С человеком обычно знакомишься только однажды, но с Эдуардом Успенским я знакомился много-много раз. Такой уж он оказался человек. Таким остается и поныне.

Я давно хотел познакомиться с той страной, в которой жил пока неведомый мне Успенский. Я много слышал о Советском Союзе, но побывать за границей тогда мне еще ни разу не довелось. Но именно в это время и произошло мое знакомство номер один, хотя об этом я пока еще и сам не догадывался.

В то время я уже немало прочитал о соседней стране и поэтому имел кое-какое представление о том, что такое Советский Союз: граничащее с Финляндией громадное государство, в котором установлена жесткая дисциплина и подавляющая своих граждан политическая система, радикально отличающаяся от нашей. Власть там принадлежала народу, как утверждала идеология, но несмотря на это, он все равно жил без каких-либо свобод. Так что народ порабощал сам себя, и явно успешно, судя по тому, что я слышал.

С другой стороны, что касается литературы, искусства и музыки, то мне было известно, что где-то в глубинах тоталитарного государства все еще можно было отыскать старую Россию. Это было интересно. Но как его обнаружить, этот мир, казавшийся уже ушедшим и утраченным? Я читал Чехова в переводах и не переставал восхищаться им и как писателем, и как человеком. Отсюда и возник интерес к ушедшей России, который с годами еще больше усилился.

Мне очень хотелось познакомиться с русскими, ведь они продолжали жить теперь уже в Советском Союзе. Люди меняются всегда гораздо медленнее, чем системы. По сути, люди не могут сильно меняться, как бы ими ни манипулировали. Это только снаружи кажется, что они изменились, по крайней мере в том случае, если они пытаются это продемонстрировать.

Я много чего прочел, но, как и прежде, обладал о России только книжным знанием. Я понял, что в соседнюю страну нужно в конце концов ехать самому, потому что знал еще и то, что люди в то время не имели возможности выехать оттуда за границу, если они не были партийными, не были агентами или шпионами КГБ и партийного руководства. Чтобы встретиться с обычными, простыми людьми, увидеть обыкновенный народ и те условия, в которых он живет, для начала надо было элементарно попасть в страну: получить визу и въехать туда, если выгорит разрешение.

К этому меня подталкивали в начале 1970-х годов, помимо Чехова, еще и многие другие обстоятельства, в том числе и политическая обстановка в Финляндии. Наши крайне радикальные коммунисты усвоили идеологические принципы СССР и транслировали волю этой страны всем прочим. Власть Кекконена была велика, но в конце 70-х она заметно ослабла, чтобы в 1981 году почти по-брежневски окончиться. И когда стало очевидно, что отношения Кекконена с Советским Союзом уже давно перестали быть интересны финнам, правые подняли голову и стали открыто восхищаться Америкой, этой «самой лучшей и самой свободной страной в мире», как, впрочем, восхищаются и сейчас. «Страны лучше, чем Советский Союз, не бывает», — раздавалось с еще большим напором с другой стороны.

Из книг я узнал об обеих супердержавах что-то совершенно новое. Государственные изгибы внешней политики американцев как раньше, так и сейчас очень прозрачны, их желание заполучить доступ ко всем мировым природным ресурсам слишком явно, равно как и их стремление стать ведущей ядерной державой и вообще бесспорным мировым правителем.

Последствия Вьетнамской войны были уже для всех очевидными: чем больше США бомбили и убивали, тем активнее вьетнамский народ сопротивлялся своему врагу, тем сильнее были антивоенные настроения среди самих американцев. СССР в свою очередь отвечал на любую капиталистическую угрозу очень жестко, но все эти выступления подавались нам по инициативе серьезных товарищей как проявление миролюбивой политики восточного соседа; коммунизм превратил бы весь мир в счастливую страну Эльдорадо, к обладанию которой Америка стремилась самыми презренными средствами.

Кто же из них двоих был прав? А вот и никто, это уже начало становиться очевидным. Правда о США уже тогда была разными способами обнародована, а соответствующую правду об СССР можно было, видимо, узнать только лишь через непосредственное знакомство со страной. Это не казалось чем-то чересчур сложным. От Хельсинки до Ленинграда на поезде не дольше, чем, к примеру, до Ювяскюля.

Так я наконец-то решил отправиться в соседнюю страну. А после этого все уже стало другим.

Чудо — это то слово, которое я продолжаю применять к этой стране. ЧУДО. Эти чудеса и этих чудесных людей я встречаю уже больше тридцати пяти лет, в течение которых я ездил и езжу сначала в Советский Союз, а потом в Россию. Моя первая поездка к восточному соседу была организована радиожурналистами, а смешанную и деятельную команду путешественников сколотил накануне Пасхи, насколько я помню, Эско Сеппянен. Я попал в ее состав благодаря работавшей тогда на радио Эве Полттила, моей подруге юности, которая обладала талантом оповещения: оставалось еще несколько свободных мест, которые можно было продать в том числе и на сторону. Так в компании оказались и мы: я и моя первая жена.

Мы все набились в вагон и поехали. Дорога привела нас в Москву, затем в Армению и Грузию. В Россию тогда в основном ездили на поезде. Ведь у нас тогда была одинаковая ширина железнодорожной колеи, которая досталась финнам со времен Российской империи.

Какая страна ждала нас впереди? За границей все казалось совершенно другим, начиная с пограничного поста. Уже само пересечение границы с СССР было событием, маленьким первым потрясением перед более крупными последующими. Приближалась Пасха, хотя признаков весны пока еще было не видно. Когда поезд остановился на следующей после границы станции Лужайка, как раз и начали происходить всякие события.

Я не помню, чего именно я ожидал, но помню, что кругом ощущалась какая-то странная угроза. Вы оказались в мире, в котором можно существовать и нужно вести себя в соответствии с нашими собственными правилами, — гласит скрытое сообщение, висящее в воздухе. Однако сами правила никак не проговариваются, все только на уровне чувств. В подсознание сразу закрадывается чувство осторожности и предчувствие страха. В вагон вошла армия вооруженных плюшевых медвежат сурового вида: молодые люди в полушубках, с винтовками за спиной и застывшим выражением лица. Многие из военнообязанных были командированы за тысячи километров от дома, который находился, если судить по их лицам, далеко на востоке или юге огромной страны. Для них мы были представителями противника в холодной войне, несмотря на то, что мы прибыли через дружественную границу.

Медвежатам была выдана инструкция, которой они придерживались, как солдаты. Неулыбчивые рядовые неспешно прогуливались туда-сюда и обследовали купе, тамбур и туалет. Опустили дополнительные сиденья, в вагоне обнаружились какие-то скрытые места, о наличии которых я даже не подозревал. С тех пор, путешествуя на поезде из года в год, я знаю, что панель на потолке купе снимается, если открутить шесть винтиков (или восемь?). Панель откручивается, пустое пространство под ней тщательно изучается, а затем все медленно привинчивается обратно. Я никогда не видел, чтобы там что-то обнаруживали, но для досматривающих уже одной возможности спрятать что-либо в этой ячейке было достаточно. В большой полости, которая вдруг совершенно неожиданно обнаружилась под сиденьями, не оказалось ни одного человека, на которого, видимо, как раз и охотились юные медвежата.

Людей тоже обыскивали. Все делали молча, будто при военном положении, в тишине, которая нарушалась лишь каким-нибудь медвежьим рычащим вопросом, заданным на смеси финского и русского. Сталинская тирания породила в свое время в людях точно такой же страх, который начинал нагнетаться всей процедурой обыска.

Но тогда страх был обоснован: достаточно было только подозрения, чтобы оказаться виновным. В период сталинских репрессий 1930-х годов число погибших и пропавших без вести превысило 20 миллионов человек. Я читал, вернее, практически проглотил, превосходную книгу Роберта Конквеста «Большой террор». Она напомнила лишний раз о том, что нас никогда не отправляли ни в какие исправительные лагеря, мы были всего лишь богатыми туристами, которых везли на поезде в Москву, откуда затем отправляли самолетом дальше на Кавказ.

Таким образом, я пытался внушить себе самому, что для страха нет никаких оснований. Но, если быть честным, он все равно был. Деньги и все остальное согласно инструкции были внесены в декларацию, сейчас происходила лишь проверка на соответствие одного другому, прежде чем количество марок (цифрами и прописью…) было обведено шариковой ручкой во избежание исправлений и скреплено в декларации штемпелем, чтобы итоговую сумму уже невозможно было изменить. Досмотрели бумажник, пересчитали деньги. Сумма должна была соответствовать реальному количеству денег до единого пенни, как при въезде, так и при выезде.

Ничто в багаже не обладало неприкосновенностью. Все сувениры, подарки и книги с интересом пересматривались, все перерывалось вплоть до нижнего белья. Интимные предметы и личные вещи разворачивались перед всеми обитателями купе. Искали запрещенные книги. Каждую книгу долго перелистывали, особенно те, которые были на русском языке. Недоверие было очень сильным. Фрукты (апельсины, яблоки и все остальные подозрительные) сразу отнимали. Их изымала сотрудница, одетая в гигиеническую спецодежду. Чтобы потом съесть? Паспорта были собраны, их вернули нам лишь после продолжительной проверки. Каждый должен был выглядеть точно как в паспорте, впрочем как и сейчас, в данную минуту. Всех нас признали соответствующими документам, после чего все суровые медведи превратились вдруг в милых плюшевых медвежат, строгие солдаты резко стали моложе своих лет, обернувшись мальчишками, играющими в войнушку. Они выстроились в цепочку и затем удалились, чтобы затаиться в своей теплой каморке. А мы остались в вагоне под заботливой, но всеобъемлющей опекой предлагающих чай с печеньем проводниц и проводников в фуражках.

Горячая вода поддерживалась благодаря горящему в самоваре углю в купе проводника. Запах угольного жара я помню до сих пор. А еще при первом движении поезда звон ложки о стекло стакана в подстаканнике, в котором дымился крепкий, почти черный чай.

Еще минуту мы сидели молча, но затем, как только поезд начал свой сначала медленный, неуверенный и погрохатывающий, а затем ускоряющийся и целенаправленный ход, по вагону разнесся оживленный говор. Мы ехали сквозь пустынные карельские леса, мимо брошенных и сгоревших домов — все еще видимых печальных следов войны, поваленных как попало деревьев в глухих лесах, через темные сырые низины, в одно мгновение проносящиеся быстрые лесные ручьи, мимо Выборга, который был виден из окна. На стене одного огромного бункера я успел заметить надпись на финском языке «Elovena». Ничего другого на финском написано не было. Город теперь назывался Выборг, а не Виипури. Выборг — давний перевод со шведского, точно такой же, как Гельсингфорс.

Поезд остановился. После долгого ожидания и необходимого контроля нам позволили выйти на платформу и на вокзал. Этого хотелось всем. Путь пролегал к выборгской «Березке». Это был магазин, название которого означало «Маленькая береза». Почему? Ну, почему-то. Те, кто раньше бывали в Советском Союзе, рекламировали провиант, который можно было купить в «Березке» за валюту. Дешевую и необходимую еду (в том числе шоколад) для нашего долгого путешествия в Москву.

В начале 1970-х годов поезд в Выборге стоял долго. Паровозы меняли не спеша, наверное, их тоже тщательно проверяли. Наконец, те же самые вагоны продолжили путь, но теперь их тянул советский паровоз со звездой во лбу. Так делается и сейчас, с тем лишь исключением, что несколько быстрее, чем раньше: таможенные формальности теперь не такие строгие, и паровоз меняется практически на ходу. Потом, через некоторое время, появился «Аллегро» — быстрый как сон.

Поезд — превосходное средство передвижения, если едешь в Россию. Ты сидишь в своем купе, тихо-спокойно, а все те, которые что-то ищут, приходят к тебе, останавливаются в дверях, рассказывают, что им нужно, мы как-то решаем вопрос. В поезде нет очередей на регистрацию, как в аэропорту, не звенят никакие датчики при просвечивании, не приходится стоять в носках полураздетым, расставив ноги, как это нынче принято. Мир перевернулся с ног на голову: сейчас весь багаж в аэропорту перерывается при досмотре точно так же, как раньше в московском поезде, потому что в бутылке из-под шампуня может оказаться бомба («спасибо» террористам). Теперь в поезде даже самый малообеспеченный пассажир может хотя бы на минуту почувствовать себя представителем бизнес-класса.

Но с этой идиллией, видимо, придется попрощаться, потому что в 2007 году в поезде Москва — Питер прогремел взрыв. Об этом красочно рассказывали в том числе и в финских новостях. Теперь нигде не безопасно. Но, тем не менее, поездам я доверяю больше, чем самолетам.

Хотя бы только потому, что из Шереметьево в Москву из-за вечных и постоянно увеличивающихся пробок попасть за разумное время просто невозможно, по крайней мере до тех пор, пока туда не проведут метро.

Времени в поезде хватало на все, впрочем, как и сейчас. В привокзальном ресторане в Выборге можно было даже успеть поесть на скорую руку, если только набраться для этого смелости. Чуть позже это удалось, когда ко всему немного попривыкли и слегка подучили язык. Местная солянка оказалась буквально фантастической, тем более что по пути можно было еще мимоходом взглянуть на старый финский город в русском окружении. Невероятная, почти пугающая и бросающаяся в глаза пестрота этого сочетания, а также слегка деревенская и, на первый взгляд, даже немного дикая атмосфера провинциального и приграничного города задавали особый тон в предвкушении всего того, что ждало нас впереди — в Москве, на ее окраинах и, в особенности, там, где уже не Москва.

На дверях выборгской «Березки» висела тогда, то есть в 1972 году, отпечатанная вывеска, которой я долго удивлялся. В ней на финском языке нам сообщалось следующее: «Чеки здесь не принимаются» (в финском языке слова со значением «чеки» и «чехи» пишутся одинаково — tshekit). «Странная дискриминация, может, это отголоски Пражской весны, событий 1968 года?» Эта моя первая мысль — свидетельство того, что ничто не казалось мне невозможным. Правда, разбор русского текста по слогам обнаружил несколько иной смысл этого послания. Чеки не принимались всего лишь в качестве средства оплаты, купить водку, шоколад, матрешек, парфюмерию и цветастые платки можно было в этих магазинах только за наличную валюту.

Финляндская марка в то время была самой настоящей валютой. В этом заключалось первое сообщение о равноправии прибывшему в СССР туристу. Но в отношении денег равноправия как раз таки и не было. Рублей в стране хватало всем, но на них ничего нельзя было купить в «Березке», единственном месте, где продавались все самые дефицитные товары — магнитофоны и телевизоры. Простой русский не мог попасть в «Березку», просто даже чтобы посмотреть на эти товары.

… Свою заветную бутылку получил каждый желающий, вся наша очередь. Пробки были извлечены, и все принялись за дело. Так началось путешествие, во время которого я принял решение вернуться в эту страну вновь и выучить ее язык. После Грузии и Армении я понял, что на свете есть еще масса других языков, алфавитов и орфографий. Все для меня было новым. СССР был случайным соединением самых разных народов, национальностей, государств. За его пределами это увидеть было невозможно, не говоря уже о том, чтобы понять.

Иногда попадались такие народы, о культуре которых я не имел ни малейшего представления. Из первого путешествия таким местом оказалась Армения. Горы, странный язык, черноглазые и большеголовые люди. Вино, коньяк — национальная гордость. Еще помню, как мы, размахивая плавками, отправились к озеру Севан, только потом заметив, что оно покрыто толстым слоем льда, потому что было высокогорным. Спустя годы я все-таки как-то летом попал на это озеро в купальный сезон, но тут же вылетел из воды как ошпаренный. Было такое чувство, что я сиганул в дважды охлажденную прорубь для пыток, при том что на берегу было самое что ни на есть лето с жарким солнцем. Разреженный горный воздух всегда несет в себе космический холод.

Пасха в Армении всегда означала некий карнавал, во всяком случае в то время или именно для нас. Верующий ранне-христианский народ десятками тысяч собирается в Эчмиадзине (сейчас это Вагаршапат) в окрестностях самой священной церкви. Наши финские коммунисты не верили своим глазам, ведь религия казалась им древним пережитком. Что же это было за суеверие? Особенно ужасались этому и округляли глаза преданные коммунистическим идеям представители крайне левых. Этих дикарей православным следовало реально стыдиться. Благородную идею они втаптывали в грязь.

Религия, гораздо более старшая, — Армянская церковь, представлявшая свое собственное направление в раннем христианстве, — с ними совершенно не считалась. Так же потом происходило и в других местах, где мы оказывались. Пасхальные религиозные традиции в Армении, по крайней мере, на взгляд туриста, казались ошеломляюще первобытными.

Двух тысяч лет как не бывало в мгновение ока. Убивали баранов, перерезали им горло, кровь била фонтаном, бараны блеяли и хрипели, пальцы обмакивали в свежую кровь и маленьким детям на лбу рисовали кровавые кресты. Дети, полураздетые, носились во всем этом хаосе, петухи и куры орали, настигнутые точно такой же смертью, что и бараны. Сотни костров горели, свежее мясо жарили прямо на огне, нанизав на вертел. Почему-то Воскресение надо праздновать с полным желудком.

Главная церковь, когда мы туда пришли, была полным-полна народу. А когда мы вышли наружу, выяснилось, что зад каждой из наших женщин был полностью покрыт синяками от щипков правоверных мужчин-прихожан, которые таким образом поздравили представительниц западного мира с праздником. Кажется, именно здесь, где женщины в брюках привлекали всеобщее внимание и были объектом определенных шуток, один весьма пожилой, улыбчивый, весь покрытый морщинами мужчина приложил длинные волосы одной из наших спутниц к своей верхней губе, изображая усы. И это все только для того, чтобы продемонстрировать, что они думают о женских брюках.

Неужели это тоже был Советский Союз, атеистическая страна равноправия? Да, тоже, как и многое-многое другое.

Русский язык стал своего рода пиджином, объединявшим в империи все народы и национальности. Так что я тоже решил начать его учить, чтобы понять в этой стране хоть что-то. Кроме того, я смог бы прочесть такие книги, которые вряд ли когда-то будут переведены.

Я со всей печальной очевидностью понял, что без языка я буду полностью зависеть только от того, что видят мои глаза, от чужих рассказов, предрассудков и спорадических переводов. В этой поездке вторым руководителем и переводчиком была у нас Риита Сухонен из компании «Ломаматка». Впоследствии Ритуля дала мне несколько уроков русского языка и помогала на первых порах в общении с Эдуардом Успенским. Долгая учеба в Москве выработала в Ритуле, кроме ироничности и чувства юмора, важнейшие навыки выживания в этой стране: понятие относительности, терпение и упорство.

Успенский уже появился в моей жизни, правда, пока что только в виде имени, фамилии и текста.

После этой поездки, в которой я принял решение учить русский язык, я самозабвенно принялся претворять это решение в жизнь. Мотивов для этого было теперь предостаточно. Я хотел понимать, о чем вокруг меня говорят, и хотел научиться понимать печатное слово. Но больше всего мне хотелось начать читать Чехова на его родном языке; я считал, что Чехов — непревзойденный и самый интересный русский писатель-классик XIX века, сопоставимый по масштабу ну разве что с Гоголем.

Учил язык я в основном сам. Методика заключалась в постоянном повторении. Я помню, что все свое свободное время я тратил на прослушивание пластинок, где русские эмигранты читали что-то по-русски так, как будто этот язык был для них иностранный. Но никаких других вариантов у меня просто не было. Поскольку у меня был тогда не самый простой период в жизни, я только что развелся с первой женой, в новом доме я часто по ночам не мог уснуть. Во время бессонницы я надевал громадные наушники и без конца слушал эти пластинки. Комнатенка, в которой я жил, сначала была в местечке Кауниайнен, а потом я переехал на Лауттасаари, на второй этаж таунхауса. Одно окно выходило во внутренний двор, а второе — на лес и садовые участки.

Зимой на втором этаже было довольно тихо. Жизнь как будто замирала. Поэтому глагол «гулять» с пластинки мне особенно врезался в память.

Он означает: «ходить», «прогуливаться», «слоняться праздно без дела», «отмечать», то есть «праздновать». Для последнего в качестве соответствия современный финский язык предлагает слово «пьянствовать». А вот «отмечать» предполагает весьма умеренное и приятное возлияние. Глагол «гулять» в моей жизни постепенно пережил все свои возможные значения, но сейчас все это уже в прошлом. Праздники отпразднованы, развод состоялся, сын живет в другом месте, далеко от меня. Все это надо было пережить, винить в случившемся оставалось только себя. И только тогда я понял, что старался как-то убежать от всего этого. И именно поэтому я начал учить русский язык. В помещении Общества финской литературы на улице Халлитускату я вызубрил алфавит. Там под руководством Райи Рюмин собирался вдохновенный кружок русского языка. Я думал, что стоит мне только выучить алфавит, как дело тут же пойдет… Поэтому я никак не ожидал, что учение будет мне даваться несколько тяжелее, чем я надеялся. Где-то на уровне подсознания у меня было ощущение, что все мои усилия не напрасны. Хотя бы уже потому, что я буду думать о чем-то другом.

Начальный уровень моего русского языка привел меня благодаря моей работе в издательстве «Отава» на ту книжную ярмарку, которую я никогда не забуду, и тот единственный слет скаутов, который проводится каждую осень в Москве. Был Франкфурт, холодная, убийственная индустрия, где деньгам и приносящим их книгам поклоняются, как богам. А вот Москва, напротив, оказалась тем местом, где живут настоящие любители книг, и это при том, что в СССР книжный рынок представлял собой невероятную мешанину: беллетристический сюжет романов зачастую оказывался на службе у пропаганды, прославляя советские этические, моральные и экономические принципы жизни. После прочтения первых глав уже было понятно, о чем вся книга.

Не поэтому ли русские так любили тогда настоящую литературу? Пожалуй, что так. Кое-что об этой стране и ее людях постепенно я начал понимать. Однажды я работал на ВДНХ, где мне была определена роль постоянного представителя издательства «Отава», то есть что-то типа мебели.

Там я узнал, что такое издательский протокол.

В нем не было ничего сложного, потому что в меню всегда присутствовало одно и то же блюдо (как и в большинстве ресторанов страны). Советские издатели делали вид, что что-то покупали, хотя на самом деле не покупали совершенно ничего, если, конечно, это не были речи Кекконена. Мы, в свою очередь, делали вид, что что-то покупаем. Все это напоминало какой-то невообразимый фарс, строгий ритуал, о котором не говорилось вслух, но который все соблюдали, будто постоянно водили один и тот же хоровод. И когда советские издатели уже всерьез пытались нам продавать свою продукцию (хоть я стараюсь здесь максимально непредвзято использовать это нынешнее ужасное и затасканное слово «продукция», каждую свою книжку наши товарищи сопровождали еще более замечательным определением — макулатура), им было вполне достаточно нашей подписи на так называемом предварительном договоре, который всего лишь имитировал официальный документ.

И все были довольны: они как бы заключили сделку, а мы как бы вроде и не обязаны ничего покупать. Этот спектакль был частью политических отношений между нашими странами, одной из составляющих нашей дружбы. И этого было достаточно. В действительности же книги покупались и переводились совсем не так: это делалось только после того, как они были прочитаны дома. Так было, например, с рассказами Шукшина или Казакова. Тем не менее, подписание предварительных договоров было для наших партнеров необычайно важно, потому что именно эти данные делали статистику. Поскольку эти договоры нас ни к чему не обязывали, мы с легкостью их подмахивали своими подписями, когда это было нужно. Для нашего отдела гораздо важнее было, чтобы в холодильнике, стоявшем в нашем павильоне на ВДНХ, всегда была водка «Финляндия», которой можно было бы угостить покупателей и продавцов. Так распорядилось наше издательское начальство.

Это финское упрямство удивляло меня тогда и продолжает удивлять сейчас. Мне было совершенно непонятно, зачем нужно потчевать гостей плохой неочищенной водкой именно в Москве, в столице самой лучшей и самой мягкой водки в мире? Но все эти разумные доводы не помогали, поскольку приказ был спущен свыше.

И мы вынуждены были ему следовать. А что еще может сделать подданный, когда ему приказывает князь? В итоге он тоже льет себе в стакан с едва сдерживаемой усмешкой. После того как тост уже был сказан и бокал поднят, на лица русских я зачастую просто даже не решался поднять глаза. Даже самые заядлые любители горячительного оставляли что-то на дне рюмки. А потом за углом в буфете, после небольшой очереди, сразу добавляли себе кое-чего поприличней. Надо сказать, что томление в очереди того стоило.

Мы, прохлаждавшиеся за стойкой павильона, составляли весьма маловажную часть нашей делегации. Единственный, кого встречали как господина, был Хейкки А. Рээнпяя: на аэродроме его ждал черный представительский автомобиль. Никаких визовых формальностей (не говоря уже о таможне) он не проходил, хотя, конечно, виза у него была, так же, как и у президента Финляндии. Обратно нашего ХАРа провожали аналогичным образом: на автомобиле прямо к трапу — после охоты на медведей и кабанов. В награду за такой прием «Отава» опубликовала собрание брежневских речей. Господи Боже, какая же это была макулатура! На этом фоне Кекконен был просто прирожденным писателем и на пару с Паасикиви самым лучшим из наших президентов.

Но жизнь тогда была такова, а с точки зрения разделения людей на привилегированных и обычных она остается таковой и сейчас. Народ сторонился, пропуская мчащиеся мимо вереницы лимузинов, и набивался в «Икарусы», если повезет, а если нет — в теряющие запчасти круглозадые «Татры», тряска в которых вызывала похмелье даже у трезвых пассажиров. Иностранной делегации, помимо стояния у своего стенда, необходимо было выполнять и некоторые другие обязанности. Где-то всегда нас ожидали какие-нибудь скучающие представители издательств, директора детских садов, библиотек или типографий, которые были согласны принять нас у себя. Естественно, у обеих сторон это отнимало примерно добрых два часа.

В 1974 году с нами поехала редактор детского отдела издательства «Отава» Марья Кемппинен. Помнится, тогда был какой-то год детской литературы, и для знакомства было выбрано крупнейшее в мире детское издательство «Детская литература». Значит, нам всем туда, раз не удалось вовремя сбежать. Прием был на высшем уровне, директор издательства, мадам Пешеходова, напоминала бывшую аристократку, которая общалась с гостями на манер знатной госпожи. Ее окружал десяток женщин, самые старшие из которых находились в непосредственной близости от директора, а самые младшие — заметно поодаль. Мадам произнесла краткую речь, затем говорил руководитель какого-то отдела, а мадам курила папиросу, вставленную в желтый мундштук, и равнодушно на нас взирала. Она знала, кто есть кто и кто чем занят. Директор всегда директор, даже в Стране Советов.

— Вопросы есть? — спросила мадам, не ожидая никакой реакции с нашей стороны.

Однако я все-таки напрягся, сформулировал вопрос и очень медленно, с неуклюжей интонацией, по-русски изрек:

— Какая сейчас самая лучшая русская книга для детей?

Мадам подняла на меня взгляд из-за своего мундштука. Я вопреки своим привычкам вынужденно сидел в первом ряду, не имея возможности сбежать.

— Вы действительно хотите это знать? — задала она следующий вопрос, глядя мне в глаза.

— Да, хочу, — весело отозвался я, потому что мне это действительно было интересно. На начальном этапе изучения русской грамматики основной массив потребляемой мной литературы составляли именно детские книжки, потому что на большее меня пока что не хватало. Они оказались еще более назидательными и тенденциозными, чем я ожидал.

Мадам что-то проговорила и хлопнула в ладоши. Две девочки выбежали из зала. Когда они вернулись, у одной из них в руках была тоненькая книжица, которую она протянула мадам Пешеходовой.

Мадам кинула на нее быстрый взгляд, проговорила что-то, чего я не успел разобрать, и передала мне книгу.

Я принялся ее листать. Иллюстрации показались мне вполне симпатичными, обложка тоже, наконец добрался до автора и названия книги: Эдуард Успенский «Дядя Федор, пес и кот».

Что значило слово «дядя»: папин или мамин брат или какой-нибудь посторонний дядька? С псом было понятно: пес — это собака. Кот — это кот.

— А можно взять эту книгу? — поинтересовался я.

— Нет, это у нас единственный экземпляр, — ответила мадам.

Не знаю, что на меня нашло, наверное, утреннее пиво и то, что было выпито чуть позже для облегчения предстоящих дневных страданий, но, видимо, я разбушевался. Я бросился перед мадам на колени, прижал книгу к груди, как жертвенный дар, и взмолился:

— Можно?..

Моя покорная мольба проняла ее:

— Забирайте, — милостиво ответила она.

Так я заполучил эту книгу. Мы еще некоторое время поговорили о том о сем, и на этом наша встреча закончилась. Мадам пропала, мы вышли из издательства и окунулись в суету проспекта. Затем сели в наш автобус и поехали на выставку, прошли шумной толпой мимо павильонов всевозможных мастей к нашему стенду. Русское название этого мероприятия было причудливой смесью своих и заимствованных слов: книжная ярмарка. Ярмарка — чистое немецкое заимствование (Jahrmarkt), а книга — старинное собственно русское слово.

Люди толпились в воротах и у самого входа, но, похоже, мало кто проходил внутрь. Так как на ярмарке была выставлена западная литература, попасть туда можно было только по официальным пропускам. Даже простое созерцание вражеских томов могло перевернуть систему ценностей советских граждан. Иностранные языки им не преподавались, лишь члены партии, их дети и ряд приближенных получали доступ к этому счастью. Простые люди языки учили сами и, надо сказать, выучивали. Русские были к этому способны. Но больше всего они были привычны к ожиданию: заядлым книголюбам ничего не оставалось, как только ждать и надеяться, что сердце охранника когда-нибудь дрогнет. Это была своеобразная квотированная демократия, а еще было и банальное взяточничество: если о цене удавалось договориться, охранник говорил «налево» и пропускал внутрь.

Я помню одного человека, который несколько часов сидел возле нашего стенда и изучал книгу по рыболовству на финском языке. Языка он не знал, но пытался запомнить все способы вязания узлов и для этого многократно повторял руками каждую фазу завязывания, как будто дирижировал невидимым оркестром.

Вечером, после обязательного посещения бара в «Национале», появления вызвавших удивление проституток, я принялся в своем номере за чтение подаренной книги. Комната была немного неуклюжая, но уютная, со сквозняком, с улицы доносился шум машин, горела лампа, в углу шуршали тараканы, а утром первое, что я увидел, открыв глаза, были громадные усы, шевелящиеся у меня на носу. Это был не сон.

Но до утра пока еще было далеко. А сейчас была ночь, в стакане чуть-чуть водки, немного лимонада, так что я сидел и читал. Книга У сиенского оказалась чем-то совершенно иным, совсем не тем, к чему я уже успел привыкнуть. Она была веселой, забавной от начала до конца Меня поразили ее свежесть, юмор, да практически — все. Книга была очень русской, но одновременно и универсальной. Многих слов я не знал, но словарь мне очень в этом помог. Так я и заснул, с удивительным ощущением, что сама судьба подарила мне книгу, которая наконец-то принесла радость.

На следующий день я поделился своим открытием с Марьей Кемппинен, и вот так детская книга Успенского попала в протокол крупнейшей финляндско-российской встречи издателей. Договор подписали, улыбками и комплиментами обменялись, руки пожали. Но на этот раз предварительный договор не отправился прямиком в мусорную корзину, а получил несколько иное продолжение.

Московская книжная ярмарка закончилась, и поезд мчал нас домой. Вернувшись в издательство «Отава» и к своим архивным делам, я сразу показал книгу Успенского своему молодому помощнику Мартти Анхава и сказал, что, на мой взгляд, она весьма хороша. Мартти был продвинут в русском языке гораздо дальше меня, поэтому он взял почитать эту книгу, но с видом, который красноречиво говорил: «Ну, что этому олуху снова взбрело в голову?..»

Однако уже на следующий день Мартти вбежал ко мне в кабинет совсем с другим видом — радостно возбужденным. Книга ему, как оказалось, очень понравилась, и он спросил, нельзя ли ее перевести. Я не знал, что ему ответить. Так одна неожиданность породила другую, поскольку перевод впоследствии стал великолепной классической интерпретацией классической книги.

Уже в начале перед нами встала проблема перевода названия. Мне втемяшилась в голову идея, что главного героя должны звать Дядя Вяйно, потому что имя Федор казалось каким-то чересчур странным в ряду привычных финских имен, но тут Мартти, необычайно взволнованный, предложил вместо полного имени Федор использовать его уменьшительно-ласкательный вариант Федя. Эта компромиссная находка была просто гениальной.

На финском языке книга «Дядя Федор, пес и кот» вышла в 1975 году и сразу же вызвала большой интерес, о чем говорил не только быстро разошедшийся тираж. Она понравилась, точнее, ее полюбили дети и взрослые, правые и левые, одним словом, хорошей литературы жаждали читатели всех возрастов и убеждений.

Я был несколько удивлен, но при этом очень рад. Я узнал, что у Успенского были и другие детские книги, пользовавшиеся популярностью в СССР. Среди них была книга «Крокодил Гена и его друзья», самым трогательным и любимым персонажем которой был Чебурашка, по-фински названный Муксис. Через год после «Дяди Федора» Мартти перевел и ее.

Книги Успенского мы смогли заполучить и в Финляндии, во многом благодаря отделу русской литературы «Магазина академической книги», который неплохо в то время обеспечивался. Но с самим автором мы не встречались, ни адреса, ни даже номера телефона у нас не было.

Все связи поддерживались исключительно через Союз писателей или ВААП — Всесоюзное агентство по авторским правам. Последнее располагалось в роскошном здании и имело сотни «работников» (без кавычек и не скажешь). Основной задачей этого монстра было составлять договоры и решать финансовые вопросы, выдавая затем авторам причитающиеся им заграничные гонорары. ВААП, естественно, на этом зарабатывал и сам. Нередко вознаграждение самому себе доходило до 95 % от авторского гонорара (как в случае с Успенским), остальное шло автору. Если доходило.

Эта финансовая сторона стала мне (и самому Успенскому) понятна намного позже. Как и многое-многое другое. В том числе и то, почему я никогда не мог застать Успенского, когда оказывался в Москве. Поскольку все контакты по-прежнему шли через чиновников, результаты были соответствующими. Жаждущему встречи обычно как-то отвечали, всегда по-разному, так как что-то ответить они все-таки были обязаны. Но в целом Союз писателей был неким специальным стражем: Успенский то был болен, то в командировке, то сам не хотел встречаться, то не успевал на встречу и даже не успевал подойти к телефону. Ну что ж, писатели есть писатели, конечно, я об этом знал. И вопрошающему, то есть мне, конечно же, неминуемо приходилось отправляться к себе на родину, и всегда это происходило раньше, чем Успенский возвращался домой из своих бесконечных командировок.

Приближалась осень 1976 года.

В политическом смысле я не сочувствую левым, не поддерживаю коммунистов, не отношусь к правым, не говоря уже о центристах. Зеленых тогда еще как партии не существовало, а свой собственный зеленый этап жизни я уже пережил. «Голодная планета» Георга Боргстрема была уже вдоль и поперек перечитана вместе с другими подобными книгами, и помимо этого я даже успел прочитать несколько проповедей о надвигающейся мировой катастрофе. О социал-демократах я размышлял немного в сталинском духе, предполагавшем их ежедневное истребление. Так что вот такая смесь правых идей, облаченных в левые одежды, роилась у меня в то время в голове. Мне казалось, что я скорее левых взглядов, так как обо всем размышляю свободно и ни к какой группе себя не причисляю. Я полагал, что мир, основывающийся на принципах справедливости и равноправия, должен быть единственной возможной моделью мира и с точки зрения людей, и с точки зрения использования природных ресурсов.

Правда, от Советского Союза помощи в решении этих проблем ждать не приходилось. Наоборот. Я уже в определенной степени знал, каким образом наш сосед применяет на практике свою идеологию. Природа истреблялась без всякого сожаления и с катастрофическими последствиями: уничтожено Аральское море, нефтяные катастрофы на десятки лет отравили землю в Сибири. Перепахивание степей, поднявшее в воздух тонкий плодородный слой почвы и безвозвратно превратившее огромные территории в пустыни, — все это еще в памяти. Публично об этом в Финляндии не говорили. Знали также и о том, что никакой реальной свободы в стране не было. Человеческая жизнь, особенно в 1930-е годы, ничего не стоила, как не стоила и позднее, особенно если почитать приговоры диссидентам, упрятанным в тюрьмы и психушки. Раз не веришь в коммунизм, значит, ты сумасшедший. Но, с другой стороны, только сумасшедший и мог верить в коммунизм. На поприще уничтожения своих граждан особенно прославился Сталин благодаря своим ударным методам. Кроме «Великого террора» я прочел еще несколько серьезных исследований по этому вопросу. На западе все больше стали печатать так называемый советский самиздат. Для меня тогда очень значимым был Солженицын, чей «Раковый корпус» я считал гениальным произведением.

Постепенно я стал понимать о Стране Советов нечто большее, тем более что за четыре года я успел там побывать уже несколько раз. Язык мой постепенно улучшался, а визуальный голод усиливался: хотелось видеть все больше и больше. Россия постепенно приоткрывалась, та Россия, которая существует и по сей день. И именно ту Россию, Россию обыкновенных людей, я по-настоящему полюбил. Она значила для меня чрезвычайно много. На самом деле даже больше, чем я мог себе представить тогда.

Как определить это чувство привязанности? Откуда оно возникает? Тут, наверное, все просто: это идет от людей. Каждый встреченный мной русский обладал какой-то определенной философией выживания, был настоящим философом поневоле и мудрецом, наученным жизнью. Поэтому практически любой мог размышлять о жизни, ее предназначении и смысле гораздо свободнее и ученее, чем все наши высокообразованные специалисты. Обыкновенный дворник в перерывах между маханиями метлой читал книгу, дежурная по этажу звонко декламировала Пушкина, целый класс, не робея, отвечал на вопросы, а тот, кого можно было принять за пьяницу или даже за алкоголика, имел четко выстроенное и великолепно вербально выражаемое представление о мире, и о коммунизме в том числе.

Чем больше я пытался говорить по-русски, тем реже мне стали попадаться коммунисты. Лить соглядатаи, высшее начальство да служба безопасности оставались тем, чем они были, да и то только благодаря привилегиям в виде льгот и зарплат. В подпитии иногда и они признавались в своем недоверии к власти и плакались на судьбу: их и за людей-то не считали. Практически все, кто был предан коммунистическим идеям, бесследно канули в сталинских репрессиях. Если такой и находился, казалось, он живет в каком-то своем псевдомире, как наркоман.

Будни были самыми что ни на есть настоящими. Ничто не может сравниться с русской чайной и суповой культурой, с борщом и солянкой в столовой. Особенно когда рядом с супом на отдельной тарелочке лежит черный хлеб, жгучая горчица и соль в солонке. В качестве сопутствующего блюда к чаю вполне могла быть подана водка, особенно если ее не слишком явно разбавили водой из-под крана…

Иногда все-таки так делали, и тогда желудочно-кишечное расстройство оказывалось весьма привычным сувениром, привезенным домой. Расстройство, к счастью, всегда проходило, если у тебя хватало сил пить чай и спокойно ждать. И тогда уже просто прогулки по Москве было вполне достаточно для поднятия настроения. От людей и наблюдения за ними я не уставал. Людей в Москве тоже хватало.

Все, что я тут написал, — это всего лишь длинное вступление к рассказу о том, как меня пригласили стать членом делегации детских литераторов общества «СССР — Финляндия», в состав которой входило целых два человека, и как я с большой радостью согласился. Поездка была намечена на конец ноября 1976 года. Ответственным лицом был назначен генеральный секретарь общества — Кристина Порккала, всю практическую работу выполняла Пулму Маннинен. С ней у меня сохранились добрые отношения по сей день.

Другим членом делегации должна была стать Камилла Миквич. Лично ее я не знал, но ее иллюстрации и книги о Ясоне я видел и читал.

Моя персона, очевидно, была выбрана потому, что как раз тогда я опубликовал подряд три истории о Дядюшке Ау (1973–1975) и получил за это первое в своей жизни признание как писатель.

Первым пунктом назначения нашей делегации, естественно, была Москва. Однако нам была предоставлена возможность выбрать еще одну республику для визита. В качестве пожелания, ни на минуту не задумываясь, я написал: Армения. А затем последовал вопрос о том, что бы мы хотели посмотреть в Москве. На это я ответил: Эдуарда Успенского. Других желаний у меня тогда не было.

В поезде выяснилось, что у Камиллы было точно такое же пожелание в отношении Успенского, потому что она тоже читала «Дядю Федора». Так что когда мы приехали в Москву и официальные встречающие принялись о нас заботиться, мы смогли вновь вернуться к этому вопросу.

Сопровождающим нашей маленькой группки была назначена заведующая отделом скандинавской литературы Союза писателей Валентина Морозова, которая говорила по-шведски.

В качестве переводчика нам выдали Славу Носова, который сносно объяснялся по-фински.

Он же был до нас переводчиком у писательской делегации, состоявшей из двух столпов финской литературы — Вейо Мери и Алпо Руут. Вейо ту свою поездку описал очень забавно. Когда страна уже была вся увидена, благодарственные речи делегированных произнесены, а сама делегация прибыла в Москву, Слава, наконец, спросил у Алпо, почему он все время говорит «жутко хорошо», «жутко приятно», «жутко красиво». «Жутко», — послышался в ответ грубоватый голос Алпо. Тогда он еще был в силах, этот гордый знаменосец литераторов левой группы «Кийла» (Клин). Алпо с удивлением спросил:

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, почему по-вашему все жутко? — отважился повторить Слава свой вопрос.

— А как же ты, бедный, все это перевел? — ужаснулся в свою очередь Алпо.

На это Слава, смягчившись, сказал:

— Ну, я переводил не совсем так, как вы говорили. Я говорил, что дом красивый, но только ужасный.

Благодаря Славе мы столкнулись со множеством самых удивительных вещей, в том числе с мелкими проблемами большой страны. Слава был всегда очень опрятно одет, но в первый вечер, когда мы уже сидели в ресторане гостиницы, с ним случилась неприятность: его весьма поношенные брюки разошлись сзади прямо по шву, а других брюк у него попросту не было. Слава все твердил, что ему нужно съездить к бабушке, потому что только она сможет их зашить так, что их можно будет снова надеть. «Бабушка, бабушка», — повторял Слава почти со слезами на глазах. Бабушка жила далеко, сначала нужно было ехать на метро, а потом еще на автобусе на окраину Москвы. Наконец, с нашего позволения, он все-таки туда отправился. Вероятно, у него было какое-то распоряжение относительно нас, как будто за нами все время надо было приглядывать.

Мы не знали, как распорядиться неожиданно предоставившейся свободой, поэтому просто еще немного посидели, а потом пошли спать в ожидании следующего дня.

С наступлением утра Слава вновь был на посту и в полном порядке. Брюки тоже были в порядке, бабушка и вправду оказалась волшебницей.

А затем началась работа делегации. Были встречи, и почти все они были очень-очень официальными. Спектакль Театра кукол Образцова был по-настоящему веселый и мастерски сделанный. Помню расстроенное лицо мальчугана, маме которого не удалось купить билет на спектакль. Все билеты были проданы! Я бы с удовольствием отдал свой, но и у нас не было билетов, нам выделили только приставные стулья.

Вспоминается наш визит в библиотеку, где нам зачитали статистику: оказывается, в Москве на одного читателя приходилось 29 взятых книг в год. Кто их брал? Вопрос остался без ответа. Когда затем во время поездки по стране в библиотеках я видел только молодых девушек, я предположил, что это как раз и есть среднестатистический читатель. Неожиданно библиотекарь, женщина, которая меня обслуживала, едва заметно улыбнулась и сказала: «Женщины — это сила, на которой держится общество». И тогда это было правдой, особенно если учесть, что потом стало с СССР. Пожалуй, это так и сейчас.

Красивые речи о дружбе и сотрудничестве лились потоком, при этом во фразы не вкладывалось ни малейшего серьезного смысла, произносились кучерявые тосты, поднимались бокалы и вслед за этим тут же опустошались. Наша делегация для принимающей стороны была совершенно не важна, только лишняя головная боль, от которой можно избавиться, только выполнив программу пребывания.

Камилла впала в абсолютный немой ступор перед необходимостью соблюдения всех этих формальностей этикета, поэтому она поспешила предоставить слово мне, а сама ограничилась только вежливой улыбкой. Она извинилась и добавила, что ничего с собой не может поделать. Ну, вот такая. Она не любила говорить лишнего, особенно когда приходилось выступать на людях.

Я ее понимал, поскольку по сути своей был точно таким же. Но раз уж ты ввязался в игру, ее надо было доиграть до конца, как любила повторять моя мама. Но потом я уже тоже изнемогал, когда нас привезли в другой детский театр, имени которого я не запомнил, а в антракте нас опять ожидала встреча с руководством заведения — официальные речи, официальная дружба и все такое, чего было уже более чем достаточно.

Я с минуту смотрел на этих чистых молодых людей в костюмах и вдруг понял, что сосуд уже переполнен. Усталость взяла верх. Я неопределенным жестом указал как бы в сторону туалета и тут же направился туда без всякого на то позволения, оставив Камиллу в кругу всех этих господ. Я почти бегом достиг колоннады и там спрятался, затем прислонился к одной из мраморных колонн и, наконец-то, перевел дух.

Сразу стало легче. Люди меня не переставали поражать, это самая главная достопримечательность столицы. Маленькие дети, девочки с бантами на голове, мальчики в синих костюмах и при галстуках, разновозрастная кучка людей с искристой радостью в глазах и, конечно же, взрослые, мамки и бабки в лучших нарядах, с нежным щебетом порхающие над своими отпрысками. Воздух наполнен добродушием, которое вряд ли когда-то будет облечено в слова. Я знал, что я в полной безопасности среди этих людей, в своем мире, где я могу быть самим собой. По какой-то неведомой причине я вдруг ощутил, что я — часть этого народа. Подобное чувство нередко посещало меня в России и после этого случая: я был в этой стране как дома, если, конечно, не задумываться о притаившихся опасностях. Я, очевидно, относился к той половине населения, которая, если верить результатам генетических исследований, пришла вместе с нашими финскими праотцами на нашу нынешнюю родину именно с территории России. Но сейчас не было совершенно никакой необходимости куда-то идти. И вот, когда я достаточно отдышался и насладился созерцанием людей и своим состоянием, я отправился обратно, как раз к началу второго действия нашего спектакля.

Камилле хотя бы раз, но все-таки пришлось пуститься в говорильные формальности, отчего она была зла на меня как черт. А я, злодей, только стою и улыбаюсь. Это было единственное предательство во время нашей поездки, именно так она назвала это в порыве гнева, потому что я снова взял слово, и это стало основой нашего так называемого равноправного товарищества, которое впоследствии между нами установилось.

С Успенским мы тогда не увиделись даже мельком. Морозова обещала разобраться с этим, когда мы вернемся в Москву из Армении. Вроде как Успенский был где-то в деревне, и никто не знал, когда он вернется.

Мы снова выразили горячее желание встретиться с ним, потому что нам не терпелось познакомиться с автором «Дяди Федора». Морозова пообещала сделать для этого все возможное. Она осталась в Москве, а нас на микроавтобусе «Латвия» повезли в аэропорт. Славе была поручена забота о нас. По его лицу было видно, что подобная ответственность его не сильно вдохновляет.

Армения, Армения, Армения. Там все было по-другому. Уже в Ереванском аэропорту в качестве сопровождающего нам вручили полную противоположность Морозовой — молодого, полагающего себя обученным хорошим манерам, самовлюбленного коммунистического болвана в элегантно сидящем костюме, который умел выражаться на каком-то невнятном английском и никогда не слушал, с чем к нему обращаются. Я не говорю о том, чтобы он бросался выполнять все наши пожелания, ну если только за исключением пары случаев. Этот карьерист вызвал во мне тоску по Валентине. Он как будто заранее знал, чем мы хотели заняться, с какими людьми встретиться, какие природные красоты осмотреть. Но, однажды уже бывавший в Армении, я тоже это знал. Камилла мне полностью доверилась, по крайней мере в этом вопросе. У нее, по правде сказать, просто не было никаких вариантов.

Странным образом я уже любил Россию, а вместе с ней и Армению, бедную, маленькую, сильную духом, богатую и немного дикую страну, где традиции первых христиан соседствуют с явлениями, которые были порождены турецким геноцидом. В начале XX века два миллиона армян были в течение двух дней отправлены в мир иной. Сейчас эта цифра пересмотрена и сокращена примерно до миллиона, а срок уничтожения немного увеличен, потому что люди умирали от голода и жажды в пути во время великого изгнания, если верить документам, которые я держал в руках.

Турция до сих пор все отрицает, однако представителям страны, имеющей намерение войти в состав Евросоюза, стоило бы посетить Армению хотя бы с небольшой экскурсией. Армения помнит.

Посетили Эчмиадзинский монастырь, я уже вторично, потому что я так захотел, а нашему юному сопровождающему ничего не оставалось, как согласиться. «Зачем вам понадобилось ехать по местам отправления религиозного культа?» — пытался он торговаться. «Из-за архитектуры», — настаивал я. В СССР все церкви относились к памятникам архитектуры, что служило веским оправданием для их существования.

Статус религиозного центра там сохранился по-прежнему, правда, ни кровавых жертвоприношений, ни людских толп нигде не наблюдалось. В центральном соборе было достаточно места, чтобы спокойно походить, и было на что взглянуть. Еще мы смогли добраться до горного монастыря, в котором я увидел странные деревья. К каждой ветке на них были привязаны тысячи полосочек из ткани. Это была одежда паломников, разорванная на тряпицы. Зачем это делалось? «Чтобы надеяться на что-то», — вымученно ответил наш сопровождающий. Значит, он знал причину всего этого! А может быть, среди этих тысяч был обрывок и его носового платка? Я снял с шеи фиолетовый платок и оторвал от его края небольшую полоску, привязал ее к ветке и пожелал себе здоровья. Я его получил, но распределилось оно не совсем равномерно. Увы, даже армянское дерево не в состоянии дать всего, тем более иностранцам, да к тому же еще и неверующим.

Перед воротами монастыря горел костер. Рядом с ним сидел старик. В одной руке у него был полый стебель тростника, а в другой — что-то похожее на гвоздь, только что нагретый на огне. Им он проделал в тростнике дырочки, и получилась дудочка. Я ее купил. Звук ее был похож на звучание армянского языка: хриплый и тоскливый. У меня она и сейчас лежит на втором этаже на полке. Хотя с той поры прошло уже больше тридцати лет, я и сейчас, когда нюхаю ее, все еще ощущаю тот же самый чудный запах жженого дерева.

Озеро Севан тоже надо было снова увидеть, но на этот раз я даже не пытался устроить заплыв. Вода была очень низкая, слишком много спустили воды из-за потребности в энергии. Повсюду были проблемы, о которых не принято было говорить. Это был СССР, и этим все сказано. Да мы и не спрашивали, хотя навидались всякого, мы только смотрели и запоминали.

