institute of International Affairs
USIP — United States Institute of Peace
АДЛ — Антидиффамационная лига
АНБ — Агентство национальной безопасности США
БНД — Федеральная разведывательная служба Германии (Bundesnachrichtendienst)
ИЦ — интеллектуальный центр
ОИК — Ост-Индская компания
ОИС — Организация Исламского сотрудничества
ФРС — Федеральная резервная система США
Авторы: Константин Черемных, Маринэ Восканян, Андрей Кобяков.
Отрицание целесообразности запретов, существующих в законодательстве, религии или общественной морали, особенно в отношении употребления наркотиков.
Связанное с отделением, выходом из состава единого государства.
От
Селебритиз (
Реципрокный (
Глубинная экология — ветвь экологической философии, в которой человечество рассматривается как часть окружающей среды, причем человеческая и нечеловеческая жизни обладают одинаковой ценностью. По утверждению А. Несса, «ни один биологический вид не имеет большего права на жизнь и развитие, чем любой другой вид».
Автор: Константин Черемных.
http://www.freemasonry.bcy.ca/anti-masonry/washington_dc/washington_dc.html