Хватило еще времени даже на ночную прогулку по Еревану. Из колонок поющего фонтана доносился Жильбер Беко с его вечной «Натали» по-французски, но ведь это была еще и песня о любви к России. Было еще армянское радио, этакий комбинат по производству антикоммунистических анекдотов. Кстати, еще о французах: Шарль Азнавур (Шахнур Вахинак Азнавурян) — один из великих сыновей Армении. А еще на горизонте виднелась окутанная облаком гора Арарат с двумя вершинами — символ Армении, расположенный на территории Турции. Профиль этой горы в хорошую погоду виден отовсюду, этот же силуэт нам всем знаком по этикетке на бутылках армянского коньяка — для армян это ирония судьбы.

Вечером у нас была встреча с одним художником, который разговаривал ворчливым басом и показывал нам свои чудесные работы ранней юности и ничем не примечательные современные. Он меня заново перекрестил: с тех пор Ханну превратился в Ованеса, армянского Иоанна. После нескольких бокалов мы решили, что Финляндия поможет Армении вернуть Арарат, а Армения поможет Финляндии вернуть Печеньгу. Я хотел этого, в первую очередь, из-за выхода к Северному Ледовитому океану и из-за Эрно Паасилинна. Ну, вздрогнем! Наш юный соглядатай успел еще в прошлый раз обругать нашу культуру пития: и это тот, кто тянул из своего кубка, не сказав ни единого тоста! Наверняка он алкоголик. А я поднял не один кубок: один я предложил за щепотку соли, другой поднял за лаваш, третий — за лук, четвертый — за космос, а пятый — за великую гору. Он вроде бы и понимал мои намеки и не понимал. Мне было все равно. Но в любом случае нам пора было возвращаться в Москву.

В Москве нас ждала Валентина Морозова. «Сейчас мы, наконец, встретимся с Успенским», — сказала она. В Доме дружбы была организована встреча с советскими детскими писателями, на которую пригласили и его. Мы исполнились энтузиазма, хотя было понятно, что мероприятие будет официальным. Тем не менее именно с этого момента ситуация могла перемениться.

В Доме дружбы мы увидели длинный стол с белой скатертью, на которой красовались чайные чашки и фужеры. Нам представили всевозможных писателей по именам: одним из них была Агния Барто, в то время бесспорная царица в мире детской литературы, другим — Сергей Михалков, политрук и писатель по государственной милости и своему волеизъявлению. Других имен я не запомнил. Помню только, что имени Успенского среди них не было.

Михалков был одним из недоброжелателей Успенского, это входило в его должностные обязанности. Руководство Союзом писателей в скромном титуле секретаря означало то, что писатель был политически полностью подчинен советской идеологии. Такие люди были нетерпимы к новым дарованиям и не могли позволить разделить с ними славу и книжный рынок. И это несмотря на то, что книги Михалкова, выходившие миллионными тиражами, благодаря которым он завоевал свое положение, были неизменно другого качества, чем у Успенского.

Ничего этого в то время я, конечно же, не знал.

«А где Успенский?» — спрашивал я. Люди лишь разводили руками. Я сказал о своем разочаровании Валентине, Камилла тоже, правда, на шведском — своем родном языке, который был у нее несравнимо лучше, чем мой школьный уровень, что подействовало на Валентину вернее.

Когда мероприятие закончилась, а у нас оставался всего только один день в запасе, Валентина весьма заметно помрачнела, увидев наши безрадостные лица. В итоге ей ничего не оставалось, как пообещать, что она сделает все возможное, чтобы устроить встречу с Успенским.

Благословенное Общество «СССР — Финляндия»! Без его авторитета так ничего бы и не получилось.

Нашу делегацию оберегали в этой стране так, как не хранят даже силы небесные.

Когда мы приехали в гостиницу, Валентина ушла куда-то позвонить, а когда вернулась, сказала, что вечером мы поедем к Успенскому. Я смотрел на нее с сомнением. Но надо было верить. Мы вскарабкались на наш этаж и принялись ждать, что же будет дальше.

Наступил вечер, и мы опять спустились в холл. Мы жили в одной из сталинских высоток — гостинице «Украина». Прямо перед ней стоял памятник народному украинскому писателю Тарасу Шевченко. Он стоит, заложив руки за спину и склонив голову, как будто просит милостыню, чем-то напоминая памятник Эйно Лейно на Эспланаде. Вместо Валентины в холле мы увидели Славу, а потом микроавтобус, в который сели и поехали. Автобус долго кружил по улицам, прежде чем мы приехали на место. Адрес звучал для меня поэтически, как сказка: улица Усиевича, 8. Усиевич, как выяснилось впоследствии, оказался советским героем-космонавтом[1]. На улице его имени стоял довольно новый высотный дом, перед подъездом которого нас уже ожидали двое молодцов.

Мы пожали друг другу руки. Один был одет в деловой костюм и очень серьезен. Неужели это Успенский? Мы что-то пробормотали, переводчик перевел, но Славины слова потерялись в подъезде, потому что там было гулкое эхо, разговор застопорился, и мы прошли в лифт, который, вяло полязгивая, понес нас куда-то вверх.

Когда мы, наконец, выбрались из кабины на самом верхнем этаже, нас ожидал сюрприз. Мы проследовали мимо квартирных дверей и вышли в еще одну дверь, которая вела не в коридор, а на узенький открытый балкончик. От падения нас отделяли только низенькие перила.

 Архитектору нужно было придумать какой-нибудь проход в квартиру-ателье. Очевидно, эта задача была поставлена уже во время строительства, и вот как он ее решил — просто по-альпинистски! Балкон оказался единственным путем, который вел к цели. Давайте, люди, идите! Чисто русское решение. У меня закружилась голова, я не знал, что делать. Я пытался смотреть под ноги и тихонько идти вперед. На другом конце балкона открылась еще одна дверь, которая вела уже куда-то внутрь. Потом мы оказались перед закрытой дверью, которую надо было открыть ключом, затем еще одну. Или мне это все кажется? Наконец мы оказались в теплой прихожей с тремя пуфиками, похожими на кожаные, перед нами были только закрытые двери. Одна из них, по правую руку, открылась, и мы вдруг попали как будто в другой мир, который не предвещали ни суровое здание, ни мрачный коридор.

Все повторялось. Поскольку помещение было общим, ничьим, никому не было до него никакого дела. Но так бывает, что за дверями, после самых ужасных и страшных коридоров, совершенно внезапно оказываешься в удивительнейших и роскошнейших квартирах. На этот раз спасение ждало нас в мастерской писателя, которую Успенскому каким-то чудом удалось заполучить в кооперативном доме художников.

Неужели это могло быть правдой, и я вместо музея оказался в квартире самого что ни на есть живого русского писателя? Обшариваю глазами стены. Вокруг прекрасные картины, иконы, всевозможный удивительный хлам, раскиданный по квартире, от сабель и мечей до кованых ключей. Рабочий стол с пишущей машинкой старого образца. Стопками повсюду книги, книги, книги. Книжный хлам — замечательное выражение Юрия Трифонова для бумажных и книжных стопок, создающих домашний уют. Я повернулся к Успенскому и поспешил выразить свое восхищение: «Так вот, значит, с каким комфортом живут советские писатели?»

Переводчик перевел. Успенский благосклонно улыбнулся. Но когда я попытался перевести разговор на его книгу, рассказать о том, как мне нравится Дядя Федор, мужчина сказал:

— Нет, нет — это не тот Успенский. — И указал в другую сторону.

Там мелькал и одновременно разговаривал невысокий и шустрый, как волчок, человечек, который, казалось, ни секунды не может находиться на одном месте.

Я подошел к нему и представился. Он остановился, взглянул на меня, выслушал и начал говорить, говорить, говорить.

Так я наконец познакомился с Эдуардом Успенским. Как оказалось, до этого я беседовал с его братом Юрием. Третьим человеком в квартире был друг Успенского, художник, имя которого я от счастья позабыл.

Я начал говорить по-русски, медленно и неуклюже, а Успенский тарахтел, как мопед на последней передаче. Что-то я выхватывал, но скорей делал вид, что что-то понимаю. Слава пытался что-то переводить, а Валентина что-то услышать. Для начала меня быстро оглядели тем взглядом, который Успенский бросал туда-сюда, но только не на меня, а куда-то мимо и на Камиллу. Затем он принял как будто какую-то позу и только слушал, улыбался и смеялся всем своим существом. И вдруг он посмотрел мне в глаза. Вот тут я все понял. Вот он, да, именно это и есть настоящий Дядя Федор. А еще Кот, Пес и Трактор Митя — все в одном лице.

Юный Эдик был хрупким мальчиком небольшого роста с вьющимися волосами, лезшими в глаза и вообще куда угодно. Большие руки двигались еще быстрее, чем он говорил, и теребили волосы. Но из-под бровей блистали такие глаза, которые, достигая своей цели, со всей очевидностью давали понять, что у их обладателя еще предостаточно душевного огня. Я узнал, что он выучился на инженера и даже работал по специальности, но затем переквалифицировался в писатели. И это неудивительно, потому что слова из него сыпались, как из рога изобилия. Хорошо, что меня там вообще не завалило.

Как-то так получилось, что в разговоре очень скоро мы оба вдруг ощутили, будто знаем друг друга сто лет, хотя обойтись без помощи переводчика пока не получалось.

Эдуард все время говорил много, на московский манер перескакивая с одного на другое, использовал такие метафоры и выражения, которых мои самые толстые словари еще мне не открыли. Сколько бы я ни просил его говорить помедленнее, все было напрасно. Он внимал моей мольбе, но только на минуту, после которой снова включалась четвертая передача.

— Как тебе удается понимать меня, когда даже мои московские друзья этого не могут? — с удивлением спросил он меня однажды.

— Интуитивно, — ответил я.

Так было поначалу. Срабатывала какая-то странная интуиция, мы продолжали беседу и в промежутках между тостами, потому что их все равно нужно было по традиции произносить, да и Валентина все еще была с нами. «Ах, Морозова, Морозова!» — сказал бы я сейчас, но тогда ее роль политрука не казалась мне сильно приятной. Я начинаю думать о ней сразу же, как только вспоминаю о комнате Успенского. У меня встает перед глазами озабоченного вида маленькая женщина, образованная, раньше времени постаревшая; ее сутулая спина в коричневом пиджаке, все время грустные большие, иногда даже как будто немного злые глаза, окруженные густым слоем макияжа. Но и это не могло скрыть того, что было у нее внутри, того, о чем говорил ее взгляд, полный разочарования. Валентина знала, что ее не любят из-за вверенной ей функции соглядатая. Но ведь кто-то же должен был выполнять эту роль шпиона, и для шпионки Валентины, судя по всему, это было источником средств к существованию.

Мне неведомо, что она написала потом об этой нашей встрече, но, наверняка, этот рапорт сохранился где-то в тайных архивах КГБ, если, конечно, при новой власти их не рассекретили. Хотя вряд ли. Очень многие имели какие-то отношения с КГБ, слишком многие из нынешних власть имущих, будучи членами КПСС, сами занимались секретными махинациями, поэтому подобное обнародование вряд ли пошло бы им на пользу. Открытие архивов Штази и обнародование данных в Германии и других странах произвели такой эффект, что наверняка Россия приняла это к сведению и, усвоив урок, уничтожила все, что могла.

Но мы об этом не думали, нам наконец-то было хорошо, мы были полны предвкушения настоящей жизни: Москвы и всего русского. Камилла сидела на диване и слушала, пила и ела, отдыхала душой и телом. Глаза из-под круглых очков излучали радость, ежик коротких поседевших волос на макушке — будто языком лизнула корова Мурка, описанная Успенским в «Дяде Федоре», — казалось, отрос. Камилла с жадностью поглощала все, что видела вокруг, потому что ничего подобного прежде она не переживала. Успенский был прямо перед нею, самый что ни на есть живой и настоящий. Так что Камилла просто наслаждалась.

Кабинет был весьма своеобразным и рассказывал о человеке намного лучше, чем самая подробная автобиография. Я все еще помню его во всех подробностях. Вид за окном с мерцающими московскими огнями очаровывал. Я периодически бросал взгляд в сторону окна, когда успевал, потому что практически непрерывно разговаривал с Успенским, пытаясь поведать ему о судьбе и успехе его книги в Финляндии. Я рассказал ему, что много раз пытался встретиться с ним через ВААП и Союз писателей. Он слушал и скептически посмеивался. Он ничего не знал и слышал сейчас об этом впервые. Ему никто никогда ниоткуда не звонил. Разговор об этом всплыл только сейчас, когда Морозова рассказала, что ему было велено приехать в Дом дружбы. Но в этот рассадник интриг и лжи он бы не пошел, тем более при Михалкове. Так и вышло: Успенский, конечно же, отказался от этого визита, сказав однако, что готов принять гостей у себя в кабинете, если с ним действительно так уж хотят встретиться. На этом второй разговор с Морозовой завершился, а именно на обещании, что на таких условиях он согласен на встречу. То, что мы все-таки приехали, оказалось для него почти чудом.

Само собой, мне об этом тоже ничего не было известно. Речь Успенского была чересчур витиеватой, и моя голова способна была воспринять за раз лишь небольшую часть новой информации и лексики. Тут снова был необходим переводчик, но и он не всегда спасал положение.

Кроме того, периодически рядом возникала Валентина и вслушивалась в наш разговор. Но казалось, Успенскому было все равно. Иногда звонил телефон, Успенский поднимал трубку и говорил с кем-то еще более разгоряченно, чем со мной, затем разговор заканчивался, и он вновь возвращался к нашей беседе, ровно с того места, на котором остановился. Во всяком случае, мне так казалось…

Временами, когда Успенский разговаривал по телефону или когда Камилла его о чем-нибудь спрашивала, а переводчик переводил что мог, я отвлекался, забывался и начинал блуждать глазами по белым оштукатуренным стенам комнаты. Так я мог немного сосредоточиться на своих мыслях и поудивляться тому, где я и что со мной происходит. Его брат предложил нам поесть, нажарил котлет, нарезал огурцов и помидоров, поверх которых бросил нарубленную зелень, открыл пакетик маринованного чеснока, проверил, достаточно ли черного хлеба, есть ли белый, разлил по стаканам воду, вино и водку. Мы всего попробовали, всем насладились. И больше уже никуда не нужно было спешить.

Вечер закончился, когда его закончила Валентина. Еда была съедена, напитки выпиты, но мы договорились, что устроим совместный прощальный ужин в каком-нибудь ресторане. На том мы уже готовы были проститься. Но без подарков все-таки не обошлось. Щедрый Успенский начал раздачу. Мне достались его детские книжки и чесночная водка, а Камилле — цветы и огромный старинный амбарный ключ.

— Откуда вы знаете, что я собираю такие ключи? — с расширенными от удивления глазами воскликнула Камилла, предположив в Успенском ясновидящего. В ответ он только загадочно улыбнулся, изображая из себя провидца.

— Ну, откуда-откуда, — вспоминал через много лет Успенский. — Она же ведь в тот вечер ни на что другое с таким восхищением не смотрела, как только на этот ключ.

На следующий день нам предстоял очередной официальный визит и выступление в школе. Успенский обещал присоединиться и, к нашей большой радости, смог это сделать. Его присутствие избавило двух финнов, то есть нас, от очередной непосильной обязанности выступать.

А Успенский чувствовал себя в школе как рыба в воде. Он все время что-то говорил, сновал туда-сюда, увлекая за собой всех слушателей, особенно детей. Он смешил их, дразнил учителей, заставляя их тоже смеяться. Всех, кроме одной дамы (директора?), смотревшей на него злыми глазами. Всегда были и есть такие люди, которые считают, что юмор и веселье мешают порядку и дисциплине. Почему-то на ум приходят самые серьезные из серьезнейших финских писателей, которым тем не менее юмор был совсем не чужд: Майю Лассила, Вейо Мери, Вейкко Хуовинен и Эрно Паасилинна. На долю юмориста довольно часто выпадает народная любовь, потому что его едкая сатира выводит на свет правду жизни. Народ писателя любит, а правители сажают в тюрьму. Так было раньше. Сейчас, правда, этот жанр несколько поистрепался и, приправленный некоторым количеством крови, изменился в угоду меркантильным интересам.

Успенский проговорил почти целый час, так что на нашу долю осталось сказать всего лишь несколько слов.

Поскольку Успенский рассказывал что-то смешное, нам тоже надо было срочно что-то придумать. Я вспомнил тогда только одну-единственную шутку, хотя сейчас мог бы добавить и еще что-нибудь. Я поведал детям эту единственную историю, начав с вопроса:

— Как слон вскарабкивается на дерево?

Воцарилось удивленное молчание, благодаря которому я смог продолжить:

— Он встает на росток дерева и ждет, пока оно вырастет.

Затем я продолжил:

— А как слон слезает с дерева?

Снова тишина.

— Он залезает на листок и ждет осени… А почему осенью опасно гулять в лесу?

В зале опять тихо.

— Потому что вам на голову может угодить падающий с дерева слон.

В Финляндии подобную шутку дети бы выслушали с вежливым вниманием. Шутка была обыкновенная и давным-давно знакомая. Но в России, когда я добрался до финала, реакция была совсем другой. Когда слоновий спуск с дерева был разъяснен и все посмеялись, один мальчик в первом ряду задумчиво посмотрел на потолок. Наверное, он представил себе, как может выглядеть слон, медленно спускающийся с вершины дерева на желтеющем листке.

Так что моя история имела такое странное завершение. Но большего и не требовалось. Камилла отблагодарила меня красивыми словами, и можно было считать, что наш совместный вклад в мероприятие внесен. Когда я затем написал о нашей поездке в журнал Maailma ja me (Мир и мы), Камилла снабдила статью иллюстрациями, под одну из которых она поместила мою цитату: «Дети смотрели на нас. Мы смотрели на детей». Тогда нам, финнам, это казалось сутью всего мероприятия. Это было довольно тягостно. Но все радикально поменялось, как только Успенский раскрыл рот. На фотографии Успенский, что-то изображая, практически лежит на столе, тогда как я сижу в своем галстуке, как истукан, а Камилла, конечно, в своем репертуаре помалкивала.

То, как мы провели последний день перед отъездом, совершенно стерлось из памяти. Запомнился только вечер. Когда я вспоминаю о нем сейчас, мартовским утром 2007 года, у меня перед глазами возникает только Новодевичий монастырь, особенно его кладбище. Смерть и сегодня в России не самая приятная тема для обсуждения, но могилы представителей изысканной культуры с древней традицией посетить интересно всегда.

В 1970-е годы я неоднократно бывал на этом кладбище вместе с различными делегациями. Или мы просто завершали там все свои визиты? Особенно если учесть, что напротив него находился прекрасный и почти всегда пустой магазин «Березка», где было удобно покупать гостинцы, перед тем как ехать домой.

Тем не менее возможность такая была. Поэтому когда Валентина спустя некоторое время спросила, что бы мы еще хотели посмотреть в Москве, мы сразу же высказали ей свои желания. Вариантов для выбора оказалось не так много: Красная площадь, дом-музей Чехова, дом-музей Толстого и Новодевичий монастырь. Обычный список основных достопримечательностей. Вопрос только в том, как смотреть: как на рекламную яркую картинку «А’ля рюс» в глубокой и трогательной меланхолии, или попытаться проникнуть в традиции русской культуры. Когда я попадаю на это кладбище, я всегда навещаю могилы Гоголя и Чехова, и еще буду, если случится. Ходил и буду ходить с приветствием к Василию Шукшину, не перестаю удивляться его могиле: она утопает в цветах. Так было довольно долго после его смерти. Не знаю, правда, как сейчас.

Наступило, однако, время, когда на Новодевичье кладбище перестали пускать туристов. Сейчас туда снова можно попасть, если, конечно, заплатишь. Цена не очень высока. Так работает новая вульгарно-капиталистическая система: и бережет от посетителей, и страдает от них. Теперь все за деньги, не за идею, деньги открывают любые двери. Нынче в России без денег — все равно что раньше без партбилета.

Достопримечательности были осмотрены, наша поездка подходила к концу. Но я не жалел, потому что уже хотелось домой. Чемоданы были собраны, попрощались с гостиницей «Украина»; поезд отправлялся поздно вечером с Ленинградского вокзала. У дверей гостиницы нас ждал микроавтобус «Латвия» и Слава.

Затем примчалась запыхавшаяся Валентина. Наш автобус направился по своему маршруту, что было тогда довольно легко, потому что движение в Москве еще не парализовало.

Когда автобус остановился, мы послушно направились к выходу. Нам предстояло очередное знакомство. На сей раз с рестораном «Узбекистан».

Рестораны в Москве в 1970-е годы — это нечто совершенно особенное. В пересчете на душу населения их было невероятно мало. То там, то тут всегда можно было легко найти какую-нибудь столовую, но пойди попробуй стоя нормально поесть и пообщаться или отпраздновать что-нибудь с семьей в толпе и давке. Кто-то, конечно, так делал, но обычно люди покупали все необходимые продукты в магазине и отмечали праздники тесной компанией дома В тесноте, да не в обиде, как говорится.

То обстоятельство, что мы — делегация и столик заказывался от имени партии (Союза писателей), давало нам возможность питаться практически где угодно. Национальные заведения с названиями азиатских республик пользовались особой популярностью. Слава лучшего ресторана принадлежала грузинскому «Арагви», который располагался в цокольном этаже здания неподалеку от памятника Юрию Долгорукому. Он, должно быть, и сейчас там, но национальная принадлежность этого заведения у русских посетителей не вызывает ни малейшего душевного отклика. Тогда все грузинское означало веселье, импульсивность, горячую кровь и солнце — исключительно позитивные ассоциации. Но мир меняется, политика тоже, даже отношение к тем же самым людям становится иногда иным. Однако это уже совсем другая, гораздо более печальная история, о которой тогда никто не мог и подумать.

Московские будни и сейчас мало похожи на сказку. Но раньше все было намного сложнее. Сейчас, если есть деньги, то найти место, где можно перекусить, не составит труда, однако в то время перед каждым рестораном выстраивалась огромная многонациональная очередь, которая с приближением вечера только увеличивалась: от гангстеров до бизнесменов, от шахтеров до генералов. Женщины, как цветы, были украшением мужчин, с которыми они приходили. Женский день был только раз в году, все остальное время они держали на своих плечах всю страну.

Тем не менее, были и такие мужчины, которые, не стесняясь, проходили в обход очереди: то ли мафия, то ли знакомые, партийные начальники, публичные люди и прочие знаменитости, то ли просто гости с туго набитыми кошельками.

Все улаживалось тогда с помощью всякого рода взяток. С тех пор мало что изменилось. Сейчас коррупция еще больше бросается в глаза, приобретя, с согласия большинства, колоссальные масштабы.

Уже на входе в «Узбекистан» в нос ударил запах востока и травки. Когда мы вошли, за столом уже сидел Успенский с братом Юрием. Мы поздоровались, сели за стол и принялись затрапезу.

Подали обжигающе горячий шашлык, баранину на вертеле, на столе уже стоял свежеиспеченный хлеб, зеленый лук, водка, красный перец, аджика, свежая разноцветная зелень, зеленая и фиолетовая. На столе было буквально все, что только можно пожелать. Звучали тосты, прославлявшие дружбу, и все шло естественно и хорошо, потому что для этого появилась причина. Разговор перескакивал с одной темы на другую, ничего особенного мне тогда не запомнилось, тем более, что многое тонуло в громких аккордах ресторанного оркестра.

Повсюду звучала музыка, очень громкая, почти как на современных дискотеках. Из шлягеров того времени мне особенно запомнился один, где певец все просил и просил кого-то: «Остановите музыку…» Эту просьбу, конечно же, не исполнили, хотя причин для этого было предостаточно. Тем не менее из всего этого грохота я умудрялся выхватить слово, затем еще одно, пытался выстроить между ними какую-то связь и извлечь из них смысл. Мозг работал с перегревом. Изредка я попадал в суть, угадывал, о чем идет речь, и даже впопад отвечал.

Я заметил, что Успенский вился вокруг меня со своими дружественными речами, как кошка вокруг горячей каши или как Кот Матроскин из «Дяди Федора» вокруг своей коровы. У Успенского было что-то на уме, что ему никак не удавалось высказать. По тому, как он себя вел, по его жестам я понимал, что он очень хочет поговорить со мной, поговорить без посредников и соглядатаев. И когда он подмигнул мне из-за Валентининой спины и, встав из-за стола, направился к выходу, я последовал за ним.

Валентина посмотрела нам вслед, но Камилла не умолкая ей что-то говорила.

Да и что Валентина могла сделать двум мужчинам, которые, как тайные агенты, направились в уборную? Там, в белоснежном окружении фаянса и кафеля, мы наконец-то остались одни. С глазу на глаз.

Конечно, в туалете были и другие люди, все по своим делам. Но они на нас не обращали никакого внимания, как и мы на них. Успенский начал говорить. Я был первым представителем иностранного издательства, которого он когда-либо встречал. Он сказал, что очень этому рад, и тут же, поскольку у нас совершенно не было времени, прямо задал вопрос, могу ли я пригласить его в Финляндию? Он никогда не бывал за границей. А в Финляндию его, возможно, отпустили бы, правда, если только будет приглашение.

Я посмотрел на него и подумал, что это такая мелочь. Поэтому я протянул ему руку и пообещал: «Я все сделаю».

Мы еще раз пожали друг другу руки для верности, он похлопал меня по плечу, как друга и соотечественника, которым я и вправду тогда себя ощутил. Затем, бодрые и веселые, как ни в чем не бывало мы вернулись за стол и продолжили нашу беседу в более официальном тоне под мрачные и недоверчивые взгляды Валентины.

Вернулся я из этой поездки в настроении более странном, чем обычно. Я был даже подавлен, что совершенно мне не свойственно. В то время самым ценным в путешествии для меня было возвращение домой. Помню, как-то раз по возвращении с Франкфуртской книжной ярмарки я даже целовал асфальт на аэродроме. Самолет как раз отогнали в сторону, а мы садились в автобус.

Но сейчас у меня было такое ощущение, что какая-то часть меня все еще бродит по Москве и продолжает вести разговоры, из которых полностью мне понятна только самая небольшая часть.

В этот раз я совершенно не думал о том, как бы поскорее пройти таможню, как со мной обычно бывает. Влияние СССР больше всего проявлялось в том, что я интуитивно начинал нервничать в присутствии чиновников. И хотя все бумажки были предъявлены, в декларации все внесено до последнего пенни, не найдено ни контрабанды, ни валюты, ни наркотиков, ни огнестрельного, ни холодного оружия, ни финского ножа, известного еще по стихам Есенина, голова моя была полна мыслей, которые вряд ли бы понравились государству. Я был ими сильно озабочен, хотя прекрасно знал, что еще ни одному человеку до сих пор не удавалось лишить свободы мысли другого человека, сколь бы ни был он тебе близок, даже если ты прожил с ним в счастливом и удачном браке десятки лет. Ведь это не может не отразиться на лице, но неужели такое возможно?

Даже после своей смерти Сталин продолжает жить и влиять на умы.

Те же самые методы выведывания использовались и сейчас. Уже в тот первый раз, в мастерской (Валентине как раз самой нужно было удалиться в уборную), затем в туалете ресторана «Узбекистан» и много раз потом то здесь, то там Успенский особым знаком давал мне понять, что милиция или КГБ может подслушивать наши разговоры. Костяшками правой руки он тихо и часто постукивал о левую ладонь: тук-тук-тук. Когда мы уходили в туалет и разговаривали там открыто, мы всегда открывали кран, чтобы шум воды немного заглушал то, о чем мы говорили. В номере гостиницы мы включали радио на полную громкость, создавая шумовую завесу, и начинали перешептываться о самом-самом секретном. Неужели все эти детские хитрости были так необходимы? Я не раз с удивлением спрашивал об этом, потому что не мог относиться к этому серьезно. Что такого можно было услышать в наших обычных разговорах? Чем мы, обычные туристы, нисколько не походившие на политиков, могли быть им интересны?

Еще одна проблема заключалась в том, что простых людей любыми способами старались оградить от контактов с иностранцами. Любое более тесное знакомство было под запретом, и если вдруг таковое обнаруживалось, то человек, стремящийся к поддержанию этих отношений, оказывался под серьезным подозрением. Ведь иностранец, как говорилось в официальных источниках информации, мог оказаться шпионом, который стремится своими расспросами сломить коммунистическую власть.

Я в это не верил и, не таясь, громко выражал свое сомнение вслух.

Мальчики, как я с годами стал называть тех, кто сопровождал наше с Успенским общение, не обращали никакого внимания на мои насмешки, в своей вере они были тверды как гранит. И как оказалось впоследствии, они были правы. Никакое воображение, никакая фантазия не могли пойти так далеко: действительность превзошла воображаемую реальность. Когда писательская фантазия разыгрывается и возникают некие фантастические сюжеты, можно быть уверенным в том, что эти приемы ранее уже применялись КГБ.

Все эти здания, в которых, как говорили, стояли прослушивающие устройства, были буквально нашпигованы ими. Располагавшийся в таллинской гостинице «Виру» подслушивающий центр теперь стал музеем, о его существовании стало известно благодаря наступлению свободы и приходу нового хозяина… Так что приходилось верить, хотя и совсем не хотелось. Но что это была за должность, подумать только! Какой-то несчастный должен был сидеть и слушать пьяный треп с утра до вечера и с вечера до утра. Это, конечно, тоже работа, и за нее кто-то получал свой хлеб, а некоторые даже еще и колбасу.

Поезд, покачиваясь, мчался в сторону дома, надвигалась ночь, воспоминания наплывали и таяли, сон подступал и рассеивался, в голове роились мысли. Все снова и снова проносилось по кругу: Москва, улицы, машины, рестораны, гостиница, Успенский и его речи. Я лежал на верхней полке, Камилла — внизу. Демократия… Но все-таки первый класс, купе только на двоих, по-советски равноправные мужчины и женщины в одном помещении. Изредка мы обменивались короткими репликами, затем задремали, утром нас ждал ранний подъем. В коридоре раздались быстрые шаги пограничников и таможенников, в единственный туалет выстроилась очередь.

Так мы возвращались к нашей привычной жизни. Частые остановки на маленьких станциях, голоса, снова и снова шаги в коридоре, приглушенные крики, когда кого-то в очередной раз будили, сонные разговоры, попытки попасть в туалет, который, конечно же, был снова закрыт, чтобы там не спрятался какой-нибудь заяц или нарушитель… Затем снова таможенники, пограничники и наконец свои сине-серые полицейские. Сейчас финские пограничники, одетые в зеленую форму, почему-то слегка напоминают старинных советских лесных зверей, хоть и немного более дружелюбных. Правда, и по другую сторону границы, то есть в России, тоже уже больше нет ничего такого.

Поезд покачивался, пошатывался, поскрипывал и постукивал. Наконец мы прибыли на станцию Вайниккала, где нам возвращали паспорта и меняли паровоз, благодаря чему мы получали благословенную возможность добежать до телефона-автомата.

Позвонить из России тогда было очень непросто, хотя я, несмотря на свой очень слабый язык, все равно попытался это сделать. Я заказал переговоры, сообщил название гостиницы, номер телефона и в результате напрасно прождал весь вечер у аппарата, размышляя в одиночестве гостиничного номера о мировом устройстве и своих личных проблемах.

У Высоцкого про это телефонное ожидание есть песня «Ноль семь». 07 — это выход на международную линию. Помню оттуда обращение к телефонистке, которая по своему усмотрению могла выстраивать очередность заказов: «Девушка, милая…» Герой хотел связаться со своей возлюбленной, но что с того, каждый хотел с кем-то связаться. Но мольба подействовала, герою в какой-то момент повезло. А мне нет… Повезло уже только потом.

В Хельсинки меня ждала работа в издательстве и самые обычные будни. Работа, работа, работа, изредка развлечения, но в основном работа. Вторая половина 1970-х годов была для меня в этом плане очень интенсивным периодом. Я рассказал Мартти об Успенском, о встрече с ним и его надеждах. С этого момента мы стали думать, как нам организовать его приезд в Финляндию. Я написал о нашей поездке в газету Общества дружбы «Финляндия — СССР» и как бы между прочим спросил, не присоединится ли редакция к нашей операции по приглашению писателя в Финляндию. Я ведь ему пообещал.

Все те, с кем мне удалось обсудить наш проект, отнеслись к нему очень позитивно, поэтому мы тут же приступили к переписке с Союзом писателей СССР, Всесоюзным агентством по авторским правам и самим Успенским. Иногда я пытался ему звонить и даже несколько раз мне удалось услышать его голос. Хриплый, прерывающийся и далекий, он стремился проникнуть в мое сознание в надежде поддержать ту связь, которая уже между нами существовала. Я рассказывал ему, как продвигаются дела, обо всем, что я пытался предпринять, а он понимал или, точнее, слышал только часть моих слов.

Из Финляндии можно было позвонить хотя бы так, а из России — никак. «Номер не отвечает», — все время сообщала московская телефонистка. Хотя я совершенно точно был тут, дома.

Когда в Финляндии заходила речь об Успенском, казалось, что каждый хочет встретиться с автором «Дяди Федора». Так что недостатка в желающих подписать приглашение не было. Приглашение отправлялось, и за этим следовало сначала ожидание, а затем все более растягивающееся молчание. Пока, наконец, обиняками и околичностями не сообщалась весть о том, что Успенский сейчас просто не может приехать в Финляндию — сначала по причинам, связанным с работой, затем с дорогой, затем по состоянию здоровья и, наконец, в силу других препятствий.

Приглашение возобновляли, и все повторялось снова. Я начинал подозревать, что сдержать обещание мне будет не так просто, как я в порыве эйфории думал. И виною тому был не я и тем более не издательство. Благодаря изданным стараниями Хейкки А. Реэнпяя хорошим советским книгам «Отава» пользовалась у восточного соседа репутацией большого друга. Нет, причина тупиковой ситуации, должно быть, крылась в самом Успенском; возможно, государство было к нему не слишком благосклонно. С другой стороны, для понимания этого не требовалось особой интуиции: обмен несколькими словами во время первой встречи в Москве уже дал ответ.

Почему так было, до сих пор не выяснилось. Но и этому объяснение, наверно, найдется…

Трудностей хватало, но я не сдавался, мы не сдавались.

Я успел побывать в России и в Москве еще пару раз. Летом я заезжал в советскую столицу лишь мимоходом — путь мой лежал дальше, до самого Азербайджана и Каспийского моря.

Тогда поездка ничего не дала, но во время осенней книжной ярмарки я опять встретил Успенского в Москве. Ему удалось-таки попасть на ярмарку, все-таки получил где-то официальный пропуск. Пропуск, насколько я помню, дал ему не Союз писателей, а организация кинематографистов. Ведь именно среди мультипликаторов его произведения нашли тогда отклик. Именно туда, в дом этой организации он меня возил и кормил в ее частном клубном ресторане; там он чувствовал себя как дома, среди своих.

Каждая встреча с Успенским по-прежнему была словно первая, и знакомство всегда как будто начиналось с начала. Не с нуля, но с изучения азов. Эдуард мог говорить без умолку, у него было столько всего, о чем рассказать и спросить, что я, мне тогда казалось, никогда не успею ответить ни на один вопрос. Когда я составлял в голове предложение и начинал произносить его вслух, он уже менял тему разговора. Если иногда мне случайно и удавалось сразу вставить приемлемый ответ, он, похоже, уже не слушал, потому что говорил дальше, желая знать что-то совсем другое.

О чем он спрашивал, что он хотел, что рассказывал? Главным, что его беспокоило, была коммунистическая система, к ней и ее сущности снова и снова поворачивался наш разговор. Капиталистическая свобода казалась ему розовым сном, который я (тщетно) пытался перевести на более реалистичную основу. Он не без основания ощущал, что его дискриминируют, система давала ему не слишком много возможностей. Достаточно было одного запрета, и все двери закрывались. Он писал, но решение о публикации принимали люди, которым он не без основания не доверял.

Я понимал, что Эдуард считается инакомыслящим, диссидентом, каким по существу не было места в этом обществе. Что такого он сделал, чтобы заслужить этот статус, оставалось, однако, покрытым мраком неизвестности. Колоритность его языка давала основание думать, что он сам своими речами ухудшал свое положение. Не могло же быть в его детских книжках что-то такое, что дало бы основание для дискриминации, думал я.

Правда, Эдуард слушал мои объяснения, позднее это выяснилось. Он и верил мне, и не верил. А еще между нами был языковой барьер — на тот момент я не мог похвастать многолетним сносным, а тем более достаточным владением русским языком, но Эдуард не обращал на это внимания. Ему, казалось, хватало того, что я существую, что я, иностранный издатель и коллега, доброжелателен к нему, ценю его. Сейчас я понимаю, что в стране, в которой его ситуация была совершенно иной, такое должно было казаться чудом.

Одну вещь я понял сразу. Если я действительно хочу познакомиться с Эдуардом, мне нужно подучить русский, еще и еще; и с помощью знания языка начать действительно понимать, что он говорит. Так что своим русским языком, чуть более глубоким, чем у начинающего, я обязан ему. И я называю Эдуарда «Первый учитель», по заглавию книги киргизского писателя Чингиза Айтматова, тогда настолько успешной, модной и такой знаменитой, что Айтматов стал депутатом Государственной Думы. Или наоборот книга стала поэтому известной?

Но это к делу не относится. Эдуард — мой учитель. Или может быть, все-таки, скорее, проводник, некий сталкер, хотевший показать истинное лицо своей страны. Это же был не какой-то профессор, вещающий с кафедры, а человек, которого интересовало все вокруг. Он и сам хотел во всем разобраться. И явно хотел, чтобы и я понял, что у него в голове.

Я начал действительно кое-что понимать. Особенно то, что наше знакомство, кажется, перерастает в нечто вроде дружбы. Мастерская на улице Усиевича со временем становилась уже не просто знакомой, а родной. Мне нравится это заимствованное слово, обозначающее рабочий кабинет. Слово, созвучное слову «мастер», есть во многих языках, а вот «мастерская» — это уже головокружительно русское: место, где трудится мастер… Каждый раз, когда я забирался туда, проявляя чудеса эквилибристики, через балкон, у меня кружилась голова, каждый раз перила были слишком низкими. И, как это ни странно, с годами они становились все ниже и ниже. Тем не менее, руководствуясь лоцманскими указаниями, я всегда успешно попадал внутрь, а потом успешно выбирался. Доброжелательность Эдуарда и его «шайки» была поистине беспредельной.

К головокружению я не привык, но временами понимать речь на слух начал. Да и вообще прогресс был налицо. В квартире на нижнем этаже обнаружилась жена — брюнетка с терпеливым нравом. Внешность человека может, как мы знаем, меняться, но имя, как правило, остается. Ее звали Римма. Это же имя я невольно присвоил маленькой девочке в «Господине Ау», из-за его благозвучности. И это сочли здесь доброй приметой. А маленькую спящую девочку звали Татьяной или Таней. Будить в тот раз ее не стали: сокровище мне только показали. И я был очарован. Есть ли более милое зрелище, чем маленькая девочка, безмятежно спящая на своей подушке, приоткрыв ротик, глубоко и спокойно дыша, витая где-то в стране своих снов?

Дочка Успенского родилась на два года позже моего сына. Позднее, когда мы еще лучше познакомились с Эдуардом, то договорились, что мой сын Лаури женится на Тане. Да и что могло быть разумнее? Разумеется, ничего, раз мы, господа писатели, так порешили. Но дети, как правило, решают (и может, к счастью) почти всегда иначе.

Была у Эдуарда и собака; нередко их было несколько. Но тогдашнюю — единственную — звали Астрой. Эта кличка по-русски означает цветок. Астра была умной, старой и белой, блестяще породистой беспородной собакой.

Она действительно понимала, что говорят люди. Астра жила в шкафу, над которым висела табличка с написанным Успенским печатными буквами текстом: «Свободу узникам тирана Эдуарда».

— Хорошая собака, умная собака, — поглаживал Эдуард ее по голове, трепал, почесывал и похлопывал. А я, не особый любитель собак, только кивал.

Эдуард, тем не менее, сразу увидел, что я не верю в исключительность его собаки. Он хотел, чтобы я испытал собачий ум. Мне было приказано произнести, что мы, мол, собираемся на улицу и возьмем собаку с собой. Было подчеркнуто, чтобы я никоим образом не повышал голоса, произнес фразу как бы между делом и не упоминал имени собаки. Но Астра сразу поняла эту произнесенную мной по-фински фразу и залаяла в своем шкафу. А выбравшись оттуда, сама принесла свой поводок и подала Успенскому ошейник, неистово виляя обрубком хвоста.

Это было чем-то похоже на то, как я общаюсь по-русски: инстинкт и интуиция перевели мои слова непосредственно на собачий язык.

Мы отправлялись на улицу выгуливать собаку и немножко протрезветь. А нередко заодно и гостя проводить, доставить в гостиницу. Вызывать такси было бесполезно, но если из-за выпитого алкоголя сам Эдуард за руль сесть не мог, в растерянность это его не повергало. Он поднимал руку, останавливалась любая машина, о направлении и цене договаривались с водителем, и затем меня заталкивали в салон.

Спектр этих неофициальных арендуемых машин был тогда еще довольно трогательным: от грузовиков «Газ» и карет «скорой помощи» до «Волг», «Москвичей» и «Жигулей» (по-фински — «Лада»). А иногда даже до «Зилов» или им подобных, аналогичных «Роллс-Ройсу» черных бронированных лимузинов, на которых днем перевозили больших боссов. Большинству не лишним был приработок. Водители понимали нужды людей — ведь и сами они были людьми. Хотя в то время ходить по Москве было еще безопасно даже ночью. Если опоздал на последний поезд метро — пешие переходы были, мягко говоря, длинными. Да и люди хотели тогда вполне искренне помочь друг другу.

Небольшой дополнительный приработок никогда не был лишним и для профессиональных шоферов. Свободное такси было тогда найти практически невозможно, а даже если такое и попадалось, это еще не значило, что тебя подвезут. Если направление не устраивало водителя, везти он отказывался. Дескать, у него перерыв, или он направляется в гараж… Поскольку месячный оклад выплачивался в любом случае и потребности в заработке не было, не обнаруживалось и особого желания трудиться. Если только «голосующий» не соглашался заплатить, например, двойную цену черным налом.

Успенский получил инженерное образование. Я понял, что это правда, только тогда, когда он продемонстрировал разные сконструированные им радиоприемники. Я тоже делал такие вместе с сыном: но только один из них вообще издавал звук — и то слишком тихий. А у Эдуарда приемники работали… Я поэтому и не говорил о своих собственных попытках, особенно когда понял, что жена Римма тоже инженер. Человек с математическим складом ума мыслит иначе, то есть разумнее, чем гуманитарий, в это я до сих пор верил. Это же мне терпеливо пытался втолковать и Антти Туури.

Исключения встречаются и среди инженеров: в голове у Успенского были не только математические формулы. Он был человеком, слова и поступки которого перемещались со скоростью света и иногда шли в противоположных направлениях так же быстро, как машины, проезжавшие мимо нас, когда мы стояли на обочине Кутузовского проспекта и Эдуард пытался устроить, чтобы меня подвезли. Намахавшись руками, он все-таки смог остановить какую-то машину, меня загрузили в салон и всунули в руку несколько рублей, которыми предполагалось расплатиться за поездку. Я не боялся — никогда не боялся, и особенно в те времена, когда имел дело с обычными людьми.

Я начинал потихоньку доверять России — не как политической системе, а как сообществу людей. Все плохое, что могло бы со мной случиться там, могло произойти и в Финляндии. Это чувство спокойствия добавляло комфортности пребывания в стране, как и то, что товарищ Успенский вновь и вновь по-разному продолжал радовать меня. Каждое слово открывало пути в неизведанный мир, каждый представленный Эдуардом новый знакомый позволял больше узнать о народе, к которому он принадлежал. Какой-то человек начинал нравиться чисто инстинктивно, а в обществе Эдуарда мне всегда становилось как-то хорошо и спокойно: в обществе такого непоседы время не тянулось. Однако и темп в ужас не приводил.

Я опять возвратился в Финляндию, но с настроением лучше прежнего. Когда поезд остановился в Вайниккала и были выстояны очереди на собеседование и в туалет, я был по-прежнему весел, ведь в качестве гостинцев я вез кое-какие дополнительные новости. И главным было то, что собственное желание Успенского прибыть в нашу страну никуда не пропало. Шансы выехать были, правда, прежними, то есть доволно мизерными: все будет зависеть от воли Союза писателей СССР. Он приедет в гости только в том случае, если Союз даст пропуск: разрешение и билет. Дело казалось трудным, но даже после пары запретов и отказов мы не сдавались. Вместе с Мартти мы отшлифовывали тактику и держали постоянную связь с Обществом дружбы «Финляндия — СССР». Мы еще раз решили собрать силы. Темная осень 1977 года перешла в зиму, приближалось Рождество. При благосклонном содействии Пааво Хаавикко мы организовали в издательстве «Отава» торжество в честь Эдуарда Успенского. Созвали всевозможный народ и распорядились отнести на почту отпечатанные приглашения.

Весть о приготовлениях уже давно достигла Союза писателей СССР. Тем не менее там все еще колебались. Возможно, они размышляли, что теперь выбрать в качестве основания для отказа — болезнь или же другую, сопоставимую со смертью причину? Однако наша новая, разработанная Мартти тактика состояла в том, чтобы теперь в ногу со временем бомбардировать Союз писателей телеграммами. Активно действовало и Общество дружбы «Финляндия — СССР». И надо же, случилось чудо. Когда мы сообщили в последней телеграмме, что уже разосланы по почте приглашения на торжество и отмена на данном этапе невозможна, то получили ответ: приезд Успенского был делом решенным. Он прибудет московским поездом. И в ответе были даже дата и время прибытия поезда.

Сомнения в приезде Успенского при этом еще были, я уже усвоил: ведь в последний момент могла неожиданно нагрянуть «болезнь» — даже реальная. Все это было известно и в связи с другими представителями творческой интеллигенции, считавшимися диссидентами. Тем не менее в воздухе повеяло небольшой надеждой.

«Поезд из Москвы прибывает на восьмой путь…» Или это был седьмой или девятый — какой номер звучал в объявлении с магнитной пленки, повторявшемся и по-русски? И всякий раз через мгновение показывалась зеленая и вообще отличающаяся от остальных поездов вереница вагонов. Я помню, что раньше прибытие было более поздним: поезд приходил незадолго до полудня; из Москвы он отправлялся в 22.10 — по крайней мере, тогда. Теперь расписания немного ускорились: даже в Выборге нет лишних задержек.

Конец ноября и начало декабря в Хельсинки в 1977 году, возможно, были не лучшим временем для туризма, но это не имело никакого значения. Успенский наконец приедет — а приедет ли? Встречающих на вокзальном перроне было двое: я и Мартти. Мы подпрыгивали на морозе, гадали и удивлялись. Неужели мы действительно увидим виновника торжества? Мартти еще не встречался с ним. Поезд, по крайней мере, пришел, остановился, и из вагонов повалили люди. Я пытался отыскать взглядом знакомую фигуру.

И тут я его увидел — мужчину с непокрытой головой, который вышел из поезда, с кем-то оживленно беседуя. Попрощавшись с попутчиком, он выискивал меня блестящими в сумраке глазами. За границей первый раз. Сейчас я очень отчетливо осознаю, что с момента всех этих событий действительно прошло уже почти сорок лет, а Успенский — зрелый человек, которому исполнилось семьдесят пять. Значит, тогда ему было без двух недель сорок. С точки зрения нынешнего меня — юноша, у которого лучшее будущее только впереди. Но на взгляд какого-нибудь двадцатилетнего — уже тогда древний, готовый в могилу старик.

Было действительно холодно. Мороз стоял градусов под двадцать. А в Хельсинки это ощущалось. Я спросил, где он оставил свою шапку. Успенский не помнил. В поезде пили водку в честь этого нового утра, и, что удивительно, товарищи на такое дело нашлись. Оказалось, что Успенский из-за мороза одолжил у брата очень неплохую меховую шапку. Может, она в поезде? Но он махнул рукой, на поиски шапки сейчас не было времени. Поскольку кругом много всякого другого — заграница и свобода: крохотная столица маленькой Финляндии.

В России я позднее выучил поговорку: курица — не птица, Болгария — не заграница. Но Финляндия, какой бы зажатой Советским Союзом она ни казалась, была тем не менее подлинной и настоящей заграницей.

О чем он тогда думал? Даже тридцать лет спустя Успенский будет все еще вспоминать это как откровение: «Я приехал из темной Москвы в яркий (по-рождественски освещенный) Хельсинки, и вдруг почувствовал себя европейцем».

Мы отправились пешком к издательству «Отава». Сейчас я думаю, почему? Может быть, мы тогда не смогли взять такси или нам просто не терпелось? Мы шли по улицам, неся его чемодан, разговаривая обо всем. Успенский слушал и смотрел вокруг, что-то отвечал. Но глаза изучали, видели, оценивали, заставляли его вдруг останавливаться перед очередной витриной. Даже «Стокманна».

Разговор перед витриной любого магазина происходил таким образом:

— А эти товары продаются?

— Конечно.

Маленькая пауза.

— И их кто угодно может купить?

— Кто угодно, лишь бы деньги были.

И сказав это, я все-таки счел своим долгом объяснить, что деньги есть отнюдь не у всех, в частности, их нет у более бедных. В Финляндии бедных было много, безработица. По сравнению с нынешней численностью немного, но тогда было другое время; каждый безработный ощущался как поражение. Мои слова не имели никакого значения. Из уст Успенского вырвалась несущая отпечаток изумления фраза, которая в эту первую поездку стала знаковой и осталась в анналах:

— «Березка», все «Березка»…

Мартти помнит, что когда мы рассказывали об этом Хаавикко, глубинный характер наблюдения Успенского начал явно вызывать у него жалость. Пааво приказал нам сказать, что товары были выставлены только в честь Рождества; когда Рождество пройдет, все товары опять уберут из витрин…

Говорили мы, наверное, обо всем, но это не имело большого значения. Успенский смотрел и сразу делал собственные выводы. Снова была истинной выученная мной в 1972 году в Армении фраза: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

Успенского поселили в гостинице «Торни». Он переоделся, и торжество в издательстве началось. Присутствовала туча народу, все, кто мог. В кабинет Олли Реэнпяя больше бы не вместилось: он был битком набит. Произносились речи, переводила уже знакомая Рийтта Сухонен. Поскольку я уже немного ближе узнал характер Успенского, то попросил в переводчики именно Рийтту и сказал, что переводить нужно не абсолютно все: Успенский может наговорить всякого, а в посольстве услышат, и по возвращении у него будут большие неприятности. Рийтта, знаток России и русского языка, это, конечно, понимала Я уже в Москве осознал, на что способен Успенский. Он нарушает все правила, которые только помнит. И даже теперь он не пошел в посольство первым делом, хотя КГБ дало такое предписание, и в конце концов вообще туда не пошел, хотя ему подчеркивали важность такого визита. Следовало одно отмахивание за другим, хотя даже я настаивал, что предписание нужно все-таки соблюсти. Ему было все равно. «Хрен с ними!» — как звучит крепкое русское выражение-пожелание.

Кем же были эти мистические они, о которых мне приходилось столько слышать? Разумеется, КГБ, партийная аристократия и оппортунистические пособники обеих коалиций. Оказалось, что для выезда за границу Успенскому пришлось сдавать экзамен в тайной полиции. Успенского рассматривали и удивлялись, а затем ему было рассказано о капитализме, о характере и опасности этого строя. Капиталисты были врагами коммунистов даже в дружественной Финляндии. Последовали и требования. Успенскому нужно было не только отметиться в посольстве, но и написать подробный отчет о своей поездке, то есть заниматься некоторым шпионажем. Его даже предупредили о том, что красивые женщины, которые станут его соблазнять интимными отношениями, наверняка окажутся шпионками. Так что сексуальных отношений следовало избегать.

Я не сразу поверил в последнее, а затем все-таки понял, что Успенский и тут говорил правду. Ах, любовь, ах, женщины, которые были озабочены лишь подрывом коммунизма. На нас эта информация произвела почти комическое впечатление, которое можно описать фразой из «Дяди Федора»: «Это понравилось всем. Особенно Шарику».

Умелый переводчик, то есть Рийтта, был для нас и для Успенского спасательным кругом, ибо когда Успенский набирал скорость, этот трактор, созданный его же собственным воображением по имени Тр-тр-Митя, — ничто не могло сдержать. Фильтрационная система до поры до времени работала хорошо, пока Успенский в одну из последующих поездок не оказался один в Турку, куда он отправился посмотреть театральное представление по «Дяде Федору». У меня тогда просто-напросто не было времени сопровождать его, хотя он и надеялся. Незнакомый местный переводчик на пресс-конференции старательно перевел мысли Успенского даже о Брежневе. Брежнев определенно был клоуном, как можно было заключить из характеристики Успенского, хотя он говорил отчасти о своей книге «Школа клоунов». Упоминание Брежнева в связи с этим было не самой высшей мудростью: крупный лидер мог даже при старческом слабоумии через своих помощников причинить много зла. Лидеров нужно лизать, а не оказывать им сопротивление. Помните об этом, подданные!

Только сейчас я начал получать представление о том, каким на самом деле было его положение. Я понимал, что Успенский заслужил свою участь чем-то иным, нежели просто тем, что был самим собой. Поскольку книгам не давали выходить к читателю, а его карьеру стремились задушить, он не без основания конфликтовал со своим Союзом писателей, то есть с его руководителем Михалковым и подручным Алексиным. Он сумел высказать, что о них думает. А русский язык богат на крепкие слова.

Из всех организованных в честь его книг торжеств прочно запечатлелся в памяти именно этот дебют Успенского, то есть открытие эры свободы. Атмосфера была замечательной, люди сияли и источали дружелюбие. Эдуард говорил, переводчик переводил, люди сначала улыбались, а вскоре разражались смехом. На Эдуарда же, насколько я помню, впечатление произвели, как и позднее неоднократно, Туомас и Хелена Анхава — и темный костюм Туомаса, его белая сорочка и галстук и спокойно-статный облик. А также Пааво Хаавикко, Пульму Маннинен и Кристина Порккала. И кто только не производил еще! Красивые молодые женщины попадались на каждом углу, обязанности хозяйки выполняла Марья (для Успенского Марры) Кемппинен; было угощение, было тепло. Мороз забылся, а Дед Мороз только-только стучался в дверь. Весь зал был полон послушных детей — «Дядю Федора, пса и кота» уже читали все присутствующие. На подобных приемах это было необычно: чем читать, легче послушать и посмотреть на писателя — виновника торжества. И то лучше всего издали.

Пиар-менеджер издательства «Отава» Тууламарья Кервинен (позднее Исониэми) организовала программу и составила расписание, которое надлежало соблюдать. На следующий день была согласована поездка на поезде в Тампере. Там, на месте, у Эдуарда будут брать интервью для телевидения. Мы с Мартти, разумеется, отправимся с ним — и по нашему собственному желанию, и по просьбе Успенского. Мы проводили Успенского до гостиницы и разошлись.

И был вечер, и было утро: день второй. Мы с Мартти забрали Успенского из гостиницы Tomi (призраки надзорной комиссии ему не мешали), проверили, все ли в порядке у виновника торжества, и отправились пешком мимо все новых «Березок» на вокзал.

Я помню, что в поезде нам досталось целое купе с закрывающейся дверью, такое, куда поместились мы все. Из издательства «Отава» к нам присоединились Тууламарья Кервинен и Марья Кемппинен; эти две ягодки (по-фински игра слов — maija ягода и Marja женское имя). На пустое место в купе у двери уселся незнакомый мужчина с серьезным и деловым видом. Хватало разговоров, шуток, которые пришлось переводить Мартти — я не умел переводить анекдоты, которые рассказывал Успенский. Была и выпивка — немного нашлось в сумке, которую принесли наши пиарщицы. Мы поднимали тосты за Эдуарда, за поездку, за удачу, за приятный день. Предложили и незнакомцу, но тот отказался. Ну, присутствовать ему все-таки пришлось, раз уж сидел на своем месте и с охотой слушал разговоры. А они становились все более обрывочными.

Какого мнения, собственно, был обо всем этом Эдуард, он не говорил. Сидел в компании как именинник, явно смущенный всеобщим вниманием, хоть и едва ли был этим огорчен. Хозяева радовались, а гость на это не обижался. Главное, чтобы хозяевам было приятно — одна из бесспорных максим Мартти Ларвы; Ларвы, которого Эдуард в свое время очень близко узнал.

Когда по мере приближения Тампере мы наконец спросили у мужчины, чем он занимается, то услышали, что в его задачу входит, в частности, наблюдать за порядком в поездах и смотреть, чтобы в них не выпивали… От этого ответа Успенский онемел, когда ему перевели, а остальных в нашей компании он лишь рассмешил. Ведь мужик ехал с нами, словно уже один из нас, чувствовал себя комфортно и ухмылялся. И был в отпуске, если я правильно понял. В качестве благодарности он получил книгу Успенского с автографом, так как Тууламарья — La Toulousette, как я ее называл, — в соответствии с обязанностями пиарщицы везла с собой помимо провианта еще и книги.

Поездка на телевидение начинала явно нервировать Успенского. Сейчас это кажется удивительным, особенно ввиду того, что со временем я узнал: опыта выступлений, в том числе и на телевидении, ему уже тогда было не занимать. Литература в Советском Союзе была сопряжена с публичными выступлениями, и этими навыками особенно должны были обладать поэты и детские писатели. С другой стороны, дети — всегда особенно критичная и честная публика. Если текст не нравится, он не нравится, как бы взрослый его ни исполнял, — даже если учительница хвалит и благодарит. Положение Эдуарда было иным: он уже написал много веселых стихов, которые знал наизусть и которые умел по-настоящему хорошо исполнять. Задолго до публикации в Советском Союзе своих произведений он стал известен как артист: на различных культмассовых мероприятиях детям читалось что-нибудь из творчества, декламировались стихи, велись беседы с детьми. Но теперь мы были в Финляндии. Язык чужой, люди чужие. Он окажется полностью во власти переводчика, переводчика, которого никто из нас не знал. Как быть, как жить? Внезапно Успенский стал похож на человека, заблудившегося в тайге и потерявшего дорогу домой.

Я утешал его, но помощи от этого было немного. Утешать было легко — ведь это он будет ходить перед камерами, а не я.

— Я туда один не пойду, — повторял Успенский.

Я обещал, что буду присутствовать. Он уставился на меня с подозрением. Но я присутствовал.

Проблема разрешилась таким образом, что интервью у него брала Лийса Ховинхеймо, хорошо знавшая русский, так что переводчика не потребовалось, а я сидел за камерой так, что Успенский меня видел. Всякий раз, когда Эдуард сбивался, или вообще наступало затруднительное положение, он смотрел на меня. Я поднимал руку, кивал головой. Давай, мол. И он продолжал, и все шло как по маслу. Моя роль была легкой, и я понимал слова Оскара из «Жестяного барабана» Гюнтера Грасса: «Лучше стоять за трибунами, чем на трибунах».

Ребенок не выбирает родину, семью, язык. Они достаются ему от родителей, а затем в зависимости от обстоятельств, в которых те оказываются. Город, где родился Эдуард Успенский, называется Егорьевск. Маленький городок в окрестностях Москвы. Раньше город жил торговлей хлебом и скотом, но в Советском Союзе для такой деятельности, которую в государстве называли «эксплуатацией», просто-напросто не было возможностей. Так в этих краях основали текстильную промышленность, которая все еще существует. Благосостояние и обеспеченность исчезают нынче, и люди уходят с окраин повсюду и стремятся перебраться в самые крупные центры. В России — особенно туда, где всего, в частности людей, уже и так слишком много. Всех манит, словно чеховских трех сестер: «В Москву, в Москву».

На протяжении десятилетий я будто невзначай все больше получаю сведений о жизни Эдуарда. Его путь в писатели не был обычным, а уж тем более легким, но, в конце концов, у какого писателя он таким был? Отсюда, из Егорьевска, путь начался: Эдуард Николаевич Успенский родился 22 декабря 1937 года.

Это начало всего: Эдуард появился на свет за два дня до того, как мог бы стать рождественским подарком. Правда, только в Финляндии, ибо Рождество в Советском Союзе не отмечали. Тем не менее, мысль об Успенском как о своего рода почти рождественском подарке засела у меня в голове, и я вовсе не хочу от нее отказываться.

Дело в том, что для этой подарочной темы есть причина, к которой я еще вернусь.

О своем родном городе Эдуард не помнит ничего. Он знает только о существовании города и может сравнить его с другими известными ему подобными городами, такими как Руза, поблизости от которой он долгое время жил. Значит, место рождения Эдуарда — город, в котором и смотреть не на что? У самого Эдуарда совсем не осталось представлений о городе. Объяснение этому очень простое: семья переехала в Москву на следующий год после рождения Эдуарда.

Мать, Наталия Алексеевна Успенская, родилась в 1906 году. Эдуард был ее вторым сыном после Игоря; третий, Юрий, появился на свет в Москве. С Игорем я встретился однажды в Финляндии. Он работал в посольстве по торговой части, но знакомство возобновлять уже не захотел: чиновникам было запрещено общаться с финнами. Позднее Игорь заболел раком легких, и сейчас его уже нет на свете.

Мать получила инженерное образование и работала, главным образом, на различных ткацких фабриках, предприятиях, выпускавших ткани. А отец Успенского Николай Михайлович Успенский родился в 1903 году и закончил строительный институт. Однако эта профессия строителя привела его к конструкциям другого рода. Отец получил в 1938 году квартиру в Москве, так как пошел по партийным путям; новая работа в Центральном комитете гарантировала хорошую и обеспеченную жизнь, хотя и шло время сталинских репрессий. Мать тоже подыскала в Москве соответствующее своему образованию рабочее место. Не многие остаются чахнуть в окрестной провинции, если только попадают в Москву и получают там прописку и квартиру. Ни тогда, ни, собственно, даже теперь, хотя, с другой стороны, крепости богачей сегодня как раз и строятся подальше от города. Однако транспортные пробки и этой форме расселения не благоприятствуют.

Эдуард не хотел вспоминать детство и не очень был в курсе истории жизни своей матери. Та, однако, сама в 1946 году написала два листка под названием «Автобиография»; листки попали мне в руки, и эти обстоятельства явствуют из них. Это единственное наследство матери сохранил брат Эдуарда Юрий. Поскольку мы уже живем в нынешнем времени, брат отсканировал эту крошечную биографию для Эдуарда, который отправил ее мне приложением к письму по электронной почте. Трудно представить такое лет двадцать назад: нет задержек, цензуры, железного занавеса — ничего. Обменяться информацией и даже получить фотографии можно за несколько летящих мгновений хоть с края света.

Биография представляла собой по сути дела куррикулюм — краткую биографическую справку, перечисленные один за другим факты жизни одного человека. Ничего более персонального в ней не содержится, но момент переселения семьи в Москву из нее явствует. Читать почерк матери было не самым легким делом. Но с помощью увеличительного стекла, силы воли и дополнительных вопросов я в нем все-таки разобрался.

Русский язык своеобразен. Если его ненадолго забросить, приходится опять некоторое время привыкать даже к буквам, а затем как бы проникать внутрь языка. Хотя язык всегда является неким барьером в наших отношениях, постигать жизнь Эдуарда тем не менее легче, чем в большинстве моих исследований. В первый раз я пишу о живущем писателе, моем современнике. Так что я постоянно могу спрашивать обо всем не только у друзей и знакомых Эдуарда, но и у него самого. Эдуард отвечает, когда может, и вспоминает, когда вспоминает — когда хочет вспомнить. А если не вспоминает, старается выяснить. И если не он, так Толя вспоминает и пишет затем, как, собственно, обстояли дела.

Иногда Эдуард отвечает неохотно, иногда более весело. Я также всегда могу сопоставить его ответы с моими личными воспоминаниями и воспоминаниями окружающих и рассматривать их вместе и по отдельности. Моя свобода в том, что я пишу не биографию в чистом виде, а хронику воспоминаний, главным образом, воспоминаний о совместных поездках и встречах. О его пути, а тем самым и о моем собственном.

Однако то и дело всплывают и новые факты, и новая информация. Когда я пишу письмо по электронной почте и спрашиваю, были ли его детство и юность счастливыми, Эдуард, который часто немногословен (ведь и книги его по стилю таковы, хотя внутри пространны), отвечает мне тут же:

«Ханну, что, собственно, такое юность? Я смутно помню предвоенные годы. У отца была дача, которую он получил в пользование от ЦК коммунистической партии, где отец работал. Из дачи я помню трехколесный велосипед с металлическими колесами, какую-то воду и зелень. Вот и все».

Это самое раннее воспоминание Эдуарда о детстве. Оно, по сути дела, очень хорошо подходит будущему инженеру (велосипед) и живущему по большей части в сельской местности детскому писателю. Хотя Успенский и получил квартиру в Москве, быть в городе ему нравилось не долго. Он по-видимому всегда составляет исключение из общего правила. После улицы Усиевича он жил сначала в Клязьме, потом в Рузе, потом некоторое время в Москве, потом в Переделкино, а с 2008 года — вблизи города Троицка. В сельской местности простора и пространства, чтобы дышать, и свободы больше, чем в городе. Это место для человека, любящего животных, то есть больше, чем просто случайный выбор. Все собаки, кошки, птицы и рыбы просто не поместились бы в московской многоэтажке.

Первые воспоминания детства представляют собой главным образом картины:

«Затем смутно помню поезда, вагоны, кипяток для чая. Какие-то сушилки с одеждой; из нее выводили вшей. Помню себя совсем маленьким в женской бане. Нас эвакуировали тогда из Москвы и увезли за Урал».

Крошечная биография матери подтверждает и это событие и относит его к 1941 году. И Эдуард тоже помнит его: «В 1941 году нас эвакуировали за Урал, в город Шадринск, вблизи которого находилось озеро Балтым». За Уралом они были в эвакуации два года, а затем опять вернулись в Москву в августе 1943 г.; именно тогда в Финляндии случилось родиться мне. Хотя война еще даже не приближалась к концу, поворот к лучшему, с точки зрения Советского Союза, уже произошел. Забрезжило поражение Германии — а вместе с тем и Финляндии, которая привязала себя многими узлами к Германии в своей тогдашней мудрости.

За Уралом мать с детьми жили в двух местах — в городе Шадринск и в Верхне-Тюменской области. И из этого времени в памяти Эдуарда всплывают проблески:

«Каким-то образом помню также детский сад, который находился на берегу реки. Помню и то, как нам, детям, присылали посылки с фронта — в них были игрушки, немецкие. А среди них был семафор для регулирования движения игрушечных поездов. В семафоре сменялся свет… Эти игрушки отдавали тем, чьи отцы погибли на фронте. А я чувствовал обиду, что мой отец жив».

Происходило ли это из-за того, что отец и так был уже безнадежно далеким и чуждым? Возможно.

И наверное, еще и потому, что не получил игрушку, именно это лучше всего запомнилось маленькому Эдуарду.

Два года из раннего детства прошли, таким образом, на Урале. И когда в августе 1943 г. они вернулись в Москву, а Эдуарду было всего пять лет, выглядела столица действительно необычно. Повсюду были ямы для фундаментов домов, брошенные строительные площадки и скелеты зданий, оставшиеся после бомбежек. Но все-таки находились и целые дома. В ямах для фундаментов стояла вода, а в воде жили лягушки, даже рыбы. Это Эдуард помнит. А другое зрелище поднимало его взгляд прямо в небеса. Со всех сторон над домами сотнями парили большие воздушные шары на длинных канатах; это были заградительные аэростаты, предназначенные для того, чтобы препятствовать операциям немецких самолетов над Москвой.

Я могу себе представить, каково было смотреть на них, и как будто вижу все это собственными глазами, хотя тогда только родился. Я принадлежал к вражескому лагерю, и моя мать принадлежала к нему тоже. Она описала в книге «Eloni alkutaiva» («Начало моего жизненного пути») свои настроения того дня, когда я родился в Акушерском училище: «Финляндия в состоянии войны с русскими и англичанами. В Хельсинки часто тревоги. Беспокойно». Погода была в момент моего рождения «дождливая, иногда солнце из-за туч».

А новая обстановка, разбомбленная Москва постепенно становились в уже более зорких глазах Эдуарда будничным миром. Окна по вечерам занавешивали черной бумагой — ни лучика света не должно было просочиться на улицу. Темнота была и пугающей, и защищающей. И он к ней привык. Говорят, ребенок привыкает ко всему. Защиту он получает от дома, от самых близких. Для маленького ребенка хуже всего непрерывные перемены, всегдашняя адаптация к новому, а не условия как таковые, даже если они мало подходящие. Ведь ребенок не может знать о лучшем, потому что еще не умеет сравнивать.

Перемены намечались и в московской жизни. Но только намечались. Отношения сына с родителями оставались отчужденными. Я не знаю, почему, но у многих писателей самыми близкими становились дедушки и бабушки, скорее, именно бабушки. Брошенных детей хватает. И мать Эдуарда забросила своего сына тем, что была духовно отчужденной. К счастью, мать его отца (бабушка) жила в той же квартире. Она владела комнатой в шестнадцать квадратных метров. Мать не хотела поддерживать связь с родственниками, так что родственники отца заходить к ней не имели права; постепенно мать просто изгнала их из своего окружения. Но бабушка была другого склада. Эдуард вспоминает, как в ее комнате на полу могли спать порой даже восемь приехавших в Москву родственников, и тогда маленький Эдик виделся с ними. В других местах простору было больше, но двери тех комнат оставались закрытыми.

Из рассказов Эдуарда я узнаю, что бабушка любила маленького мальчика. Мать, напротив, становилась все более далекой. И не только из-за того, что она отправлялась, подобно своему мужу, к девяти часам на работу и возвращалась вечером около одиннадцати. Совместных моментов в сущности даже не было, а если были, они казались ненастоящими. Зато бабушка всегда была рядом.

Быть родителем — материя не биологическая, а духовная. Кто любит и дает защиту и близость, тот и будет отцом или матерью ребенка, а иногда и обоими сразу.

Биологическое «родительство» означает лишь генотип: оно не дает путевку в жизнь.

Во время войны и после нее все было в дефиците — и даже в семье Эдуарда, хотя отец и работал в партии. С приходом весны и лета бегали босиком по мягкому асфальту. Но когда наступали холода, с обувью было хуже. Эдуард рассказывает:

«У меня где-то даже есть фотография, где я стою в вязаных туфлях. Бабушка связала их на спицах. Очевидно, что такие туфли не могли выдержать дольше одного дня».

Они жили на нынешнем Кутузовском проспекте, который тогда еще назывался Можайское шоссе. То есть Можайск действительно был когда-то важным городом, от былого величия которого остались уже только крохи.

А имя Кутузова уводит в другую сторону: к чему-то более возвышенному и могучему. Поэтому связанное с Можайском название магистрали после победоносной войны было изменено.

Генерал-фельдмаршал Кутузов был человеком, разбившим наконец Наполеона в 1812 году, руководствуясь собственной, хотя и кажущейся странной тактикой отступления. Окрещение улицы заново его именем было напоминанием и о том, что французы не больше, чем немцы, получили Москву в свое фактическое распоряжение; немцы в сам город даже не попали.

Дом, где жили Успенские, представлял собой большую кирпичную шестиэтажку. Он был добротно построен из желтого кирпича сталинской эпохи для партийных чиновников, но серая архитектура со стороны двора была такой же, какой отличалась послевоенная Москва. Здание имело форму русской буквы «П»: большой фронтон и по его бокам флигели. Раньше оно казалось, возможно, даже топорным, но теперь среди новостроек Москвы такие дома выглядят удивительно уютными. Эдуард все еще вспоминает пейзажи детства с любовью.

Подобные дома возвышались со всех сторон; сталинок была целая шеренга. Поблизости находились здания Мосфильма, Госплана и МИДа.

Война прошла, люди опять начинали жить. Во дворах домов хватало места, их заполняла детвора. Поскольку родители с утра до вечера были на работе, дети оказывались предоставленными сами себе. Они имели свободу, которая так не вязалась с педагогическими целями государства. Двор Эдуарда был забит дровами, которыми отапливали дом. Дров было так много, что поленницы достигали второго этажа. На поленницах Эдуард и другие местные дети строили шалаши, точно так же, как и мы в Каллио на штабелях дров Технического училища. Да и другие игры напоминали игры детей из Каллио: в Москве из рогаток, правда, стреляли вместо камней маленькими шарикоподшипниками, так как поблизости находился выпускавший их завод. Изготавливали и мечи, однако не из рождественских елок, как в Каллио.

Большие подшипники использовали в качестве колес для самодельных самокатов — такой самокат смастерил себе и Эдик. У меня тоже был самокат, хотя и покупной, он был марки «Oiva», и вскоре его украли.

В памяти Эдика запечатлелось несколько особенных картин из детства: «Повсюду летали ласточки и стрижи. Их были тучи, потому что мошкары хватало. В бараках напротив держали коров. И молочник поднимался на лифте на этажи и продавал молоко из бидона».

Квартира не была большой по нынешним меркам, но 55 квадратных метров в условиях послевоенной Москвы были роскошью. В ней жили мать, отец, трое сыновей и бабушка по отцу. Ночующие на полу в ее комнате родственники были, по мнению Эдуарда, самыми интересными из посетителей. Одну подробность Эдуард помнит особенно отчетливо: на стенах комнат висели маленькие клетки, а в них чижи и щеглы. Не удивительно, что в его доме птицы занимают свое важное место.

Проспекты в Москве по-прежнему остаются, хотя названия их снова меняют. Раньше они были действительно широкими, и остаются широкими до сих пор, полос движения хватает. Кутузовский проспект был одной из важнейших магистралей. Поэтому его всегда закрывали для прочего транспорта, когда на своих машинах проезжали вожди. Это делалось из опасения покушений. Ведь Сталин способы совершения таковых хорошо знал… Других машин было немного, но эти лимузины Эдуард видел часто: «Черные автомобили марки ЗИС (ЗИС — Завод имени Сталина) мчались по проспекту, а в них сидели Сталин, Берия, Молотов и другие орлы». Когда едет Путин, а теперь уже и Медведев, по-прежнему закрывают те же улицы. Неужели по той же причине? И сразу возникает транспортный хаос, хаос, который в Москве уже и так каждый день.

Детство — самая важная пора жизни, на нем основывается и выстраивается все будущее. Воспоминания о детстве могут тем не менее происходить из чего угодно, вовсе не только из чего-то самого драматичного. Одно из самых незабываемых воспоминаний Успенского было основано на радости и чуде. Прошел такой обильный дождь, что оставил после себя большие лужи со всех сторон, потому что водостоки не работали. А потом внезапно ударил сильный мороз и превратил воду в лед: повсюду во дворах домов катались на коньках. Ах, как тогда могли кататься! Гололед во дворах был для стариков ужасом и поводом для страха, но для детворы это был рай; словно сказка, которая внезапно и счастливо становится на мгновение былью.

Любовь Эдуарда к животным берет начало в детстве. В семье был настоящий породистый пес, сибирская лайка по кличке Соболь. Эдуард помнит, как раз в месяц солдат приносил полагающийся псу пакет с продовольствием:

«Мой отец добился, чтобы чистопородным собакам выдавали продовольствие. Отец руководил в ЦК коммунистической партии отделом, который занимался вопросами охоты, пушнины и выращивания хлеба. Его специальностью были зернохранилища. Но у каждого сотрудника ЦК было две различных области работы: во-первых, основная, а потом неофициальная. В обязанности отца входила также слежка за коллегами».

Отец получил работу, соответствующую как его образованию, так и увлечениям. Он строил зернохранилища и следил за запасами зерна, а в свободное время охотился. Шпионить за другими научила общая необходимость, как ни отвратительно об этом думать. Тем не менее работа у него была, нашлась семья и квартира. Совсем другой вопрос, был ли отец счастлив. Возможно, по крайне мере, временами. Но он заболел, и внезапно все изменилось.

Это Эдуард не сразу смог понять, так как ребенок никогда не знает о глубинных заботах своих родителей. Они, тем не менее, обнаруживаются понемногу. Но серьезность болезни отца сын так и не смог в полной мере осознать.

О том, как именно отец повлиял на жизнь Эдуарда, трудно сказать что-либо определенное. Во всяком случае, отец и сын не могли видеться часто. Кое-что, тем не менее, Эдуарду запомнилось. Несколько моментов, как высушенные листья между страницами книги:

«Я помню, что, поднимаясь по ступенькам на шестой этаж, он задыхался. Однажды он сказал, что в этом доме и стены все слышат. Помню и то, как он приехал на Урал посмотреть на нас в детский сад, пошел в лес и подстрелил утку. Это стало праздничным днем для детского сада».

При попытке вспомнить всплывают и другие такие же мелкие осколки. Когда Эдуард однажды взял большого пса Соболя спать к себе в постель, отец с матерью задали ему за это изрядный нагоняй.

Но нет худа без добра. Эдуард помнит также, что отец с удовольствием читал: «Он любил произведение Брема «Жизнь животных»». И читал гоголевского «Тараса Бульбу»».

Брем и Гоголь. Классику Брема, переведенную с немецкого обстоятельную иллюстрированную научно-популярную книгу, мне удалось приобрести в Финляндии, куда после революции вместе с эмигрантами попало много старой русской литературы. Это произведение вернулось с моей книжной полки «на родину» и находится во владении Успенского.

А Гоголь — непревзойденный рассказчик, самый свободный гений русской литературы… Возможно именно от них детский писатель Успенский получил лучшие напутствия через отца: отсюда происходит как любовь к животным, так и любовь к Гоголю, к юмору.

Юмор… Юмор, который вздымается и бьет ключом из самых трудных и горьких вещей, из печалей и разочарований жизни, из той соли истины, которая в конце концов с годами приобретает вкус почти сладкий. Этот юмор глубинно русское свойство натуры все испытавшего и вытерпевшего народа.

Своя семья всегда сначала единственная семья, ребенок не может еще знать о другой жизни. Ко всему привыкает, даже к тому, что отец и мать, казалось, все время отсутствуют. Главное, что они существуют. Но обстановка в семье менялась. У отца обнаружили туберкулез, который в ту эпоху было трудно вылечить — особенно во время войны и в послевоенный период, когда всего не хватало. Ему в конце концов не помогло даже то, что место работы было таким хорошим, какое в стране равенства только можно было пожелать; ведь сотрудникам ЦК доставалось много такого, о чем народ мог только мечтать.

Тем не менее детство Успенского особенно зажиточным назвать трудно. Наоборот. Это произошло из-за болезни отца. Когда медицина не помогла, прибегли к извечным средствам народных целителей. И об этом у Эдуарда сохранились отчетливые воспоминания:

«Все продукты питания, которые ЦК выдавал своим сотрудникам, шли на продажу на рынке. На полученные деньги на том же рынке покупался затем медвежий или барсучий жир, с помощью которого пытались вылечить легкие отца. Так что мы жили очень бедно. Кусок белого хлеба с сахаром был большим поводом для радости. Как-то я не хочу вспоминать об этом».

Возможно, одним из самых больших наслаждений детства было то, что иногда за семьей приезжал автомобиль марки «Виллис», подаренный американцами. Салон был изнутри полностью обтянут кожей:

«Мы брали с собой пса и отправлялись в подмосковный лес на охоту на белок. Пес находил белок сразу. И отец стрелял действительно метко. Долгое время у нас хранились в сундуке беличьи шкурки».

Отец охотился, а Эдуарда дичь не интересовала: он любит слова и картины.

Род отца происходил из города под названием Елец. Его собственный отец, дед Эдуарда, был квалифицированным железнодорожным рабочим. А род матери происходил из города Вышний Волочек Тверской области — ее административный центр позднее сменил название на Калинин, а потом снова стал Тверью — из той излучины Волги, где жило и финское племя, тверские карелы. Мать была купеческого рода, торговавшего хлебом, мукой и хранившего в амбарах зерно. Занимались, очевидно, и торговлей рыбой. Важным, видимо, было и это:

«У нас в России похоже в каждом роду был дед, способный поднять бочку в десять пудов (старинная русская мера веса)».

Силач был особенным человеком, по крайней мере раньше. Десять пудов — это ведь все-таки свыше 160 кг.

Таким был отец матери. А отец самого Эдуарда тяжелые бочки не поднимал, ему это, к счастью, было не нужно; но кое-что делал традиционно мужественное и русское, занимаясь охотой.

Воспоминания об охотничьих походах кажутся идиллией, но за ней вдруг обнаруживается и другое. Эдуард рассказывает:

«У меня есть фотография, на которой стоит сотня мужчин с ружьями в руках, и один из них — мой отец. Перед ними десятка два убитых волков. Сейчас в этих краях волков уже нет, да и другой дичи не много. Отец мой ходил на охоту с зажиточным крестьянином, они охотились и общались семьями. Когда я был в школе в старших классах, моя бабушка Вера Петровна рассказала, что отец участвовал в раскулачивании, и, в частности, тот крестьянин был его объектом. Это нанесло мне глубокую рану, которая с тех пор не заживает».

Как можно было предать друга? Обвинение в кулачестве означало еще в начале 50-х годов чаще всего почти верный лагерный приговор, если не смерть. Таков был сталинский бредовый вульгарный коммунизм; даже детей поощряли доносить на родителей. И когда один такой мальчик-доносчик однажды из-за своего поступка был убит, именно его произвели в великомученики и сделали примером для молодежи.

Бабушка Эдуарда не предала. И Эдуард не предал ее:

«Бабушка у меня была удивительная. Русская из русских, из самой народной гущи. Когда однажды ее разбил паралич и руки перестали двигаться, она сказала, вспомнив свой долг: «Если со мной что-то случится, отдайте Юлии Яковлевне три рубля». Юлия была соседкой, чей муж, предприимчивый еврей, был помощником Маленкова Не следует забывать, что я жил в доме ЦК».

Георгий Маленков был известным политиком, работавшим председателем Совета министров СССР, то есть премьер-министром в 1953–55 годах.

Эдуард вспоминает и то, как бабушка любила время, в которое жили до революции. О нем она рассказывала удивительные вещи. Если о такой ностальгии стало бы известно более широкому кругу, это могло послужить отягчающим обстоятельством при порядках сталинского времени. А мальчик прятал истории в своем сердце. И помнит их до сих пор.

Например, эту. На Елецком вокзале было так заведено, что оставшиеся в бюро находок чемоданы, узлы и сумки продавали раз в год с вокзального аукциона. Люди не знали, что получат, когда покупали выставленный на продажу чемодан; они приобретали «кота в мешке» или, на финский лад, свинью в мешке. В чемодане могла быть старая грязная одежда, или он мог быть совершенно пустым, или же в нем могло таиться и настоящее сокровище. Вроде того, что находит Дядя Федор, когда ищет клад.

Жизнь в Ельце была до революции дешевой. Детей рождалось много, но и смертность была немалой. Сестра отца Зоя вспоминает, что ей пришлось похоронить и младшую сестру, и брата. Тем не менее, пятеро из детей семьи выросли взрослыми.

Революция была по мнению бабушки лишь злом. Она рассказывала внуку, как революционеры схватили богатого купца и повели на казнь. Тот просил сохранить ему жизнь и обещал два года кормить всех окрестных жителей. Его слушали некоторое время, а потом все равно расстреляли.

Из прошлого нам достаются всевозможные вещи, даже незаметные. Эдуард пишет, что сестра бабушки была гадалкой. Это умение унаследовалось, так что и Эдуард все еще способен при желании предсказать по линиям на руке судьбу человека.

В этой роли он выступил однажды в Финляндии. Переводчиком был Мартти Анхава. Эдуард сумел рассказать каждому из не знавшей русского языка, но вообще очень ученой компании всевозможные подробности об их жизни, начиная с детей и разводов. Люди были ошарашены. Никому и в голову не пришло, что предсказателем оказался переводчик, который давно был знаком со всей компанией…

Тем не менее, хотя речь идет о шутке, Эдуард не хочет показывать свою руку никому, даже мне, хотя знает, что я не понимаю, не говоря уж о том, что не обращаю ни малейшего внимания на линии или их отсутствие. Когда однажды ради забавы я потребовал от него показать ладонь, Эдуард сжал свою медвежью руку в кулак. Попытки применить силу не помогли. Кулак оставался и остается крепко сжатым.

Случилось неизбежное: отец умер в 1947 году, когда Эдуарду было десять лет. Это имело последствия, которые, возможно, ожидались не сразу. О похоронах отца Эдуард мало что помнит, но изменение условий концентрируется в следующих фразах:

«Было много народу. Всякие важные люди. Они говорили, что никогда не забудут семью отца. Но после этого я больше почти никого из них не видел».

Так течение жизни повернулось в противоположном направлении. В то время как у других людей после выигранной войны положение начало год от года хоть чуть-чуть облегчаться, у этой семьи все становилось лишь труднее:

«После смерти отца поддержка со стороны ЦК уменьшилась. Мы стали беднее. А потом, когда мать вышла замуж за Николая Степановича Пронского, поддержка прекратилась совсем. С другой стороны, уже при жизни отца все мало-мальски дорогостоящие продукты продавались на рынке для приобретения лекарств. Но остальные живущие в доме люди получали свою долю пособия от ЦК, как и раньше, а также пребывание летом на дачах, где в льготы входило бесплатное питание».

Десятилетний ребенок уже достаточно взрослый, чтобы помнить отца, а приход в семью нового отца или матери никогда не протекает без проблем. Особенно в данном случае:

«Николай Степанович Пронский был военным. Он работал бухгалтером в КГБ. Ему было уже шестьдесят, но он имел звание — младшего лейтенанта. Он жил вместе с сыном Борисом в коммуналке и был рад, когда получил для проживания в Москве целую квартиру».

Новый брак кажется в этом свете своего рода бартерной сделкой, чем он, возможно, и был. Матери был нужен мужчина и дополнительные доходы, да, наверное, и на «удержание» квартиры это повлияло: жить там можно было продолжать. А мужчине нужна была не только жена, но и квартира, и более прочное положение в Москве.

Любовь? Едва ли самая большая.

Жизнь Эдуарда началась как будто уже второй раз сначала. Об отчиме он упоминает вкратце самое существенное:

«У нас не было никаких отношений. Время от времени он бил нас, но и это происходило как-то равнодушно. С матерью шло не лучше. С той поры думать о матери мне было как-то мучительно. Когда, например, однажды я сбежал из пионерлагеря и заявился домой в одной рубашке с короткими рукавами и тренировочных штанах, мать отправила меня на следующий день обратно в лагерь».

У Пронского был сын по имени Борис. Он был ровесником Эдуарда, и они учились в одном классе. Эдуард не ладил с мальчиком, они дрались из-за всего, даже из-за того, кому делать уроки за самым удобным столом. Эдуард размышляет: «Он был хорошим парнем, и мне досадно, что я тогда с ним ссорился. В эти последние годы я чуток помогал ему деньгами, хотя и немного. От этого мне тоже печально».

Однако от Пронского Эдуард услышал историю, которая ему запомнилась. По происхождению он был ставропольский казак. О своем участии в революции он рассказывал так: «Почему я пошел с ними? Думаешь, может, что мы были бедными? Нет. Все у нас было, лошади и коровы, овцы и земля. Но нас оскорбляло то, что крупные помещики только и делали, что ездили повсюду на своих автомобилях. Мы пьянствовали вместе с моим другом, ходили и говорили всю ночь, а потом он подался к белым, а я к красным».

Любви между сыном и матерью уже не было. Что немного удивительно. Казалось бы, память об умершем муже должна была как-то отразиться на сыновьях, хоть немного пробудить чувство любви. Отношения матери с сыном вообще несколько легче, чем у матери с дочерью. Но в случае Эдуарда и эта закономерность не соответствовала действительности.

Я слышу о плохих отношениях Эдуарда и его матери уже долгое время, скоро тридцать лет. Сначала я удивлялся этому. Но кое-что понял, когда увидел мать.

Я встретился с ней лишь однажды. Тогда отмечалось ее 75-летие. Год был, стало быть, 1981-й, мать умерла восемь лет спустя. Встреча эта тогда не возглавляла список моих желаний. Но что поделать. Я опять приехал в Москву и, следовательно, был объектом постоянной заботы ребят, порой, наверное, и обременительной, потому что каждый день хватало других проблем, отнимающих время. Если об Эдуарде приходилось заботиться в Финляндии, то в России уже я был тем грудным младенцем, которого возили и которого брали с собой, куда бы ни отправлялись по делам.

Так я повидал и телецентр, притулившийся под гигантской Останкинской башней — куда, вообще говоря, иностранцев не пускали, — а также многие издательства. Эдуард был руководителем, но и машину водил чаще всего он сам, хотя в «нашу маленькую мафию», как ласково называлась крохотная наша «шайка», входил временами и шофер, который мог быть по профессии, например, поваром. Эдуард водил потому, что ему это нравилось, он хотел деятельности, это я понимал. И когда позднее, в пятидесятилетием возрасте, я получил наконец права и начал водить сам, я стал понимать его еще лучше. Психиатра лучшего, чем машина, мне было не нужно, и дело не в скорости, а в управлении большим механизмом, то есть в повышении уверенности в себе плюс в связанной с самим фактом вождения почти дзэнской медитации.

Как будто дела всегда будут устраиваться почти сами собой, автоматически, по мере движения машины вперед и смены пейзажей. Вождение тоже дает иллюзию свободы, что в Советском Союзе, должно быть, имело особенную важность.

Для вождения требовалась горючая водичка, а достать ее частнику в Советском Союзе было тогда трудно. Я научился у ребят средствам выхода из положения, даже немного сомнительным. Желанным был дизельный автомобиль, потому что на краю всех колхозных полей стоял огромный резервуар, из которого дизельное топливо можно было брать без разрешения… А бензозаправочная станция работала по другим правилам. Деньгами там расплачиваться было нельзя, а бензин приходилось покупать на талоны, которые получали от государства. Помню, как мы однажды приехали на маленькую станцию и остановились. Ребята о чем-то тихо поговорили между собой, а затем Эдуард вылез из машины и спокойно пошел на станцию платить, пока Толя начал заправлять бак. Медленность ходьбы была странной, обычно скорости Эдуарда могла позавидовать старинная швейная машина Зингера. Но причина выяснилась: талонов с собой не было, а когда заправщик понял это, он прекратил подачу бензина. Литров десять, однако, уже успело в бак залиться, и наше путешествие продолжилось.

На этот раз бензина было достаточно. Когда я сел в машину, то услышал, что сейчас вместо музеев мы направимся отмечать день рождения матери Эдуарда.

Обычно я не возражал, но тогда мне показалось, что я попаду на торжество, где меня не ждали.

— А что, если я это дело пропущу? — сказал я, когда понял, куда мы поедем. — Я могу в гостинице подождать. Я же твою мать не знаю; она ведь не ждет, что я приеду? В чем вопрос? — И хотя Эдуард, не соглашаясь, махнул рукой, я продолжал ворчать: — Я буду там чужим и лишним.

Мои вопросы и слова, если подумать задним числом, явно финские. «Финскость» как таковая не была в России достоинством, робость не находила понимания. К ней относились, как к ветрянке, которая приходила и уходила; зато в большем почете были честность и другие чисто финские добродетели (даже упрямство и хорошая переносимость алкоголя). Эдуард махнул рукой еще раз и затем объяснил:

— Мать наоборот обрадуется приезду иностранного гостя — это для нее будет подарок.

Где жила мать, я не помню. Может быть, по-прежнему в квартире детства Эдуарда? Нет, выясняется, когда я спрашиваю; та квартира уже была разменена. В карте Москвы я уже начал разбираться, но до места и раньше никогда не ехали напрямую: уже тогда заторов и пробок избегали, двигаясь в объезд через причудливые идиллические переулки. Москва представляла собой не только большие дома; внутри кварталов обнаруживались парки, качели, покой, бабушки. На скамейках сидели дедушки с палочками, наблюдая за людьми и их передвижением. За нами — тоже, когда машина остановилась и была припаркована в разрешенном, а может, и незаконном месте. Вскоре мы уже стояли на улице, а затем устремились в подъезд, только бы дверь скорее открыть. И наконец втиснулись в квартиру.

У матери нас ждал настоящий праздник. Стол был длинным, шума хватало, угощений — полный стол, стоял гомон, произносились речи и тосты. Эдуард представил меня, и я смог усесться рядом с ним, вроде как в безопасности. Только позднее я понял, что таким образом я прикрывал его тыл. Присутствовали братья, а также отчим и его сын. И мать была виновницей торжества, сидела на почетном месте, разумеется, во главе стола, словно царица на своем троне.

Отчим был уже старым брюзгливым дедушкой в дурном расположении духа, глуховатым. В нем трудно было приметить военного, прошедшего войну. Он сидел среди гостей в пижаме и неприветливо отнесся ко мне, прибывшему из капиталистической страны молодому человеку. Теперь, когда я знаю о его кэгэбэшном прошлом, то понимаю его лучше прежнего. А мать была ко мне благосклонна, соблюдая положение и осанку, как и подобает имениннице-юбилярше, хотя голова немного и дрожала.

По всему было видно, что мать была когда-то красивой и все еще знает об этом. Моя первая мысль при виде ее была: передо мной бывшая аристократка, ибо в матери было что-то от мадам Пешеходовой, издательницы Эдуарда, той самой, которая дала мне «Дядю Федора».

Мадам Пешеходова была, правда, уже свергнута со своего престола юными коммунистами, положение давало слишком много привилегий, на которые зарились нижесидящие. Но едва ли она вследствие этого изменила своему стилю. В обеих сквозило одинаковое спокойное достоинство. Что до матери Эдуарда, я просто как-то понял, что человек она не счастливый и едва ли когда-нибудь счастливой была. По крайней мере на данный момент мать казалась глубоко и сильно разочарованной в своей жизни. Один раз она засмеялась, но когда лицо возвратилось к обычному выражению, перемена ощущалась тем больше. Возможно она была из тех, кто вечно недоволен. О чем речь ни зайдет, тут же обнаружится новый повод для нытья.

Я помню, что хотя голос у отчима был рычащий, к нему относились вроде, как к ребенку, настолько старым уже считали. Не понимает, значит, не понимает, и с этим ничего поделать уже невозможно. Зато горькие складки в углах рта матери не разглаживались, не говоря уже о том, чтобы за весь праздник хотя бы сложиться в улыбку, даже тогда, когда Эдуард произносил речь в честь дня рождения матери.

Эдуард вел себя как-то суетливее обычного и даже во время речи нервничал, хотя уж кто-кто, а он-то говорить умел, привык выступать на сценах даже перед многотысячными залами, понимал ситуации и людей. Но у своей матери Эдуард говорил избитыми штампами, без чувства, как будто был не дома, подумал я. Так, собственно, дело и обстояло. Поэтому сразу, как только были произнесены несколько тостов и немного поели, он шепнул мне: «Пошли…»

Несмотря на возражения собравшихся, мы поднялись, Эдуард посмотрел на часы, произнес что-то о наших важных встречах и указал на удивленного меня, а затем мы попрощались и тут же оказались на улице.

Я уже привык к скорости Эдуарда, но такого я не ожидал. На улице нервозность Эдуарда частично исчезла, а за рулем машины от нее не осталось и следа. Он снова был самим собой — спокойным, то есть, по своему обыкновению подвижным как ртуть и веселым, крутил баранку так, словно катался на аттракционе «автодром».

Но празднество и вид матери тем не менее продолжали его беспокоить. Потому что он, быстро взглянув на меня, вдруг спросил о моих впечатлениях; в том числе и о том, что меня самого интересовало. Что я, собственно, думаю о его матери?

Мы с самого начала говорили друг с другом прямо, и поэтому мне было легко ответить. Я рассказал о своих мыслях, говорил о горделивости матери и ее кажущейся несчастности, о, по-видимому, не покидающей ее разочарованности жизнью, то есть рассказал обо всем, что было в голове. И Эдуард кивал, и как будто темная тень пробежала по лицу.

— Точно, — произнес он затем.

А потом рассказал мне как бы мимоходом запавшее ему в душу воспоминание Однажды, уже взрослым и достигшим положения писателя, Эдуард пришел к матери с газетой.

— Здесь и про меня пишут, — как бы безразлично сказал он ей.

Лицо матери прояснело:

— Ругают?

— Нет, наоборот, хвалят и прославляют, — с энтузиазмом ответил Эдуард.

И тогда уже распространившуюся по лицу матери радость как корова языком слизнула.

Этот случай Эдуард не забывал никогда. Мать желала своему сыну плохого. Что это за мать такая? Однако на этом разговор о матери тогда закончился и не возобновлялся долгое время. Говорить о неприятных вещах Эдуард, на самом деле, до сих пор не любит. Он, кажется, думает, что когда ворошишь воспоминания, те же самые старые чувства сразу всколыхнутся и оживут. Конечно, можно было бы посоветовать, можно было бы сказать, что через все пережитое следует пройти еще раз, проговорив, и только тогда от него избавиться. Но сказать легко. Едва ли это изменит ситуацию.

Были с детством Эдуарда связаны и другие, не только мрачные воспоминания. Даже серый день проясняется, когда солнце начинает рассеивать туман. И в голосе сразу появляется более светлая нотка:

«Любил ли я жизнь? Черт его знает. Сейчас мне вспоминается из детства все неприятное, но тогда я радовался, увлекался и был здоровым».

На такое настроение влияло и все то, что было вокруг, прежде всего товарищи. Их хватало:

«Весь огромный двор жилмассива на Кутузовском проспекте был переполнен детьми. В углу девочки прыгали через скакалку и в классики. Девочки рисовали мелом на асфальте квадраты. Они также с удовольствием играли в штандер, где в воздух бросали мяч и выкрикивали имя Маши, Насти, Веры или Любы. Девочке, имя которой выкрикнули, нужно было поймать мяч и попасть им в кого-нибудь из убегающих. Если она попадала, той приходилось в свою очередь ловить брошенный в воздух мяч. И так игра продолжалась.

В другой стороне играли в волейбол через протянутую веревку для сушки белья. Где-то играли в прятки и в палочки. У стены азартно резались в пристенок. А в самом темном уголке самые старшие ребята надували дымом презервативы, завязывали из веревочками и выбрасывали шары на проспект».

Игры, знакомые и мне. Палочки известны и в Финляндии — тут сначала, топнув ногой, подкидывали двенадцать палочек в воздух, и только когда их соберешь, можно было отправляться искать спрятавшихся. Здесь эта игра называется kaksitoista tikkua laudalla (двенадцать палочек на доске).

Да и презервативы в Каллио были, им дивились, но дымом все-таки не заполняли.

Учеба в школе у Эдуарда шла обычно с хорошей успеваемостью. Особенно в начале у него не было никаких особых сложностей. Когда силы духа заканчивались, Эдуард с удовольствием прибегал и к кулакам:

«Я рос маленьким драчливым мальчишкой. Помню из первого класса такой случай. Одна женщина сама приводила своего сына в школу. Часто она при сыне бранила меня за то, что я лез к мальчишке.

Мать сказала сыну:

— Как это ты не справишься с такой мелюзгой. Покажи ему!

Мальчишка храбро бросился к драку со мной, но после короткой потасовки опять с ревом убежал к матери».

Так случалось часто. Эдуард был рослым и крепким. Этому и тому, что позднее успевал в школе, возможно, и обязана часть того чувства собственного достоинства, с помощью которого будущие трудности чаще всего преодолевались или брались под контроль. И даже в момент поражения Эдуард стоял с высоко поднятой головой. Ему знакома вся гамма переживаний и в этой области: Эдуард успел испытать и успехи, и неудачи, а в 1980-х годах — особенно последние. Но и тогда он не уступал. Я называю такую позицию «каллиоский пацан» (Kallion kundi). Что означает: если знаешь, что прав, то не следует уступать, как бы ни били, ни дразнили, ни пытались подчинить и ни подавляли. Нужно стоять с высоко поднятой головой до последнего удара. И даже после него, каким бы избитым ни был. Если не ради иного, так ради своей души.

Возраст, правда, смягчает уже нанесенные удары, свои и чужие.

Бывает, что находится кроме всего прочего и третья возможность: медленное отступление в сторону, подальше, при взгляде оттуда все, прежде такое важное, начинает тускнеть и покрываться туманом, меняется весомость и значимость вещей.

Завоеванное при помощи кулаков положение в жизни Эдуарда продолжалось не бесконечно:

«Вплоть до пятого класса я был одним из самых больших ребят в классе. А потом пацаны начали быстро расти и крепнуть, особенно после летних каникул. Они становились сильнее меня, и так вышло, что из лидеров класса я скатился в касту пониже.

Эта перемена больно меня задела.

Однако я опять поднялся обратно на вершину».

Последнее предложение Эдуард написал по-видимому с удовольствием. А почему бы и нет: свергнутый с престола лидер вернулся к власти, хотя бывшие мастера никогда не возвращаются, как, по легенде, утверждали в боксе тяжеловесов. Но для этого нового восхождения нашлись целых две отдельных причины. Обе были обусловлены случайностью, которая самым первым делом привела Эдуарда к книгам и особенно к математике — математике, которую он понимал не всегда:

«Интерес к учебе начался в седьмом классе. Поблизости от нашей школы находилась церковь, которая как церковь не использовалась; там хранились всякие стройматериалы. Но на чердаке церкви лежали старинные бумаги: свидетельства о смерти людей, похороненных на церковном кладбище. Это были хорошо сохранившиеся печатные бланки со старорусскими заголовками, а вписанные чернилами имена людей уже почти выцвели. Вместо них мы вписывали имена тех учителей, которых не любили.

Однажды, в один из этих походов, я упал с чердака и сломал ногу. Угодил в больницу на долгое время и испугался, что останусь на второй год. Я попросил мать принести в больницу учебники. И затем начал совершенно самостоятельно их изучать. Случилось так, что они уже не казались особенно ужасающими. За два месяца я прочитал книги от начала до конца и понял прочитанное.

С тех пор в начале каждого учебного года я сразу от начала до конца прочитывал учебники по математике и физике. В результате я начал успевать по математике, физике и химии действительно хорошо, участвовал в математических олимпиадах и стал гордостью школы».

Это приводило, разумеется, только к хорошему. Но не без ложки дегтя.

«Поскольку я знал теперь предмет порой лучше учителей, на уроках я ленился, спорил с учителями и прибавлял им седых волос».

Конфликт с учителями становился все острее, пока новый, подобный случайности поворот во многих смыслах спас Эдуарда и действительно изменил его:

«Директор школы был разумным и решил пуститься на необычный эксперимент. Он предложил мне стать пионервожатым у третьеклассников».

Для парня, вступившего в переходный возраст, идея смущающая. Но Эдуард согласился. Возможно, у него не было вариантов:

«Сам я был тогда в девятом классе. Мне нужно было научить ребят хорошему поведению. Я рассказал им, чего не разрешается делать: нельзя шляться по улицам без дела, шуметь, курить. Обучая их, я учился и сам. Порой я проводил с ними целый день: мы вместе катались на лыжах и ходили в театр. Самое забавное было то, что сам я не мог пойти с ними на представление, потому что мне не давали денег. Я приводил их в театр и поджидал их по окончании спектакля».

Запомнился и еще один эпизод. Однажды Эдуард с пионерами вместе катались на лыжах и пришли к обрыву. Один из пионеров, «маленький зловредный пакостник», по словам Эдуарда, вызвал своего вожатого на испытание храбрости: «Слабо тебе отсюда съехать вниз?»

Ну, кто из нас не попадал в подобную ситуацию?

Подстрекателей достаточно. И реакция подстрекаемого зачастую все та же: «Это мне, мне слабо?» А потом он бросается сломя голову вперед и ввязывается во что-нибудь дурацкое.

Эдуард тоже решил сделать именно так:

«Ничего не поделаешь. Пришлось. Кошмар! Вышло так, что я сломал одну лыжу. Но, пожалуй, самое интересное было то, что полкласса съехало вслед за мной с теми же последствиями».

Общая картина начала дополняться и пробуждающейся любовью:

«Мой энтузиазм в воспитании класса подогрела старшая пионервожатая школы (на этом посту могла быть только учительница), которая сказала, что поцелует меня, если мой класс станет самым примерным».

Валя знала, за какую ниточку дергать:

«В то время я ценил подобную награду выше всех Сталинских премий».

Даже в то время, хочется мне добавить.

Эдуард был вожатым в своем классе два года, и этот класс стал как конфетка. Но обещанную награду он не получил, потому что вожатая перешла в другую школу. Я нахожу в записях Эдуарда короткое предложение, которое констатирует в скобках: «Но мы с ней еще встретились». В более нежной атмосфере? — как звучат последние слова воспоминаний Казановы. Мое предположение он, однако, позднее весело отвергнет.

Более важным оказывается следующий вывод, к которому Эдуард сам пришел с годами:

«Очевидно именно эта возня с детьми сделала меня детским писателем».

Что еще Эдуард помнит о школе? Полученные им инструкции по воспитанию и то, что происходило, если эти инструкции советской морали соблюдались.

Ведь учителя подчеркивали своим ученикам, например, вот это: «Если только честно рассказать о плохом поведении школьных товарищей, это будет не донос, а воспитательный поступок».

Эдуард однажды поступил в соответствии с этим. В шестом или седьмом классе он наябедничал о дурных поступках ученика по фамилии Седов, о том, что тот хранит в парте спирт и стреляет из рогатки камнями в спину другим ученикам.

Седова наказали, но та же участь ждала теперь и Эдуарда. Во дворе законы школы уже не действовали — там господствовал свой, дворовый суд и своя практика: донос был доносом, и Седов имел таким образом полное право наказать Эдуарда по-своему.

Ситуация осложнялась тем, что вся семья Седова имела отношение к преступности.

Опять помогла случайность, даже две. Школа находилась во дворе дома Эдуарда, и путь до дому был коротким. Там он для начала был в безопасности. Но и дома он не мог оставаться до бесконечности.

Проблема разрешилась несколько неожиданным образом:

«Седов подкарауливал меня несколько дней. Но тогда меня спас другой уже почти полупреступник — Казаков. Он только крикнул Седову: «Успенского не трожь!» Это был непреложный приказ. А все из-за того, что я однажды неделю ходил к Казакову домой, когда он не появлялся в школе, беседовал с его матерью, уговаривал парня вернуться в класс и занимался с ним математикой».

Что, собственно, человек помнит о своем детстве, большие образы или мелкие детали? То, что действительно происходило, или же то, чего с возрастом хочется, и поэтому веришь, что оно и происходило? Об этом я часто спрашиваю себя, а теперь о том же следует спросить Эдуарда, а также его близких. Поэтому я осведомляюсь у Толи, найдутся ли такие люди, которые помнят хоть что-нибудь о детстве и школьных годах Эдуарда. Толя размышляет какое-то мгновение и находит одного ныне живущего. Виктор Приходов, чье имя мелькает также в осколках собственных мемуаров Эдуарда, ухватывается за мою просьбу и пишет два листа своих воспоминаний. И Толя — по своему аккуратному обыкновению — отправляет их наземной почтой мне.

По-прежнему доставка почты из Москвы может длиться все те же три, а то и четыре недели. Теперь, однако, дело уже не в цензуре и ее плохом знании языков и вообще грамотности, а в том, что инфраструктура бывшего и опять строящегося силового государства все еще в сильном упадке. Правда, почту принимают, ее регистрируют и обрабатывают, как вообще заведено на почтах. Я побывал в том отделении, которое находится ближе всего к Толе; оно имеет деловой и официальный и даже бюрократический вид. Но на этом продвижение письма или посылки часто останавливается. Куда-нибудь на большой склад отправление пожалуй все же доставят, в сортировочный центр, откуда кто-нибудь когда-нибудь возьмет его и положит в какую-нибудь корзину, которая в итоге попадет когда-нибудь куда-нибудь на платформу автопогрузчика, а оттуда когда-нибудь в автомобиль или в поезд или в самолет. И наконец, отправление попадет в Финляндию (по крайней мере, заказное). Но для меня медленность уже не имеет значения. Для быстрых дел существует электронная почта и телефон, а у добывания воспоминаний о детстве и юности Эдуарда нет графика, нет спешки, только потребность.

Так что, я, по сути дела, бываю приятно удивлен, когда через несколько недель получаю почтовое отправление, а в нем — напечатанная на старой машинке рукопись. В бандероли была неизвестная мне детская книга Эдуарда, а к ней прилагался кусочек мемуаров Виктора Приходова. Я уже успел совершенно забыть, что Толя обещал прислать и то, и другое.

Рукопись содержит литературные письма Эдуарда дочери Тане, с их помощью он рассказывает о своих школьных годах. Речь идет о своего рода романе в письмах. Воспоминания те же, о которых он уже написал и мне. А из мемуаров Приходова я узнаю, что та школа, в которую они вместе ходили, была первой, построенной в Москве за время советской власти. Называлась она просто — школа № 56, и то же школьное здание все еще на месте и служит по своему первоначальному назначению. Эдуард выступил даже на ее 80-летнем юбилее. Раньше это была школа только для мальчиков, сейчас, разумеется, нет. Здание хорошо сохранилось, и в своем роде все еще роскошное.

Приходов познакомился с Эдуардом, придя в седьмой класс в 1951 г. Эдуарду, значит, было почти четырнадцать лет.

Приходов вспоминает, что Эдик, как его называли, был вообще учеником средним, но математические способности были поразительные. Сам Приходов учился потом в Московском университете на физическом факультете, закончил его и всю свою жизнь работал в области экспериментальных естественных наук. Но тем из них, кто блистал в школе, был Эдуард. Виктор Приходов не попал при отборах на математических олимпиадах даже на второй тур, а Эдуарда выбрали представлять школу, и он в конце концов вышел в победители. Эдуард получал призы и почетные грамоты, на которых начертали свои имена самые знаменитые русские математики того времени.

Значит, была в Эдуарде какая-то действительно исключительная одаренность. Мальчика, который не слишком старательно делал уроки, а в классе занимался своими делами, вызвали однажды к доске доказать какую-то теорему. Эдику кое-как подсказали, о какой теореме идет речь. И когда теорема была нацарапана на доске, он взглянул на нее, тут же решил и еще рассказал, как пришел к правильному решению.

Это, похоже, произвело на способного физика впечатление на всю жизнь.

А еще вот это:

«Эдик, у которого были экономические трудности, согласился пойти на вступительные экзамены в МИФИ (Московский инженерно-физический институт) за другого ученика. На экзаменационную бумагу Эдик приклеил свою фотографию. А затем пошел и получил за экзамен, сданный им под чужим именем, крепкую пятерку. Преподаватель спросил у него, какая отметка у него по математике в школе. Эдик сказал: «Пять». На что институтский преподаватель воскликнул: «Это заслуженная пятерка!»

Сам Эдуард также вспоминает эту историю, но иначе, что мы позднее сможем заметить. Рассказ Виктора Приходова продолжается:

«Стоимость конечного результата претендент и Эдик согласовали между собой в десять рублей. Но было только три рубля. На них они купили бутылку кефира и выпили ее вместе. И Эдик простил свою экономическую потерю».

Не хлебом единым… Так мальчик рос, так он вырос мужчиной, верным себе. А еще так: дело в том, что последняя картина-воспоминание Приходова рассказывает о борьбе душ, которая позднее повторилась почти без изменений в жизни Эдуарда с другими институтами и людьми. Директором школы был Петр Сергеевич Окуньков. Он был хорошим, но строгим учителем. И вот однажды произошел такой случай:

«По какой-то причине Эдик мешал ходу урока. Петр Сергеевич молча подошел к Эдику, взял того за плечо и повел выставить за дверь. Эдик не хотел уходить и противился, начал драться с директором, но в конце концов потерпел поражение и оказался в коридоре. Через несколько дней на доске объявлений повесили решение собрания педагогического коллектива, касающееся этого дела, за подписью директора П. С. Окунькова. Эдик незаметно вписал между П и С букву «Ё». Так инициалы превратились в слово Пес — Пес Окуньков. Это было забавно и очень нахально. И Эдуард не утаил, кто совершил этот поступок, наоборот, он им гордился. Слава Богу, директор школы не обратил на это уже никакого внимания».

В пионерлагере бывали каждое лето, что относилось к центральным моментам советской воспитательной идеологии. Дети и молодежь должны были всегда копошиться вместе, в одиночку было нельзя. В одиночке есть что-то подозрительное, его не всегда помнят, не всегда успевают за ним проследить, он может думать о чем угодно и приходить в своих мыслях бог знает, к каким опасным для государства выводам. Коллективу и в этом смысле доверять было проще. За группой также было и есть легче следить; не только снаружи, но и изнутри, при помощи членов группы.

Когда дети находились в лагерях, у родителей тоже наступал отдых. Поэтому в системе не видели ничего плохого.

Когда девятый класс закончился, Эдуарда опять отправили в пионерлагерь. Он вспоминает, что именно тот лагерь был особенно хорошим. Питание там было отличным, лето, река, а на берегу реки — даже лодки.

Но переходный возраст и в лагерь приносил свои проблемы, всевозможные эксперименты оставляли следы, и поэтому за них можно было оказаться пойманным:

«Ребята курили, и территория вокруг палаток заполнялась окурками. Отвечающая за дисциплину вожатая насплетничала об этом руководству лагеря, и решили, что кого-то надо наказать».

Искали виновных, и такой козел отпущения всегда находился, когда этого хотели. В конце концов вину свалили на Эдуарда. Почему? Потому, что он был уже в ссоре с одной вожатой. Эти двое просто были не совместимы друг с другом, как иногда случается. С другой стороны сам Эдуард был тем, от чьего толчка камень покатился. Пионервожатая, стоя в строю, почесала ногой другую ногу, а Эдуард заметил, что девушка напоминает свинью, которая трется об забор. Остальные засмеялись, и девушка поняла, что смеются над ней.

Эдуард стоял там как ни в чем не бывало, и, наверное, его лицо светилось улыбкой, счастливой от придуманной остроты. И вот девушка подошла к нему и начала командовать парнем: «Как ты стоишь? Руки из карманов!»

Эдуард ответил в том же тоне и огрызнулся в ответ, и тут ссора сразу обострилась. Парня тут же отвели к начальнику лагеря. Тот созвал совет лагеря и рассказал, что Эдуард говорил непристойности одной из вожатых. Совету предстояло обдумать наказание, для которого начальник продиктовал варианты: либо сообщат в школу, но Эдуард сможет все-таки остаться в лагере. Либо же его выгонят из лагеря, но в школу о случившемся сообщать не будут.

Решением стало изгнание из лагеря. Если бы о случившемся сообщили в школу, это не имело бы значения; школьные учителя хорошо знали Эдуарда и сумасбродствами талантливого юного математика не смогли бы особо заинтересоваться.

Все одноклассники Эдуарда обратились к начальнику и потребовали отмены решения. Тот обещал вернуться к этому вопросу после ужина, и ребята почувствовали облегчение.

Тем не менее вышло иначе. Вечером была представлена настоящая причина для наказания: неопрятность и окурки вокруг палаток: «Это же бардак!» И с этой фразой отчисление Эдуарда получило дополнительное подкрепление. Он был уже готовым козлом отпущения, и теперь ему приходилось нести бремя и чужих поступков. Хотя он тогда даже не курил, и сейчас не курит.

Эдуард не остался удивляться. Сразу, как только собрание закончилось, он вышел из палатки, ушел в лес и углублялся все дальше, пока не устал и не выбрался к железной дороге. Каково ему было, можно только гадать, Эдуард это свое одинокое странствие не захотел особо описывать.

Наконец показалась станция, и Эдуард действительно попал в Москву:

«Идти домой я боялся, и пошел в книжный магазин. У знакомой продавщицы занял три рубля, купил хлеба и, сходив повидаться со знакомыми, отправился спать на берег Москвы-реки».

Нет худа без добра. Самым приятным было увидеть родную реку:

«Я, кстати, всегда любил смотреть на всевозможные реки, я был их другом. Еще в младших классах я связывал одежду в узел, клал на голову, заходил в Москву-реку и переплывал через нее в зоопарк на противоположном берегу (старый московский зоопарк все еще находится на том же месте). Таким образом я экономил не только в цене входного билета и проездного билета, но и во времени.

Когда я переночевал на берегу, положив под голову вместо подушки хлеб, то понял, что Москва мне не улыбается. И возвратился в пионерлагерь. Дал товарищам знать, что я опять на месте, и они начали приносить мне тайком еду. Все шло, как в комедии Элема Климова «Добро пожаловать, или посторонним вход воспрещен».

Я ночевал в сарайчике на берегу реки, там днем квартировали ребята, в чьи обязанности входило присматривать за лодками. Руководство лагеря испугалось из-за моего исчезновения, но в конце концов меня обнаружили, поймали и опять отвезли в Москву».

Пути назад уже не было. Что сказали дома, можно только гадать. Но история осталась, и она запомнилась Эдуарду даже так, что когда летом 2006 года мы гостили всей семьей, то есть я сам вместе с женой и Айну, в Москве, то поехали по желанию Айну в зоопарк. Эдуард был очень рад этой идее. Ибо там мы видели и берег реки со стороны зоопарка, и то место, где Эдуард, переплыв через реку, некоторое время вытирался, натягивал на себя одежду и затем бежал к клеткам смотреть любимых животных. Эдуард, рассказывая об этом, был все тем же самым маленьким мальчиком, который дрожа от холода и энтузиазма ходил от клетки к клетке.

Наконец и мы обошли весь зоопарк, что было особенно по нраву семилетней Айну. Ощущению праздника способствовало и то, что зоопарк был по сути дела закрыт для публики, но Эдуардов знакомый смотритель, помогавший ему со многими проблемами воспитания домашних любимцев, впустил нас в ворота и позволил ходить куда хочется. И мы смогли спокойно изучать животных без толп народу: даже великанов-жирафов.

Однако созерцание жирафов радости мне не доставило. Их клетки были огромными, но нет такой большой клетки, чтобы жираф туда как следует поместился: они пинали двери и вытягивали шеи к небу. Апатичное блуждание опаршивевших львов тоже выглядело жалко. Лев не создан для жизни в клетке. Не говоря уже о человеке.

С точки зрения будущей писательской карьеры, возможно, самым важным было вот что: на пути Эдуарда появилось нечто новое и неожиданное. Он нашел настоящую поэзию.

Слова песен, специально для песен написанные, редко бывают поэзией. Без музыки они перестают быть правдивыми, а поэзия — это музыка сама по себе, она не обязательно нуждается в написанной другим мелодии. Если только не в качестве поддержки памяти, ибо поэзия в Финляндии была и памятью народа, частью его истории и философии; учением жизни. В Советском Союзе рифмованная поэзия была особенно важна, в стране много читали классиков; хотя и любые книги читали жадно, повсюду читали, — это я успел в свое время много раз увидеть собственными глазами.

Некоторые, конечно, читали и для того, чтобы убить время, и потому, что в магазинах по существу нечего было купить, кроме книг, вроде как в послевоенной Финляндии. Но прежде всего читали потому, что чтение давало пищу для размышления, а размышление — помощь и облегчение для повседневной жизни. В Советском Союзе почти каждый мыслящий человек тем или иным образом поневоле становился своего рода философом, иначе, то есть без этой духовной поддержки, он не справлялся с будничными проблемами. И, наверное, читали еще и потому, что именно в книгах находилась желанная свобода. Как пишет Антонио Табукки в не переведенном на финский своем произведении «L’oca alpasso» («Гусиный шаг», 2006): «Вот красота литературы: это пространство свободы. И поэтому ее все правительства всегда ненавидели».

Так было и в Советском Союзе. Власти действительно боялись новой литературы, поэтому ее появление и отслеживали и заподозренную в революционности литературу душили всеми возможными средствами, а вот в старой, изученной и знакомой классике, считалось, уже не содержится опасных для государства смыслов. Что было неверной интерпретацией и большой ошибкой, но с точки зрения читателей — счастьем.

Отец Эдуарда тоже читал книги, как уже отмечалось. А рассказы бабушки о прошлом были словно пробуждающие воображение видения, сказки, даже чистая поэзия. Тем не менее можно задаться вопросом, как это возможно, что молодого парня, который был в девятом-десятом классе, то есть в самом что ни на есть переходном возрасте, заинтересовала именно «старая» поэзия?

В школах читали и читают классиков, но именно школа почему-то отбивает охоту их читать: невозможно любить то, что необходимо. Импульс в переходном возрасте должен, по-видимому, как-то приходить извне, из более общего потока модных тенденций, в котором вместе с другими случайно оказался Эдуард. Причиной могло быть и хорошее настроение, поднимаемое чувством собственного достоинства, которое, в свою очередь подогревали успехи в математике, — настроение, которому, казалось тогда, не будет конца:

«Это были замечательные времена. Была непрерывная весна. Мы шли в школу как на праздник, такими хорошими были приятели. И все были в восторге от Есенина».

Значит, и для Успенского одним из идеалов был именно Сергей Есенин. Этот затянувший свой переходный возраст вечный юноша начала XX века был меланхоличным певцом деревенской глубинки, любви, одиночества и даже гибели. Его унес алкоголизм, извилистая и капризная жизнь закончилась ранним самоубийством. Все это должно было заинтересовать Эдуарда.

Давал ли Есенин своим читателям образец и пример для будущей жизни?

Едва ли. Но бесспорно то, что все сомнительное и отдающее опасностью пленяет и прельщает молодого человека, пробуждает вопросы и любопытство. Через других (в том числе и через тексты других) дурное и запретное легче испытать и принять — так даже можно избежать опасностей. Дело, правда, было и в самой поэзии: так искренне, нефальшиво и привлекательно звучат и трогают сердце лучшие из есенинских песен. К сожалению, только тот, кто умеет читать стихи по-русски, может полностью понять, почему любовь к Есенину до сих пор еще может возникать сразу, как нечто само собой разумеющееся. Есенин, наряду с Пушкиным, — один из тех русских поэтов, чье творчество почти не поддается переводу на другие языки. Даже лучший перевод не приближается по-настоящему к стихам в оригинале.

Творчество Есенина было поэзией, разрешенной советской властью, — возможно, потому, что она была архаично рифмованной, хотя голос был вызывающе молодым и свежим. А еще ведь Есенин был на стороне новой власти. Но в стихи ронялись семена как революции иного рода, так и упадничества. Государственная идеология очевидно приписывала эти черты наследию старого царско-буржуазного режима, они показывали «прогнилость» старой власти. Во всяком случае, поэту Есенину его ошибки прощались, и новые издания выходили постоянно. И это хорошо, с точки зрения поэзии и свободы. В Есенине было и все еще есть что-то особенно весеннее, хотя именно применительно к нему следует помнить, что весна в конце концов всегда сменяется осенью; иногда так быстро, что лета между ними не успеваешь даже заметить.

Сила стихов Есенина производила впечатление на молодых читателей. Из писательских школ лучшая и по сути дела единственная — это чтение произведений других, настоящих и умелых писателей. Многие, вдохновленные Есениным, начинали писать как стихи, так и прозу. Среди них Эдуард Успенский. И к его собственному удивлению, написанные им стихи начали находить отклик в товарищах:

«Мои стихи до сих пор помнят наизусть некоторые мои школьные товарищи. Не так давно один из них продекламировал мне несколько моих шедевров. Шел уже 2006 год, а стихи были написаны в 1954 году. Но он все равно их помнил».

Одно из этих стихотворений Эдуард послал мне. Я попытался перевести его:

Где Есенин? Он не в ритме стихотворения, даже по-русски строки Эдуарда явно отличаются от подобных строк Есенина. Повеситься просто так, словно без причины — причина метафизическая и скрытая, — вот все-таки есенинское ядро стихотворения. Стремление к чистоте, к спокойной чистой совести (к небу) важно для человека. Но реализоваться удается до досадного редко и немногим.

А может быть, влияние Есенина — в связанной со стихотворением мыслью о самоубийстве? Количество суицидов возрастает весной, когда пробуждающаяся природа жестоко показывает обездоленным все то, от чего они, одинокие, опять остаются в стороне. Не следует также забывать, что Эдуард был наполовину сиротой, и отношения с матерью по-прежнему действительно плохие. Если не думать, проживешь более или менее без забот. Но когда начинаешь думать (ну а кто не будет думать, если в мозгах есть хоть что-то), количество забот, кажется вдруг, не имеет пределов. А сочинение стихов говорит о том, что внутри молодого человека бушует что-то бессловесное, для которого он подсознательным путем ищет форму.

Школа закончилась, и в мае 1955 года Эдуард стал абитуриентом. Ему было семнадцать лет. Оценки у Эдуарда были по большей части посредственные, только по математике и физике он по-прежнему блистал. Он поступал и поступил в Московский ордена Ленина авиационный институт, что не составило для него ни малейшего труда. Но до того он поступал в Физико-технический (атомный) институт, и хотя получил «за трудные экзамены» четверку, вторую высшую оценку, его не приняли. «Потому что у меня однажды был привод в милицию», — пишет Эдуард.

Когда я спрашиваю, за что, то узнаю, что после падения с церковного чердака его со сломанной ногой сначала доставили в отделение милиции. Запись об этом навечно осталась в книгах учета. И этого вполне могло оказаться достаточным в таком строгом и важном заведении для отказа.

Во всяком случае, он стал студентом Авиационного института. Так что заботы о месте учебы не было. Лето после окончания школы и поступления в институт он хорошо помнит, но совсем по другой причине. Мать с отчимом отправились тогда в длительный отпуск в санаторий, на берег Черного моря, и оставили детей одних, ведь они были уже большие. Они получили деньги — столько, чтобы хватило на еду, 300 рублей. И все. Извольте прожить на них и позаботиться о себе!

Эта сама по себе радостная свобода запомнилась Успенскому и как своего рода покинутость. Посторонний мог бы, разумеется, посчитать это и проявлением доверия. Но об этом едва ли шла речь; скорее о равнодушии. Во всяком случае Эдуард не проявил зрелости, а начал свою раннюю взрослую жизнь как ребенок:

«В первый день я купил на свои деньги белку и клетку и еще кое-что другое. Затем у меня денег уже не было. Но меня спас мой товарищ Юрий Мицельский, который попросил меня пойти на экзамены в институт вместо него. За пятерку он даст 50 рублей, за четверку 40. Так и произошло, он поступил. С помощью полученных мной денег я остался в живых».

Успенский поступал, таким образом, в общей сложности в три института и был принят в два. Однако в одном из них начал учиться товарищ Юрий, как представился Успенский. Это, пожалуй, уже не имеет значения. Наверняка и Юрий Мицельский уже прожил свою жизнь лучше этого ознаменованного обманом начала, работал как полагается, вышел уже и на пенсию.

Виктор Приходов вспоминал то же событие, и то, что сам Эдик даже не извлек выгоды из этого своего поступка: ну что такое — выпил полбутылки кефира. Но возможно, в этом месте именно память Приходова трансформировала событие в миф. Как бы Эдуард без полученных им в качестве вознаграждения денег вообще остался в живых до возвращения родителей?

Долгое время я даже не задумывался о том, на какие ухищрения приходилось идти Эдуарду в Советском Союзе, чтобы публиковаться. Я считал, что издание его книг — это дело само собой разумеющееся; может быть, поэтому и не спрашивал. Талантливый человек и замечательные произведения — такое всегда заинтересует издателя, думал я. Казалось, в большой стране и возможностей найдется больше, чем в маленькой. Но довольно быстро выяснилось, что Советский Союз в этом смысле — в смысле издательств — страна очень небольшая: ворота, за которыми открывался доступ к широкой публике, были тесным игольным ушком для верблюда, а пытающихся в эти ворота проникнуть — тьма-тьмущая. Поэтому, если удавалось прорваться в официальные писатели, жизнь сразу становилась лучше.

У писателей (особенно у политруков) было достаточно привилегий, вызывавших зависть: синекуры с ежемесячной оплатой в редакционных советах, издательствах и других ответственных организациях; путевки в советские санатории с условиями для занятий творчеством, дачи, рабочие кабинеты, бесплатное питание, роскошь и покой частного клубного ресторана Союза писателей; свободные столики отыскивались для этих орлов без очереди… Решения о предоставлении привилегий счастливчикам принимали люди, обладавшие в силу занимаемых постов всей властью — так и хочется сказать «самодержавной властью». Они не часто интересовались талантами: начиная приобретать успех и имя, те будут создавать (пусть даже воображаемую) угрозу их положению. А эти бюрократы беспокоились прежде всего о себе, а уж потом о своих покорных подхалимах-единомышленниках (подчиненных).

Они любили власть и любили этой властью пользоваться.

Кем же на самом деле были они, эти безликие члены тогдашнего Союза писателей? Имена-то, конечно, известны. В секции детской литературы среди самых активных противников Успенского были занимавшие ключевые посты Сергей Михалков и Анатолий Алексин. А в пособниках у них ходил, в частности, Альберт Лиханов. Детский писатель в Советском Союзе тогда ценился несколько иначе, чем в Финляндии — ведь речь шла о воспитании будущих коммунистических кадров, преданных советской власти. Старые и благосклонные высказывания Горького о важности книг для детей можно было всегда взять на вооружение, если в этой сфере необходима была поддержка авторитета. Горькому приписывают изречение: «Для детей нужно писать, как для взрослых, только еще лучше»; его Эдуард помнит хорошо. Горькому никто не смел возражать, он даже после смерти оставался и великой святыней советской культурной политики, и усердно поминаемым по поводу и без повода крестным отцом, от имени которого могли делать что угодно. И не только могли, но делали.

Эдуард, правда, смотрит на высказывание Горького по-своему: «Из этого следует, что для взрослых нужно писать, как для детей, только еще хуже».

Так, на самом деле, и поступали.

Когда у Эдуарда возникли трудности с Михалковым и Алексиным, эта парочка, с помощью своих невидимых подручных, выстроила непроницаемую стену, сквозь которую писателю по имени Эдуард Успенский многие годы было почти невозможно пробиться. Так было в конце 1970-х годов, а потом в 1980-е. Новые книги больше не публиковались. Огромная популярность Гены с Чебурашкой и Дяди Федора превратилась в результате для писателя в очевидное бремя.

Когда выходит дебютное произведение, опасность сразу не так заметна. И начинающий писатель ее тоже не осознает. Ему кажется, что он вступает на землю обетованную и получает пропуск на вечные времена. Заблуждение. Новое — всегда новое, похвалим его отсюда, с высоты нашего положения, проявим на мгновение благосклонность — мы можем себе это позволить. Эта позиция популярна сейчас и в Финляндии: награждают, возвышают, осыпают цветами, говорят тосты, а через пару лет предают полному забвению. Так чуть не случилось и с Эдуардом: его дебютная книжка вышла, получила хорошие отзывы и ушла — то есть пропала, заодно с другими новинками. Свежие таланты всегда востребованы, их любят, пока они невинны, смиренны и нуждаются в «защите» и «воспитании» — то есть, в хороших советах. Вот так хорошо, без нового нет преемственности. Но не дай Бог, эти жеребята встанут на ноги и останутся стоять на них и продолжат расти дальше самостоятельно, не слушая инструкций: тогда они постепенно надоедают, и в конце концов их бросают, отвергают и начинают чинить им препоны. Большинство дебютных публикаций, правда, забываются и уходят в историю сами по себе, самое позднее после выхода еще двух-трех книг.

Начало литературной карьеры Эдуарда происходило по принципу «мастер и ученик». Молодой человек начитался Есенина и начал сам писать стихи. Он попал в кружок, состоящий из подобных ему молодых людей, пробующих перо. Руководил ими известный детский писатель Борис Заходер.

В кружке занимались именно детской литературой, а к ней Успенский чувствовал природную склонность. Так он стал писать, обращаясь теперь напрямую к детям. Заходер ознакомился со стихами Успенского и дал о них отзыв, весьма критический и ясный. «Нет, не так. А вот так: в детских стихах должна быть история, по мере чтения стихотворение должно сразу пониматься, но своеобразным оно все-таки быть может и должно: ведь у каждого писателя свой индивидуальный почерк, если он талантлив».

Советы Заходера помогли. Эдуард вдруг сам понял, как писать. И вскоре все постепенно встало на свои места: мысль нашла и язык, и внутренний ритм, и только ему, Успенскому, присущую манеру выражения — повествование развивалось бойко, без замедлений, а язык был наполнен юмором. Ведь с помощью юмора можно было размышлять и о серьезных вещах. Эдуард и в обыденной речи блистал юмором.

Несколько лет в начале 1960-х годов он проработал в Москве по инженерной специальности, на секретном заводе, выпускавшем ракеты, и рассказал мне в конце 70-х годов байку о его секретности: «Кондукторша троллейбуса выкрикивала названия остановок, и когда дошла очередь до моего места работы, она выкрикнула: «Следующая остановка: Секретный ракетный завод». Эдуард рассказывал эту историю как анекдот, но говорят, на самом деле это быль. То есть, по крайней мере для местных жителей продукция этого завода загадкой не была. Не была, следовательно, и для шпионов, если таковые в этих краях водились.

Истина зачастую оказывалась удивительнее мифа, особенно в стране советов. Когда я приезжал в Москву и приводил иногда к нему случайного гостя — либо полузнакомого из ярмарочного отдела, либо же друга, господина Антти Туури, который тогда время от времени бывал в Москве на ярмарках полиграфических технологий, — Эдуард разражался все новыми историями о странностях своей страны. Он говорил нам, в частности, и о том, что финнам не следует бояться Советского Союза и производимых им ракет:

«Когда ракету собирали, многие провода часто оставались без соответствующих контрразъемов, к которым их нужно было подсоединять. В конце концов эти провода завязывали в красивый узел, привинчивали оболочку ракеты, и разводили руками. Даже если ракеты и полетят, за этим ничего не последует, по крайней мере, большого взрыва…»

Так обстояли дела тогда, когда Успенский с товарищами работали на заводах. Он был и остается человеком мирным. По нынешним временам функциональная способность этих ракет, возможно, уже иная, увы.

В конце концов, на этой штатной инженерной должности Эдуард находился лишь с 1961 по 1964 год. На заводе он занимался изготовлением автопилотов для ракет. И одновременно вместе с Феликсом Камовым писал тексты для эстрадных выступлений. На заводе ему увеличили объем обязанностей, пообещав повысить зарплату. Но повышения зарплаты так и не произошло: «Меня обманули. Я разозлился и ушел и думал сначала о поисках другой работы. Потом увидел, что деньги мне удается добывать и литературным трудом, так что я так и остался на свободе, на вольных хлебах».

К этому решению его, таким образом, немного подвигнул «секретный завод». Но своей работы хватало — только успевай делать. Все, однако, как-то продвигалось само собой. Литературным трудом Эдуард стал, в конце концов, зарабатывать столько, что осмелился не искать работы с помесячным окладом. Но как детский писатель он пока еще свой хлеб не зарабатывал. Он писал главным образом юмористические тексты для различных эстрадных исполнителей — шоуменов. Он побывал на сотнях культмассовых мероприятий и выступал на самых разных концертах и конференциях, декламируя стихи и приобретая популярность. Он писал и декламировал много стихов и для детей. И именно здесь открылись ворота в будущее. Так Эдуард сам описывает свое развитие: «Мои стихи постепенно становились известными. У нас стал выходить новый журнал: «Детская литература». Поэтесса Ирина Токмакова написала про меня, что я свежий. Я вырос, развился и появился словно из ниоткуда, тайно и вдруг. Но «вдруг» было неправильное слово».

Эдуард к тому моменту писал уже много-много лет. Но этот детский журнал открыл путь, стихи Успенского печатались в прессе, и из них и остального его творчества начала собираться первая книга, вышедшая в том же году, что и мои дебютные публикации, — в 1965. Книга получила название «Один смешной слоненок». Опубликовало ее крупнейшее в стране издательство, уже упомянутая «Детская литература». Старшие коллеги из литературного истеблишмента не могли не увидеть, что нового писателя Успенского любят и говорят о нем.

«После публикации этих моих дебютных стихов рассердилась Агния Барто. Это потому, что в первом номере журнала не было ничего написанного ею, а написанное каким-то Успенским — было».

Барто была очень известной и влиятельной детской поэтессой, с которой встречался и я, как раз в том центре пропаганды советской идеологии — Доме дружбы, в том самом месте, где Успенский тогда ни за что на свете не соглашался появляться. Впечатление, которое произвела на меня Барто, я мог бы охарактеризовать, например, таким русским словом — «хищница».

Вступление на вольную писательскую стезю не пошло на пользу браку Эдуарда. Такая свобода первой жене Успенского Римме совсем не нравилась. Я помню несколько разговоров, которые мне как другу семьи довелось услышать. Только сумасшедший бросит хорошую работу и профессию! Ну, я и сам сидел в издательстве, потому что на писательские гонорары мне было бы не прожить, как я тогда думал, и это меня страшило. Работа моя мне нравилась, но она отнимала силы. А Эдуард по инженерству не скучал, он стоял на своем. Атмосферу в доме это не улучшало. Помню, как уже добившийся славы и денег Эдуард сокрушался, что Римма все еще хочет, чтобы он оставил свои детские затеи и вернулся к работе взрослого человека — инженером в инженерный коллектив.

Римма была такой. А с другой стороны, уже после развода, когда с момента официального расторжения брака прошло много-много лет, Римма послала Эдуарду письмо, в котором все еще читалось: «Перестань уже бродяжничать и вернись наконец домой!»

Трогательно — а еще немного печально. Хотя все меняется, не меняется ничего, если не меняется сам человек.

Стихи Эдуарда для детей были настоящими стихами, они рождались, жили и продолжают жить. Особенно тогда, когда Эдуард сам декламирует их в своем особенном ритме; это он действительно умеет. Но средствами к существованию они особо не обеспечивали. Следующая книга «Крокодил Гена и его друзья» стала первым подлинным успехом Успенского. Ее издательство «Детская литература» выпустило уже на следующий год после дебюта — в 1966 году. Но поначалу «Гену» почти не заметили. Тираж по финским меркам был головокружительным — 100 000 экземпляров. Но при этом следует помнить, что в Советском Союзе одних только библиотек было десятки тысяч. Так что в каждую библиотеку попало бы лишь несколько экземпляров, если бы книги распределяли только по ним. Что бы осталось тогда на долю книготорговой сети? Вот маленькое произведение и пропало, едва выйдя в свет, а к выпуску новых тиражей не приступали. Книга не выделялась и своим объемом, как отмечает Эдуард: «В ней было 50 машинописных страниц. То есть почти два авторских листа. Поскольку за лист платили 300 рублей, я получил в качестве гонорара за всю книгу 600 рублей. Тираж не имел никакого значения».

Писатель получал то, что получал; в случае Эдуарда — в размере нескольких месячных окладов. Зарабатывать советскому писателю удавалось на повторяющихся новых изданиях (в том числе и на переводах в разных союзных и автономных республиках), а особенно на побочных доходах. Поскольку оплата производилась в зависимости от количества печатных листов (печатный лист — 16 страниц), многие писали пространнее, чем нужно. Помнится, я слышал, что за миллионные тиражи все же полагалось небольшое дополнительное вознаграждение. Но к Эдуарду это не относилось. Главным было то, что книга издана. Она исчезла из продажи, и на этом история «Гены» могла бы закончиться. Но писателю Успенскому повезло:

«Ее заметили в писательских кругах. В частности, известный поэт Юрий Энтин удивился, прочитав книгу: «Как можно так свободно писать. Без славословий власть предержащим и восхваления здорового образа жизни». И он сам начал писать так же».

На этом успех «Гены», однако, иссяк бы, если бы маленький сын Алексея Аджубея, влиятельного зятя Хрущева, не принес отцу книгу про Гену и не сказал: «Вот книжка, по которой нужно сделать мультфильм». У Аджубея как раз тогда был в гостях режиссер Роман Качанов, который услышал разговор, увидел книгу и взял ее в руки:

«Отсюда все и началось. Мультфильм сделали, и в 1969 году он завоевал большой успех».

В то время Успенский начал приобретать известность еще и потому, что выступал на радио. Он разработал тип радиопередачи, который, думается, пользовался бы спросом и сейчас. Передача называлась «Радионяня». Это название трудно перевести на финский одним словом: няни ухаживают за детьми, чем и занималась эта самая няня с помощью радиопередачи: окрыленная музыкой, она учила детей русскому языку и разъясняла трудные математические проблемы. Передачу слушала и говорила о ней «вся страна», как кратко упоминает Успенский. Если так, то популярность была огромной. Другая разработанная Эдуардом передача, пропагандирующая хорошую литературу и призывающая ее читать, называлась «АБВГДейка» — по первым буквам русского алфавита. Эта передача тоже стала подлинной классикой.

Новые книги у Эдуарда выходили не сразу, просто не могли выходить. В очереди на публикацию перед ним стояли другие. В конце концов в 1971 году, пять лет спустя после «Гены», через сито прошла и увидела свет книга «Вниз по волшебной реке», черпающая темы в русском фольклоре и сказках. Вероятно, в этом случае помогла тематика. Опять же: только преданные партии авторы могли рассчитывать на постоянные публикации и мягкий хлеб.

Но Успенского это не останавливало и не могло остановить. Помимо книг имелись многие другие жанры, основанные на слове, нуждавшиеся в слове как опоре и источнике действия. Так, его начали интересовать детские театры, а особенно театры кукол. За первым спектаклем последовал второй, за ним третий. В театры детей привлекали ставшие благодаря мультипликации знакомыми персонажи — крокодил Гена и особенно маленький Чебурашка.

Цена входных билетов и вся детская культура широко дотировались государством, но из скудных копеек вырастал тем не менее тот поток рублей, который поддерживал жизнь семьи. Эти доходы даже позволили Успенскому вступить в писательский жилищно-строительный кооператив — проект, с помощью которого артисты и писатели получали как квартиры, так и мастерские для работы: однако это было невозможно для совсем безденежного автора. Когда я познакомился с Успенским, он жил по советским меркам очень хорошо, в кооперативном доме на улице Усиевича. Дом там по-прежнему стоит, и населяют его отчасти и писатели, такие как Эдвард Радзинский, Виктор Мережко и Георгий Вайнер. Первая жена Успенского Римма, однако, уже давно переехала, квартиры продавались, как и везде. Каждому пришлось после наступления нового времени обходиться своими силами. И с исчезновением поддержки со стороны государства судьбы писателей складывались очень по-разному.

Даже та мастерская, в которой я впервые встретил Эдуарда, по-прежнему существует; только теперь ею владеет Толя. Он не знал, что значит бояться балконных перил и падения. Когда строился БАМ, Байкало-Амурская магистраль, и в этом участвовала вся страна, Толя тоже внес в общее дело свой вклад. В течение месяца он красил железнодорожный мост через сибирскую реку и качался на высоте в многие десятки метров, сидя на маленькой дощечке. Так что перила балкона на головокружительной высоте для такого, как он, — детская забава.

О Советском Союзе можно говорить плохое сколько угодно, но в этом государстве было и кое-что хорошее. Если хотели построить что-нибудь гигантское, этого добивались с помощью рук народа, за счет использования масс. Одной из традиций были субботники; другой — командировки на месяцы. Так, правда, создавалось и все ужасное: в частности, приведшие к экологическим катастрофам грандиозные проекты типа изменений течения рек для создания дополнительных хлопковых полей… Обдумывался и поворот сибирских рек на юг. К счастью, эта идея все-таки осталась мечтой; причиненная ею катастрофа значительно превзошла бы все остальные. Но железная дорога (БАМ, или Байкало-Амурская магистраль) остается, поезда ходят. Хорошим было также еще и то, что культура предлагалась народу практически в любом объеме, бесплатно или по дешевым ценам, и уровень этой культуры старались поддерживать в принципе высоким. Поэтому даже симфонические оркестры бесплатно играли классическую музыку в парках и поддерживали этим давнюю традицию. И простой народ слушал, а однажды в Иркутске слушал и я. Это было чудесно, небесное парение Моцарта, «Пражская симфония». А на небе облака пронзал самолет, правда, не паря, а грохоча, в лучшем случае в такт с литаврами.

Культуру стремились держать в почете — по крайней мере, в принципе. Это же касалось детской литературы. Ее защищал даже Ленин. Этот основатель концентрационных лагерей, насколько мне помнится, произнес подобные слова: «Детям нужно предлагать только лучшее». Правда, когда я пытался выяснить происхождение фразы, это удалось не сразу. Даже Успенский не помнил источника, хотя фраза казалась ему знакомой.

Где установить происхождение этого выражения? Я обратился к Пулму Маннинен и по ее совету написал в музей Ленина. И в самом деле получил ответ от директора музея Аймо Минккинена:

«Я задал твой вопрос в том числе и персоналу музея, чтобы они поразмышляли, и это принесло результат. Заведующая нашей библиотекой магистр философии Эмилия Марттунен в самом деле нашла это ленинское высказывание. В русской книге Константина Душенко «Русские политические цитаты от Ленина до Ельцина» («Юрист», Москва, 1996). На странице 59 приводится следующая цитата: «Все лучшее детям». Ленин произнес эту фразу в беседе с руководительницей дошкольного отдела Наркомпроса Д. А. Лазуркиной (в ноябре 1917 г.). В воспоминаниях Лазуркиной фраза приводится в следующей форме: «Помните, все лучшее, что у нас есть — детям!» (Опубликовано в книге «Подписано Лениным», 1968)».

Значит, мне не приснилось; и этими словами защищались дети и детская литература, правда, зачастую лишь в угоду собственным целям. Речь шла о создании нового человека, и дети были подопытными кроликами. Дети воспитывались отдельно от родителей. Именно это обеспечивало, с точки зрения государства, наилучший конечный результат.

Это мы наконец увидели: государства и самого уже нет.

В идеологии коммунизма содержалось много искренней веры и усилий. Даже Маяковский написал для детей поучительные стихи с меткими рифмами: «Что такое хорошо и что такое плохо?» И в стихотворении, и в вопросе Маяковского нет ничего предосудительного — напротив. И этот же самый вопрос можно по-прежнему задать так же громогласно, как в России, так и в Финляндии.

От этой веры и общего стремления к культуре (хотя и принуждающей к схеме) до досадного мало осталось в том вульгарном капитализме, под ярмом которого в России теперь, словно для разнообразия, приходится жить. Хотя у людей есть духовная свобода, которая дороже золота (если понимать необходимость не выступать против путинского режима), добывание денег, то есть средств к повседневному существованию, привязывает их к системе по-другому. Выпадение из нее может привести к гибели или изолировать по модели бывшего Советского Союза. Хотя пенсии и зарплаты опять выплачиваются, социальная политика в России, насколько я слышал, по-прежнему в немалой степени опирается на добрую волю, чувство долга и человеколюбие благотворительных некоммерческих организаций, а также родственников, друзей и знакомых.

Гена пришел в 1966 году к русским детям таким, какой он есть: самоуверенным и симпатичным крокодилом, который знает, что делает. Гена жил, таким образом, своей жизнью. И привнес в мир детей, помимо самого себя, целый новый спектр жизни. В самом начале книги Успенский представляет будущих героев своей истории и, как это положено в биографиях, рассказывает об их корнях. Речь идет, по словам писателя, о его старых игрушках. Точнее говоря, об игрушках не гражданина Успенского — таких игрушек у него не было, — а рассказчика, того «я», от лица которого ведется повествование.

Речь шла не о каких попало игрушках, а о тех, которые были самыми приятными.

Успенский определяет их так: «…громадный резиновый крокодил по имени Гена, маленькая пластмассовая кукла Галя и неуклюжий плюшевый зверек со странным названием Чебурашка».

В этом еще нет ничего необычного. Об игрушках написаны бесчисленные, многократно читанные книги, а в этих книгах игрушки всегда пробуждают к жизни и заставляют вести себя по-человечески. Так происходит и в «Гене» Успенского: «А в книге они, конечно, настоящие, взаправдашние, а никакие не игрушки».

Тем не менее, уже даже начало книги оказывается необычным, потому что она начинается, вместо представления эпонима, давшего имя книге, то есть Гены, с рассказа о совсем другом персонаже — Чебурашке, в финском переводе — Muksis. Кажется, что Успенский, начав с Чебурашки, интуитивно понимал, что именно он со временем завладеет детским вниманием и превратится в объект нежности, простирающейся в мир снов.

Так необычно книгу начинать нельзя, особенно книгу детскую, скажем мы, знающие, как следует поступать. В начале важно, чтобы маленький читатель познакомился именно с главным персонажем книги и привязался к нему так, чтобы хотелось читать дальше!

Эдуард не прислушался к этому ворчанию, когда писал. Он действовал интуитивно, и хорошо, что так. Потому что благодаря Чебурашке ожидание продолжения истории лишь растет; чтение вовсе не останавливается. Напротив. Ведь Чебурашка — это что-то новое, прежде невиданное: он не только тропический, но и вообще поистине удивительный зверек. Науке подобный зверь по-прежнему не известен. Свое имя Чебурашка получил, разумеется, от людей, потому что ведь это же люди дают зверям имена: «Это они сказали слону, что он слон, жирафу — что он жираф, а зайцу — что он заяц. Сами зайцы, слоны и жирафы и понятия не имели о том, что у них такие имена».

А путешествие из Африки в Россию происходило так: Чебурашка будто бы нечаянно очутился в ящике, в котором были апельсины. Вкусные, потому что Чебурашка начал их есть. А когда поел, то так насытился, что заснул.

Оказывается, конечно, так, что ящик привозят в магазин, а когда продавцы в магазине его наконец открывают, апельсинов уже совсем нет. А вместо них — съевший все апельсины сонный и толстый-претолсгый Чебурашка.

Зверька вытаскивают, сажают на стол и удивляются ему. Что за зверь такой? Что с ним делать?

Чебурашка так устал, что падает со стола на пол: чебурах! От этого он и получит свое имя. Русское имя Чебурашка описывает того, кто именно вот так падает — чебурахается. Я не нашел этого глагола в обычном словаре, но, например, Толковому словарю русского языка под редакцией Д. Н. Ушакова в четырех томах и словарю Владимира Даля глагол был знаком: «чебурахнуться». Он означает падение с грохотом (грохнуться), падение с глухим звуком, шлепком (шлепнуться); или вообще падение с шумом (упасть с шумом). Этот глагол в свое время употребляли люди, которых эвакуировали с Волги. Эдуарду и его дочери Тане он запал в память. А заодно и деревянная игрушка по имени Ванька-встанька: когда ее толкаешь, эта деревянная матрешка с мужским лицом, резко качнувшись, не падает, а снова принимает вертикальное положение — в ее округлое основание заливают свинец.

Для сравнения можно вспомнить нашего отечественного Лиллери Лаллери, поднимающегося словно сам собой — хотя он и не удержался на месте, тем не менее смог встать: «Лиллери Лаллери на доске лежал. / Лиллери Лаллери с доски упал. / Во всей Финляндии нет, похоже, /того, кто Лиллери Лаллери исцелить сможет».

С Чебурашкой дела обстояли не так плохо; об этом позаботился Успенский. Побеспокоился об «исцелении» Чебурашки — ведь он был большим поклонником Чуковского и его доктора Айболита.

Чебурашка получает от директора магазина не только имя. Ради него предпринимаются и другие хлопоты. В зоопарк, правда, его брать не хотят, потому что никто не знает, куда его поместить: «то ли к зайцам, то ли к тиграм, то ли вообще к морским черепахам». И директор в недоумении: не продавать же зверька вместо апельсинов, как с ним поступить? Он вспоминает о дальнем родственнике, тоже директоре магазина, в котором продают уцененные товары, и тот соглашается взять Чебурашку на работу: он может привлекать в магазин покупателей, стоя в витрине.

Как будто покупателей в Советском Союзе нужно было привлекать… Если только в магазине реально было что купить, по сути дела, что угодно, весть об этом быстро распространялась и выстраивалась и росла очередь, и все с магазинных полок и из кладовых сметали подчистую. Это я десятки раз видел собственными глазами. Даже научился технике стояния в очередях: когда однажды я стоял в очереди, подошла какая-то женщина с авоськой (авоська, или сетчатая хозяйственная сумка, чаще всего была у женщин, а портфель — у мужчин), постучала меня по плечу и сказала: «Я за вами», — и поспешила в другую очередь таким же образом занять место. Ей только нужно было помнить лицо того, за кем она занимала, но в этом она была специалист. Бывалый стоялец в очередях, она следила, как они продвигаются, и сразу втискивалась в одну из них, как только прилавок оказывался в зоне видимости: «Вы меня помните?» И затем она, не дожидаясь ответа, ныряла в начало очереди и всегда что-нибудь приобретала. Если продавалось что-то такое, что ей было не нужно, то все равно: все можно было продать, или обменять, или даже отдать.

В основных продуктах питания недостатка не было, хлеб был прекрасным, и его хватало, как и картошки, и мороженой рыбы из разных морей мира, но приличное мясо и особенно потребительские товары были в дефиците. Их тайком продавали из-под прилавка знакомым. Но тем не менее весть распространялась, и вскоре в магазине, в который поступила, к примеру, партия телевизоров, не оставалось ничего, кроме стояльцев в очереди.

Значит, разговор о рекламе — это тонкая ирония книги? Похоже на то. Примеры того же жанра следуют и дальше, поскольку Чебурашка сразу получает жилье: старую телефонную будку у входа в магазин. И хотя домик маленький, но это собственная и отдельная квартира, что само по себе большое чудо. Ибо одинокий человек собственную квартиру не получал, если только не был любимчиком партии.

В сказке, однако, все возможно. А что было внутри домика, в котором жил наш герой?

«Безусловно, этот дом был не самый лучший в городе. Но зато под рукой у Чебурашки всегда находился телефон-автомат, и он мог звонить кому хочешь, никуда не выходя из собственного дома».

Так скрытая сатира возводится уже в третью степень.

Ведь добиться установки телефона в Советском Союзе было очень и очень трудно, когда — или правильнее «если» — квартира вообще была получена. Только живущий в телефонной будке мог при этом быть уверенным в наличии телефона…

Ход сюжета еще не совсем раскрылся, но первый намек на будущие события сообщается в самом конце главы: «Правда, пока ему (Чебурашке) некому было звонить, но это его нисколько не огорчало». Телефонных книг не было, но на углах улиц здесь и там попадались справочные киоски, в которых можно было все-таки хотя бы осведомиться о возможных номерах людей.

Только теперь, когда Чебурашка обеспечен жильем, может наконец появиться и представиться сам герой, давший имя книге, — Гена. У крокодила уже наготове и имя, и профессия, что само по себе совсем неудивительно. Зато удивительно то, что и у Гены была собственная квартира: «Каждое утро он просыпался в своей маленькой квартире, умывался, завтракал и отправлялся на работу в зоопарк». Зачем? И ответ следует незамедлительно: «А работал он в зоопарке крокодилом».

Гениально! Хочется сказать по-русски: просто гениально. Не указывает ли имя «Гена» и на эту характеристику — а вообще это просто одна из уменьшительно-ласкательных форм имени Геннадий: Генка, Гена.

В зоопарк Гена ходит как солидный гражданин, с тросточкой, в собственной одежде. Только придя на место, он облачается в рабочую униформу, то есть раздевается. И затем начинает работать: идет в вольер и ложится на краешке бассейна.

На его клетке висит табличка с надписью: «АФРИКАНСКИЙ КРОКОДИЛ ГЕНА. ВОЗРАСТ ПЯТЬДЕСЯТ ЛЕТ. СМОТРЕТЬ РАЗРЕШАЕТСЯ».

Вот так. А когда рабочий день заканчивается, Гена одевается и идет обратно домой, как все остальные граждане. А чем наш крокодил занимается дома? Читает газету, пускает мыльные пузыри из курительной трубки и играет сам с собой в крестики-нолики.

Теперь начинают разворачиваться события. Когда в крестики-нолики слишком долго играешь один, когда других соперников нет, игра в крестики-нолики начинает надоедать. И Гена понимает, чего ему не хватает. Так Гена пишет на листке объявление, и не одно, а много. Ключевая фраза объявления такая: «МОЛОДОЙ КРОКОДИЛ ПЯТИДЕСЯТИ ЛЕТ ХОЧЕТ ЗАВЕСТИ СЕБЕ ДРУЗЕЙ». Потом Гена развешивает объявления по городу и начинает ждать, что за этим последует.

Откуда взялся образ Гены? Крокодилы встречаются в любимой еще отцом Успенского книге Брема, еще и с картинками, а резиновый игрушечный крокодил мог быть родом из детства Успенского. Хотя когда я об этом спрашиваю, выясняется, что дело обстояло не так: «У меня в детстве не было крокодила. И других игрушек вообще». Значит, превращению персонажа в игрушку помогла чистая фантазия. Да и образ Чебурашки продиктован случайностью. Эдуард рассказывал, что увидел однажды, бродя по Одессе, в ящике с бананами хамелеона, который, повидав мир, оказался в России. Или же это было какое-то другое, местное существо, просто нашедшее дорогу к пище. Это не имеет значения. Именно хамелеон лучше всего вписывается в эту историю: ведь это создание обладает особенной способностью к трансформациям.

Любая сказка нуждается в таком. Успенский просто пошел дальше, он начал обдумывать и развивать впечатление от увиденного им существа. Чебурашка получил новую форму и большие уши, а с их помощью — беспомощность и ласковость, и тихий нежный голосок; таким он был и в мультфильмах, и во всех театральных постановках, вплоть до замечательного спектакля Unga Teatem в эспооском районе Кило в 2006 году; это самый последний спектакль из увиденных мной. Таким образом, из хамелеона вырос гибрид медвежонка, коалы (сравнить хотя бы с австралийским Блинки Биллом), панды и пушистого сурка. Исходя из этого, он был особенным существом, хотя науке этот зверь по-прежнему совершенно не известен.

Имя подыскать помогла маленькая дочь Успенского Таня, которую позабавило, что зверек неуклюже падает. Теперь в России Чебурашка знаком всем, даже тем, кто ничего не знает о самом Успенском (если таковые еще есть). Чебу, как его называю я, стал естественной частью мира детей, и когда дети вырастают, персонаж передается по наследству, в свою очередь, новым детям. Не потому ли классические образы детской литературы (Винни-Пух, муми-тролли, Пеппи Длинныйчулок, Маленький принц и другие подобные) даже в современном развлекательном хаосе держат марку еще крепче, чем соответствующие герои литературы для взрослых.

Финскому читателю книга кажется, на первый взгляд, безобидным, маленьким и трогательным рассказом, в котором присутствует важнейшее качество хорошей истории — вводящий в повествование персонаж.

Гена одинок, но когда крокодил сам это замечает, он начинает с надеждой искать друзей. Для этой цели составлено объявление — все еще очень русское (да и финское, почему бы нет) средство: колонки персональных объявлений, правда, начинают в журналах пропадать, но доля их в интернетных поисковиках растет. А одиночество Чебурашки еще беспомощнее, чем у Гены: Чебурашка из тех, кто просто дрейфует от события к событию, от человека к человеку, кажется, будто он доволен всем. Ему достаточно, что по телефону можно звонить; и особенно, что есть квартира, работа и еда. Это три центральных столпа и в жизни человека.

Человек нуждается в них, получив, однако, и другое — общение. И именно этим отличается человек от животного.

Итак, «Гена» — это рассказ не только об одиночестве, но и в особенности о том, как это одиночество преодолеть. Если ты одинок и нет друзей, их можно попытаться завести. И когда пытаешься, попытка всегда вознаграждается. Сказка это обещает.

Взрослый знает, что так бывает далеко не всегда. Но об этом ребенку рассказывать не стоит. Без надежды нет стремления вперед, желания стать лучше. Когда падаешь духом, цепенеешь. А когда цепенеешь, деградируешь.

Образ Гены во всяком случае положительный: полный надежд, предприимчивый, оптимистичный. А еще Гена — главная движущая сила книги, именно он выстраивает действие, и одновременно связывает новых персонажей с прежними.

Это делается шаг за шагом. Объявление привлекает к крокодилу сначала маленькую девочку Галю (в финском переводе Уллу), а у девочки сразу обнаруживается серьезное отношение к делу: «В вашем объявлении, — сказала девочка, — целых три ошибки».

Это не удручает крокодила: «Не может быть! — воскликнул Гена: он думал, что их по крайней мере восемнадцать». И он интересуется своими мелкими ошибками и спрашивает: «Какие же?»

Есть человеческий тип, который воспринимает в книге прежде всего только опечатки, читает только их. Девочка, однако, к счастью, была не такая.

Ибо разговор об ошибках для нее лишь средство приступить к началу. Когда разговаривают, знакомятся. А когда знакомятся, начинают изучать друг друга, а это может привести к более продолжительному общению, из которого может родиться и настоящая дружба Другого пути к этому нет:

«А что мы будем сейчас делать?» — спрашивает девочка, которая работает в детском театре.

И Гена отвечает: «Ничего особенного. Давайте просто побеседуем».

Последовала бы пауза, если бы в это время снова не позвонили в дверь. А за дверью, разумеется, Чебурашка.

Успенский почти не описывает своих персонажей, он развивает события через диалог (юморески для шоуменов…), это наиболее характерно для его манеры письма. Речь обнажает и продвигает ход вещей, и речи достаточно. Гена и Галя разговаривают и, конечно, задаются вопросом, что же Чебурашка за зверь. Таким образом появляется Чебурашка. Он точно не щенок — а может, леопард? И Чебурашка сам в соответствии со своим характером присоединяется к каждому мнению: «Наверное, — согласился Чебурашка. Ему было все равно. — Наверное, я леопард!»

Все подводит к тому, что этим троим внезапно оказывается комфортно и приятно в обществе друг друга. Особенно Чебурашке. И вот он начинает, оставшись один, скучать по только что встреченным товарищам.

Чебурашка понимает и то, что ему нужны эти друзья. И хотя они теперь часто встречаются и пьют кофе и играют в крестики-нолики, это, кажется, еще не вполне удовлетворяет Чебурашку: «И все-таки Чебурашке не верилось, что у него наконец появились настоящие друзья».

Одиночество может быть частью характера. И со своим характером каждому приходится жить от рождения до могилы. Но Чебурашка не падает духом; он верит в развитие. В этом сила Чебурашки. Он показывает путь, который, возможно, подойдет и для других одиноких. Даже тяжелую судьбу можно изменить, по крайней мере, следовало бы попытаться это сделать. Особенно потому, что есть еще много одиноких, кроме тебя. К Гене домой приходит сначала маленькая собачка Тобик, а потом большой лев Чандр. Чебурашка понимает, что именно они — большой и маленький, защищающий и защищаемый — совместимы друг с другом. Итак, и собачка, и лев уходят в конце концов довольные вместе, ведь каждый из них приобрел товарища, которого хотел иметь.

Счастливая случайность, со своей стороны, порождает мысль о Доме друзей. Речь идет об искреннем представлении Успенского о том, какими могли на самом деле быть политические Дома дружбы. Открыть такой дом, в котором каждый одинокий мог бы найти себе товарища, особенно те, кто не знает, как этого достигнуть. Эта мысль еще больше сближает Гену, Галю и Чебурашку. Работа помогает человеку распорядиться своей жизнью или хотя бы закрепиться на ее обочине, потому что безработица — ужасающая социальная проблема. Работа не только занимает делом этих троих одиноких, но и сближает их между собой. И так мечта о совместном предприятии становится реальностью:

«На другой вечер работа закипела. Гена сидел за столом и как главный специалист по объявлениям писал:

Чебурашка брал эти объявления и выбегал на улицу. Он наклеивал их везде, где можно и где нельзя. На стенах домов, на заборах и даже на проходивших мимо лошадях».

Красивая идея начинает воплощаться в жизнь. Дом построен, и все, таким образом, в порядке. Но сразу никакая идиллия невозможна. Нужны противодействующие силы, которые своими деструктивными кознями в конце концов лишь укрепляют силу существующего добра.

Это зло, или противоборствующую сторону, начинает представлять и продвигать экстравагантная парочка. Через дверь в дом проскальзывает сначала крыса Лариска, а за ней следует «маленькая юркая старушка»: ведьма Шапокляк. Она из тех, кто не желает другим счастья и не дает покоя: все доброе отвратительно, его нужно запачкать и погубить. Если у самой жизнь скучная, то и у других так должно быть!

Во вредничаньи, каверзах и озорстве эта женщина находит свое самое большое удовлетворение. И чем больше я смотрю на ее образ, тем больше подозреваю, что в качестве одного из людей, этот образ породивших, выступает мать самого Успенского.

Эта мысль, возможно, покажется чрезмерной натяжкой, но она основана на тех рассказах, которые я слышал от Эдуарда. Дело в том, что матери больше нравились неудачи сына, чем его успехи. Почему так было, по-прежнему понять невозможно.

К любви нельзя принудить, но свои плохие мысли человек все-таки мог бы скрывать. А может ли? Ведь и такое притворство ребенок интуитивно чувствует, зачастую лучше взрослого. Так что выход из тупика найти нелегко.

Сюжетные линии книги начинают продвигаться, разветвляться и становиться все более разнообразными — об этом заботится ведьма старуха Шапокляк со своей крысой. Добрым намерениям героев, разумеется, даже она воспрепятствовать не в силах. В книге присутствует классическая тема борьбы добра и зла; читатель получает урок и назидание, но с помощью юмора. Опасность юмора, с точки зрения властей, в том, что он искусно маскировался, вернее, под юмор маскировалась сатира.

Поэтому юмористов не жалуют. И именно сатиру использовал молодой Успенский; использовал искусно. Юмор вуалировал часть сатирических намерений и скрытых мыслей, но, с другой стороны, он также подкреплял шпильки и намеки, которые привык замечать внимательный советский читатель.

У меня на мгновение возникает мысль, что наверняка не все детские книги цензоры изучали досконально. Но когда я спрашиваю, что в книге пришлось в процессе издания вырезать или изменить, получаю ответ. Конечно, Успенский помнит точный ход событий:

«В «Крокодиле Гене» не было вырезано ничего. Книгу не хотели печатать вовсе. Но мудрый редактор Надежда Терехова додумалась пригласить иллюстратором художника Алфеевского. Тот работал в Союзе художников большим начальником. Он сказал директору издательства так: «Я завуалирую книгу своим иллюстрациями. Герои будут куклами». Так он действительно и поступил в своих первых рисунках. Мне пришлось долго спорить с ним, хотя угрожало полное выпадение книги из издательского плана. Но так или иначе, книгу во всяком случае выпустили. Следующее издание иллюстрировал уже Геннадий Калиновский».

По словам Успенского, тот же Алфеевский спас пять лет спустя и произведение «Вниз по волшебной реке». Правда, тогда одного лишь вуалирования иллюстрациями уже было не достаточно. Из книги вырезали целые куски и фразы. Кощей Бессмертный, вися на цепях и ожидая смерти, констатировал: «Я не потеряю ничего, кроме своих цепей». Это был парафраз высказывания Маркса, которое касалось удела пролетариата. Была ли эта цитата слишком ценна для детской книги? По крайней мере, она пропала. Думаю, что слишком явной была отсылка к узникам совести в Советском Союзе.

Из книги о волшебной реке, кстати, хотели даже вычеркнуть слова немецкого происхождения, такие как кухня (Kuche). Но в предотвращении этого идиотизма помогли уже сами сотрудники редакции.

Что нервировало руководство издательства в книжке про Гену? Уже в самом начале проскальзывало достаточно много обстоятельств: как одиночество, так и жилищные и прочие проблемы. И даже отыскивались новые.

Жирафа Анюта и обезьянка Марры Францевна — не самые неудобные персонажи, они — это мягкий промежуточный аккорд, они находят друг друга. Но следует поворот к худшему. Негодяев в Советском Союзе не должно было и не могло быть, но тем не менее они были. Этот сорт людей, имеющийся в каждой стране, представляет сбившийся с пути истинного Дима, у которого в табеле шесть четверок, или правильнее, двоек, потому что в Советском Союзе и сейчас в России оценки начинаются с пятерки и идут по нисходящей. Двойка считается неудовлетворительной отметкой.

Поскольку Дима несчастен и представляет несчастье для самого себя, компаньоны хотят, чтобы и он нашел себе друга. Дима хотел бы встретиться с тем, кто будет хуже его самого. По всем школам начинают такого искать. Наконец находится один шалопай, который может сравниться с Димой. Но когда выясняется номер школы и имя мальчика, Дима понимает, что речь идет о нем самом.

Так просто дело разрешить не удается. Пока что Дима остается один.

Гену начинает нервировать поток всевозможных посетителей: поскольку Генин домашний адрес теперь общеизвестен, ищущий друга может прийти в любое время, хоть к постели спящего… Эту проблему обдумывают и предпринимают новое дело: решают построить отдельный Дом дружбы.

К такой мысли в сказке прийти легко, но воплотить ее в жизнь гораздо труднее. Особенно в Советском Союзе: по всем вопросам строительства решения всегда принимало государство. И вот вместе с книгой мы в очередной раз погружаемся в парадоксальные недра советской бюрократии.

Сказки Эдуарда никогда не отделялись от общественной реальности. Именно это могло раздражать постоянно бдительных и настороженных церберов издательской лестницы.

Как автор сатиры и юморесок для взрослых, Успенский в этом произведении для детей проявляется еще сильнее, чем раньше. В книге, предназначенной для маленьких детей, он начинает безжалостно описывать повадки бюрократа и бюрократии, вообще то, как в государстве обращались с делами граждан и занимались ими. А также то, какие люди ими занимались. В советской детской книге такое даже в шестидесятые годы совершенно необычно, прямо-таки невозможно.

Вот как это происходит. Решено построить дом, недостает только строительных материалов. Дом хотят сделать прочным, и поэтому нужны кирпичи. Но кирпичи можно достать только по разрешению. А вопросом кирпичей занимается Иван Иванович. Это исконно российский бюрократ, для того, кто читал Гоголя, типаж весьма знакомый.

Затем отправляются к господину товарищу. А мужчина (начальник, разумеется, мужчина) уже тут как тут, сидит за письменным столом, как все чиновники в мире. И что чиновник делает? Ну, работает, разумеется. На столе телефон и куча заявлений. И вот Иван Иванович рассматривает поступившие заявления:

«Из большой кучи бумаг он брал одну, писал на ней: «Разрешить. Иван Иванович», — и откладывал в левую сторону.

Затем он брал следующую бумажку, писал на ней: «Не разрешить. Иван Иванович», — и откладывал в правую сторону.

И так далее.

«Разрешить. Иван Иванович».

«Не разрешить. Иван Иванович».

Успенский всегда был мастером короткого пространства, ему не нужно многословие. Существенные слова и центральные реплики привязывают историю к читателю и его собственному воображению, пробуждают его. Читатель тем самым включается в книгу, и как участник, и иногда даже как дописывающий ее в своем воображении. Как же хорошо подмечен этот типаж, Иван Иванович. Винтик в механизме — чем-то напоминает чаплинского персонажа в «Новых временах». Но если Чаплин был исполнительной деталью механизма, то Иван Иванович сидит себе в стеклянной будке и как начальник наблюдает за всеми работниками. Одного используют, другой использует сам.

На самом деле такой человек располагал, и зачастую до сих пор еще располагает, всей властью. Каждый извлекает из власти выгоду по-своему, и Иван Иванович тоже разработал способ, который помогал и защищал его самого. Его цель проста: он хочет остаться на своей должности. И он знает, как на ней остаться.

Когда наши друзья попросили у него много кирпичей, Иван Иванович ответил:

«Много я дать не могу. Могу дать только половину».

У него начинают допытываться, почему он так поступает — дает только половину от запрошенного. И немедленно следует ответ. Ответ чиновника до мозга костей — логичный и разумный:

«Очень просто, — сказал Иван Иванович. — Если я все буду делать до конца и всем все разрешать, то про меня скажут, что я слишком добрый, и каждый у меня делает, что хочет. А если я ничего не буду делать и никому ничего не разрешать, то про меня скажут, что я бездельник и всем только мешаю. А так про меня никто ничего плохого не скажет. Понятно?»

Так, образ действия и правила усваиваются быстро. Самое важное — избегать должностных ошибок. На остальное наплевать. В России, правда, правила и нормативные акты всегда обходили с помощью взяток — так было даже в Советском Союзе, а теперь в особенности. Финляндия в этом отношении все-таки, на наше счастье, страна сравнительно девственная. Не правда ли?

В описании трудовой жизни в книжке про Гену об этой самой черной ее стороне — взятках — однако, умалчивается. Не все можно сказать. В Советском Союзе было немало вещей, на которые не мог указывать даже Успенский.

Искренний ответ бюрократа о половинном удовлетворении всех просьб воодушевляет Гену. Он рассказывает, что они хотят построить два дома, для этого им нужны кирпичи: Иван Иванович, разумеется, дает кирпичи только на один дом. И таким образом этот вопрос тоже очень быстро оказывается улаженным.

Но как доставить кирпичи на место, где предполагается возвести дом, то есть возле детского садика? Иван Иванович может дать для перевозки только полмашины или целый грузовик, но только на половину дороги… Но хитрый крокодил, который понимает, как устраиваться в жизни, додумывается сказать, что объект для доставки находится на вдвое большем расстоянии: так кирпичи привезут именно туда, куда нужно.

Фрагменты книги начинают вставать на свои места. Хотя старуха Шапокляк хочет разрушить дом аж с помощью носорога, ей это, разумеется, не удается.

Дом растет, и вот он готов, и застенчивому Чебурашке приходится даже произнести речь. Его охватывает смущение, но тем не менее он пытается. И это восхитительно лаконичная речь: «Строили мы, строили и наконец построили!»

А потом? Всех передружили, даже Дима в конце концов приобрел настоящего друга. Не подобного ему самому шалопая, а самую прилежную ученицу, Марусю. Девочка тоже осталась одна, потому что первая ученица в классе не часто обзаводится друзьями. Оба начинают поддерживать один другого, и противоположности наконец-то благоприятно влияют друг на друга.

Сказка? Возможно. Но какая добрая.

Когда у всех есть друг — так для чего теперь нужен дом? Уже и не нужен…

Понимание этого особенно удручает Чебурашку. И хотя в его речи сохраняется конструкция речи, произнесенной на открытии, но содержание ее меняется и приобретает новый и печальный оттенок: «Строили, строили, и все напрасно».

Нет, ничего не пропадет даром. В этом Чебурашку убеждают все. Так и случается, поскольку Успенский (всеведущий рассказчик) разрешает эту проблему. Дом превращается в клуб, а Чебурашка получает новую работу: он поступает в соседний детский сад работать игрушкой. «Все были очень довольны». И это решение нравится как маленькому, так и большому читателю.

Но писатель хотел еще кое-что добавить. Что делать с вредной старухой Шапокляк, женщиной, которая желает всем лишь зла? Ну, ее спроваживают подальше, и вполне конкретным образом: Чебурашка и остальные дарят жадной старухе столько воздушных шариков, сколько она может заграбастать. Шарики поднимают жадную Шапокляк в воздух, и ветер уносит ее далеко-далеко. Хотя Успенский, кажется, сохраняет и возможность возвращения; он позволяет колдунье вопить с высоты:

«— Разбойники! — кричала Шапокляк. — Я еще вернусь! Я еще покажу вам! Вам всем житья не будет!

— Может, и вправду она вернется? — спросила Галя у Чебурашки. — Тогда нам действительно житья не будет».

Но даже это не меняет веселого тона заключительных абзацев: вернется колдунья или нет — это забота не сегодняшняя. А там видно будет.

Книга про крокодила Гену и его друзей вызвала двоякую реакцию, и оба ее проявления оказались сильными. С одной стороны, были те, кто с радостью приветствовал появление нового и свободно самовыражающегося писателя, — мудрое внимательное разновозрастное читательское большинство и поддерживающие Успенского коллеги-единомышленники. Но сразу, разумеется, появилась сплоченная группировка завистливых и скептически настроенных писателей-бюрократов, которые сразу почуяли, что речь идет о таланте, превышающем масштабами их самих. Эти власть предержащие начали притеснять и ругать его.

С годами эта ситуация стабилизировалась. Противниками были всегда одни и те же: Сергей Михалков принимал решение; Анатолий Алексин исполнял. Зависть нужно заслужить, как хорошо известно, а количество людей, сомнительно балансирующих на грани креативности, завидующих Эдуарду и дискриминирующих и отталкивающих его, с годами только увеличивалось. Но уже в 1960-е годы первые успехи писателя заставляли людей настораживаться. Как Успенский умудрялся писать «неправильно» и при этом добиваться сначала публикации произведения, а затем и его всенародной известности и избегать наказания за это? Ведь это происходило в государстве, где все всегда делалось «правильно».

Что же Успенский сделал в книжке про Гену неправильно? Кроме того, что по-настоящему умел писать, еще и то, что писал о вещах, о которых даже во «взрослой» литературе говорили не часто.

Как, например, об уже упомянутом детском одиночестве, не говоря уже о нелепостях бюрократии.

Детском? Гена и Чебурашка были игрушками, хотя и ожившими в сказке. Игрушки могут прекрасно находиться и в одиночестве, не требуя никаких забот и ухода. И тем не менее именно с этими игрушками читатели себя отождествляли. А в книге есть и «взаправдашние» дети, как, например, находчивая Галя (в финском переводе Улла) и шалопай Дима. Не говоря уже об отлично успевающей в школе Марусе, может быть, самой проблемной из них. Как даже «хороший» ребенок может быть одиноким, стать почти несуществующим? Очень просто: никто именно по этой причине не хочет с ним дружить.

Для государства такой ребенок — проблема. Стадная посредственность отдает предпочтение себе подобным. Талантов при этом чуждаются. Хотя именно они были бы для государства нужны.

Опять-таки: эта тенденция не зависит от общественного строя.

Хуже всего, пожалуй, то, что каждый читатель, особенно взрослый, сразу узнавал типажи книги — их реальные прообразы и модели имелись во всех школах по всему Советскому Союзу. Как писал Виктор Бондаренко в своем эссе об Успенском в конце 1980-х годов:

«Когда в семье раньше было несколько детей, ребенок не был одинок. Сейчас двое детей уже редкость, чаще всего ребенок только один. Родители на работе, они отбывают свою тяжелую долю. Нет ни брата, ни сестры. И отсюда возрастающая потребность сбежать в Простоквашино. Ребенок зачастую более одинок, чем его родители. И такому ребенку становятся близкими и Чебурашка, и Дядя Федор, и даже кот Матроскин. Такому ребенку не нравится его одиночество, и он ищет друзей хотя бы в книгах или мультфильмах».

Бондаренко говорит об одиночестве и хочет обратить внимание на этот вопрос; хочет, чтобы существование проблемы, наконец, признали. До Бондаренко появлялось много отзывов, которые отнюдь не были положительными, наоборот. Как будто У сиенский, говоря о тех или иных проблемах, был виноват в самом их существовании. И от этого начинались писательские трудности.

Что это некий Успенский вбил себе в голову? Одинокие дети? Нет-нет! Ведь у всех детей в этой стране есть друг… Коллектив каждому предоставляет защиту… Родители ходят на работу, потому что это их общественный долг, а о детях заботятся и воспитывают их коммунистами великая отчизна, детские сады и школы. В советской стране каждый имеет товарища, а идеология обязывает только вместе добиваться чего-то реального. Государство воспитывало детей в духе коллективизма прямо с колыбели. А тут в маленькой детской книжке было сразу двое одиноких детей. И что еще хуже, эти дети, похоже, справлялись в одиночку. Ни у Гены, ни и Чебурашки не было папы, не говоря уж о маме; о родителях в книжке вообще не говорится ни слова.

Это считалось тогда, возможно, самым серьезным недостатком. Чтобы ребенок мог быть одиноким и свободным?! Не годится. В каждой советской детской книге должен был присутствовать воспитательный аспект, почти все детские книги окрашивал поучительный тон. Действительно, как получилось, что странные и трогательные одиночки Чебурашка и Гена смогли, словно бы незаметно, вырасти в Советском Союзе в героев мира детей — и прежде всего исключительно на собственных условиях.

Тот факт, что Успенский и сам искал в книге товарищей, подходящих для его одиноких персонажей, причем, подходящих конкретно для них, то есть создал сообщество одиноких, которое может устранить проблему, — это осталось как-то совершенно незамеченным.

Ситуацию начали рассматривать публично. На повестке дня встал вопрос: «Кто усыновит Чебурашку?» Его задал почти сразу после выхода книги в 1966 году товарищ Машовец, тогдашний «известный журналист и патриот», как отрекомендовал мне его Успенский. Смысл выступления этого известного журналиста и патриота сводился к выводу: существа, вроде Чебурашки, совсем не нужны советским детям.

Финское издательство «Kansankulttuuri» опубликовало в 1975 году ортодоксальное произведение «Дневной уход за детьми (воспитание в дошкольных учреждениях) в Советском Союзе», в котором содержатся два официальных доклада о воспитании детей, составленных самой империей. Одна выдержка из этой «литургии» в переводе на финский Мирьи Руонаниеми здесь будет уместна. Мне особенно нравится то, как ребенка приучали к почитанию авторитетов и к обожанию армии. И то, чего стремились достичь детскими играми в Советском Союзе:

Даже труд ребенка — это игра А будет ли его труд игрой? Игра — это также, и прежде всего, инстинктивное, самопроизвольное и радостное событие. Персонажи-животные в произведении Эдуарда делают почти все перечисленное в списке, но власти, тем не менее, не могут их одобрить. Ведь Генин коллектив играет иначе: свободно и без авторитетов, без подчеркнутого почтения к обществу, взрослым и его бюрократам. Что невозможно. Примечательно, кстати, что поскольку к произведению «Дневной уход за детьми» составлены списки книг для разных возрастов, в каждой категории встречается произведение нашего старого знакомого Сергея Михалкова.

Бондаренко ответил Машовцу и всем остальным озабоченным «усыновлением», правда, лишь двадцать лет спустя, задав контрвопрос: «А кто усыновит те сотни тысяч детей, чьи родители неизвестно где? Машовец не хочет признать истинность Чебурашки. А Эдуард Успенский осознал проблему и показал ее через героя книги, героя, имеющего соответствия в реальности.

Чебурашка объединяет одиноких и неприкаянных современных детей. Поэтому его полюбили».

Чебурашка — сирота, Чебурашка неуклюжий, он не находит себе места, помыкаем волей других (участь каждого ребенка), но и он способен на добрые поступки, у него тоже есть и своя воля, и свои мечты. Когда Дом дружбы построен, дети и игрушки сами создают сообщество, в котором есть настоящая дружба и настоящая жизнь. Они являются самостоятельными личностями, принявшими ответственность за самих себя: так происходит даже с самым беспомощным и больше всех нуждающимся в нежности и защите — с самим Чебурашкой. Если взрослый не помогает ребенку, детям самим приходится помогать себе. Это произведение Успенского показывает своим читателям: благодаря друзьям и товарищам это возможно. Таким образом в этой книжке присутствует замечательно ясный и положительный урок, хотя и не согласующийся с «правильными» назиданиями своего времени…

Гнев и нападки бюрократов не помогли. Гена и Чебурашка остались жить именно потому, что маленькие читатели были инстинктивно на их стороне, признали их, отождествляли себя с ними. Другого не нужно. Когда так происходит, воображаемое становится реальностью. Такую истину уже никакой запрет не сможет опровергнуть.

Следующий бестселлер Успенского «Дядя Федор, пес и кот» вышел восемь лет спустя, в 1974 году. Он не сразу возымел успех, как и книжка про Гену, но постепенно Дядя Федор превзошел даже Гену и по тиражам, и по популярности. На самом деле и это произведение обращается к той же теме и проблеме — к одиночеству ребенка, но начинается с совершенно иной ситуации: с противоречия, возникающего между ребенком и его родителями.

Дядю Федора не нужно усыновлять, у него уже есть семья, которая сразу представлена читателям. Проблема, поставленная произведением, и решение этой проблемы тоже не такие, как в «Крокодиле Гене». Одно лишь строительство Дома друзей посреди города и наличие знакомых людей этому мальчику никак не помогло бы. Он хочет изменить условия в своем доме, чтобы жить изо дня в день в соответствии со своими мечтами.

Когда это не удается, приходится действовать иначе. И мальчик приступает.

В начале книги читатель даже не догадывается, какое путешествие его ожидает. Дядя Федор — серьезный мальчуган, который научился читать уже в четыре года, а теперь, шестилетний, заботится о себе, умеет даже варить суп. Эта самостоятельность импонирует родителям.

Но от этого, однако, особого толку нет. Основное противоречие остается неразрешенным: Дядя Федор любит животных, мама — нет. И когда мальчик нашел говорящего кота и подружился с ним, привел к себе домой, мама не допускает и мысли, что кот будет жить в их семье. Хотя кот был бы для одинокого ребенка отличной компанией. Папа пытается примирить всех, но мама категорически против. Папе придется выбирать: либо уйдет кот, либо она! Папа долго и изучающе смотрит то на одного, то на другую и затем выносит решение в пользу мамы: «Я тебя выбираю. Я с тобой уже давно знаком, а этого кота первый раз вижу».

Мама ставит в ситуацию выбора и сына: кто важнее, кот или она? Мальчик отвечает по-своему. Дядя Федор не выбирает никого, а говорит: «Но если вы выгоните кота, тогда я тоже уйду».

На это уверенная в победе мама отвечает: «Это ты как хочешь… только чтобы кота завтра не было!»

Ситуация, знакомая многим семьям во всем мире. Ребенок хочет завести домашнее животное, чаще всего кошку или собаку, но родители знают, что это не просто. Домашний любимец не игрушка, а живое существо. За ним нужно ухаживать и кормить с утра до вечера. Ребенок временами хочет поласкать и повозиться со своим любимцем, но на остальное интереса хватает редко. Пусть берет животное тогда, когда достаточно повзрослеет, чтобы самому за него отвечать; лучше всего уже в своем собственном доме…

А кот умеет не только быть обаятельным, но и говорить. Он жил на попечении у профессора Семина. Не как домашнее животное, а как объект исследований: дело в том, что упомянутый профессор хотел выучить язык зверей. Русские всегда были прославленными языковедами. Но в результате вышло так, что Семину не удалось узнать кошачьего языка, а вот кот научился говорить по-человечьи. Что, по мнению Дяди Федора, было неплохим навыком. Так ему не приходилось гадать, что у кота на уме.

Дядя Федор принимает решение, когда видит, что родители непреклонны. Как напоминает мама Дяди Федора маму самого Успенского!.. Папа слабый и хрупкий, он не способен встать на сторону собственного сына. Что делать? Поскольку дело происходит в сказке, Дядя Федор может сдержать свое слово и сделать то, что обещал:

«Он с вечера сложил в рюкзак все, что надо. И ножик перочинный, и куртку теплую, и фонарик. Взял все деньги, которые на аквариум копил. И приготовил сумку для кота. Кот как раз в этой сумке помещался, только усы наружу торчали. И лег спать».

Утром родители ушли на работу. Дядя Федор тоже проснулся, сварил себе каши, позавтракал с котом и стал писать маме с папой письмо. Он объясняет причину своего ухода: они хотят выгнать кота. Но, по мнению мальчика, это неправильно. И вот он сообщает, что принял решение:

«Я уезжаю в деревню и буду там жить. Вы за меня не беспокойтесь. Я не пропаду. Я все умею делать и буду вам писать. А в школу мне еще не скоро. Только на будущий год. До свиданья. Ваш сын Дядя Федор».

Такое письмо могут мысленно написать многие дети. Даже самый обыкновенный ребенок, попав в ситуацию, когда хочется убежать, подумывает иногда об этом, — но едва ли кто-то переходит от мыслей к действиям. А если и убегает, то возвращается сразу, или вскоре, или, самое позднее, когда начинают донимать усталость и голод. Но Дядя Федор не такой, он решил и сделал!

«Он положил это письмо в свой собственный почтовый ящик, взял рюкзак и кота в сумке и пошел на автобусную остановку».

Побег Дяди Федора произошел совершенно естественно. Так, словно тот отправился в магазин, или в ближайший парк, или в школу. В отъезде в деревню тоже ничего особенного не было: «Ехать было хорошо. Автобусы в это время за город совсем пустые идут». Да, потому что они уже привезли рабочих в город. Зато к вечеру они возвратятся, битком набитые пассажирами, теми, кому не было предоставлено права жить в городе, только возможность и обязанность работать.

Дядя Федор начинает уже в автобусе спокойно беседовать с котом о будущем. Теперь коту пора получить имя. И Дядя Федор придумывает ему фамилию, которая за ним и закрепится: Матроскин.

Имя — это предзнаменование. Такая фамилия в этом смысле была не совсем в точку: хоть Матроскин был родом из корабельных котов и любил море, но, к сожалению, боялся воды, и по этой причине о профессии матроса здесь и речи быть не могло. Весь смысл фамилии, придуманной Дядей Федором, для самого кота тоже проясняется не сразу.

Когда кот осведомляется, связана ли фамилия Матроскин с котами чем-то, помимо того, что в ней есть что-то морское, Дядя Федор отвечает по обыкновению серьезно: «Не знаю… Может быть, тем, что коты полосатые и матросы тоже. У них тельняшки такие».

Только тут кот понимает всю красоту полученной им фамилии, и он счастлив. Но на этом история не заканчивается, потому что автобус останавливается: «Они в деревню приехали».

С этого момента начинается новая жизнь и у Дяди Федора: «Деревня красивая. Кругом лес, поля, и речка недалеко. Ветер дует такой теплый, и комаров нет. И народу в деревне очень мало живет».

Почему мало? Место, деревня Простоквашино, кажется почти земным раем, который, правда, так и не смогли построить на земле, только в мифах и мечтах.

Деревням в российской сельской местности во времена коммунизма приходилось плохо. Старик, у которого Дядя Федор осведомляется о наличии пустого домика, объясняет отсутствие людей и большое количество пустых домов: «Да сколько хочешь! У нас за рекой новый дом построили, пятиэтажный, как в городе. Так полдеревни туда переехало. А свои дома оставили. И огороды. И даже кур кое-где. Выбирай себе любой и живи».

И у самого Успенского тоже был такой дом, когда я с ним встретился и меня отвезли в Троицкое. Это было красивое колхозное село, именно село, в котором возвышалась своя церковь, что сразу делало его более значительным, чем обычная деревня… Правда, даже там оставалось лишь несколько постоянных жителей, главным образом древние старухи да пара-тройка бездельников и пьяниц, то есть мужчин помоложе и постарше. Эдуард жил там каждую весну, также как и его друг, уже упомянутый художник Виктор Чижиков.

Важность сельской местности невозможно переоценить; за городом почти у каждого горожанина было что-то вроде своего опорного пункта во времена Советского Союза. Лес, река и поля помогали добывать хлеб насущный: с помощью природы русскому всегда удавалось как-то существовать. Из колодца бралась вода, в реке ловилась рыба, лес давал дрова, дичь и грибы-ягоды, поле — корнеплоды, а сад — все остальное. А еще природа предоставляла свободу. Успенский пил водку с местными мастерами этого дела, и во время этого священнодействия в селе Троицкое всякий раз создавался собственный социум, как бы маленькое независимое государство посреди большого и могучего. Что за благодать там была! Самая громадная из когда-либо виденных мною печь заполняла половину избы, но места все-таки хватало и людям — и тепла тоже. В этой избушке и я ночевал однажды и спал в эту ночь спокойно, словно ребенок без забот. Я был как бы Дядей Федором посреди полной, невероятно огромной тишины.

Именно так было и с Дядей Федором. Внезапно город, с его взрослыми, его дисциплиной и законами, оказался где-то далеко. Дядя Федор был предоставлен сам себе и свободен. В деревне все решения теперь будет принимать он сам.

Дом в Троицком и само село казались мне явным прообразом деревни Дяди Федора — так я думал, потому что сам это так воспринял. Но Успенский говорит, что когда он писал «Дядю Федора», у него этого дома еще не было… Однако добавляет: это не так уж далеко от истины, поскольку такие деревни и дома были повсюду. И этим слабым утешением мне снова приходится довольствоваться. Вывод сделал хороший, хотя и неверный.

Правда, Простоквашино, как я понял, даже в мыслях самого Успенского начало уже отождествляться с Троицким.

Простоквашино — обычное название для России, найдутся еще десятки одноименных деревень. Деревня Простоквашино, в которой живет Дядя Федор, в России стала частью народной мифологии, каждый знает эту деревню и ее жителей.

События начинают разворачиваться, правда, медленно, но все происходит логично и естественно. В соответствии с названием книги, к компании присоединяется третий главный герой, который в русском названии книги стоит перед котом: порядок определяется ритмикой звукового облика названия…

Речь идет о дружелюбном и нуждающемся в товарищах бродячем псе, таком милом, что вскоре Дядя Федор — несмотря на сопротивление Матроскина — принимает его в совместное предприятие. Где двое, там и третий. А заодно у пса появляется имя — Шарик, очень распространенная в России собачья кличка.

Теперь этим трем мушкетерам нужно найти крышу над головой, то есть подыскать приличный пустой дом и поселиться в нем. Все порознь начинают поиски, а когда опять собираются вместе, оказывается, что каждый нашел жилье по своему вкусу. Каждый описывает свой дом, и когда Дядя Федор представляет понравившийся ему, кот и пес считают это жилье наиболее подходящим и для себя. В нем просторно, большие окна и телевизор для Дяди Федора, огромная печь для кота, а на дворе приличная будка для пса.

Так что принять решение о вселении было не трудно. В доме нашлась еще капуста и картошка, а в реке можно будет удить рыбу. Вопрос с питанием таким образом сразу улаживается.

А остальное? В доме начинается субботник по уборке, а талант пса рыться в земле оказывается кстати при приведении в порядок пришедшего в запустение сада с огородом. Жизнь в деревне в самом деле начинает казаться возможной, хотя речь идет о шестилетнем мальчике и двух домашних животных.

А как же мытье, как с гигиеной, можно было бы спросить теперь. Баню заменит река. А в печи разводят огонь, чтобы не замерзнуть. Когда все это сделано, наши герои, сморенные усталостью, ложатся спать.

Начало было многообещающим: именно таким образом тоскующий по собственной свободе человек мог жить в деревне даже и в Советском Союзе. Но как в «Крокодиле Гене», так и в «Дяде Федоре» сказка нуждается, помимо идиллии, в нарушающих ее силах. Добро не существует без своей противоположности. Нужно иметь возможность сравнивать. Так приятели сталкиваются с таким же противоречивым элементом, который Дядя Федор недавно оставил позади: со взрослым, который представляет советское общество и его наиболее неприятные стороны.

Этот взрослый — не кто попало. Речь идет о человеке постарше: «…румяный такой, в шапке, лет пятидесяти с хвостиком». Выясняется, что он — единственное в деревне должностное лицо, персонаж, который позднее станет легендой, — почтальон Печкин.

Когда наш почтальон видит, что мальчик живет самостоятельно вместе с двумя животными, он удивляется и хочет узнать о нем все. Мол, ты, мальчик, чей? А Дядя Федор отвечает, что он ничей: «Я сам по себе мальчик. Свой собственный. Я из города приехал».

Но так не годится, в этом нет никакого смысла. Почтальон сразу это и говорит (он всегда говорит сразу все, что только приходит в голову): «Так не бывает, чтобы дети сами по себе были. Свои собственные. Дети обязательно чьи-нибудь».

Кот Матроскин возражает, ведь он по своей глубинной природе настоящий кот, а коты не принадлежат никому! Вспомнить хотя бы ту же кошку из джунглей, которая гуляла сама по себе в киплинговской истории и которой все места были безразличны. Тем не менее собственный дом и их образовавшееся сообщество, по мнению Матроскина, уже более чем достойны защиты. Кот, таким образом, приручил сам себя.

Шарик присоединяется к словам Матроскина. Единодушное сопротивление приятелей приводит почтальона сначала в растерянность, а затем уже немного выводит из себя: «Что-то необычное здесь. Значит, непорядок».

Да к тому ж еще Дядя Федор сам наступать начал: «А вы почему спрашиваете? Вы, случайно, не из милиции?»

Бедный Печкин. Он может только отрицать, хотя ясно как день, о чем идет речь. Внутри каждого советского взрослого система, в особенности сталинская, старалась воспитать шпика, своего рода скрытого милиционера. Концепция настолько прижилась, что когда в разговоре воцарялось неловкое и мучительное молчание, советский гражданин не говорил: «Это ангел пролетел», а констатировал: «Милиционер родился…»

Печкин еще и хитрый. Он скрывает свои самые потаенные цели и характер за ролью почтальона. Печкин начинает как ни в чем не бывало спрашивать, какие газеты будут выписывать новые жители. Прессу выписывать есть основание: так и его рабочее место сохранится. И тон допроса оставляется, а заодно сходит на нет неприятная тема разговора.

Уже начало книги раскрывает нам, почему одним взрослым читателям в Советском Союзе эта книга очень нравилась, а другие были преисполнены благородного и праведного негодования. Описывая жизнь мальчика, становящегося самостоятельным, Успенский умышленно или невольно уже второй раз совершил все возможные ошибки этикета. Ребенок не может и не должен быть одиноким и уж тем более самостоятельным и справляющимся без помощи взрослых — на то же указывало, как был встречен «Крокодил Гена». Но еще неудобнее такой ребенок, который использует лазейки в коллективистском обществе и находит возможность жить своей жизнью. Если не в городе, то в деревне это удается. Одновременно произведение показало, к чему привел загон людей в колхозы, то есть принудительная коллективизация: всюду скверное ведение хозяйства и пустующие приличные избы с заброшенными садами. Из природной идиллии жители были перемещены в уродливые, кое-как выстроенные многоэтажные дома, одним словом, в жалкие трущобы.

Сад, кусок собственной земли — это символы частного предпринимательства, но также и жизненная правда. Земля дает пищу, обеспечивает средства к существованию. Это каждый человек советского времени из книги сразу улавливал. Полученный от государства в собственное пользование клочок земли был наиболее реальным кормильцем, содержащим и поддерживающим общество; так обстояло дело в индустриальном (!) Советском Союзе. Странный парадокс, но правда. Даже в самые худшие, то есть в первые времена постперестроечного вульгарного капитализма, земельные участки на окраинах населенных пунктов спасали горожан от голода. Это подтверждали, начиная с Успенского, разные люди, встреченные мной в начале шумных 90-х годов: хотя опять наступал ужасающий дефицит всего, все-таки даже тогда не голодали, слава сельской местности и «шести соткам»!

Сельская местность кормила город и кормит до сих пор — во всем мире. Этого просто не хотят понять. Это же самое явление уже раньше описывали немногочисленные лучшие представители советской литературы. Как, например, мой безусловно любимый Юрий Трифонов: поездки в деревню за картошкой на зиму были центральным и важнейшим событием осени даже в хорошо обеспеченных семьях служащих.

Созданные колхозами искусственные центральные усадьбы до сих пор можно увидеть повсюду в сельской местности. С помощью колхозов пытались фабрично-заводским способом производить нужные нации продукты питания. Они работали плохо, трудовая мораль была жалкой, а потери огромными. Часть урожая всегда оставалась неубранной, а часть убранного пропадала, уходя на черный рынок. Многие из этих колхозов пришли в почти полный упадок. И тем не менее в них жили и живут до сих пор. В нескольких колоссальных каменных домах поселялась рабочая сила, для детей строили детский сад и школу, а в цокольном этаже какого-нибудь дома находился крошечный магазин, продающий хлеб, консервы и водку. И все.

Пейзаж остался тем же. Необозримые поля и лес, посреди деревушка. Где-то за полями и опушкой леса возвышается почти обрушившаяся церковная колокольня. Церкви чаще всего использовались под склады, но теперь опять начинают служить по первоначальному назначению: уже похороненные приходы учреждают снова. Почти каждую церковь начали ремонтировать, но поскольку работа ведется на пожертвования, это, похоже, затянется навеки.

Когда посреди этой на редкость красивой природы глаз натыкается на центральную усадьбу колхоза — нагромождение наспех возведенных строений из бетонных блоков, — по-прежнему можно только недоверчиво прищуриться. Пятиэтажный каменный дом в деревне — это тоже символ: словно гигантская скульптура, он являет собой пример идиотизма, в который, кажется, впал и наш собственный капитализм в маленьких центрах муниципальных общин. Но такую планировку ни один взрослый в Советском Союзе не мог поставить под сомнение, по крайней мере, публично. Напротив. Верноподданных рабских душонок, подобных почтальону Печкину, хватало, и они встречаются до сих пор повсюду, при каждом строе.

Вмешаться в жизнь новоприбывших Печкин, однако, сразу не смог. Дела Дяди Федора и его приятелей-компаньонов начали подвигаться. Краеугольные камни житья были на месте, но кое-чего в этой общине еще не хватало: денег. А без денег никто в современном мире долго не протянет.

В детской книге вопрос отсутствия денег решить легко. Это делается так: просто начинают искать клад, а затем клад, разумеется, находят. Зачастую это большой сундук, как в «Дяде Федоре»: «Ужасно много было в сундуке монет».

Когда есть деньги, на них можно купить все необходимое. Приобретается корова, а корова дает молоко, которое особенно любит кот Матроскин: он взял корову напрокат на свои деньги. Постепенно к этой мятежной общине присоединяются и новые члены, как, например, галчонок Хватайка. И колония начинает процветать.

В мире довольно много детских книг, главным героем которых является одинокий самостоятельный ребенок или соответствующий ему персонаж. Самый известный из них, пожалуй, — созданная Астрид Линдгрен Пеппи Длинныйчулок. Самое интересное в ней то, что это девочка. И не какая попало девочка, а девочка, имеющая необычайную физическую силу и поэтому способная постоять за себя в противостоянии миру: как обществу (полиция и учреждения по защите детей), так и его темной стороне (разбойники и воры).

Пеппи во всех отношениях суверенна и независима, и поэтому дети, а особенно девочки, смотрят на нее как на идола, пример которого поможет и им лучше справляться в этом мире. Так, по крайней мере, можно предположить.

А еще у Пеппи есть сокровище. В подвале стоит полный сундук золотых монет. Денег так много, что они не значат для Пеппи ничего. Знай себе бери из сундука и используй. Покупай карамели столько, сколько хочется, и раздавай ее детям. И все тут. Когда деньги кончатся, возьмешь еще.

В сундуке, найденном Дядей Федором, тоже много денег. Это награбленная разбойниками добыча. Но поскольку о владельцах ничего не известно, эти деньги, по мнению Дяди Федора, нельзя тратить помногу, тем более транжирить, а нужно клад сохранить на тот случай, если отыщется настоящий владелец. Правда, каждый может купить одну вещь по своему вкусу, но на этом должен остановиться. И этим сказка Успенского сразу отличается от «Пеппи». В его детской книге хозяйство любит счет; хозяйство обычного человека всегда бывает таким. О богатых и безответственных тут нет и речи.

Пеппи всемогущая, ее желания удовлетворяются сразу, ей все удается. Пусть так. В сказках возможно и это. Однако Пеппи не меняется. Она продолжает жить по-своему, в рамках повторяющейся схемы, хотя, по сути дела, довольной своим положением ее назвать никак нельзя. Жизнь одинокого ребенка, почти сироты (мама умерла, папа в Южном море), с лошадью и обезьяной на предоставляющей свободу вилле «Курица», — явно не счастливая. Ребенок покупает дружбу, но ведь ее не приобрести за деньги.

Этот очевидный трагизм остается в книге совершенно без рассмотрения. Он прячется за языковой завесой. Чувство пустоты и печали присутствует, но не демонстрируется, а неприятное скрывается. Все дело в выбранном стиле, главная цель которого — бойко позабавить читателя. Почему бы заодно и не приободрить детей, и особенно робких девочек: будь свободнее, будь самой собой. Будь «круче».

Анархичная Пеппи не является подлинной анархисткой, ценности, над которыми она, казалось бы, насмехается, — это именно те ценности, которые больше всего нужны ей самой: защита общества, школьное образование, опека со стороны взрослых. Кому (в особенности, ребенку) на пользу жить беспечно и сопротивляться всему только ради самого сопротивления? Свобода покупать карамель — это не свобода, это, по сути, ничто.

Книжка про Дядю Федора совсем другая. В произведении нет попыток сделать что-то необыкновенное — книга сама все создает. С Дядей Федором легко себя отождествить, потому что все в книге взаправдашнее. То есть могло быть таковым, разумеется, за исключением того, что шестилетний ребенок не сумел бы много дней прожить один. Однако то, как Успенский организует основное хозяйство Дяди Федора, демонстрирует, как люди могли бы жить изо дня в день; как они по сути дела живут. Он дает ребенку модель реальной и хорошей взрослой жизни.

Советского Союза больше нет. Но есть Россия, и ее сельская местность по-прежнему осталась такой же, как и прежде. Города меняются, но это другой мир. Сельская местность в России стабильна, по крайней мере, пока еще. Грандиозные пейзажи, невероятные масштабы, красота природы и способность человека ее портить — это по-прежнему серьезная реальность у нашего восточного соседа. Если бы не было видно машин, тракторов и линий электропередач, по сельской местности по-прежнему можно было бы передвигаться на неудобных, качающихся и громыхающих телегах.

Дело в том, что в этом представлении даже сейчас есть доля реального. Отправляясь в поездку на машине, оказываешься на дорогах, по которым можно передвигаться только с пешеходной скоростью из-за огромных выбоин и поворотов: не дай бог, если подвеска плохая… Никто долгое время не ремонтировал эти малые проезжие дороги и, кажется, впредь ремонтировать не собирается. Хорошо, если за магистралями будут ухаживать. В сельской местности мы почти всегда перемещаемся на пару сотен лет назад. Мало где можно пережить подобное ощущение.

Мир меняется поразительно быстро — ничто не стоит на месте. Сказка может отразить этот существующий мир, как делается в «Дяде Федоре». В «Дяде Федоре» звучит не только призыв к изменениям, звучит и пожелание сохранить лучшую часть прошлого. Если изменения должны произойти, то главным образом духовные! В «Пеппи» забавное ради забавы и анекдот ради анекдота, в «Дяде Федоре» в конечном счете все как-то более жизненно и человечно. И тем не менее тоже смешно. Сказка все время остается в масштабах, задаваемых обычной жизнью. Даже тогда, когда мы по-взрослому знаем, что такой вещи или изобретения взаправду быть не может.

Взять, к примеру, хоть трактор, Тр-тр Митю, который приобретают герои. Это обычный трактор во всем, кроме одного: он работает не на дизельном топливе, а на пищевых продуктах, прежде всего на супе. Сказка! И это сказочное свойство, однако, стало былью: из человеческой пищи, продуктов питания (масличные культуры, сахарный тростник, зерновые) в мире изготавливается топливо, поскольку ограниченные запасы нефти истощаются и нефть из-за этого всегда будет только дорожать. Инженер Успенский уже в свое время, и очевидно невольно, предсказал и эту тенденцию. Совсем другое дело, будет ли в изуродованном голодом мире правильно с этической точки зрения превращать нужные бедным продукты питания во вспомогательное средство для транспортирования обеспеченных людей. Особенно когда растущий спрос повышает до небес и цену продовольствия.

Другое соответствующее изобретение — это искусственное солнце, которое можно прикрепить на потолок. В советское время были созданы гигантские проекты, с помощью которых удовлетворялась потребность в энергии. Я сам видел Братскую ГЭС. Электричество ощущалось непосредственно: когда проходишь под линией электропередачи, волосы действительно трещат. Но этих электростанций уже не достаточно, чем больше людей и выше уровень жизни, тем больше нужно энергии. Искусственное солнце — вот решение Успенского. Оно загорится, начнет передавать тепло. Так не придется вырубать природу; деревья и леса сохранятся как для птиц и зверей, так и для человека. Электричество может производить расположенная где-то далеко атомная электростанция. А искусственное солнце — это, возможно, и отсыл к вечным источникам энергии: к силе солнца и термоядерному реактору, который будет производить энергию бесконечно, подобно солнцу.

Идея книги про Дядю Федора родилась в пионерском лагере, где Успенский в 1960-е годы по-прежнему иногда работал вожатым. Однако произведению пришлось ждать своего часа и претерпеть многообразные изменения формы, прежде чем оно наконец увидело свет. Одной из центральных фигур, повлиявшей на окончательный облик книги, был распознавший дарование молодого Успенского и в дальнейшем поощрявший его Борис Заходер, известный детский писатель и переводчик.

В Советском Союзе был в свое время распространен хороший обычай: маститые писатели вели различные семинары, творческие мастерские, литературные кружки, в которых молодые, непризнанные, но уже попробовавшие перо авторы-стажеры представляли свои тексты и испытывали их на прочность перед своими коллегами и старшими товарищами. Вот и прообраз будущего «Дяди Федора» Успенского попал таким образом к Заходеру. Тот дал Успенскому совет: замени главного героя, тогда еще взрослого Дядю Федора, на маленького мальчика с тем же именем. Заходер хотел, чтобы главной героиней к тому же стала девочка, но Успенский, который понял существенную мудрость совета, все равно остановился на мальчике. На самом себе, можно сказать.

Я читал воспоминания вдовы Заходера о своем муже, в них она упоминает и об Успенском, и о «Дяде Федоре». Согласно воспоминаниям, Борис Заходер считал, что Успенский присвоил себе его идею… Таким образом, Заходер обвинял Успенского в своего рода воровстве, хотя и обиняками. Но, разумеется, дело обстояло не так. Успенский не отрицает совета Заходера, но все остальное принадлежит ему, в том числе реализация предложения.

В литературе мысли составляют великую общность (семь основных сюжетов), но все решает реализация. Кто угодно может придумать сколь угодно гениальную фабулу, но одна лишь фабула — это еще не книга. Книга — это другое: мир, в который вступает читатель и в котором он начинает жить, веря в него. И даже этого не достаточно. Книга существует, только если писатель разохотит читателя к дальнейшему чтению, если ему удается своими словами и видением концепции выстроить в книге образ, который воодушевит или заставит читать дальше. Так, что история начнет жить и продолжаться в самом читателе и после того, как книга уже закончилась.

Иногда это удается. Я думаю, что в таких случаях всегда речь идет о написанном в состоянии невинности, нечаянно. Это невозможно повторить сознательно. Нужно только ждать, что та же нечаянность когда-нибудь опять случится, что охвативший в тот момент порыв высказаться окажется больше своего автора и счастливо охватит его снова.

Ясно, что когда «Дядя Федор», по прошествии стольких лет, наконец возымел огромный успех и в России, Заходер обиделся и на это. Учитель любит чаще всего того послушного и одаренного ученика, который все равно остается в его тени. Лишь у немногих учителей находится достаточно чувства собственного достоинства, чтобы освободить его от мук его собственного тщеславия. Тогда учитель получит возможность наслаждаться успехом ученика искренне, без негативных эмоций и зависти. Я встречался с Заходером (и его женой) и тогда сразу увидел основные черты характера этого человека: жадность и эгоизм (непомерное эго). Заметить их было нетрудно. Заходер даже не пытался скрывать свое самодовольство.

Ничего нового в этом нет. Часть литературы рождается под влиянием своекорыстных и порой даже темных сил. Излишне говорить, что, с точки зрения книг, это не имеет значения. Все решает конечный результат — то есть хороша книга или плоха. Но с другой стороны: делай человек что угодно ради своих напечатанных книг, произведения от этого не улучшатся. Это и Заходеру, как человеку бывалому, следовало бы помнить.

На деле было иначе. Собственное «я» зачастую ближе, чем нужно. А поскольку и чувство собственного достоинства у учителя хромало да еще и амбиций через край (он был прекрасным переводчиком, чего ему было недостаточно), то такая комбинация пагубно сказалась на отношении к талантливому ученику, в данном случае Успенскому.

С Заход ером я встретился посреди холодной зимы. Точный момент выветрился из памяти, но произошло это, должно быть, в начале 1980-х годов. Местом встречи была сельская глубинка, где-то под Москвой. Сейчас бы я туда добраться не сумел, ну да ведь и Заходера больше нет. Местечко называлось Болшево. Машину вел Эдуард. У него еще тогда была старая черная «Волга», которую он где-то раздобыл. Черная «Волга» — это была концепция, черный цвет позволялось иметь только государственным автомобилям, но некоторые из этих машин попадали на свободный и черный рынок, как вот эта. Мы ехали из Москвы в сельскую местность по узким заснеженным дорогам. Темно было — хоть глаз коли. Шел небольшой снег. Я, по сути дела, не знал, куда мы едем, но мне было все равно, я уже привык к тому, что Эдуард был ведущим, а я ведомым. Я уже знал, что всегда окажусь в каком-нибудь мало-мальски интересном месте.

Эдуард крутил баранку, что так любил делать, а мне пришлась по вкусу водка с пивом: водка с прицепом. Настроение было лучше некуда, пока машина вдруг не съехала в снег с почти исчезнувшей дороги. Правое заднее колесо соскользнуло в кювет, которого под снегом было не видно.

Что делать? Помощи в окрестностях не найти, ни огонька не видать, только лучи наших фар, устремленные наискосок к небу. Эдуард достал из багажника маленькую лопату и тут же принялся за дело. Он как сумасшедший выгребал лопатой снег из-под колес машины и пытался затем вывести машину обратно в дорожную колею. Но колеса проскальзывали. Машина просто не поднималась.

Неужели мы здесь останемся?.. Посреди снежного Небытия. Мобильных телефонов тогда, разумеется, еще не было.

Отнестись к проблеме серьезно пришлось и мне.

— Толкай, Ханну, толкай! — кричал Эдуард.

И я тоже включился в работу. В ботиночках на тонкой подошве и легкой куртке, в барских кожаных перчатках, а в довершение ко всему в недавно приобретенной русской собольей шапке, я был вынужден отказаться от своего комфорта. Ничего не поделаешь — пришлось вылезать из машины в леденящую стужу.

Вскоре я заметил, что стою по колено в снегу. Я толкал, когда Эдуард приказывал. Я толкал, и толкал, и толкал. Я в жизни не толкал ничего более тяжелого. Но, возможно, страх окрылил и придал сверхъестественные силы, потому что внезапно машина опять оказалась на дороге. Если бы я верил в ангелов, я бы сказал, что, наверное, таковой смилостивился над нами и пришел на помощь. Но я не верил. Во что тогда я мог бы поверить: в силы, приданные бедой или водкой? Потому что силачом меня и тогда никак было не назвать.

Тяжело пыхтя, я уселся обратно рядом с Эдуардом. Мне было никак не продохнуть, а уж тем более не выдавить из себя ни слова. А он снова был самим собой — спокойно-нервным, и знай себе колдовал, вертел баранку и с горячностью давил на газ. Машина полетела вперед, Эдуард газовал, крутил рулем, и машина опять соскользнула в тот же кювет, проехав лишь несколько метров.

Несколько мгновений я сидел на переднем сиденье в молчании, глубоко переводя дух. Мне казалось, я бы мог задушить Эдуарда, но… но… Даже это не вернуло бы машину на дорогу.

Ничего нельзя было поделать: так я опять оказался на снежной целине, подгоняемый криками Эдуарда, просящего меня толкать сильнее.

Тогда я не умел даже водить машину. А если бы умел, роли бы, конечно, поменялись. Но выбора не было.

Когда машина, наконец, снова оказалась на дороге, я уже не знал, жив я или мертв. Но не обращал на это внимания, я был не в состоянии даже сердиться, только пыхтел. К счастью, показался наконец дом Заходера, и мы смогли погреться и выпить горячего чаю, а я — еще немного водки. Его жена угостила нас бутербродами с сыром и колбасой, консервами и печеньем. Таким угощение раньше бывало часто: чай и хлеб. И сыр, и колбаса, и открытые консервные банки с корнишонами, и стручковым перцем, и бог знает с чем еще, вплоть до маринованного чеснока. А затем сладкое, плитки шоколада, и варенье, и печенье, хрустящие, со вкусом картона и ванили, вафли. Если не все остальное, то уж печенье, по крайней мере, могло найтись в каждой семье. Русское гостеприимство было таковым и во времена Советского Союза: каждый без колебаний предлагал гостю лучшее, что на тот момент находилось в доме.

Эдуард говорил, Заходер слушал. А затем он повернулся ко мне и начал говорить напрямую со мной, не обращая внимания на Успенского.

Поскольку меня представили как иностранного издателя и поскольку я в некотором роде и был таковым, теперь, после потока слов, передо мной легли книги Заходера. Почему бы мне их не опубликовать? Это было важно — не Успенского же издавать, о нем ведь и так уже позаботились…

Я помню это и помню тепло камина, дородную фигуру Заходера, в облике которого сквозила хитрость и навязчивость; странную и сложную, такую русскую конструкцию отопительного прибора — он казался невозможным и нелепым, но работал; помню усталость и неприязнь, которые домогательство и агрессивность всегда во мне возбуждают. Такие люди есть, они встречаются повсюду, в том числе и в Финляндии. Молодые и старые подхалимы и карьеристы. В данном случае метод, каким Заходер «продвигал» издание своих книг, мне претил.

Лучше бы мне было самому спокойно почитать их и взять на заметку, если они вообще достойны быть замеченными.

А так я просто прекратил слушать, улыбался, кивал, наконец взял предложенные книги и сказал что-то механическое, простое. Голова перестала работать, я уже не понимал по-русски, хотя узнавал слова. А потом мир завертелся, не от водки, а от усталости. Камин разморил, огни слепили, быстрая речь воспринималась мучительно, а через мгновение возникла и языковая стена, фразы состояли из бессмысленных слов, я уже больше не умел говорить, а только улыбался, благодарил, подавал Эдуарду знаки, мол, пора бы уже уходить… А? И Эдуард, в свою очередь, понял с одного взгляда. Он тоже ничего не имел против.

Эдуард всегда был легок на подъем. Едва прибыв на место, следовало уже думать о возвращении. Я все чаще признаюсь себе, что принадлежу к племени тех, кто может быть по-настоящему счастлив лишь в начале пути, вглядываясь в будущее и выстраивая планы. А еще потом, в дороге, ведущей к моменту достижения цели. Это касается и работы над книгой. Когда книга подходит к концу и радость работы над ней заканчиваются, когда она готова и напечатана, мы расстаемся с ней и никогда больше не обретем друг друга в полной мере.

Когда наконец мы смогли уйти и Эдуард, как ни странно, вывел машину с малой дороги на дорогу побольше, ни разу не съехав в кювет, я произнес небольшую речь. И он кивал, он был того же мнения, в том числе о своем умении водить машину, о котором я, как ни странно, тоже упомянул (правда, только на большой и расчищенной дороге); именно в течение тех кратких минут он тоже сумел быть смиренным! А что касается Заходера, я говорил правду, и это Эдуард признал. Этот человек был таким, был таким всегда — жадная, самодовольная, нарциссическая натура. Он пер вперед как танк, не считаясь ни с чем, кроме своей колеи. Но, однако, в свое время он всячески помогал Успенскому. А когда Заходер высказал пожелание встретиться с иностранным издателем, Эдуард, со своей стороны, захотел помочь ему.

Долг благодарности — самый тяжелый из долгов. Лишь немногие помнят полученное и испытанное ими добро. Но Эдуард помнил.

Заходер с годами все больше ополчался против Эдуарда, всячески говорил о нем дурное. Но незадолго перед смертью, по воспоминаниям вдовы, сказал ей: «Галя, я понял, почему я так злился на Эдика — потому что я его так любил».

В Финляндии «Дядя Федор» сразу после выхода стал событием; маленькие и большие читатели выражали свое восхищение, что было необычно. Почему? Возможно, причина кроется в том, что есть в «Дяде Федоре» что-то финское, по крайней мере, очень узнаваемое. Юмор книги родной, домашний, в подобных ситуациях может оказаться любой человек.

В некотором смысле книга представляет собой как бы русский вариант «Семерых братьев», с тем отличием, разумеется, что семеро жильцов простоквашинского дома собираются не сразу. Сам Дядя Федор, Шарик, Матроскин — вот центральная троица. Затем корова Мурка (Mirri) и ее теленок Гаврюша (Johannes) — это пять. Потом галчонок Хватайка (в финском переводе Pitkakynsi. «Длинный коготь») — шестой. Но кто будет седьмым? Бобренок — нет, его относят обратно, потому что он сразу погрыз мебель. Печкин — нет, он милицейский приспешник и внешняя угроза. Ну, а трактор? Этот верный и выносливый Тр-тр Митя. Конечно. Хотя речь идет о машине, машина работает на биоэнергии, как и человек. Так что примем его за седьмого.

Простоквашинский Печкин — тот самый змей, что скрывается в каждом раю. Подобный ему персонаж, однако, нужен ради динамики книги: так свобода сразу оказывается под угрозой, в конфликте с системой или окружающей действительностью.

В доме Дяди Федора люди и животные имеют равное право на существование и возможность жить. Это правило номер один. А в качестве второго можно было бы взять вот это: хотя клад остается в сохранности и денег достаточно, их не тратят попусту. Про будущее ничего не известно, поэтому всегда нужно быть умеренным и экономным.

Эдуард Успенский, на мой взгляд, с самого начала осознал свои способности и их пределы, был похож на себя, верен себе и достоин себя. А тот ответ, который маленькая книжка Успенского про Дядю Федора дает на философский вопрос Толстого («Что человеку нужно для жизни»?), в моей интерпретации таков: кроме желания жить и хоть какого-то понимания смысла (или бессмысленности) жизни, человеку нужно пространство, в котором он может свободно реализовать себя. Центральный вопрос не в том, принесет ли эта деятельность сразу пользу обществу — главное, чтобы она ему (или самому делающему, или другим людям) не навредила. Желание свободы не делает человека несовместимым с коллективом или с общими целями, на свободе он прилагает больше усилий, потому что приходится самому принимать полную ответственность за себя. А вместе с тем и за других, за тех ближних, что живут в коллективе. Именно так, как делает Дядя Федор.

Печкин же представляет тоталитарное общество старой модели. В некотором смысле он шпик царской охранки, пособник тайной полиции, типичный шпион и стукач; кагэбэшник-фээсбэшник. На протяжении всей книги Печкин решает проблему, вызванную появлением Дяди Федора: Печкин просто-напросто не может понять, как маленький мальчик может жить самостоятельно со своими зверями без родителей. Такого допустить нельзя.

Любопытство не помогает. Голова у Печкина только больше идет кругом от действий общины Дяди Федора и ветров свободы. Анархия! Но когда Печкин, как один из бесчисленных других почтальонов, получает от дяди-Федоровых папы с мамой письмо, в котором те осведомляются, не в эту ли самую деревню Простоквашино забрел маленький мальчик, и дают приметы Дяди Федора, — ликованию Печкина нет предела. Наконец-то клюнуло! Он похищает пуговицу от дяди-Федоровой курточки и посылает ее обеспокоенным родителям. И мама, со своей стороны, пуговицу опознает.

Отрезанная от курточки пуговица ведет, таким образом, родителей именно в эту деревню Простоквашино, как в настоящем детективе. А название деревни раскрыл родителям почтовый штемпель, потому что Дядя Федор сам отправил им письмо, в котором хотел успокоить папу с мамой: дела у него идут хорошо. Не нужно беспокоиться! Жалко только, что и Шарик, и Матроскин вписали в письмо свои комментарии от имени Дяди Федора. Так письмо стало и трогательным, и комичным одновременно. Трагичным оно было только для родителей. Потому что Шарик так закончил свою часть письма, войдя в роль Дяди Федора: «Я теперь сам в магазин хожу. И все продавцы меня знают. Кости мне бесплатно дают… Так что вы за меня не переживайте… Если я на выставку попаду, мне все медали обеспечены. За красоту и сообразительность. До свиданья. Ваш сын — дядя Фарик».

Уже от соответствующего вклада Матроскина волосы вставали дыбом, а приписка Шарика вызвала у родителей еще большую тревогу и смятение: «После этого письма мама с папой полчаса в себя приходили, все лекарства в доме выпили».

Да и водки наверняка, про нее только в детской книжке нельзя, да и не следует особо упоминать. Даже несмотря на то, что каждый ребенок знает о связи алкоголя, табака и взрослой жизни — как в Финляндии, так и в России, где обильное потребление водки всегда было непременным атрибутом. Жаль, что и эти (зачастую очень страшные) модели поведения просачиваются из реальной жизни в детство все раньше.

Теперь родители Дяди Федора знают, в какой именно деревне Простоквашино они могут искать своего сына. А еще знают и то, что Печкин не бескорыстный доносчик: его мечта — собственный велосипед, чтобы развозить почту. Так шпик получит от родителей за свою работу хорошее вознаграждение.

Печкин даже не скрывает своих желаний и своей жадности. Его определенное обаяние в том, что он открыто признает себя жалким негодяем и плохим человеком; он просто ничего не может с собой поделать, поскольку несчастен. Уж если что, так именно вот это, на мой взгляд, является специфически русской чертой.

Однако еще до приезда родителей в деревню Простоквашино приходит зима. Она приносит с собой новые проблемы. У приятелей трудности с отоплением дома: красивый лес рубить не решаются, но от хвороста в избе достаточно тепла не будет.

К счастью, кот Матроскин придумал решение и заказал у знакомых ученых-энергетиков уже упомянутое искусственное солнце. С его помощью дом оставался теплым, хотя дым из трубы и не поднимался. Продолжающий наблюдать за домом Печкин удивляется этому, но разрешить загадку не может.

От хорошего изобретения не всегда бывает одно лишь благо. Тепло сделало Дядю Федора неосторожным, так как по избе теперь можно ходить раздетым.

Что Дядя Федор и делал. А поскольку он временами еще и выскакивал на улицу также почти голышом, этого хватило: Дядя Федор простудился и заболел.

С помощью этого несчастья Успенский смог довести свою книгу до одобряемого в тогдашнем Советском Союзе, а на самом деле и вообще единственно возможного конца. Ведь конец детской книжки должен быть счастливым: детей нельзя обременять заботами взрослых, с которыми те и сами не всегда умеют справляться; детям еще придет время столкнуться с проблемами мира Так происходит и в конце «Дяди Федора». Как раз вовремя приезжают папа и мама, наконец находят своего сына и начинают ухаживать за больным. И так мы возвращаемся к началу, к тому, откуда отправились: взрослые опять оказываются взрослыми, а ребенок — ребенком. Нуждающийся в уходе ребенок обретает заботу своей семьи.

Одновременно между этими тремя возникает и новая связь, а с ней начинают вставать на место и остальные фрагменты. Дядя Федор выздоравливает, но этого еще не достаточно для развязки. В книге Дядя Федор добровольно возвращается домой.

Шарик отвозит всех троих на тракторе в город. А Матроскин и остальные остаются, конечно, в Простоквашино. Куда опять вернется из города и Шарик. Это само собой разумеется, ведь пес по-прежнему не смог бы жить с родителями (мамой) Дяди Федора. Жизнь в деревне была, на его взгляд, тоже гораздо приятнее: ждал дом, ждали товарищи. Так что у них «жизнь животных» будет продолжаться в Простоквашино, как и до этого.

Зато будущее самого Дяди Федора остается совершенно открытым. Потому что последний абзац говорит нам вот что: «И Шарик уехал. А Дядя Федор спал. И снилось ему только хорошее».

Может быть, все приключение и было лишь сном?

Конец книги представляет собой словно написанный для цензуры намек: не принимайте меня совсем уж всерьез, забудьте поднятые в моей книге мелкие проблемы, дайте детям с ними позабавиться. Сны есть сны, и их же, наверно, все-таки разрешается видеть? Из снов никогда не следует ничего плохого…

Но намек мог бы быть и иным: хороший сон — это сон о свободе, а свобода полагается каждому.

Цензура признала историю всего лишь сном, поэтому книга была опубликована. И так сон Успенского смог продолжаться и в действительности, все с новыми и новыми изданиями.

Позднейшие продолжения, которые были написаны и начали выходить только после перестройки и распада Советского Союза, снова вернули Дядю Федора туда, где мальчику самым естественным образом и было место: в деревню Простоквашино, в собственный и свободный простоквашинский мир. О нем в России наконец опять разрешается свободно мечтать и даже пытаться построить в реальности. До тех пор, покуда не передумают и не решат иначе?

Все повествование Успенского всегда окрыляет юмор, даже тогда, когда это не сразу заметно.

Юмор же бывает двух видов: прямолинейный комизм ситуаций и буффонада с бросанием тортов, что подходит к так называемым веселым театрам и всей эстраде — и временами даже к Пеппи. А есть этот «успенский» юмор, вырастающий из будничных, самых обыденных ситуаций. Лучшие юмористы — народ серьезный, они заставляют людей смеяться, но при этом и задумываться. У клоуна грустные глаза, он спотыкается, он ушибается. Над чем мы, собственно, смеемся? И тем не менее мы смеемся, хотя ищем причину.

Грусть в книге присутствует — это скрытая за фразами меланхоличность, но есть и чистое веселье. Кульминационный момент книги в этом смысле — безусловно, диалог почтальона Печкина и галчонка Хватайки. Он срабатывает в книге и срабатывает на сцене. Ребенка смешит придурковатый взрослый, и особенно то, что этот суетливый и злобно вторгающийся в детскую жизнь тупица получает как бы по заслугам. Смешно и взрослому, который привел ребенка в театр или читает ему книгу. Самый лучший и подлинный юмор такой, который пленяет обоих.

Базовая ситуация, несомненно, самого забавного эпизода книги классически проста. К общине присоединяется галчонок, который ворует все блестящее, что только видит, и поэтому получает имя Хватайка — в финском варианте Pitkakynsi, Длинный коготь. Когда я гостил у Успенского в поселке Клязьма в начале 1980-х годов, в избе среди других животных жила и выращенная самим Эдуардом галка… Клязьменскую галку Эдуард выучил сам, а в книге Хватайку дрессирует Матроскин. Кот решил, что и галка тоже должна работать. И вот изо дня в день Матроскин долдонит галчонку одну-единственную фразу: «Кто там?»

Шарик не понимает, почему кот так поступает, но терпеливый кот объясняет. Если придет вор и постучит в дверь, он услышит, что дома кто-то есть. Речь, таким образом, идет о своего рода примитивной охранной сигнализации.

В Советском Союзе воров, разумеется, не было (воровством было само наличие собственности!), но, тем не менее, воров хватало, и парадоксальным образом все, даже небольшое имущество, уже тогда приходилось действительно пытаться охранять: на двери даже самого бедного жилища болтался как минимум один дополнительный замок.

Галчонок и в самом деле выучивает фразу: галки — сообразительные и обучаемые птицы. Такой была и клязьменская галка, она свободно летала по комнате, но умела остерегаться кошек и собак. Вороны, кстати, тоже умные и обучаемые. Я видел и слышал, как Эдуард день за днем обучал ворона, который жил у него в Переделкино, в огромной дворовой клетке. И ворон тоже выучил несколько слов! Позже его съела кровожадная собачка Пиявка, которая и сама была моментально выселена из дома, правда, с сохранением жизни.

Но это более поздняя история. Вернемся к дяди-Федорову галчонку. Когда дома случайно никого не осталось, потому что все ушли по грибы, то есть снова на практическую работу — заготавливать продовольствие на зиму, пришел почтальон Печкин. Он ведь в начале книги просил новых жителей выписать газеты и журналы, чтобы сохранить за ним рабочее место. Так они и сделали. Выписали, в частности, «Мурзилку», настоящий детский журнал, который сам Дядя Федор захотел. Вот Печкин и принес «Мурзилку»:

«Он стучит в дверь, и изнутри слышится:

— Кто там?

Он говорит:

— Это я, почтальон Печкин. Принес журнал «Мурзилка».

Галчонок опять спрашивает:

— Кто там?

Почтальон снова говорит:

— Это я, почтальон Печкин. Принес журнал «Мурзилка».

Только дверь никто не открывает. Почтальон стучит снова, и опять слышится:

— Кто там? Кто там?

— Да никто. Это я, почтальон Печкин. Принес журнал «Мурзилка»».

Уже это забавно, но самый глубокий юмор скрыт в затянутом повторе. Невозможном, но печкинская дурость делает его возможным. Стук в дверь, вопрос галчонка и ответ ну никак не могут закончиться: «И так у них целый день продолжалось».

Наконец, ситуация переворачивается, у Печкина голова окончательно идет кругом. Теперь Печкин спрашивает: «Кто там?» А галчонок отвечает выученными у самого Печкина словами: «Это я, почтальон Печкин. Принес вам «Мурзилку». На этом этапе финальное восхождение уже необходимо прервать: все приходят из леса домой. И, как ни странно, Печкин приходит в себя, когда его поят чаем. Как это все по-русски! А как быстро оправляется он после этой травмы: «А когда он узнал, в чем дело, он не стал обижаться. Он только рукой махнул и две лишних конфеты в карман положил…»

Часть юмора Успенского опирается на детскую манеру мыслить, на логику ребенка; а другая часть — на более грустный комизм мира взрослых. От такого приема есть и эффект: забавность одновременно трогательна.

Каждый собачник знает, что у любой собаки есть присущие виду инстинкты. Шарик был охотничьей собакой, поэтому ему хотелось на охоту. Когда каждый смог на деньги из клада приобрести что-то нужное, Матроскин взял напрокат корову, а Шарик купил ружье. И отправился охотиться на дичь, как полагается, с настоящим ягдташем (сумкой для добычи).

Шарик пытается охотиться на невинных зверей, и, к счастью, это у него не получается, попытки заканчиваются комически. Трагизм же в том, что пес сам понимает безнадежность своих попыток и даже губительную природу охоты. Потому что в конце концов Шарик приходит к таким размышлениям: «А зверей я стрелять не хочу. Буду их только спасать».

Но мудрый взрослый Эдуард Николаевич сразу вслед замечает: «Только сказать это легко, а сделать трудно. Ведь родился-то он охотничьей собакой, а не какой-нибудь другой».

Шарик пытается сменить профессию, дворовый пес превращается в пуделя, комнатную собаку, — так его стригут в парикмахерской. Но внешняя перемена не помогает, она изменяет только внешнюю оболочку, а не внутреннюю сущность. Будем помнить об этом, особенно мы, люди постарше. И когда комнатной собакой быть тоже не получается, когда Шарик все-таки опять пускается в погоню за зайчонком, Дядю Федора осеняет: Шарику следует купить фотоаппарат. Пусть охотится с ним. Пуля убивает, снимок — нет. Он даже сохраняется. И добыча тоже сохраняется — ее ведь всегда видно на этом снимке.

Шарик сразу понял плюсы такой перспективы. Да и почему бы ему не понять, пес умный. И вышло так, что «стал Шарик фотоаппарата ждать, как дети ждут праздника Первое мая (в финском переводе — Рождества)». А когда он фоторужье получает, начинается настоящая фотоохота.

Какая прекрасная и какая современная идея.

Все это напоминает мне детство самого Успенского. То, как папа брал его с братом на охоту. Охота как таковая удовольствия не доставляла, но проводить время с папой на природе нравилось. Так, десятилетия спустя, Успенский разрешил и эту дилемму. Со временем память об отце приобретает все больше положительных и примиряющих черт: воспоминание о травле волков, а затем обман товарища по охоте, возможно, уходят на задний план. Кажется более предпочтительным тосковать по отцу, который достоин этой тоски даже на таком уровне. Так образ отца сохраняется, а вот мать, кажется Успенскому, ветер все дальше и дальше уносит на воздушных шарах в небо.

«Дядя Федор» был издан, но трудности прибавлялись. Эдуард занимался разнообразным литературным трудом и выступал, поскольку одно лишь писание книг не могло прокормить семью. Радио и телевидение были средствами, вызывавшими интерес. Но кого попало на работу туда не брали, каким бы талантливым претендент ни был. И вот Эдуард написал прямо в ЦК КПСС письмо, где указал, что работу ему не дают по той причине, что он не член партии. И он наконец сподобился благодати, то есть получил разрешение выступать на телевидении, а поскольку телевидение находилось под контролем государства, положение Эдуарда стало более официальным. Выходили новые тиражи переизданий, но новые книги больше не издавали — а если и издавали, то с невероятно большим трудом. Об этом по-прежнему заботились знакомые власти предержащие.

У добра возможностей не меньше, чем у зла. Кроме того, добро пришло в мир, чтобы остаться. И оптимист верит, что добро победит. Так вышло с Дядей Федором. И у этого персонажа были в распоряжении, как и у Гены, несколько более свободные «каналы». Благодаря мультфильмам и театрам Дядя Федор зажил жизнью любимца все возрастающей аудитории и упорно продолжал жить.

И не напрасно. Книги издаются все новыми тиражами. С годами Простоквашино постепенно превратилось вместе с приятелями и Печкиным в современный почти что миф: деревня, где живут Дядя Федор и его приятели, ныне часть России, уже кажущаяся вечной и неотъемлемой. По сути дела, эта деревня существует в любом месте — такие же Простоквашины можно найти в любой части света. Уж во всяком случае — в вечной надежде, которую питает человек.

«Дядя Федор» был переведен, Эдуард побывал в Финляндии. Эти два важных для меня события свершились. Были переведены и другие его книги, да и письма начали ходить между Хельсинки и Москвой после нашей встречи регулярно. Успенский расспрашивал и о моих книгах, когда понял, что я тоже пишу; он хотел перевести их, со своей стороны, на русский. Почему? Потому что это входило в принцип вежливости, понял я потом. Тот же принцип присутствовал в речевом этикете и остается в употреблении. Речь могла идти и о широком гостеприимстве, или это мог быть только жест; реальный интерес или же желание попытаться оказать приличную взаимную услугу — нечто, относящееся к идущим издалека и глубоко укоренившимся обычаям соседнего народа.

Я спрашивал об этом у Эдуарда прямо, в чем, мол, собственно, дело? Он был из тех немногих, у кого я мог спросить что-то прямо, думал я. И это была правда. Эдуард захотел сразу прояснить мне ситуацию, правда, по своему обыкновению, быстро. Когда заходила речь о таких (более чуждых финну) системах бартерной торговли типа «ты — мне, я — тебе», я обычно получал всегда один и тот же ответ, сопровождаемый пожиманием плечами. Он звучал во всей своей простоте так: «Это Азия».

Значение этой констатации я полностью понял только много лет спустя. Речь шла о той азиатскости, которая пришла с захватническими походами монголов. И осталась в русских не только в виде этнических черт и остатков языков и эмоций, но и в виде закоснелых традиций.

История историей, а настоящий момент — это другое, но вопрос, по-видимому, стоял о том же. Эдуард отплатил мне «свой долг». Ведь я был тем, кто «открыл ему путь во внешний мир», о чем даже сейчас он — путешественник, повидавший на земном шаре уже больше меня, — все еще не забывает упоминать.

Не я, а случайность и доброта его книг, отвечаю я со своей стороны.

Долг благодарности совсем не должен быть долгом, но таковым он зачастую становится. Тогда он растет, начинает мучить и сменяется не только отторжением, но в конце концов и агрессивным негативизмом. Такового я уже испытал достаточно. Но в России, казалось, думают иначе. Даже такие долги, которые оказавший их сам долгами вовсе не считал, отплачивали, и даже с радостью. А я полагал, что одного лишь «Дяди Федора» достаточно: уж это-то был для меня прекрасный подарок от него. Но Успенский думал иначе.

«Пришли какую-нибудь из твоих книг». Какую? Выбор в 1970-е годы был не очень трудным. Ведь у меня было тогда всего четыре детские книжки, три про господина Ау и «Лошадь, которая потеряла очки». Я подарил Успенскому первого «Ау», который был переведен и на другие языки, и «Лошадь». И забыл об этом.

А Эдуард не забыл.

В Советском Союзе были десятки разноязычных наций, для которых издавалась литература. Нужны были переводчики. Переводилась литература даже на языки малых народов, и всегда кто-то зарабатывал на этом свой хлеб. Зачастую сначала делался подстрочник, который не владеющий языком, но вообще знающий свое дело редактор или хороший писатель подвергал литературной обработке. Так случилось и с «Ау». Подстрочник выполнил Пекка Раудсепп, живущий в Москве эстонец, бывший пловец-чемпион, а позднее сотрудник Ленинской библиотеки, с которым я встретился на книжной ярмарке. Я спросил у Пекки, почему он закончил карьеру пловца, и он, указав на стакан с водкой, ответил:

— Эта вода мне нравилась больше.

В основе юмора лежала большая, трогающая душу трагедия, хотя и не лишенная жалости к самому себе.

Издательство занялось вопросом публикации. Подстрочник был готов, и Эдуард нашел его хорошим. Взяв его за основу, он тут же принялся за работу. А когда Эдуард что-то начинал делать, то подходил к этому с чувством и действовал в темпе. Работа следовала вместе с ним повсюду. Даже в поездках. Шестого марта 1978 года Успенский был в Ялте, что я вижу по отправленному им письму. В нем он рассказывает о своих переводческих хлопотах. Письмо пришло в Финляндию более чем через месяц. Ведь из Ялты долог путь до Финляндии, когда подумаешь о старинной доставке на перекладных лошадях. Да и у цензуры курортного местечка (не говоря уж о темпах работы почты) тогда не было никакой государственной спешки.

Интересно перечитывать сейчас в письмах Успенского, как он говорит о «Дядюшке Ау». Это для меня ново. Весь процесс перевода в свое время не казался ничем особенным. Или, если и казался, то главным образом неприятным, мучительным, тягостным; ощущался торговлей, а торговаться мне и по-прежнему не по вкусу. В особенности при том, что я знал, как немного финских книг в Советском Союзе вообще издавалось. Несмотря на усилия товарища Успенского, я, с другой стороны, считал шансы на публикацию своей книги не слишком большими.

Однако сам Эдуард, похоже, был настроен оптимистически.

Он, кажется, действительно влюбился в мою книжку, потому что написал в письме, что в ней есть новые персонажи, которых он раньше не встречал в детской литературе. Книга отличалась от «Карлсона» и современных ему подражаний: «Он («Дядюшка Ау») написан более яркими красками и более широкими мазками. И одновременно в нем прослеживается отчетливая связь с национальными корнями. Мне он нравится, и мне он мил. Хотя к моему мнению не очень прислушиваются».

Так что трудностей будет достаточно. Одному нравится, другому нет, а третьему все это безразлично. Трудности появлялись и из-за различных тематик в произведении про Ау. Глава о космосе и смерти («Господин Ау размышляет о жизни») оказалась выброшена из книги вместе с другими подобными местами. По многим причинам. Может быть, потому, что в Советском Союзе, по словам Успенского, о таких вещах (вроде смерти и уж тем более жизни после смерти, даже как о мысли) не говорили. И вообще, перевод обещал быть и был вольным, по сути дела «пересказом», историей, которую писатель из подстрочника переработал на свой вкус. Но что поделать: если я не дам разрешения на это, книга определенно останется неопубликованной.

Успенский хотел позднее перевести и «Лошадь, которая потеряла очки». Но тогда лошадь стала бы американским агентом в черных солнцезащитных очках. Это был все-таки уже перебор.

Видимо, я отверг этот переводческий проект, употребив слишком сильные выражения, потому что Успенский вспоминал об отказе много, много позже. На рубеже тысячелетий он был в Китае на книжной ярмарке и рассказал мне о своем выступлении: «Меня пригласили на конференцию переводчиков и попросили произнести речь. Я сказал, что однажды перевел книгу моего финского друга Ханну Мякеля. И когда я спросил у него, могу ли я перевести еще одну, он сказал: «Если ты это сделаешь, я тебя убью». Это была самая короткая речь о трудностях перевода, и она вызвала большой энтузиазм. А остальные говорили каждый минимум по полчаса».

Но что касалось «Ау» в 1970-е годы, мне пришлось в конце концов сказать «да». Исключительно под давлением энтузиазма самого Успенского. Все-таки человек положил столько трудов ради меня, хотя я и не очень понимал их ценности… Я до сих пор еще не могу сказать, было согласие ошибкой или нет. Книгу я, по сути дела, потерял, потому что всякий раз, когда я думаю об этом, мне становится немного кисло. Но дружба сохранилась. А в этом редком случае она была важнее, чем «Ау».

Для Успенского же работа по адаптации к российской почве и удаление важных для книги моментов значили не слишком много. Он знал Советский Союз, знал, что делал, как и что делалось в стране, как пробить книгу через многие двери и барьеры. Он плыл в своем величественном обществе, как лосось в воде, хотя встречное течение было сильным да еще и полным ловушек и капканов. Но даже он хотел сдержать меня и умерить мой предполагаемый восторг, хотя в то же время думал, что персонаж придется детям по вкусу: «Ведь может быть, что я загорелся напрасно. Никто его (перевод) еще не читал в редакции. Отдам им работу через месяц».

Речь шла о редакции крупнейшего в мире детского журнала «Мурзилка», тираж которого составлял тогда шесть миллионов экземпляров. Так как «Дедушку Ау» в конце концов напечатали там в нескольких номерах с продолжением, могу сказать, что и я некоторым образом дотянулся до миллионных тиражей, правда, в первый и гарантированно последний раз в жизни.

Как бодро и весело пишет Успенский. Даже приветы он передает, как полагается: «Антти, Мартти и профессору Анхава и всем моим знакомым». И еще дает мне поручение. Я должен купить ему телескоп (подзорную трубу?) со штативом. Он «профинансирует» покупку, когда я приеду. И, во-вторых: поскольку в Советском Союзе не одобрялась и не продавалась жевательная резинка, или в просторечии «жвачка», не мог бы я привезти с собой целую гору этой самой резинки? Эдуард подчеркивал, что жвачка на самом деле для детей, а не для него самого.

Так действительно бывало: Эдуард с удовольствием раздавал встреченным им детям всякие разности. Особенно жевательную резинку, которая тогда считалась заразой с загнивающего Запада.

Я для него уже просто «Ханну!» не только с восклицательным знаком, но и иногда даже с двумя буквами «н», но письмо он, по своему обыкновению, очень по-приятельски закончил словами: «Все. Пиши мне». А подписался официально — «Э. Успенский». В устном общении со мной он был и остается Ээту и Эдик, мы на «ты», но на письме — Э. Успенский. Так профессия вошла в плоть и кровь.

Эта подпись встречается даже под самыми последними письмами — либо в удлиненной форме, либо же просто в виде инициалов: Э. У. Над напечатанными на машинке именем-фамилией красуется вензель от руки шариковой ручкой — изобразить такое способны немногие. Медленно выводимая Арто Меллери «пружина» — так он сам называл свою подпись — это единственный сравнимый автограф, который приходит мне на ум.

Весна 1978 года, кажется, была для Успенского действительно суматошная, потому что он вдруг захотел попробовать пойти всеми известными ему путями: не только опубликовать «Дедушку Ау» в детском журнале, но и сделать из него мультипликационный фильм и книгу. Мне следовало делегировать ему разнообразные полномочия, чтобы он мог заключать договор за меня и получать деньги.

Я делаю все, что просит Успенский. Попытка не пытка. И вскоре я получаю новое письмо. Из него я узнаю, что «Мурзилка» опубликует из «Ау» по крайней мере некоторые главы.

Получаю также первую записку от Толи. Она начинается торжественно: «Уважаемый Ханну!» — и в ней Толя в качестве секретаря уведомляет меня, что в моих интересах теперь следовало бы оформить доверенность на Успенского. Киностудия одобрила «Ау», приступают к работе, и нужен договор. Есть и название студии, это «Экран». По сути дела, с доверенностью надо бы уже поспешить…

Под письмом Толи стоит замысловатая подпись, которую он сам расшифровывает — «Анатолий Г.».

«Ты кто» теперь тоже начинает приобретать черты индивидуального образа.

Я отвечаю Толе и рассказываю, что и в Финляндии не сидят без дела. Перевод «Гарантийных человечков», который делал Мартти, готов, и планируется следующий: Мартти переведет произведение «Вниз по волшебной реке». С Толей мы впредь вместе будем вести дела его патрона. И начнем, наконец, с годами говорить об Эдуарде с полным взаимопониманием. Этот наш возлюбленный шеф будет для нас обоих предметом как восхищения, так и всегдашнего удивления.

Письма приходилось писать от руки, каллиграфически выводя буквы: в моей «паровой машине» не было кириллицы. Как же медленно подвигалось создание таких эпистол! Но я продолжал переписку, особенно интересуясь, что нового почитать. Русские книги, даже хорошие, можно было приобрести в Финляндии, потому что в книжном магазине «Akateeminen kirjakauppa» тогда еще имелся действительно со знанием дела укомплектованный отдел русской литературы. В качестве новинок туда поступали такие книги, которые сами русские не получали. И на дом приходил по почте каталог новинок: напечатанный в Советском Союзе том «Новые книги СССР». Тиражи многих книг (Булгаков, Пастернак, Ахматова, Цветаева, Бабель, Мандельштам…) издавались только для зарубежных стран, для пополнения валютных доходов отечества.

Правда, за рубеж эти книги попадали не всегда. Когда такую книгу я привозил с собой из Финляндии или покупал в московской «Березке» и дарил кому-то, радости получателя не было предела. Булгаковский роман «Мастер и Маргарита» (в финском переводе — «Сатана прибывает в Москву») был лучшим возможным гостинцем. То же касалось и стихов. Я помню, как сам был растроган, заметив, что при виде экземпляра поэтического сборника Анны Ахматовой глаза получателя наполнились настоящими слезами.

Связи с Россией поддерживал и мой коллега в издательстве «Отава» — Мартти Анхава, лучший из возможных переводчиков Эдуардова «Дяди Федора», а позднее и писем Чехова. Он подолгу бывал в Москве и познакомился с ребятами, особенно с Толей. Эти два помощника подружились, осознали свое угнетенное положение, объединили силы и начали с радостью перемывать косточки своим патронам, как словом, так и делом. Их болтовня доставляла много удовольствия не только им самим, но и мне, и Эдуарду («лай не ранит» в значении «брань на воротах не виснет», «брань не дым — глаза не выест», как, бывало, говорила моя мама). Мы «отвечали на огонь огнем», цитируя для разнообразия одну прибаутку Мартти Нарвы. Его фразы я выучивал невольно, а Эдуарду (возможно, из-за его шоуменского прошлого) острословие и балагурство Маси полюбилось особенно. Он распознавал юмориста уже по одной искорке в глазах.

Многое успело произойти, а тогда еще время шло медленнее. Время было, когда не торопился. Самому мне исполнилось всего сорок лет, которые, правда, казались тогда солидным возрастом. Я не знал, что далеко впереди ждала самая реальная жизнь, та трифоновская «Другая жизнь». Но увидел, что в моей жизни начали появляться совсем новые горизонты.

Начатые Эдуардом проекты тоже осуществлялись, что в атмосфере тогдашнего Советского Союза казалось невозможным.

«Детская литература» опубликовала первого «Господина Ау» в 1980 году под названием «Дядюшка Ау». Респектабельный Ау превратился в этакого старичка-лесовичка, но Ээту умудрился протащить слово «господин», хотя и в виде отсылки «то есть господин Ау»: ведь титул «господина» был все еще слишком буржуазным, чтобы поместиться на страницах книги, напечатанной в стране равенства и господ-товарищей.

Эдуард продолжал поддерживать связи и предпринимать разнообразные усилия. Работа шла и в плане мультипликации. По «Господину Ау» делался сериал из трех мультфильмов, который был снят в 1981–1982 годах. Он имел успех, даже получил приз на фестивале короткометражных фильмов в Тампере как лучший в своей номинации 1983 года.

Я не ждал от фильма ничего, и поэтому все это меня удивило. Только по прошествии времени я смог посмотреть видеокассету с приключениями Дядюшки Ау.

Ох, уж этот русский господин Ау, игравший главную роль, ох, уж этот старичок-Дядюшка. Теперь он проживает со мной в деревне — выточенная из металла трогательная кукла, шевелящая руками, головой, глазами и ногами — настоящий призер. Эдуард приобрел куклу по окончании съемок, после того как картина была готова: «получил», как он выразился. Но подозреваю, что он заплатил за нее довольно немалую сумму налево. Дядюшка Ау по-прежнему жив и выступает во многих ролях в дочкиных играх. Господин с годами немного обветшал, да и один глаз выклевал, наверно, лесной ворон. Но еще двигаются пальцы и рот, хотя ноги уже не такие гибкие с возрастом, и курточка потрепаннее прежнего.

Мультфильмы делались раньше без компьютеров, эта работа была трудной и невообразимо медленной. Но Дядюшка ее хорошо перенес и, выйдя на пенсию, коротает свои деньки в Ситарле, как раз сейчас лежа на спине на подоконнике.

Эдуард добился, разумеется, и того, что Ленинградский государственный театр марионеток включил «Господина Ау» в свой репертуар, причем в том же году, когда вышла книга. Я участвовал в подготовке сценария, ведь текст все-таки некоторым образом все еще был моим. В 1980 году я получил приглашение на премьеру, однако из-за работы не смог на нее попасть. Но предпринимались новые попытки, и, наконец, нашлось подходящее время в конце года (в ноябре). Театр хотел организовать в мою честь что-то вроде повторной премьеры. И я пообещал приехать почтить ее своим присутствием.

В Ленинград я приехал поездом, и на вокзале меня поджидала знакомая парочка: Эдуард и Толя. А с ними был и третий, Чиж, художник, который уже успел побывать в Финляндии, был очарован страной и тоже захотел приехать в Питер. Питер ему нравился, и, кроме того, он был знаком с работниками театра, особенно с директоршей, которая была в него немножко влюблена. Так что в поддержку у меня была теперь целая тройка.

Уже тогда в кукольном театре я увидел, как ценят и знают Эдуарда в его стране. Казалось, работники театра его просто обожают, за исключением, может быть, главного режиссера Владимира Лопухина; он, похоже, не обожал никого, кроме себя. Но другим руководителем, обладающим настоящей властью, была женщина — Наталья Петровна Лунева.

Эта женщина по-прежнему руководит все тем же театром, хотя называется он теперь иначе. Она ценила Эдуарда, потому что его произведения, в особенности Гена и Чебурашка, годами не выходили из репертуара театра. Я еще не знал, что «Жуткий господин Ау» будет пользоваться таким же успехом, хотя он шел уже почти год при полных залах. Пьеса и в настоящий момент (2008) идет в десяти театрах по всей России. Спасибо Эдуарду, обладавшему большим опытом и «драматургическим глазом», особенно в том, что касается детей и их ожиданий. Может быть, тот вечный ребенок внутри него понял, что по-настоящему заинтересует детей всех возрастов.

Нас провели в помещения театра, где стояло обильное угощение. Эдуард уже тогда полностью отказался от употребления алкоголя, потому что, хотя он и не был настоящим специалистом по этому делу, временами выпивал, как любой мужик. Когда говорилось «давай», то действительно поддавали. Это, однако, начинало пагубно сказываться не только на здоровье, но и на работе, и на отношениях с людьми… В 1980 году Эдуард познакомился со своего рода чудо-целителем, врачом по фамилии Столбун, который приходил читать лекции на Союзмультфильме о психических отклонениях среди писателей, и режиссеров, и читателей, и зрителей. Столбун произвел на Эдуарда впечатление, и он напросился к врачу на прием.

Столбун узнал ситуацию пациента, увидел то же самое, что уже давно заметили близкие, и начал лечить Эдуарда средствами неофициальной медицины.

Эдуард выдержал и насмешки, и свое одиночество — он был единственным трезвым среди пьющих. Даже в шумной компании он не поддавался искушениям. Я понял метод: велись беседы о всевозможных и даже трудных вещах — как диалог врача и пациента, вроде как при психотерапии. В результате этих бесед Эдуард полностью бросил употреблять алкоголь — на целых шесть лет.

Столбун создал своеобразное сообщество, в котором работало несколько врачей — его единомышленников. Их задачей было не только исцелять людей, но и пробуждать в них творческие, трудолюбивые натуры. Сообщество стремилось к своего рода неокоммунизму, оно хотело не опрокинуть, а развить систему. Но время быстро промчалось и мимо этой идеи.

В пациентах в свое время не было недостатка, нет и сейчас. Сообщество продолжает функционировать, и из желающих попасть на лечение выстраиваются очереди, ибо что может изменить Россию, в том числе и в плане алкоголизма?..

Поскольку государство Столбуна не любило, вся деятельность держалась на частных пожертвованиях. Часть гонораров Эдуарда шла прямо на эту работу: на превращение людей в трудоспособных и гордых своим человеческим достоинством.

Я тогда — и еще долгое время — не отказывался от даров стола. Наполнялись и поднимались бокалы, произносились тосты: ведь тост был тем, что отличало порядочного человека от пьяницы, — этому я научился в Армении; а хвалебные тосты звучали сейчас в Ленинградском кукольном театре не без оснований. Имя Эдуарда Николаевича упоминалось в тостах многократно. А на лицах присутствующих отражались подлинное восхищение и энтузиазм.

Когда пьеса началась, прокрались в зрительный зал. Поднялся занавес, и на сцену вышли люди в простых серых комбинезонах. Они заставляли двигаться кукол-марионеток, но так искусно, что я забывал про руки, которые управляли куклами с помощью тонких лесок. Куклы достигали порой роста человека, их откладывали в сторону, и артисты ходили, в свою очередь, как те же куклы. Но в эту замену верилось. В театре — когда он хороший — все возможно. Иллюзии становятся явью. Нужно только включить, вовлечь зрителя. А это всегда так просто — и в то же время так трудно.

Публике представление понравилось, Эдуарду понравилось, мне понравилось. И работникам театра тоже — довели-таки гала-представление до занавеса. Пирушка продолжалась до ночи, снова произносились тосты, поднимались новые бокалы, и утром я проснулся в своей гостинице — в «Астории».

Как я туда добрался, не помню. Многое забылось, может быть, к счастью. С легким завтраком что-то вернулось в память… Но и от этого я отделался. Главное, что сохранилось самоуважение, я не совершил ничего слишком глупого. А потом мы опять отправились к «новым, головокружительным приключениям», как тогда мы говорили. Перед нами, перед тогда еще потрепанной и не отремонтированной, но доступной по ценам «Асторией», шумел унылый утренний поток машин охваченного поздней осенью Ленинграда, и люди понуро шагали кто куда. Мы тоже расстались и разъехались опять в разные стороны. Я — в Хельсинки, ребята — в Москву. Ubi bene, ibi patria — где хорошо, там и родина. Эту мудрость можно было бы перевести на финский иначе: когда на душе хорошо, дом путешествует вместе с тобой.

Отечество — или родина — не всегда благоволит к своим писателям. Каждому профессионалу приходится это тем или иным образом испытать, но у Эдуарда таких испытаний накопилось слишком уж много. Хорошее, к счастью, все-таки тоже случалось. Ибо Эдуард смог снова и снова приезжать в Финляндию, хотя по-прежнему сталкивался с трудностями при получении от властей разрешения на выезд. Но помогало издательство, различные организации высылали приглашения. Временами дело с разрешением выгорало, и вот КГБ опять заранее зачитывало ему свои литании, хотя люди в погонах и в штатском должны были уже догадаться, что протокольные пропагандистские речи бесполезны. Но раз уж это относилось к обязательной практике… Только тот факт, что дружественная Финляндия отнеслась к этому советскому детскому писателю с такой доброжелательностью, затруднял вынесение категорических и пожизненных запретов на выезд.

Книга Эдуарда «Вниз по волшебной реке» была готова к началу осени 1980 года, и в честь этого было решено провести презентацию. Разрешение на выезд в конце концов опять пришлось выдать.

Ээту приехал не один. В книге были цветные иллюстрации Виктора Чижикова, и поэтому Виктора, или Чижа, тоже пригласили. Приятели прибыли поездом на вокзал, а мы с Мартти их там встречали. Мы поместили их в гостинице «Сеурахуонэ», которая удобно располагалась напротив вокзала. Удобным было еще и то, что именно в круглом баре при гостинице мы (прежде всего Антти Туури, и я, и Эрно Паасилинна, и Мартти Ларва) в те времена обыкновенно и сиживали по вечерам.

Презентация книги «Вниз по волшебной реке» прошла хорошо, все прошло хорошо. Ээту был в своей стихии; Чиж с плутовски-серьезным видом — рядом. Жизнь казалась приятной да и была такой.

Хозяином на торжествах в издательстве «Отава» был сам наш заведующий литературной частью Пааво Хаавикко с Марьей Кемппинен, но мы (я, Антти и Мартти) полностью взяли ребят на свое попечение. Антти иногда приходилось заниматься своей работой, но служащие издательства, то есть мы с Мартти, продолжали выступать в роли хозяев. Визит продлился много дней, и на случай, если ни у кого из нас не было времени — ведь и должностные обязанности тоже нужно было выполнять, — я на практике научил не знавших языка наших гостей пользоваться ключом от гостиничного номера. Они ходили только в бар или в ресторан, заказывали еду и напитки, а получив счет, показывали ключ и подтверждали оплату счета своим именем. Говорить не требовалось.

Эта система работала — и работала так хорошо, что в особенности Чиж ее никогда не забывал.

— Этот ключ, он мистический, у него магические свойства, — бормотал он тогда. (Ключ, кстати, означает в русском языке и «родник».) И бормочет до сих пор, потому что в точности те же слова я слышал из его уст пару лет назад.

Чиж запомнил все из своей поездки: русский запоминает и помнит с удовольствием.

А почему бы не помнить? Чиж до этой поездки был за границей только раз и тоже в Финляндии, дружественной стране. Те, кто ругает финляндизацию, не понимают всех аспектов политики того времени: именно из-за Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи наша страна была самой разрешенной зарубежной страной и отдушиной для каждого русского, который в принципе считался «выездным». Они приезжали в страну не для того, чтобы привезти радостную весть о социализме (за исключением самых официальных и простых), а чтобы хоть мгновение спокойно подышать более чистым и свободным воздухом. Все замечалось, глаза видели, ум запоминал, воспоминания увозились в качестве гостинцев домой и рассказывались большому семейному кругу, который распространял их дальше. Так реальное представление о жизни на Западе по всем фронтам обходило официальную пропаганду.

Чиж с удовольствием рассказывал о первой своей поездке, рассказывал о временах фестиваля молодежи. Он — хороший рассказчик, с точным и образным языком, а образы были живыми: картинки, созданные художником при помощи слов.

И неофициальной программы, и свободного времени после презентации хватало. В конечном итоге, главным образом только свободное время и было. Что делать? В Суоменлинне побывать уже успели. Я обратился к друзьям и выслушал предложения. Программу на один вечер Алпи Руути захотел взять на свой счет. Алпи входил в нашу шайку так же, как Эрно Паасилинна, который тогда не смог прийти, потому что было достаточно много работы в Хямеэнлинне: он отделывал свой эпос «Печенга». Алпи понравились и Ээту, и Чиж, и он пригласил всю компанию на свою лодку. Кататься на лодке было у Алпи самым любимым занятием; машину он водить не умел, а лодка и ее мотор проблем не доставляли. Проблемы подстерегали с другой стороны, потому что лодка, которая стояла на приколе у берега на мысе Кайсаниеми, была самой настоящей, то есть старой рыбацкой деревянной посудиной, частично крытой.

Веселая компания вполне в ней поместилась, и пива взяли в пределах меры, определенной самими для себя. А когда позднее был установлен предел промилле для мореплавателя, выпили в море «требуемые законом промилле», разумеется, следуя прибаутке Ларвы. К счастью, ничего не случилось. Бывает у людей и счастье, его только не всегда замечаешь.

Уже стояла осень, до сих пор хорошо помню тот вечер. Наступала ночь, тихая, бархатно-мягкая, и темнота опустилась неожиданно рано. Мы сидели в лодке и говорили, говорили. Помню звезды на небе и отблески в море, сверкание огней на черной морской глади. И помню Алпи, голос которого перекрывал даже треск старого мотора. Ээту, охваченный изумлением, слушал в переводе Мартти рассказ Алпи о том, как однажды он шел один на своей лодке, упал в воду, и ему пришлось вплавь догонять свое медленно уходящее судно, потому что он сразу понял, что до берега ему не доплыть. Напряжение было ужасное. Но Алпи тем не менее все еще сидел у руля, самый что ни на есть живой. Лодка, сотрясаясь, шла вперед, Алпи управлял ею в старой шкиперской фуражке и с банкой пива в руке. Он был самим собой — крупный, с тонким умом, словоохотливый и точный, хельсинкец до мозга костей, из района Каллио родом, с которым никто никогда ничего не сможет поделать!

Добрались обратно. Лодка была поставлена на прикол у берега, и мы посидели в ней некоторое время, пока не допили все пиво. А потом опять отправились в путь. Теперь мы шли на огни бара при гостинице «Сеурахуонэ», хотя Алпи хотелось уже тогда на другую сторону залива, где находились рестораны для рабочих и нынешняя «Юттутупа». Когда Алпо потом разбил паралич и он уже только частично оправился от этого удара судьбы, именно этот ресторан принимал его со всем пиететом, вплоть до самого конца. Хотя многие начали избегать этого неудобного в общении, невнятно говорящего и медленно передвигающегося с палочкой (хотя и по-прежнему очень умного и славного) человека. «Юттутупа», то есть ее персонал, были одними из тех немногих, кто не оттолкнул его. Я думаю об этом с теплом.

Но о таком его будущем мы не подозревали да и не поверили бы в это тогда. Сильный человек вечен! Ээту и Алпи поклялись в вечной дружбе, а потом Алпи и Чиж, и все трое говорили на языке, который тогда еще был таким настоящим и возможным: безмолвном сленге дружбы и общности. Рукопожатия, хлопание по плечам. «Ладно, проваливай к коровам со своими телячьими нежностями», «хорошо, пахни плохо», как, бывало, всегда говорил Алпи, когда наступал сентиментальный момент.

Эта дружба все выдержит. И выдержала. «Скажи ему, Гайну», — начинал Алпи, когда обращался ко мне и рассказывал басовитым голосом какую-нибудь из своих историй, а затем я или Мартти должны были переводить. Эдуард отвечал по своему обыкновению, говорил на своем быстром русском, который можно было понять только интуитивно. «Что-что, как-как?» — все время приходилось переспрашивать мне. И Эдуард пытался говорить медленнее. А что мог человек поделать со своей натурой? Тем не менее Эдуарду было хорошо, ведь он был уже верным другом Финляндии и привык к нам, тихим, но надежным чудикам, как, возможно, ему казалось.

Чиж тоже безмерно полюбил Финляндию. Дошло даже до того, что когда Мартти перевел для него афоризмы Самули Паронена, они стали его путеводными ориентирами. Чиж увез афоризмы с собой в Москву, где их декламировали в клубе афористов и, насколько я помню, даже напечатали в каком-то журнальчике.

— Паронен — мой учитель, — по-прежнему говорил Чиж, когда мы встретились в Москве в 2005-м.

Чиж уже перенес инфаркт, и второй, но упорно держался за этот мир и увлекался, как раньше. Морщины на лице с годами стали глубже, но в бороздах серьезности проглядывали морщины радости, и горел огонь духа: «Мир — это слово». К этой фразе нужно добавить и ту вескость и глубокое спокойствие, с которыми Чиж произносит это название книги афоризмов Паронена.

Чиж всегда оставался самим собой, искренней душой. «Оставайся в живых, все остальное мы можем тебе купить!» — этому грузинскому тосту научил меня именно он.

Чиж тоже написал мне несколько писем, и в письме начала 80-х годов я нахожу краткую и приятельскую характеристику нашего друга Эдуарда:

«Эдика я почти не вижу, он постоянно возится то с литературой, то с телевидением, то с семейными делами — ты же знаешь его. А если заглянет, так только на две минуты: «Привет, Чиж! Мне сейчас опять надо бежать!»

В Финляндии приятели, однако, держались вместе. Все-таки у ключа от номера в «Сеурахуонэ» был и свой недостаток. Ведь мы, хозяева, его использовали, потому что хотели предложить гостям лучшее, что имелось в доме: лососину, оленину, форшмак и икру, например. Ээту всегда послушно ел все предложенное, пока, несколько лет спустя, когда однажды мы спросили, чего ему в самом деле хочется, он сначала помолчал, но затем набрался храбрости и сказал: «Сосиски, можно ли их, обычные сосиски? И жареной картошки». Я спросил у старшей официантки Тойни, может ли кухня поджарить сосиски, — вспоминаю ее всегда мягко улыбающееся лицо, как только подумаю, — и добрая Тойни сразу же отправилась на кухню спросить.

— Нет, — посетовала она, вернувшись.

— А ведь магазин в вокзальном туннеле еще открыт? Тогда он был открыт, работал до десяти вечера. Тут же в гостинице есть мальчик на побегушках?

— Найдется.

И вот мальчику на побегушках пришлось отправиться в магазин купить сосисок. А потом Ээту получил наконец те полуфабрикаты, которые годами тайно и тихо вожделел в Финляндии вместо форели, и оленины, и прочих деликатесов: самую жирную в мире и вредную для здоровья домашнюю еду; кажется, в ней в довершение ко всему, словно саван, расплылась и яичница. Но наконец-то Эдуард ел то, что действительно любил, и трапезничал он с большим аппетитом, в окружении благоговейной и ничем не нарушаемой тишины.

Но до этого еще должно было пройти время. Сейчас гость делал то, что хотели хозяева, и ел те особые деликатесы, которые ему подносили. То, что было угодно тогда хозяевам, стоило недешево. Когда пришел счет за гостиницу, отдел детской книги не улыбался. «Хавико Павико», как Эдуард называл в своих письмах Пааво Хаавикко, закатил мне настоящий выговор, перебирая на столе счета за гостиницу и питание. Марье Кемппинен счета не понравились, и она отнесла их нашему шефу.

Правда, они были немалые. Но есть одно «но». Я просто не мог устоять перед этими расходами. В мире было так мало хорошего, так мало настоящих людей и радостей. Можно же было все-таки хоть раз не изучать всегдашние цифры, а сделать что-то особенное. Мы можем себе это позволить, они нет… Больше такого никогда не повторится! И не повторилось, вместе эти двое уже в Финляндию не приезжали.

И вышло так, что, с минуту побормотав, Хавико Павико уступил и понял нашу точку зрения. Маленькая, но зажиточная Финляндия, большой, но бедный Советский Союз… Люди жили и там, как опять-таки мы видели. Настоящие люди, кроме всего прочего. Да. Почему бы нам не устроить им праздник, дать маленькое счастье, хотя бы его мимолетный суррогат? Это была правда. Что тут еще скажешь. В любом случае счета нужно было оплатить. И вышло так, что наш отдел отечественной литературы включил их в свой бюджет расходов, чтобы избежать излишних эмоций.

В моем архиве, кроме писем, хранятся еще и копии тех документов, с помощью которых мы постоянно и непрерывно старались через равные промежутки времени вытащить Эдуарда в Финляндию подышать немного отравленным воздухом финского смешанного капитализма. Осталось одно из приглашений, скрепленное по-прежнему действительными и подлинными подписями; на всякий случай их, по-видимому, сфабриковали много. Первой приглашающей стороной выступает издательство «Отава» и Хейкки А. Реэнпяа — председатель правления издательства. Второй — Антти Туури, тогдашний председатель Союза писателей Финляндии. Третьей — генеральный секретарь Кристина Порккала из общества Финляндия — Советский Союз, а четвертой — оргсекретарь Союза драматургов Финляндии Пирье Вестман.

Приглашение было направлено в Союз писателей СССР 1 октября 1982 года, и его главная идея — рассказать, как популярен Эдуард в Финляндии и как именно его приезд укрепит дружеские отношения между нашими странами. К приглашению прилагались собранные Пирье Вестман цифры и статистические показатели; она действительно хорошо позаботилась о распространении пьес Эдуарда. В 1978–1979 годах детские пьесы Эдуарда собрали больше всего зрителей в нашей стране, целых 112 531. С 1977 года его пьесы на дату приглашения прошли в семнадцати театрах в общей сложности больше тысячи раз! А в 1982 году было три новых премьеры. Приглашение ориентировано на весну 1983 года, визит должен был состояться «в удобное для писателя время»… И в конце была добавлена вечная фраза, важная для направляемых в Советский Союз приглашений, которую я до сих пор помню наизусть со всеми вариациями: «Все расходы, связанные с визитом, нести будет, естественно, приглашающая сторона».

Приглашение ушло, и Эдуард вспоминает, что в конце концов его выпустили, но не сразу, а «после некоторых скандалов и писем». Он написал тогда в Союз писателей СССР письмо, в котором была и такая фраза: «Почему вы не выпускаете меня? Если я агент, тогда скажите мне, агент какой разведывательной организации». Такой связи в Союзе не нашли или все-таки не сумели, не захотели придумывать. И наконец приглашение подействовало. Но это по-прежнему было нелегко.

Если уж в Финляндию попасть было трудно, то остальная Европа была под еще большим замком. Эдуард познакомился в Москве в 1984 году с голландской писательницей Элс де Грун. Та увлеклась Эдуардом и захотела написать общую с Ээту книгу. В 1989 «Год хорошего ребенка» был наконец готов, но в Голландию Ээту за все годы процесса работы так и не выпустили; Элс с мужем, правда, в Москву прилетала. Тогда Ээту начал свою войну: он писал и звонил все более высокопоставленным чиновникам — в конечном итоге в Центральный Комитет (ЦК) и, наконец, в КГБ.

Отвечать было нужно: этого требовала Конституция Советского Союза. Ему наконец ответили и сообщили, что пояснить «причину запрета на выезд не представляется возможным…» Эдуард пишет: «Думаю, что туда был отправлен донос, в котором меня обвиняли бог знает в чем. Подозреваю в этом Алексина», который вместе с Михалковым уже и так ставил палки в колеса, препятствуя, например, публикации новых книг Эдуарда.

Кто бы ни был виновен, влиянием он и эта клика обладали, должно быть, немалым. Даже согласованные поездки Эдуард совершать не мог, они отменялись в последний момент. Когда я участвовал в конференции по детской книге в Голландии, я согласился на поездку, увидев, что одним из гостей будет Эдуард. Его имя красовалось на напечатанном уведомлении рядом с моим.

Когда же я в веселом настроении прибыл на место, то не нашел никого похожего на Ээту. На его месте красовался молодой, скользкий, пронырливый и никому не известный коммунистический чиновник, написавший несколько книг.

Приглашающей Эдуарда стороной выступила Элс де Грун, и теперь она была в ярости. Я тоже был рассержен. Место проведения конференции находилось в сельской местности, на окраине Голландии. В конце концов, когда разобраться в произошедшем не удалось, я взял чемодан и покинул конференцию, а по приглашению Элс заночевал дома у семьи Грунов, где мы продолжили бранить советскую бюрократию. Хенк, тогдашний супруг Элс, пытался проявить понимание. Когда утром я проснулся в гостевой комнате, понимание закончилось, потому что я услышал даже сквозь европейские стены горячую ссору супружеской пары. Хотя я Элс даже не улыбнулся ни разу. Жаль, что я сразу не отправился в путь, переваривать разочарование.

Голова у меня была тяжелая, и я нуждался в кислороде. Я вышел на улицу погулять и в итоге обошел вокруг «самого большого в Голландии леса», как я узнал по возвращении. Но вообще атмосфера дышала льдом. Увидев застывшее лицо Хенка, я тут же позвонил в Амстердам, в бюро Finnair, — на том конце провода трубку снял человек, говоривший, правда, на удивительном финском, — и обменял билет на рейс в тот же день. Нужно было спешить. Через всю Голландию я проехал на такси, поездка заняла часа два. Но это того стоило: авиабилеты были оформлены, и все прошло в один миг. Ах, это чувство облегчения в аэропорту, когда я сидел в ресторане и ждал отправления самолета! Я попаду домой уже сегодня, спасибо Ээту. Ведь он, конечно, был в ответе и за это приключение.

Выезд за границу не был центральной темой забот в жизни Успенского. На родине и в работе трудностей хватало. И отсюда перейдем к реальности его обыденной жизни. Какой была жизнь писателя в тени советской идеологии? Писателя, которого считали диссидентом и обращались с которым соответственно?

Об этом можно получить хорошее представление, когда прочитаешь интервью его коллеги, детского писателя Юрия Коваля в журнале «Вопросы литературы» (номер за ноябрь-декабрь 1998 г.). Интервью брала Ирина Скуридина, и в нем освещалась извилистая карьера Коваля. Коваля переводили в 1970-е годы повсюду в мире, и только на родине публикации не продвигались. Трудности были такими же, как у Успенского, и это их объединяло.

Невзгоды Коваля начались однажды, когда его последнюю детскую книжку вытряхнули из издательского плана. Тогдашнее решение было принято Николаем Свиридовым, это был председатель Госкомитета по печати. Без разрешения комитета ничего не публиковалось, одной благосклонности издателя было недостаточно. Да и обязательных «разрешающих» инстанций и людей было невероятное количество. Правой рукой у Свиридова была Тамара Куценко. Именно она позвонила и распорядилась, чтобы «Пять похищенных монахов» Коваля выбросили из тематического плана. А заодно и «Гарантийных человечков» Успенского.

Почему Успенский? Коваль вспоминает, что это было из-за фразы в книге Эдуарда: «Долой порох, да здравствует творог!» Причем эта фраза была написана на одном из лозунгов мышей (одна мышиная армия воевала с другой).

Берущая интервью журналистка удивляется, но Коваль уверен в том, что говорит: одной-единственной фразы уже было достаточно. Советский Союз вооружал свою армию, подобный жест, отдающий пацифизмом (каким он и был), не годился.

Обоих, таким образом, решили, по словам Коваля, «ликвидировать», и обоих ликвидировали. Но «именно в этот момент происходит исторический звонок Успенского ко мне».

Коваль продолжает: «Мы друзьями не были никогда. А знакомы были, конечно. Он мне сказал: «Ты знаешь, что нас вычеркнули?» Я говорю: «Я знаю, ну и что? Хер с ними, я художник. Что такого? Я ждал этого, в сущности, я ни на что не рассчитывал». — «Нет, — говорит, — мы пишем с тобой письмо в ЦК. Коваль, — говорит, — прекрати, будем бороться». Я говорю: «Да? А что, а что мы напишем?» Он говорит: «Да хрен его знает, приезжай ко мне, сейчас что-нибудь напишем». Я еду к нему, мы пишем с ним письмо в ЦК».

Это письмо имело далеко идущие последствия. Писателей вызвали в результате на коллегию Комитета по печати. Были приглашены также Сергей Михалков и сама мадам Пешеходова, наши старые знакомые. Они приехали как будто бы поддержать Успенского с Ковалем, но на самом деле, чтобы отмыться, каждый по-своему. Помощи от них в действительности не было. Успенский, однако, выработал, по словам Коваля, план: он будет вести себя по своему типичному обыкновению. Успенский так и сделал: он прервал чью-то фразу, вмешался в разговор, начал хулиганить, а затем взглянул на Коваля, который со своей стороны высказал спокойное, «мудрое» суждение о ситуации. Кто-то, чьего имени Коваль не помнит («Эдик помнит, он всегда помнит все»), произносил речь, в которой осуждал их произведения, а Эдуард закричал на этого якобы «специалиста по литературе»: «Скотина! Дурак! Идиот!» А затем, когда стало тихо, Коваль опять сказал что-то мудрое, по своему обыкновению, спокойно. Что именно, этого он, конечно, уже не помнит. Но Коваль помнит то, как бурно Успенский хвалил его впоследствии. Ибо тактика сработала. В конце концов книги обоих напечатали.

Михалков присутствовал, только путая карты, главным образом для того, чтобы Пешеходову не сняли с должности, это было бы на тот момент не в интересах Михалкова… Коваль упоминает и о том, как в мире детской литературы все распределяли именно Барто и Михалков, они «ели пшенную кашу между собой», а Коваля с Успенским к этой миске с кашей не подпускали. А вопрос стоял не только об этих конкретных книгах: «Атака эта происходила… при издании любой нашей книги…»

Коваль добавляет Алексина к числу противников и говорит о нем и о Михалкове как о «друзьях не разлей вода», которых со своей стороны «Эдик считал погубителями детской литературы». И не только Эдуард, но и берущая интервью журналистка пишет, что солидарна с ним. Это действительно обстоятельное персональное интервью Коваля было напечатано в официальном журнале критиков и литературоведов, в котором его до сих пор можно прочитать. Оно, со своей стороны, показывает, как жили в России при большой свободе в 1998 году.

В жизнь Эдуарда вмешивались по-разному, в том числе и деликатно. Одна попытка была предпринята в первой половине 1980-х годов. С ним связался фотограф ТАСС Слава Помигалов.

«Государству я был не нужен, но вдруг позвонил Слава и сообщил, что обо мне нужно по просьбе ВААП сделать репортаж для западных стран. Это показалось странным. Ведь Запад был для меня закрыт.

Он начал ездить со мной повсюду. Я поехал выступать перед заключенными трудового лагеря, он последовал за мной. Я поехал в Ленинград встретиться со Столбуном (тот лечил там алкоголиков под контролем академика Бехтеревой), он прибыл вслед за мной. Я выступал в Рузе перед детьми, Слава был и там.

Позднее он признался мне, что Михалков написал письмо в КГБ; утверждал, что я владею большим загородным домом, что у меня много любовниц и секретарей и что я хочу вместе с Ковалем убрать его из Союза писателей. И Слава сказал, что его дядя (по матери), проживающий в Томске генерал КГБ, просил его следить за мной.

Слава увидел, что дом в Клязьме арендован, что я вкалываю с утра до вечера как сумасшедший и делаю все возможное для детей. Что он и запечатлел на пленку. И из-за увиденного им он признался мне, какова была цель всего этого дела».

Особенно отчетливо запомнился Эдуарду случай, который он сам называет «Историей про Малярова».

Эдуард участвовал в «один из брежневско-андроповских дней», то есть в 1980-х годах, в семинаре в Доме творчества кинематографистов, который находился в сельской местности, в Болшево. Так пишет Успенский:

«Семинар как семинар. Собрались ведущие юмористы всей страны, среди них Аркадий Хайт и Александр Курляндский (друзья Эдуарда). Писатели были со всех концов Советского Союза. Но как заметил на прощальном банкете Аркадий Хайт: «Здесь собрались представители всех республик. Но почему-то одной национальности».

Перед нами выступали разные специалисты и читали лекции по экономике, политике. Смотрели и фильмы. И вот под конец выступил заместитель генерального прокурора, товарищ Маляров. Не помню его инициалы. Маляров скучным барским голосом открывал нам жгучие тайны идеологической борьбы: «Вам как работникам идеологического фронта я могу сказать, что молодежь меняется в худшую сторону. Появились юноши с длинными волосами. Вот недавно в Екатеринбурге два молодых человека открыли канализационный люк и стали там жить в знак протеста. Один из них сын секретаря горкома партии…»

И так далее. Эти его откровения быстро наскучили, и юмористы стали задавать ему разные осторожные вопросы. Жгучих вопросов о Солженицыне и тому подобных задавать не полагалось.

Кинодраматург Анатолий Гребнев спросил: Какова судьба семьи Будрайтис?

Это была семья латышей, угнавшая самолет с пассажирами в Турцию. Во время захвата самолета они убили стюардессу.

Маляров ответил: Сейчас решается вопрос, в каком небе было совершено преступление. Если в нашем — судить будет их наш суд. Если в турецком — их будет судить Турция. Но у меня есть глубокое убеждение, что их нам выдадут.

Говорил он это каким-то высокомерным скучающим тоном и меня разозлил. Я спросил с места:

— А не кажется вам, что это преступление было спровоцировано другим, не буду говорить преступлением — скажу нарушением?

— Что вы имеете в виду?

Это был почти окрик. И после него требовалось или стушеваться и забыть о вопросе, или идти на обострение. Я пошел на обострение:

— Наша страна подписала Декларацию прав человека. По этой декларации человек может проживать где ему хочется. И если кто-то нарушает права человека, не давая ему возможности переехать в другую страну, человек вправе взять в руки оружие, чтобы отстоять свои права.

Маляров взорвался:

— Я не буду отвечать на такие вопросы!

Причем было видно, что он очень зол.

И тут я нашелся. Я сказал фразу, которой горжусь до сих пор:

— Значит, мне лучше разговаривать не с вами, а с Би-би-си?

Последовала долгая пауза. Действительно, если Маляров не хочет отвечать на мой вопрос, он толкает меня в лапы западной пропаганды. Он очень долго молчал, потом мрачно произнес:

— Хорошо, я отвечу.

Дальше он сказал, что Всемирная декларация прав человека действительно подписана нашим правительством, но как закон внутри страны не введена.

— А если кто хочет уезжать, пускай уезжает. Мы сейчас всех выпускаем. И вы об этом знаете, если слушаете Би-би-си.

Очевидно, он решил, что я еврей. Потому что тогда действительно евреев с трудом, но выпускали.

Как только Маляров сел в свою машину и отчалил, ко мне прибежал взбешенный Столбов:

— Если ты еще будешь задавать такие вопросы, я выгоню тебя с семинара к е… матери!

Я зло ответил:

— А если мне ставятся такие условия, я сам отсюда уеду к е… матери.

Дальше среди писателей начались разговоры: вот Эдик дурачок, разве можно задавать такие вопросы. Это бравада с его стороны. Зря он нарывается.

Как мне стало известно потом, Михаил Жванецкий сказал:

— А он прав. Пусть они знают, что мы об этом знаем. А то они так и думают, что мы лопухи и верим только им».

Эдуард добавляет: «Сейчас это кажется пустяком, но тогда было другое время».

С семинара он поехал встретиться с Борисом Заходером, который жил рядом, в бывшем охотничьем доме. Эдуард рассказал ему о случившемся. И Заходер возмутился: «Зачем вы, Эдик, сюда пришли? Вы же их сюда наведете!»

Это к вопросу о солидарности. Но Эдуард справился и с этим. Сам он констатирует: «Все равно было счастье, что я жил не в самое ужасное время. В тридцатые годы мои вопросы, все, что я говорил и писал, означало бы для меня верную смерть».

Расстояния всегда одинаковы с точностью до километра, но новое время сделало мир иным. Я знаю, где находится Эдуард сейчас (06.08.2007), когда я пишу эти строки. Он в Переделкино и еще в глубоком сне, спит как ребенок, потому что сейчас еще раннее утро. А откуда я это знаю: из вечернего обмена эсэмэсками. Шесть часов — значит, в Подмосковье семь. Или, если Эдуард по какой-то неизвестной причине уже проснулся, он будет лежать в ванне и читать книгу, может быть, целый час; то есть он за любимыми занятиями. А это я знаю оттого, что собственными глазами видел, ночуя в Переделкино.

Тут почему-то вспоминается Голландия, мои приключения там в поисках Эдуарда. Я нашел его теперь с помощью современной техники, но где-то сейчас Элс де Грун? На это, со своей стороны, отвечает Google. И эта писательница по-прежнему существует. Она ушла в политику и принадлежит к движению Transparent Europe, заседает в Брюсселе как депутат Европарламента и делает то, что делает: прозрачную Европу.

Меня это устраивает, я ничего не имею против. С другой стороны, то, что я читаю, меня забавляет. На домашней странице Элс сказано, что ее книг продано по всему миру 1,7 млн экземпляров.

Что общая с Эдуардом книга — уже упомянутая «Год хорошего ребенка» — вышла в 1989 году, и что ее напечатали миллионным тиражом в тогдашнем Советском Союзе; и этот миллион составляет более половины от общего тиража книг мадам де Грун. После выхода произведение было удостоено даже Горбачевской премии, хотя раньше его публикации всячески пытались воспрепятствовать. Так что авторы должны были за свою книгу благодарить перестройку.

Когда я спрашиваю об этом у Эдуарда, то узнаю, что тираж книги был большой, но все-таки не миллион, в общей сложности «всего» четыреста тысяч. Однако миллион — красивое число, слишком роскошное и круглое, чтобы действительность в отношении него стала такой же прозрачной, как Европа.

Хотя Эдуард не сразу попал в Голландию, вокруг которой КГБ выстроил кажущуюся прочной стену-брандмауэр, и наши многочисленные приглашения никогда не принимались к серьезному рассмотрению, — все равно уже в 1980-е годы он довольно часто бывал в Финляндии. Для этого имелись убедительные причины. Я разработал новую систему, которая помогла выяснить, что организация по охране авторских прав писателей — ВААП — забирала из авторских гонораров Эдуарда себе все. Я стал направлять с помощью доверенности деньги напрямую Эдуарду, то есть на открытый в Финляндии расчетный счет, — так у него теперь хоть будет на что купить подарки в следующий приезд. Таким образом в Финляндии добившийся большого успеха драматург сам мог получать заработанные им деньги в свое распоряжение. Эти деньги были реально нужны: на что писателю прожить, если его произведения не издают? Вопрос, который интересует немногих, но который, однако, для самого писателя — один из важнейших в его жизни.

Деньги есть деньги, в том числе и в России. Деньги — зло, но как нужны, ведь общество вертится с их помощью. Особенно важны они были для русского туриста. Когда сосед из Советского Союза прибывал в Финляндию, он сразу стремился попасть в магазин. С собой брали длинный список, чаще всего составленный еще дома и постепенно пополняемый; так было даже у Эдуарда. За исключением случаев, когда он приезжал с Толей; тогда Толя в качестве секретаря выуживал список из внутреннего кармана В России тогда был повальный дефицит всего: от автомобильных запчастей до средств гигиены, от редких лекарств до финских ножей, топоров и пил. Один русский турист представлял широкий круг людей, осведомленных о поездке: у каждого входящего в круг посвященных была какая-нибудь жизненно важная просьба.

Я, наверное, купил десятки и десятки финских ножей «Мога» шведского производства с красными рукоятками, поскольку именно они были теми финскими ножами из стихотворения Есенина, которые ценились: и за качество, и за стоимость. Я покупал пилы, стамески, сверла и топоры и всякую другую уцененную скобяную утварь. Помню бесконечные перебежки из одного магазина в другой, из одного склада на другой, на самые что ни на есть странные и экзотические (по источаемым запахам) распродажи остаточных партий. Адреса самых выгодных торговых точек были известны почти каждому русскому: весть распространялась быстро, потому что валюты у туриста не могло быть много.

Чем большие трещины давал Советский Союз после прихода Горбачева к власти, тем большими становились возможности для выезда. Каждый, кто получал разрешение, рано или поздно отправлялся в поездку, каким бы больным ни был. Отмены делались всегда кем-то другим, только не по инициативе самого туриста.

Но вскоре отмены начали становиться все реже. Чем-то новым повеяло в воздухе, таким ароматом, который ощущается, когда зимним днем вдруг теплеет. Лес сразу кажется ласковее, на снегу начинают виднеться иголки хвои. Наступает весна.

С перестройкой стали появляться так называемые совместные предприятия, в том числе между финляндской и российской сторонами. С их помощью экономика страны шаг за шагом училась капиталистическим обычаям. Но вести сотрудничество умели и раньше. Толино письмо начала 1979 года рассказывает историю одного нашего совместного бизнеса, вернее, ее начала — конца до сих пор еще не видно. Россиянин, как только представилась возможность, влюбился в новое заимствованное слово «бизнес», что, кстати, все еще заметно. В Толином письме, предвещающем эту тенденцию, очень прозаически и длинно говорится о деньгах. Я получу — когда выйдут мультфильмы про дедушку Ау — большую сумму денег; в общей сложности 2700 рублей. Сейчас она кажется маленькой, но рубль тогда равнялся доллару в своей стране и был дороже и крепче немецкой марки. Согласно Толиному письму, деньги соответствовали зарплате инженера за пять месяцев.

Взимаемый с денег налог был тогда минимальным. Единственная помеха заключалась в том, что деньги нельзя будет перевести в Финляндию, где реальная потребность в средствах оказывалась больше, чем я хотел. Таким образом, деньги нужно будет потратить в Советском Союзе, где ничего приличного (не говоря уже о необходимом) купить было невозможно. А если и возможно, то платить нужно было валютой…

Заработанные мной деньги, таким образом, все-таки были не очень реальными, для иностранца в особенности. Но я и не думал об этом горевать. Все равно, наверно, найдется купюрам какое-нибудь применение.

Деньги получил главным образом Эдуард по своим доверенностям, которые у него до сих пор еще есть, потому что он ведет как агент мои дела там, а я его дела здесь; этой работы у него и сейчас хватает, правда, гораздо меньше, чем у меня. Но все-таки хоть что-то. Таким образом, хлопоты продолжаются: в Финляндии идут пьесы Эдуарда и переводятся новые книги. Есть что переводить, и будет всегда. Из всего написанного Эдуардом на финский переведено меньше двадцати процентов.

Однажды я и сам смог поучаствовать в получении своих денег — их выплачивали по частям — и повидал телецентр в Останкино, куда мы по какой-то причине направились. Снаружи находились военные с оружием наперевес, а внутри еще столько же. Я был иностранцем, и Ээту с энтузиазмом рассказал, что иностранцы нечасто получают допуск на телевидение. Для меня был приобретен пропуск. С удивлением при входе рассматривали мой загранпаспорт с пропуском, мое лицо — чисто финскую, а часто напоминавшую и русского мужика физиономию, — сравнивали с фотографией в загранпаспорте, все изучали, в том числе и мою подпись.

Наконец я получил разрешение войти. Через час-другой, побывав в различных местах и отстояв в кассах, ожидая подвоха в стиле исконно русско-советской бюрократии, я в самом деле получил деньги. Протянул новенькие, свеженапечатанные купюры Эдуарду, который дома положил их в большую фарфоровую вазу. Она была предназначена для цветов, но в ней держали мои деньги.

Одной из проблем почти каждого советского гражданина, как ни странно, было то, как потратить заработанные, а то и лишние деньги. Жизнь была дешевой: электроэнергия, квартплата и еда стоили немного; деньги оставались. Но купить было, собственно, и нечего. Так почти у всех были длинные банковские счета, рубли на которых покоились, как урны в колумбарии, ожидая возможного воскресения.

Раз уж у советских были такие проблемы, то почему бы и у меня им не быть? Каждый раз, когда я приезжал в Москву, у меня была с собой валюта, часть которой нужно было обменять на рубли. Если я не менял и покупал что-нибудь, это означало, что я продал свои вещи — джинсы, разумеется, — и получил за это черные рубли. Одним словом: был спекулянтом… Одно лишь подозрение в этом могло доставить проблемы. Поэтому я всегда послушно менял деньги на рубли, которые тоже всегда оставались. Поскольку рубли нельзя было вывозить из страны, я отдавал их Эдуарду или Толе, и деньги опять засовывались в вазу для цветов. Так сумма моих российских денег росла, вместо того чтобы хоть немного уменьшаться.

Это было не самым большим горем в моей жизни, но беспокоило моего верного друга. Эдуард принялся мне звонить. После нескольких попыток он все-таки дозвонился и застал меня у телефона.

У Эдуарда появилась блестящая идея. Он печалился из-за медленного загнивания моих денег в вазе и наконец нашел для них применение. Большой любитель животных, Эдуард уже на ранней стадии нашей дружбы всегда водил меня на московский Птичий рынок, где я не один раз успел повидать нутрий, с жалким видом жмущихся в картонной коробке. Теперь он нашел там подходящий для меня объект покупки. Продавался исключительно замечательный попугай. И не какой-нибудь, а настоящий попугай жако, долговечный и умный индивид. Уникальный. Он подойдет мне, как кулак к глазу.

Это тот самый, которого я там уже видел и которого годами тщетно пытаются продать? Судя по цене — возможно.

— Лучшая покупка, которую ты можешь совершить, так твои деньги сохранятся, — убеждал Эдуард.

Я перевел дух.

— Я не хочу никакого попугая, — сказал я наконец решительно.

Наступила тишина.

— Он бы доставил тебе много радости… — опять попытался Эдуард уговорить меня слегка дрогнувшим голосом.

Недолгую минуту я раздумывал об этом. И вдруг настроение у меня переменилось. Чего уж там. Деньгам моим действительно не было никакого применения. Если попугай сделает Ээту счастливым, то пусть покупает. Однако ко мне он никогда не прибудет и к моим обузам не присоединится.

— Ладно, — сказал я. — Договорились.

И слова мои подействовали на манер сезама. Послышался облегченный вздох. Какой подлинной была радость Эдуарда!

— Отличная покупка, блестящая сделка, великолепное капиталовложение, — повторял он.

Затем он произнес еще одну речь, поскольку долго ее готовил, на сей раз о продаже попугая. Из нее я понял, что именно в попугае мои деньги сохранятся. Попугай также научится говорить, и его можно будет потом когда-нибудь продать с большой прибылью. И это еще не все. Когда Эдуард научит его говорить, я смогу доставить попугая в Финляндию.

— Как? — спросил я, размышляя. — Что вообще в Финляндии делать с попугаем, говорящим по-русски?

На придумывание ответа у Эдуарда ушло немного времени: в Финляндии всегда гастролирует большой Московский цирк. Попугай поедет с ним, а я смогу затем забрать его из цирка…

Эдуард опять разгонялся на полный ход.

— Ты купишь его на том условии, что сам будешь о нем заботиться, — сказал я. — Я не могу взять его сюда.

— Ладно, — согласился со своей стороны Эдуард.

На этом разговор закончился, и Эдуард в самом деле купил попугая. Цветочная ваза почти опустела, ибо птица стоила непостижимо дорого. Но ведь цена в таких сделках всегда понятие относительное — это свободная договоренность между продавцом и покупателем.

Отныне мне приходилось слушать новости о моем попугае. Он получил имя Стасик, уменьшительно-ласкательное от Стаса. Попугай был якобы великолепный: и красивый, и умный, большой, жемчужно-серый, а в хвосте у него имелась пара огненно-красных перьев. Это была просто-напросто прелесть…

Я увидел попугая, когда приехал в Москву. Он сидел, нахохлившись, в клетке и пристально глядел на меня.

— Стас, папа приехал, — было сказано ему… И добавлено: — У тебя родительский день!

Стас посмотрел на меня, разинул клюв и издал неприветливый хриплый предостерегающий звук. Что на попугайском языке означало: «Не подходи, клюну».

Я поверил. Изучить попугайский язык было легче, чем кошачий. А кроме того, у меня вообще не было никакого желания приближаться к нему, хотя попугай был моим.

Через пару лет позитивные попугайские новости сошли на нет, вместо них появились более мрачно окрашенные. Стас, якобы, ломал своим клювом все что попало, он обладал медвежьей силой. Он расправился с паркетным плинтусом, а затем и с самим паркетом. Он умел сам открывать замок клетки. Он убивал все живое, что ему попадалось, в том числе любимую галку Эдуарда. И так далее. Самое неприятное, рассказывал Эдуард с дрожью в голосе, что при сделке его «жестоко обманули».

— Агаа, — заинтересовался я. — И как же?

— Ну, мне же сказали, что он молодой. Но у него в глазах желтизна, а это говорит о том, что он уже старый. Попугаи жако живут и до 150 лет, но только не этот, он скоро помрет. И ничему уже не учится. — Эдуард перевел дух. — Лучше всего отдать его в зоопарк. Там он сможет спокойно провести старость…

— Эдуард Николаевич, — сказал я Ээту, а поскольку я не шутил и был очень серьезен, то добавил и отчество. — Нет-нет. Забудь про зоопарк. Зато вспомни, о чем мы договаривались. Ты обещал сам за ним ухаживать, когда попугай покупался, и ты будешь за ним ухаживать! Иначе…

Эдуард уже знал, как звучит окончание этой фразы: «Я убью тебя…» Он глубоко вздохнул, как и я. Но я не смягчился. И последующие речи Эдуарда, не говоря уж об аргументах, не помогли. Не помогут слезы на ярмарке — придется шубу пропивать (слезами горю не поможешь), как по-прежнему справедливо подчеркивает каяаниская пословица, которую часто повторяла моя мама.

В дальнейшем наша переписка вращается вокруг Стасика и попугайного самочувствия, хотя Стас и не являлся центральным вопросом в превратностях нашей дружбы. Но и о нем много писалось и говорилось. Эдуард хотел, разочаровавшись в Стасике, отделаться от него, и я интуитивно почувствовал, что птице придется, как будто «временно», сменить квартиру. Не сейчас, но, возможно, скоро, очень скоро. Подготавливалась почва, меня начали осторожно обрабатывать. Мне это не нравилось, но я верил, что моя собственная воля победит, особенно в этом деле. К голосу владельца акций в акционерных компаниях положено прислушиваться.

Помимо попугайных проблем, мы рассказывали друг другу разные новости. Как идут дела в брачных и прочих союзах, как жизнь человеческая. Временами хорошо, временами плохо. Много говорили мы и о наших собственных работах. Работа в жизни человека — фактор, определяющий почти все, хотя многие этого не замечают. Но писатель — обязательно. Если писатель вдобавок ко всему прочему свободен, является «художником и фрилансером» (этакий перл финской терминологии налогообложения), вопрос о работе для него всех важнее.

Мне довелось узнать обе стороны процесса рождения книги, и хорошо, что так. В начале 1987-го моя двадцатилетняя карьера в издательстве «Отава» наконец завершилась. Мне было сорок три года. Моему решению предшествовало долгое обдумывание. Либо я просижу в издательстве всю оставшуюся жизнь, а писать буду в свободное время, как и до того, либо же буду писать в качестве своей работы, а в возможное свободное время буду заниматься другим. Решение было нелегким, но будущее казалось именно в тот момент светлым. Шел период подъема, экономика Финляндии казалась стабильной и с писательской точки зрения. Эрно был вольным писателем, Антти был вольным, почему бы и мне не стать таковым?

— Прыгай в свободу, — всегда говорил Эрно в завершение наших утренних молебнов.

Я прыгнул. Пустился вдыхать милые ветры свободы и в кои-то веки опять полюбил все, что я делаю. Я сразу похудел на десяток кило, когда с моих плеч рухнуло бремя «Отавы». И некоторое время я даже был счастлив. Хотя я, не говоря уж о других умных людях, видел глубину надвигающейся экономической депрессии еще тогда, когда сидел на работе по найму. Но как вольный писатель, я увидел и испытал ее приближение сразу, особенно на протяжении пары следующих лет, хотя период подъема еще продолжался, самый длинный, какой до сих пор видывали в Финляндии. Тем не менее не все шло так, как должно было.

Финляндская система грантов, в которую я, к своему счастью, попал, все же обеспечивала мне основные средства к существованию, но в Советском Союзе не было и такой. Или была, но она работала по-другому, и ее выстраивали не для таких, как Эдуард. Благонадежные коммунисты распределяли почти все льготы и привилегии между собой. О реальной работе, тем более о ее выполнении, тут вопрос не стоял, их работа означала своего рода пожизненную стипендию, если остаешься лояльным… Рот на собрании открывать было не нужно, только притащись на место. Но у Эдуарда доступа в круг этих привилегированных не было, ведь он считался опасным для партии элементом, которому нужно было оказывать сопротивление. Эдуарду приходилось жить своим пером и даром речи.

К этому он, правда, уже привык. Но теперь ситуация в семье изменилась, и Эдуард был вынужден пуще прежнего стараться подтвердить свою материальную состоятельность. 15 декабря 1983 года Эдуард написал мне об этом очень просто — вот так: «Ханну, я женился на Лене. Вот и все, прощай, свобода, все станет иным. (Таким, как было)». То есть таким, как тогда, когда он состоял в браке с Риммой; ведь развод с Риммой вступил в силу лишь незадолго до этого.

Ситуация изменилась и в том отношении, что Лена (Елена) оставила свою учительскую работу и сосредоточилась на уходе сначала за Эдуардом, а потом и за приемными дочерьми. На удочерении остановились, потому что своих детей не было. Свету (Светлану) и Иру (Ирину) взяли осенью 1991 года из детского дома. Девочки были близнецы, хотя и не идентичные (не однояйцевые), и совсем маленькие и слабенькие, отмеченные болезнями, потому что их мать была тяжелой алкоголичкой. В детском доме они лежали, казалось, почти безжизненно; Эдуард предполагает, что дети были накачаны лекарствами, чтобы не плакали.

Жена Столбуна Валентина Павловна (сама врач) осмотрела девочек и сказала, что при хорошем уходе они вырастут нормальными детьми: «Берите». Так и произошло. Лена ухаживала за ними все время, и могу сказать, что и Эдуард полюбил девочек. Хотя Эдуард с Леной находились тогда в постоянном безденежье (фактическим кормильцем семьи был Эдуард), ради детей делали все возможное. Когда Эдуард в начале 2000-х годов развелся с Леной, самая большая забота касалась не домов, не говоря уж о другом имуществе и его разделе — это все была житейская, мирская суета, — а того, что Лена не давала ему видеться с девочками. Бывшая жена знала, что ударит больнее.

Но тогда предвидеть этого было невозможно. Девочек только что взяли в семью. Пару лет спустя Толя приехал в Финляндию один и привез небольшую записку от Эдика: «Все мы ждем тебя. Деревни и города, театры и Чиж и две собаки Астра и Кора. Я уж не говорю о Лене и двух двухлетних обезьянках Свете и Ире.

Они спрашивают: «А где дядя Ханну? Или вы придумали этого финна? Он что, такой же персонаж, как дедушка Ау, дон Кихот, д’Артаньян?»

Ханну, здесь все идет как всегда. Дом еще не достроили, но деньги уже пропали. Да что с того. Как сказала одна бизнесменша, побывав здесь: «Странно. Деревня нищая, а людям наплевать, живут себе да еще хорохорятся…»

Новый союз, по всей видимости, предвещал совершенно новые времена и для Стасика, потому что я понял: Эдуард что-то замышляет. «Стасик пакует чемоданы», — зловеще-пророчески добавил он в конце письма. Вскоре я получил дополнительную информацию о его планах: мой попугай переедет к новой теще. Разве не для этого существуют тещи? Я протестовал, но слабо, потому что понял — Стасика выселят в любом случае. Уж лучше теща, чем зоопарк. И я-таки согласился, поскольку был добрым, хорошим человеком, этаким «нашим консулом в Финляндии», как однажды написал Ээту в минуту нежности.

И попугаю было неплохо. Как ни странно, Стасику на новом месте понравилось. На попечении тещи он стал ласковее. Самец, он терпел самок, в том числе человеческих. А все самцы (мужчины) были для него ничего не подозревающими конкурентами, их Стасик клевал или щипал. Эдуарду он чуть не искромсал все ухо, и не один раз, а два.

Я, таким образом, и по передвижениям моего попугая мог судить о том, что происходило в России. Новый брак оказался, по всей видимости, более прочным, если сравнивать с судьбой попугая. По крайней мере, на какое-то время.

На попечении тещи Стасик даже научился говорить, что, со своей стороны, заставило Ээту снова заинтересоваться им. Замаячило возвращение Стасика домой.

Добывание средств к существованию действительно отнимало у Эдуарда немало сил, в своих письмах он много говорит о работе. Деньги, похоже, по-прежнему поступали с телевидения, с пьес, с фильмов, со всего того, что в писательском труде все же наконец стало второстепенным. Эдуард закончил несколько новых детских книг и временами преисполнялся надежд на их издание. Одной из новых рукописей была повесть «25 профессий Маши Филипенко» (на финский не переводилась), другой — «Меховой интернат», она публиковалась в переводе на финский в 1990-е годы в петрозаводском журнале Punalippu («Красное знамя») с продолжением из номера в номер (перевод Уллы-Лийсы Хейно). Третьей была серия про Колобка: «Колобок идет по следу» — название первого перевода на финский книг из этого цикла. История «Про Веру и Анфису» (которая была обезьяной) появилась четвертой. Это произведение тоже не переводилось, как и замечательный сборник, для которого Успенский собрал детские страшилки, — «Красная рука» (1993). Уже одно название пробуждает воображение.

С точки зрения Эдуарда, ситуация была на тот момент благоприятной. Журналы уже публиковали выдержки из книг, а что касалось издательства «Детская литература», обещания были даны и там. Новое молодое руководство, двое мужчин, вытеснивших мадам Пешеходову, казалось, относятся к работам Успенского вполне благосклонно.

Но так только казалось. «Школа клоунов», правда, была опубликована в 1983 году, но на этом дело и закончилось; на финский книга тоже не переводилась. Постепенно, с течением многих месяцев и сменой времен года, все зашло в тупик и остановилось. Пару лет спустя, то есть в феврале 1985 года, когда Стас еще жил в Клязьме, в маленьком тесном бревенчатом доме, среди остальных животных, которых он все время тайком пытался лишить жизни, — Эдуард написал так: «И я боюсь, что работа с ними (молодыми людьми из издательства) все-таки не получится. Так что мы потихоньку собираем Стасу чемодан и учим его говорить ку-ку и мяу по-фински».

А международные слова языков животных Стас уже выучил, его русский язык я сразу понял. Но доставки Стаса в Финляндию я не хотел, и Эдуард это, конечно, знал. Речь шла только о его обыкновении играть словами. И о собственной мечте, намеке, что семья сделает, если придется плохо: он действительно обдумывал переселение в Финляндию и даже в Америку, если ситуация не улучшится. Неизвестно, что ожидать от государства, — этот страх был вечным, и некоторым образом он все еще не исчез. В Америке Успенский получил в 1990-е годы даже green card, но не мог прилетать в страну на достаточно долгий срок; так что карта аннулировалась сама собой. И хорошо, что так. Но мысль о возможности переселения его не покидала. В Финляндии он зарабатывал бы свой хлеб хотя бы водителем такси!

С помощью слов домашняя жизнь сразу становилась более светлой, в этом и самое дешевое, и лучшее развлечение для писателя. По сути дела в письме говорится и о всестороннем обострении его экономической ситуации.

Каково быть писателем, когда не можешь опубликовать то, что создал? Кто лучше Эдуарда может ответить на этот вопрос? Колобку пришлось идти по следу долго, книга была опубликована в России только в 1987 году, «25 профессий Маши Филипенко» — в следующем году, а «Меховой интернат» — в 1992 году, как и «Вера и Анфиса». Работаешь, но ничего не можешь опубликовать. Как же ты тогда живешь, дорогой писатель? Снова хороший вопрос, потому что касается и Финляндии 2000-х годов. Приличные писатели есть, серьезно пишущие, высокохудожественные, но если у них нет продаж или хотя бы признанной репутации, их положение уже совершенно иное, чем прежде. Читателям тогда зачастую приходится ждать, поскольку представляется, что их (покупателей) не достаточно. Развлечение продается и поэтому популярно и ценимо. В том числе и серьезное развлечение, которое стали называть беллетристикой или художественной литературой, ведь она легче находит сбыт да и оценивать ее безболезненнее, ведь тут мы на одном и том же уровне. Книги продаются, а если их покупают, значит, они имеют свою ценность. Так все работает без особых головоломок.

Об этом, то есть о нынешней тенденции развития Финляндии, я в Финляндии 1980-х годов не мог знать ничего, только жалел Эдуарда и сожалел о тогдашней ситуации с публикациями в Советском Союзе. Даже если к нему относились бы благосклонно, то есть все, что Эдуард создавал, сразу принимали в производство, — средний срок публикации книги легко достигал двух, а то и трех лет. К тому времени, когда книга наконец выходила, все в ней казалось автору безнадежно устаревшим, ушедшим и далеким, ведь он написал уже совершенно другие произведения, а если не написал, то по крайней мере обдумал.

Но в политическом мире начали наконец происходить события, что повлияло и на ситуацию Эдуарда. Застывшее и впавшее в кому тело государства стало подавать удивительные признаки жизни, которые сначала казались конвульсиями. Горбачев намекал на реформы, и в стране витали непривычно хорошие предчувствия. Уже в конце апреля 1985 года Эдуард написал: «Скоро мы услышим какую-то действительно важную речь Горбачева. Начинается большая антиалкогольная кампания».

Ходили всякие слухи, и народ почувствовал, что его ожидает. Кампания не удалась, но свободы прибавилось. Концепциями времени были перестройка и гласность. В них нуждались тогда, они были бы нужны и сейчас. Два года спустя, в марте 1987 года, — в первые месяцы моей собственной свободы — Эдуард смог наконец оптимистически написать: «Дела у меня пошли лучше. В этом году выйдет три новых книги. Вот такая перестройка. И я теперь на руководящей работе на киностудии имени Горького, она делает фильмы для детей.

(А за последние 12 лет у меня вышла только одна книга «Школа клоунов» и перевод «Господина Ау». Вот и все.)»

Даже сейчас, когда я читаю эту заключенную в скобки лаконичную констатацию, меня пробирает холодок. Мои собственные трудности по сравнению с Эдуардовыми были детскими игрушками.

С годами ситуация Эдуарда улучшалась по мере того, как Советский Союз начал свою посадку на брюхо. Время киностудии Горького, правда, длилось недолго, Эдуарда «ушли» и оттуда, потому что он хотел, чтобы люди еще и работали!

«Студия для этих людей только кормушка», — иронически писал он мне. Но ожидание свободы воодушевляло. Советский Союз потерял свои силы, величественный орел великодержавных устремлений превратился в линяющего голубя, и вся империя стала крошиться — сначала по краям, а затем и полностью. Горбачеву, который продолжал руководить существующим уже только на бумаге Советским Союзом, пришлось в связи с захватом власти шайкой Янаева посторониться, а пришедший к руководству Россией Борис Ельцин тогда еще мог взобраться на танк и был коронован как герой свободы 1991 года. Но том моменте геройство и закончилось, ибо Ельцин (неправильный человек на правильном месте), опьяненный своей мимолетной популярностью в народе (как и водкой), проблемы решал в качестве нового царя быстро: независимость получили все, кто ее хотел, включая страны Балтии, в том числе братский народ Эстонии. За исключением Чечни в лоне России. Многого бы удалось избежать, если бы свободу заодно предоставили и ей.

В распад союзного государства в Финляндии поверили лишь самые безумные фанатики из ультраправых, да и те только по долгу службы. Я же думал, что форма государства у восточного соседа сохранится, хоть ждал и надеялся, что произойдет хоть мизерное освобождение. Народ уже достаточно пострадал за грехи, в которых он сам никогда не был повинен.

Опять можно было владеть собственностью, начали приватизировать промышленность, и победителями в этом процессе были самые быстрые: нефтегазовой отраслью зачастую завладевали бывшие коммунистические боссы, которые скупили и скопили в своих руках предназначенные для народа и распределявшиеся среди него ваучеры и вскоре оказались могущественными олигархами, размер собственности которых был безграничным. Но многим хватило и крошек. Даже Эдуарду удалось выгодно купить себе квартиру на улице Александра Невского, где он как бы случайно, по ошибке, прописался. Она стала теперь его новым рабочим кабинетом.

Это было добрым предвестием для попугая. Его реабилитировали. В результате распада империи Стас смог окончательно избавиться из-под опеки тещи, особенно теперь, когда он научился говорить и вообще проявил признаки развития. Ээту снова говорил о нем благосклонно. Толя продолжал работу по обучению птицы собственными методами. Собственно до дома, где ему предстояло жить, Стас еще не добрался, а проживал сейчас в рабочем кабинете Эдуарда, где частенько господствовал в одиночку.

— Стас, как кошки кукуют? — часто спрашивал у него Толя, и Стас звонко отвечал: «Ку-куу».

— Стас, как кукушки мяукают? — продолжал Толя.

— Мяуу, — отвечал Стас.

Эта игра могла продолжаться долго, и я за ней зачарованно наблюдал. Когда Толя делал бутерброд с колбасой размером с монету, Стас в минуту благосклонности сам открывал дверцу своей клетки, моментально взбирался на нее и перепрыгивал или перелетал оттуда на плечо Толе, брал крошечный кусочек когтями одной лапы, подталкивал его поближе к клюву и ел хлебушек бережно, как человек. Таким вот комнатным попугайчиком он мог быть, когда хотел.

Когда я это увидел, то впервые искренне сказал Ээту:

— Мой попугай.

И теперь Ээту многозначительно развел руками.

С годами Стас чему только не научился подражать: даже дверному звонку и звуку телефона. Однажды мы с Антти Туури одновременно снова были в Москве, и нам пришлось заночевать в рабочем кабинете. Вечером ребята праздновали. Потом Ээту уехал спать к себе домой в Рузу, а Толя и один из многочисленных «Володей», шоферов, продолжили, в том числе и за отсутствующего Ээту, смотрели вечернюю, а затем ночную программу по телевизору. Телевизор работал на полную громкость, ведь нужно было слышать звук и поверх разговоров.

Мы с Антти клевали носом, я переводил для Антти и самого Антти насколько хватало сил, бормотал что-то и, наконец, стал нервничать из-за шума, пока он не надоел и Стасу. До сих пор он свободно передвигался по комнате, но теперь показал, что он думает об этой суматохе.

— Какой бардак! — казалось, пробормотал он, сердито забрался в свою клетку и буквально с грохотом захлопнул за собой дверцу.

Этот поступок придал смелости и мне. Я поднялся, сказав, что праздников с меня хватит, и завалился спать. И Антти праздников тоже хватило.

В этой резиденции жила тогда некоторое время и индонезийская птица-крикунья (лучшего определения того, к какому виду она принадлежала, я дать не могу) по имени Альца. Она кричала в любое время дня и ночи и всегда одинаково визгливо и пронзительно. Альца замолкала, только если клетку накрывали. Клетка была накрыта, и птица сидела тихо. Но именно о ней я подумал, когда проснулся в пять утра. Послышалось пение, звуки флейты, красивая музыка. Альца? Неужели она проснулась и захотела показать, что умеет не только орать?

Я крался по квартире и вдруг увидел, кто поет. Стас. Сидя на своей клетке — открыл дверцу и выбрался на свободу, — он разинул клюв, закрыл глаза и выводил рулады. В тихой квартире, в только просыпающейся Москве, где и машины еще не начали шуметь, его музицирование звучало особенно чудесно. Классика, безусловно. Очевидно, ежедневные крики Альцы заставили его продемонстрировать свое мастерство сейчас, в минуту тишины.

Увидев меня, Стас продолжал еще некоторое время, затем наклонил голову набок и промяукал: «Мяуу». Я поблагодарил его и пошел обратно спать. Уже второй раз я был действительно в восторге от Стаса. Мой попугай пел, как ангел. Он и правда чего только не умел!

Однажды Эдуард опять взялся за стакан и выпил глоток-другой, а в стакане был не самый крепкий в мире чай — мне никогда не удавалось заварить чай так крепко, чтобы он не мог быть, по мнению Ээту, еще крепче, — а тот бульон радости, который какое-то время веселит людей, пока наконец не уносит многих с собой. Но Ээту всегда начеку и помнит свою норму. Как та московская продавщица былых времен (золотые зубы, накрашенные губы, 150 килограммов живого веса и огромный нож в толстых пальцах, готовый резать диетическую колбасу), которая и без безмена знала, сколько какой кусок весит. Точно так же знает и Эдуард: только норма, ни капелькой больше. Это старое новое увлечение уже не имело особых последствий. Если не считать того, что когда Эдуард опять начал выпивать, я бросил совсем.

Так уже было однажды: именно в тот момент, когда Эдуард бросил пить под руководством Столбуна, я пристрастился к выпивке. Чередование! Я, правда, сейчас молюсь, чтобы он никогда больше совсем не бросал: я бы уже никак не смог начать — эти депрессии, и недомогания, и моральное похмелье — угрызения совести с самообвинениями, — все еще в памяти, а прошло уже больше пятнадцати лет. И казалось, что такая патовая ситуация закрепится: и я, и он любим свою жизнь именно такой.

Но хватит об этом; я же собирался рассказывать о Стасе, а не о водке, превозносить попугайские таланты. Эта история — быль. В резиденции на улице Александра Невского справляли мальчишник: выпивка, шведский стол и беседы… Под утро, в районе пяти, Эдуард наконец захотел спать; приехавший издалека друг-писатель остался на ночь в комнате для гостей. Но уже через два часа он проснулся от того, что бешено стучала пишущая машинка Успенского. Небольшая пауза, затем механическая машинка звякала, сигнализируя о конце строки (этот чудесный звук не услышишь на компьютерах), а потом стук возобновлялся. Гость ворочался с боку на бок и удивлялся: выпили одинаково много, одинаково усталые пошли спать, но вот Эдик уже опять трудится за машинкой. Вот ведь трудяга, могучий мужик.

Трудился-то он трудился, но в объятиях Морфея. Ибо в качестве машинистки и двойника писателя Эдуарда Успенского выступал Стасик, мой попугай. Так хорошо он умел, когда хотел, подражать звуку пишущей машинки, знал манеру Эдуарда размышлять и делать паузы, а потом опять грохотал, «завершая строку» звяканьем колокольчика.

Это Стас слишком старый? Желтые глаза? С тех пор как Стас появился в доме (у нас, уже хочется сказать), прошло тридцать лет… Стас пережил советскую империю, переживет и наше время. Хорошо, что мы не услышим, что он скажет над нашими могилами. Хотя я думаю, что тогда он удивит всех и опять сыграет на своей флейте. Мы не знаем определенно, что помнит Стас, но уж повидал он много всякого. Так что ему впору книгу писать о пережитом: «Стасик: Воспоминания попугая. Записал Эдуард Успенский». Отличная идея. Но я больше не издатель, а Эдуард по-прежнему не принимает чужие идеи. Хорошо, если успевает реализовать свои собственные.

Наш Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи без официальной дружбы продолжался с годами без особых сложностей. Бурные времена молодости были позади. Эдуард ездил в Финляндию уже без приглашений, по одной только туристической визе, а я приезжал в Советский Союз, а затем и в Россию. Если были деньги, выехать было нетрудно, ведь я был вольным писателем. А Эдуард был таковым уже лет двадцать после ухода со своей инженерской работы.

В глубине души Эдуард все еще был инженером — а иногда и неким подобием Достоевского, что касалось стиля жизни. Поэтому про его инженерное прошлое я порой почти полностью забывал. Или правильнее: не верил в него. Помню, как открыто сомневался в его инженерных навыках, если таковые оказывались востребованы. И на это была своя причина. Однажды зимой в Москве тогдашняя «Волга» Ээту не заводилась, что бы он ни делал. В конце концов он стал соединять разные провода, дал ток и попытался снова. Между концами проводов под ногами взметнулась огромная искровая дуга, хорошо, что машина не взорвалась. Но разве Ээту сдастся? Нет-нет. Новая попытка, новый дуговой разряд, машина резко рванула вперед и опять остановилась.

Ничего не помогло, как ни сверкали искры в темноте. Ээту вынужден был, досадуя, сдаться. Машину пришлось оставить и послать туда утром Леню или кого-нибудь, чтобы ее починить. Леня — чудо-человек, вроде кровоостановщика (унимателя крови) из «Синухе-египтянина» Мики Валтари. В Советском Союзе он мог построить из консервных банок хоть вертолет (и все это как бы между прочим), тем не менее казалось, что он все делает словно бы под хмельком или в полудреме. Но вызвать кого-нибудь без мобильника не представлялось возможным. Нашлась попутка. Эдуарду опять пришлось «голосовать».

Сам Эдуард все еще гордится своей инженерной профессией и кое-что действительно умеет. И эту сторону я тоже успел увидеть.

В письмах я вижу ход времени и ход нашей дружбы: она не износилась. Война Эдуарда против тирании господ из Союза писателей приносила результаты, но происходило это, похоже, медленно. Я нахожу в письмах и фразы, касающиеся меня самого, например, в конце 1985 года: «Ханну, в этой твоей поездке ты был тихим, приятным, спокойным и очень домашним, родным. Все это заметили, и всем это понравилось». Эту любезность я могу успешно перевести на финский и так: значит, бывали другие поездки, в которых я вел себя иначе — таким образом, что это никому не нравилось…

Я не помню. Или, может быть, не хочу помнить. Но одну хорошую русскую пословицу помню: «Пьяному море по колено». А финское счастье пьяницы — в том, что я не утонул.

Ээту для меня — все равно что молодость. Ничто не вернется, сказал бы пастор со своей характерной интонацией. Воспоминания тем не менее сохраняются. Если бы на прежнего Эдуарда взглянуть на минутку издалека, на этого вьюна, словно вертящегося вокруг собственного пупка, вероятно, и не сообразишь совсем, о каком человеке идет речь. Но то же письмо говорит и о других сторонах этого человека, горизонтах ума и души Эдуарда. Он, кажется, действительно был не равнодушен к людям, даже незнакомым. Так, Эдуард обращается в письме ко мне (он знает, что моя тогдашняя спутница жизни работала ведущим фармацевтом в больнице) и спрашивает: «Ханну, скажи, можно ли в Финляндии найти такое лекарство, как мустарген или мустин (очевидно, американское или английское) или же кариолевин. Его бы нужно двенадцать пузырьков в одну больницу для маленькой девочки. У нее рак».

В Советском Союзе большинство лекарств были доступны только партийной элите, поэтому приходилось пробовать другие средства. И речь шла не о первой или о последней подобной просьбе. Маленькая девочка страдала, ее родители мучились; нужно же было им помочь. Эдуарда болезнь ребенка, видно, действительно тронула.

Каждый человек имел свою сеть, ту самую «маленькую мафию», как называл ее Эдуард. Это маленькая мафия была, однако, по своей природе позитивная, не преступная, ее целью было прежде всего помочь каждому своему члену. Если человек попадал в сеть, то получал и номера телефонов входящих в нее людей, что было почти подарком небес, поскольку печатных телефонных справочников в Москве не было.

Давать номера телефонов и обмениваться ими — это было одно из важнейших социальных деяний; не только жестом и проявлением доверия и доброжелательности, но и полезнейшим из полезных действий. В таком частном телефонном справочнике каждого круга обнаруживался спектр почти всех профессий. Не было ничего важнее: нужда в подхалтуривающих умельцах любого профиля была в Советском Союзе все время. Если сейчас не сломано, сломается потом. Но принадлежащий к сети специалист приходил и чинил; если не как-нибудь иначе, так российским решением: с помощью изоленты, проволоки, ведра, патрубка, клея, быстроразъемного соединения… Такие подручные средства я использую и сам. У них есть одно плохое качество, а именно то, что временная вспомогательная конструкция грозит остаться постоянной, а с эстетической точки зрения она, возможно, не самая красивая… Но если она работает, то этого достаточно. В нашем доме в сельской местности это уже становится будничной повседневностью.

Сеть раскрывала и путешественникам, что у них в дефиците: в списках оказывались всевозможные вещи от винтов-болтов и оконной замазки до левого бокового зеркала старого «Опеля» (модели 1976 года)…

Всегда что-то где-то находилось и доставалось. И потом ехало в Советский Союз. «Я опять вернулся благополучно и добрался как Дед Мороз, все были рады подаркам», — писал Ээту.

В Советском Союзе того времени все было нужно. Подарок за подарок, услуга за услугу. Водопроводчик хотел попасть на театральное представление, которое уже год шло с аншлагом; билет находился у директора театра, которому, со своей стороны, был нужен электрик. А для электрика разыскивали букинистические издания Достоевского, которые тот любил. Опять-таки — Азия. Но и глубокая человечность тоже.

В советском обществе человек вернулся к истокам, к той первобытной стадии, на которой еще только образовывались общества, а скорее даже общины. Каждое утро стоял вопрос как о походе в лес, так и о собирательном и меновом хозяйстве. На работу отправлялись с авоськой — сетчатой хозяйственной сумкой, а вечером возвращались домой с авоськой, полной добычи. Там могло найтись все, что попалось по дороге. Из-за одной этой возможности сумку носили с собой всегда, места она не занимала. «Авось» и означает по-фински «может быть»…

Снова и снова перебираю письма и погружаюсь в их чтение, то полностью, то выборочно. С каждой фразой вспоминается что-то забытое. В 1985 году Эдуард смог с моей помощью купить видеокамеру. Разумеется, не себе, а Столбуну. Этой камерой Столбун вместе с персоналом снимал свои методы лечения и демонстрировал их потом «редакциям газет и журналов и важным организациям». Эдик тоже принадлежал к числу ревностных зрителей: «У Столбуна ребята сделали на твоей аппаратуре изумительный фильм. Он произвел сильное впечатление. Мы видели человека, алкоголика до лечения и после. Видели, как в театре выступают актеры — бывшие алкоголики в синих халатах…»

Пьеса была «Сирано де Бержерак». Это уже что-то. Положиться на старую добрую базовую культуру и в этом деле — на меня это производит впечатление до сих пор. Не фигня, не стеб и не ржачка, которые предлагает наше нынешнее время, как в Финляндии, так и в России, а что-то реальное, чем человечество может и сможет и впоследствии гордиться.

Культура лечит. По крайней мере, могла бы, если бы ей дали возможность.

Любящий животных Эдуард опять приобрел нового питомца: «В селе Троицкое пацаны принесли нам подбитого галчонка. Мы выхаживаем его и лечим. Восхитительное существо! Ест с руки. И из всех тарелок».

Село Троицкое по-прежнему было этаким Простоквашиным, хотя и не послужило для него прототипом. Теперь село стало коттеджным раем, в первую очередь для состоятельных людей, из прежних жителей только Чиж все еще живет там каждое лето. А бревенчатый дом Ээту, который тот подарил своей дочери, первый муж дочери Саша продал; он весело избавился от избы перед самым разводом. Но в январе 2008 года Эдуард пишет как ни в чем не бывало торопливое письмо по электронной почте, из которого ясно, что он опять переехал, на этот раз именно под Троицкое, в нескольких десятках километров от Москвы. Переделкино, значит, пришлось оставить. Никаких объяснений он не дает, только пишет, что мобильный телефон работает в новом доме плохо, а доступа в Интернет нет совсем. Так что некоторое время вестей о нем я получать не буду.

Возвращение в Простоквашино, таким образом, все-таки произошло, думаю я. Почему? И тут на память приходит сообщение по электронной почте более чем пятилетней давности: компания по производству мороженого предложила тогда Эдуарду новый дом поблизости от Троицка в компенсацию за то, что она сможет использовать название «Простоквашино» и персонажей книги в своей рекламе. Значит, согласие на это было дано. Вафельные рожки «Кот Матроскин» и грушевые эскимо «Почтальон Печкин»?

Что-то вроде этого, помнится, я уже видел.

Но сейчас мы говорим о времени на двадцать лет раньше. Тогда любое письмо всегда заканчивалось учтивыми приветствиями: «Нижайший поклон Антсу. Привет Антти, Яркко, Эрно, Алппо, Туомасу и президенту Койвисто».

Когда Эдуард согласился руководить Киностудией имени Горького, я, как уже имеющий опыт трудовой жизни и жизни вообще, предупреждал его об организациях и людях. Поскольку мои дни на руководящей работе были позади, я мог сказать кое-что личное. Если у тебя нет нужды в деньгах, подумай еще. Зарабатывать на жизнь, конечно, нужно, но так, чтобы душа и ум сохранились. А люди были и остаются повсюду в мире одинаковыми. Есть хорошие, есть немного похуже, а есть и совсем плохие. «Характеры», как говорят по-русски, воздевая руки.

Тот же разговор касался и телевидения, где он делал иногда программы для детей и транслировал важные, с его точки зрения, вещи с помощью клоуна Ивана Бултыха или персонажа-ученого профессора Чайникова… А также нового руководства издательства «Детская литература». Новое руководство всегда вначале со всеми запанибрата, но когда оно привыкнет к своему положению и полюбит его, то помни — начнут происходить события, сказал я Эдуарду. Теперь он это испытал.

Ну и мудрым же я был, когда дело касалось других людей, их дел и ситуаций, — замечаю я, читая письма. И как ни странно, иногда я действительно оказывался таким: словно случайно, попадал в точку, когда речь шла о чужих проблемах. А о своих напрасно говорить. Я рассказывал то, что «видел» — правда, с этим глаголом «видеть», я всегда употреблял и слово «смутно». Что-то смутно вижу… Ибо полученный мной на горьком опыте основной урок трудовой жизни был такой: не доверяй, а доверишься — помни, что все когда-нибудь может быть использовано против тебя, если от этого кому-то будет польза. Почти любые человеческие отношения в бизнесе идут на продажу. Если ты сам не обманываешь, обманут тебя. Где мораль: в оберегании прочности своего рабочего места. Если ты делаешь свою работу хорошо, твоему начальнику от этого выгода и почет; если плохо, — за это будешь отвечать только ты. И за своего начальника цену его собственных неудач тоже платить будешь ты.

Так зачастую бывало со мной, именно так было теперь с Эдуардом — и не только в издательстве. В своих письмах он мимоходом говорит и об этом (март 1986 года): «Как ты предсказывал, меня начинают постепенно выдавливать и с телевидения. Но действительно очень осторожно».

Мартти женился, и поездки в Москву сменились поездками с молодой женой в другие края, что было естественно. Однако по нему в России очень скучали. Уже в 1982 году Эдик писал: «Мартти поменял Москву на абстрактную живопись. Он мог бы приехать сюда с женой, и мы покажем все кубы, параллелограммы и прямоугольники Москвы — их у нас здесь достаточно».

А Толя, который увлекся переводами Паскаля, выполненными Мартти, излагал в своих письмах к Мартти, и особенно ко мне, «паскалевские» афоризмы, то есть придуманные им самим. Мудростей было достаточно. Так, он подписал когда-то письмо своим новым псевдонимом «Толя-Паскаль» — «Tolja-Paskal». Толя особенно тосковал по Мартти. В октябре 1986 года он даже написал так: «Я очень расстраиваюсь, что Мартти больше мне не пишет, и боюсь, что его любовь к Чехову сменилась любовью к Мопассану. Но как истинно русская натура, я терпеливо жду от него письма».

Мир изменяет нас, разносит в разные стороны и открывает новые пути, при этом старые тропы и старые знакомые порой забываются. Но они никогда не забываются полностью, и те времена и воспоминания остаются, — мог бы опять для разнообразия произнести пастор. И я хочу по сути дела добавить в том же немного патетическом тоне: и их доброты уже ничто не сможет отнять.

Перестройка продвигалась своим чередом, и в 1987 году для частного лица уже было возможно учреждать и собственные предприятия. В одном письме я вижу, что Эдуард планирует собственное издательство, кооператив, который будет работать в первую очередь в сфере детской культуры и соберет для этого лучшие силы: «Писатели, художники, композиторы и всевозможные киношники и телевизионщики скинутся и начнут производство книг, пластинок и видеофильмов для детей».

Фирма была основана и получила название «Самовар». Некоторым образом «Самовар» все еще существует, только теперь под умелым управлением другого человека.

Название «Самовар» хорошо подходило для нового совместного предприятия. Самостоятельно, собственными силами теперь даже в Советском Союзе возможно было начать трудиться. Хотя это и оставалось по-прежнему нелегко. Все было новым, законодательство запутанным, и каждый знал, что государство может за одну ночь своим решением изменить и отменить то дело, в которое годами вкладывалось много труда. Но за дело принимались, хотя зачастую приходилось опять начинать с нуля. Когда Черномырдин в свое время обвалил рубль и уничтожил сбережения простых людей, даже добрый Эдуард рассердился. «Эта морда! — вырывалось у него всякий раз, когда он видел портрет Черномырдина или слышал его фамилию, и плевал в сторону. — Вот морда! Тьфу!» Людям плохо, а господину Морде все так же хорошо. Хотя положение ушло, льготы и привилегии у него сохранились. Как и у несчастного Ельцина. Когда в России ты находишься достаточно высоко и политически лоялен, только действительно странная случайность может сбросить тебя с котурн. Ворон ворону глаз не выклюет.

Внезапно время начало бежать. Многое стало возможным. Приезд Эдуарда в Финляндию стал рутиной. Эдуард приезжал, когда приезжал, и уезжал, когда уезжал. Заработанные здесь авторские гонорары он мог тратить сам, а Россия брала из доходов, полученных на родине, то, что считала нужным. И списки покупок уменьшались, уменьшались, и, наконец, пропали совсем.

Мир стал просторнее.

Передо мной проходят уже забытые мной самим замыслы. Среди многих писем от Эдуарда я почему-то сохранил копию моего собственного. Я писал от руки, аккуратно и грамматически почти правильно, выводил явно хорошо обдуманные предложения и одно за другим выстраивал их в длинную эпистолу. Я и сам удивился тогда длине письма, раз сделал с него копию.

Упиваясь ветрами свободы 1987 года я, кажется, на основании этого грезил и о том, что буду больше времени работать в Москве. Тосковал ли я по Стасику? В известном смысле, ибо некоторым образом попугай тоже означал для меня и Россию, и мою собственную ситуацию. Он был моим представителем за рубежом и отстаивал мои интересы одним лишь своим существованием.

Но в этом плане не помогло даже влияние Стасика. Из замыслов поездки ничего не вышло. Может быть, к счастью. Эта затея, конечно, говорит о переживаемой полосе перемен: о желании ухватиться за что-то новое, оставить все старое позади. Я хотел, судя по моему письму, например, искать и найти новую подлинную и впечатляющую советскую литературу a’la Трифонов (ведь его уже опубликовали и по-фински). И особенно писать, писать и писать.

Надежда человека, мечта писателя: создать хоть что-то немного более постоянное и устойчивое. Я вдруг снова как будто оказался в начале своего пути, я, человек уже средних лет. Я чувствовал, как тело уже немного начало дряхлеть, но дух не уступал. Нет еще! Впереди ждала новая жизнь; по крайней мере, ожидание нового счастья. И того же, казалось, ждали Эдуард и Толя. Поскольку самые большие препятствия впереди были устранены, остальное будет зависеть только от них самих.

Так что — марш, марш, вперед. С высоко поднятой головой к блестящему будущему, как призывал старый советский лозунг повсюду на плакатах. Да мы вперед и шли. Мы только по-прежнему не вполне знали куда.

Я проснулся рано, пробрался в мансарду и начал, как бы ради разнообразия, размышлять об Эдуарде, Советском Союзе и России. О прошлом времени. Значение многих вещей осознаешь лучше всего, только когда они далеко позади.

В воздухе предчувствие осени, той осени, которую слышишь в приглушенном бессилии листьев на деревьях, когда они готовятся передать накопленную летом силу корням, спрятать ее на хранение для новой весны. Листья еще держатся на ветках и колышутся на ветру, но шелестят уже, как сохнущий тростник в долине. Так наступает осень, хотя еще хватает жарких дней, в которых чувствуется гроза: откуда-то с опушки леса, всегда во второй половине дня, надвигается возвышающееся до космоса кучевое облако. Оно клубится и предвещает бурю, которая неизбежно налетит, когда кончится период зноя.

В мансарде все еще очень тепло после вчерашнего пекла. В гостевой комнате Эдуарда тоже. Я вдруг вспоминаю, как в Рузе я проснулся в гостевой комнате на верхнем этаже и отправился искать хозяев, которые отыскались в кухне за стаканами с чаем. Подошла кошка, боднула меня головой, чего-то хотела. Кажется, у нее остался только один глаз. Как же кошку звали: Мурка? Совершенно не помню. Большая собака, шумно и учащенно дыша, выпихнула кошку и устроилась на ее месте. Кора? Но я не дал ей ни крошки, со стола давать нельзя. Помню, что чай мне тоже показался вкусным. Говорили о том, чем займемся на этот раз. Эдуард был в веселом настроении, спланировал развлекательную поездку, говорил о своей работе и уже ходил кому-то звонить. А затем вдруг в машину! И мы куда-то опять отправились.

С Антти Туури мы ездили из Рузы в так называемый Новоиерусалимский монастырь, при строительстве которого был воссоздан комплекс библейских святых мест — вплоть до архитектурных планов. Все это представляло интерес для Антти, потому что он писал тогда роман на эту тему. А мне запомнилась в монастыре выставка старинных костюмов и запах в маленькой сувенирной лавке — это была смесь нафталина и какой-то отравы для тараканов.

Все это минувшее, о котором я размышляю и картины которого пытаюсь воссоздать. Оно отдалено от сегодняшнего дня лет на тридцать, и тем не менее некоторые эпизоды помнятся так живо, словно случились вчера. Речь идет о действительно большом отрезке моей жизни, возможно, я даже не понимаю, насколько большом. Ведь Эдуард — единственный живой персонаж, о котором я пишу, мой современник. Жизнь писателей, судьбы писателей соизмеримы лишь в общих чертах. Умершие остаются умершими, но со многими из них я тем не менее встречался: с Самули Кустаа Бергом, Лейно, Л. Онервой, Пароненом (с ним даже лицом к лицу), даже с Казановой. К их числу присоединяется и Жорж Перек, хотя я еще и не вполне знаю как. Среди моих знакомых объектов он самый молодой, и знакомство с ним самое недавнее, ему всего восемь лет. Тем не менее в силу интереса, который я к нему испытываю, он, несомненно, принадлежит к этой пестрой компании.

Не говоря уж об Эдуарде.

Никто не может жить жизнью другого. Но все могут попытаться ее понять, если захотят. Ни о чем другом в сущности речь и не идет.

Так что и здесь, в мансарде, Эдуард тоже жил, спал, когда была зима. А если лето, то в студии (ателье) — для простой террасы, пристроенной к сараю, это название слишком приукрашивающее. Но когда Эдуард один, он не привередлив в ночлеге. А вот с дамами уже совсем иначе. Сам Эдуард в свое время с удовольствием засыпал на любой лавке, лишь бы хватало тепла и хорошей компании; он натягивал одеяло до ушей и — мгновенно засыпал. Такое случается, когда ты в комфорте и безопасности — и того, и другого, наверное, подсознательно ищем мы все.

Всякий раз, размышляя об Ээту здесь, в этом имении, где живу уже четверть века, я вспоминаю несколько картин. Дело было давно, когда в доме еще даже не было приличных удобств. Воду приходилось зимой носить снизу из колодца, наружный «скворечник» был с торца сарая, а сауна служила ванной. Примитивность удобств не имела для русского особого значения, а тем более не представляла важности, потому что была знакомой: в российской сельской местности по-прежнему живут именно так. В финской глубинке Эдуард чувствовал себя потерянным совсем по другим причинам. Ведь он был вдалеке от всего знакомого, посреди лесной глухомани, — посреди огромного Ничто. В России он ощущал себя дома именно в деревне, но здесь, в моем царстве, Эдуард зачастую чувствовал себя словно осиротевшим или заблудившимся. И прежде всего одиноким. Я, когда наваливалось это чувство, был не в счет, я был для Эдуарда тогда лишь частью все того же шлейфа печали. Хотя мы могли уже беседовать по-русски о чем угодно, это не помогало. Совсем своим я все-таки не был, мой русский был и всегда будет языком иноземца.

Ужас первого ранга, с удовольствием бормотал Эдуард, прибегая в характеристике к помощи воинских званий, если оказывался в моем доме в деревне. Собственно в армии он, правда, не служил. В институте велось военное обучение на университетском уровне: там имелась для этого целая кафедра. И еще два месяца Эдуард служил в Джанкое, на Симферопольском аэродроме в Крыму. Место, похоже, не такое уж плохое, а тем более срок. Сидеть зимой у меня в деревне казалось куда-а хуже.

Как ясно я вижу его даже сейчас. Середина зимы. Эдуард стоит внизу, прижимаясь к боку большой печи. Он дрожит. Печь греет, он поглощает это тепло всем своим существом. В комнате по меньшей мере 21 градус выше нуля, горит электрическое освещение, на кухонной плите дымится горячий грибной суп. Именно тот суп, который Эдуард всегда любил и не стеснялся просить добавки, отдуваясь:

— Вкушно как! — Это произносилось со звуком «ф» и протяжным «уу»: «Фкууушна как». Ну так конечно, ведь там были собранные в лесу и положенные в морозилку белые грибы, а еще чеснок, морковка, кетчуп, сыр рокфор — крепкий, наваристый бульон, который «хоть по утрам пей», словами Эдуарда. Но даже это помогало теперь лишь на миг, ибо вокруг дома был в первую очередь снег, снег и снег. «Ханну, я не люблю зиму»… Может, это от того, что в его детстве тепла зимой не хватало?

Я опять слышу это признание, даже жалобу. Только это время года я, даже как хозяин, не мог изменить, особенно потому, что снег так и валил с неба, и мело как следует. Так мы сидели и смотрели при скудном свете дня, как заносит дорогу и как пейзаж скрывается и остается за стеной снегопада. Телефон тоже не звонил. Было ясно, что мы приговорены к гибели.

Это повторялось неоднократно. Всякий раз, когда приходили зима и снег.

События в пьесе разворачивались так:

— Ханну, как мы выберемся отсюда? — спрашивает Эдуард.

— А зачем нам отсюда выбираться? Будем здесь коротать время. Будем разговаривать, потом истопим сауну. А утром вернемся в город, — утешаю и успокаиваю я.

Эдуард задумывается и вздрагивает, все теснее прижимаясь к боку печи.

— Но дорогу замело, она вся в снегу, как мы отсюда выберемся? — вскоре снова спрашивает Эдуард.

Этот диалог уже велся минутой раньше, но я терпеливо повторяю ответ. Дрожащий, с большими глазами, Ээту походит на того школьника, которого отвезли в пионерлагерь и которому вдруг так мучительно захотелось в Москву, что все остальное потеряло значение. (А когда однажды в детстве действительно добрался, мать сразу вернула в лагерь.)

— Приедет Олави и расчистит утром дорогу. А потом мы поедем в город, — успокаиваю я бог знает в который раз.

Олави — хозяин соседней фермы. Его Эдуард видел много раз, но тем не менее в появлении Олави сомневается.

Эдуард не верил моим уверениям тогда, и, может статься, что не поверит и теперь. А если поверит, усомнится, что дорога опять обнаружится под снегом. Результат очевиден. Здесь, в финской глуши, он останется, здесь он замерзнет. Это конец жизни и конец света. Если все же заказать такси или вызвать Смирнова, чтобы забрал? Сколько времени на это уйдет? У Смирнова готовая годовая виза. Путь из Ленинграда до Ситарлы не такой уж длинный…

Вечером сауна, такая горячая, что и заледеневший оттает. Но повторяется то же самое, в точности тот же разговор ведется снова еще и вечером. Горячий крепкий чай исчезает литрами, или же бутылка сухого красного; это норма, если на очереди период красного вина. «Cato negro», не дороже… Чилийская «Черная кошка» Эдуарду нравится, он из пролетариата, не стремится выше, даже если на такую жизнь деньги начнут постепенно находиться, настолько хорошо продаются книжки. На мгновение настроение улучшается, особенно если Эдуарду удается связаться с Москвой. И — ой, какое ликование, какая быстрота речи, когда Эдуард слышит кого-то знакомого на другом конце провода. Телефон — спасательный круг. Дом в сохранности, и Москва — все то, из чего состоит настоящая жизнь.

Когда Эдуард вдоволь наговорится о своих делах, и поговорит на русском, и поймет, что и сам все еще существует, и дома дела бегут своим нормальным ходом — в направлении прогресса или регресса, он приходит в хорошее настроение и соглашается наконец поспать. Опять-таки он остается в гостиной, на скрипящем деревянном диване, а не забирается наверх в гостевую комнату. Ведь греющая и заряжающая энергией печка — самый важный предмет во всем доме. Поблизости от нее Эдуард хочет лежать.

Рассвет наступает медленно, после девяти. Но метель стихла. И дорога еще до утренней дойки была расчищена, я видел огни трактора Олави Норья и слышал звуки машины. Или, может быть, водит уже его сын Вейкко. Во всяком случае, дорога от гаража до перекрестка с проселочной дорогой гладкая, как мой только что выскобленный подбородок.

Проселочная дорога тоже расчищена, только хуже, однако школьный автобус пройти по ней сможет. На трассе № 1 (Valtatie 1 или Ykkastie — финская магистральная автодорога общегосударственного значения в Южной Финляндии, связывающая Хельсинки и Турку) тоже оживленное движение, бешено несутся снегоуборочные машины, и завесой поднимается снежная пыль. Но когда мы добираемся до цивилизации, до Хельсинки, повсюду снежные заносы, снег лишь кое-как отодвинут в сторону. Эффективность результата не имеет никакого значения, главное, что снегоуборочная машина проехала свой маршрут.

Вот та цивилизация, куда Эдуард все время в деревне так жаждал попасть. И тем не менее, тем не менее человек опять в своей тарелке. В Хельсинки Эдуард улыбается; на губах знакомая быстрая ухмылка. Город обладает силой, чтобы преодолеть даже могущество зимней природы, в это Эдуард верит всерьез. А такой вере сопутствует счастье.

С сельской местностью и находящимся в деревне Ситарла имением Ниемеля связано, несмотря на зимние кошмары, подавляющее большинство моих с Эдуардом общих воспоминаний. Летом Эдуард приезжал в Ниемеля даже с очевидным удовольствием. Возможно, эти посещения он помнит лучше всего еще и потому, что в деревне финн отличается от русского более явно, чем в городе. Различия обнаруживаются и остаются в памяти. По крайней мере, так мне кажется.

Я обобщаю, но не думаю, что допускаю большую натяжку в следующем логическом построении. Русский всю свою жизнь вращается в коллективе, его приучают к этому с младенчества (самое последнее поколение, может быть, уже нет), и поэтому он всегда с удовольствием находится в обществе; одиночества (покинутости, осиротелости) он боится и избегает всякий раз, когда только возможно.

Это заметно и в вековой строительной культуре обеих стран. В России дома в деревнях чаще всего почти примыкают друг к другу, они дремлют, словно стадо овец, которые щиплют свежую траву: у всех и головы как будто повернуты в одном направлении. Когда из труб домов поднимается дым, ветер сгоняет все струйки дыма вместе, словно образуя крышу над деревней. Так общность защищает и символически.

В Финляндии дома располагают, как правило, настолько далеко от соседа, насколько могут; дым из труб поднимается там и сям, в морозный день совершенно отдельными далекими столбами. В Ситарле дома стоят на вершинах высоких холмов, в пустоши и на скалах, с которых также можно наблюдать. В России земля общая, и на нее или на ее опрятность, кажется, никто не обращает внимания. Зайдя в окаймляющий большую дорогу лесок, находишь свалку, которая продолжается на протяжении всей дороги. А здесь у нас в Финляндии за всем — то есть тоже общим, или принадлежащим государству, или муниципалитету имуществом, даже за обочинами дорог — стараются хоть как-то ухаживать. И если не следы других, то, по крайней мере, свой собственный беспорядок стремятся все-таки убрать. Я видел, как хозяин имения Кюля-Миккола, Юхани, вместе с женой даже убирал с проселочной дороги ошметки глины с поля, осыпавшиеся с колес его трактора.

А остальное? В России вечер за вечером сидят и разговаривают. Так обстоит дело и до сих пор. Сердечные беседы, товарищеская атмосфера. Конечно, и в Финляндии ходят в гости, но все-таки реже. Без предупреждения лишний раз не зайдут. Обо всем хорошо договориться заранее.

Это русскому понять совсем трудно.

Когда Эдуард бывал в Ситарле первые разы, он хотел увидеть, чем, собственно, занимается мой сосед Олави Норья с семьей. Как финн ухаживает за скотом и добывает этим средства к существованию?

Мне пришлось сказать ему, что я, в общем, не знаю, хотя прожил рядом уже много лет. Я, правда, был знаком с семьей моего ближайшего соседа — Норьи, мы здоровались, обсуждали дела и, когда случайно встречались на дороге, согласовывали те или иные процедуры. Но это все. Я остался в раздумье, что делать. Отказать Эдуарду в просьбе было трудно. И я позвонил в Ниеми и спросил, немного робея, не могли бы мы зайти, моему русскому гостю было бы интересно увидеть, как финн ухаживает за своим имением.

— Kyll see soppii («Годится»), — послышался спокойный ответ Олави. И вот мы с Эдуардом пошли.

Нас ждали на дворе и провели в коровник. Стояла зима — тогда тоже. Сонные коровы были только что подоены, они опять ели и лениво поворачивали головы. Под боком у коров дремало десятка два кошек. У каждой коровы и у каждой кошки было имя. Мы смотрели, как молоко идет из доильного аппарата по трубкам в резервуар и как потом молоковоз засасывает его оттуда в свою цистерну. Все было гигиенично, все работало. Когда экскурсия закончилась, нас провели в дом. В гостиной мы получили кофе с булочкой, а Эдуард — ответы на все вопросы, которые только хотел задать. Мое переводческое мастерство опять подверглось испытанию.

Но справились и с этим, а на обратном пути я поблагодарил Эдуарда. Сказал, что увиденное было интересно и мне. Я узнал кое-что такое, чего не знал раньше. Эдуард остановился.

— Неужели ты раньше не бывал там, в коровнике? — спросил он, не веря своим ушам. Я рассказал, что здесь это не принято — по крайней мере, у меня так не заведено, — и Эдуард покачал головой. Он не знал, что сказать. Но затем холодный ветер заставил его ускорить шаги. Дома ждал горячий печной бок и неодолимо тянул к себе.

Когда Эдуард через год опять был в Ситарле, он захотел снова встретиться с Олави.

— Но мы ведь уже видели все, — воспротивился я. — Зачем нам туда опять, там все идет, как и в прошлый раз. Не надо их напрасно беспокоить.

И тут Эдуард разозлился. Вот таковы, именно таковы финны, даже к соседям не ходят, сидят по своим домам. Как можно так жить?!

И эта быль не переставала занимать его. Он написал об этом очерк для какого-то сборника, а теперь и я пишу о том же. Мы вспоминаем тот случай, мы оба его пережили, но насколько по-разному! Для меня естественно, что соседа не беспокоят без дела. Но Эдуард делает иной вывод: финн — отшельник и избегает других людей, а вот русские — они любят своих соседей, ходят в гости как домой.

Кто лучше? Оба лучше.

Хотя сельская местность пугала, Эдуард не мог от нее отделаться: из Хельсинки всегда приезжали и в Ситарлу. И в конце концов, летом Эдуард особо и не сопротивлялся. Она входила в совместную обязательную программу, это была судьба, совсем как в Москве балкон на улице Усиевича. Я был посылкой в России, он тем же самым — здесь. Посылки рта не раскрывают, они мирятся даже с ударами при перевозках.

Еще до того, как имение в Ситарле стало в конце концов моим домом, мы бывали в деревне, в коттедже на озере Лиесъярви, которым владел Антса. Ездили туда два-три раза, в первой поездке к нам присоединился и Мартти. Во второй экспедиции кроме нас с Эдуардом участвовали Антти Туури и Эрно Паасилинна. Нас, героев-путешественников, даже запечатлел фотоснимок. Какие мы молодые… У Антти был большой «Вольво»-универсал, куда мы четверо хорошо умещались. На нем предполагалось совершить осенний автопоход в мужской компании, в ходе которого предусматривалось не только париться в сауне и разговаривать, но и собирать грибы.

Так и произошло. Стоял прозрачный красивый конец сентября, золотая осень в самом разгаре. Это было начало 1980-х годов. За недостатком времени я опускаю точную дату, как, ради разнообразия, бывало, шутил Маси Ларва. Но судя по одной фотографии, это был 1982-й. Лодка была маленькая и утлая, но мы втиснулись в нее и поплыли через мелкое Лиесъярви к землям национального парка по грибы. Я помню молодой ельник, по опушкам которого во мхах россыпями росли белые грибы, лисички и ежовики. А из расщелин в валунах выглядывали ворончатые лисички; я, наверное, нашел бы их там и сейчас. Эдуард стоял с корзиной в руке и клал в нее гриб, когда его ему давали. О чем он размышлял, не знаю. Но грустным Эдуард не выглядел. Он был заблудившимся, но в хорошей компании. А этого для безопасности было достаточно.

Когда мы возвращались, поднялся ветер, и под тяжелым грузом суденышко закачалось. Я был на веслах и смотрел, как вода временами захлестывала внутрь, потому что борта лодки низко осели под таким мужественным грузом. Я размышлял, что произойдет, если лодка опрокинется или развалится, это была действительно сущая щепка на волнах, но не закончил эти размышления. И до берега мы все-таки добрались, ведь в лодке все-таки были приличные ковшики и много рук, вычерпывающих воду.

А когда работа была сделана, мы присели в избе и потолковали-потрепались-приобщились к светской жизни! Говорили мы, к сожалению, главным образом по-фински. Я переводил, как мог, то есть — немногое, но Эдуард к этому привык. У него всегда была с собой в спутниках какая-нибудь запрещенная в Советском Союзе книга. Эдуард читал, он переворачивал страницы книги своими толстыми, словно у необычного зверя, пальцами, держал книгу наискосок очень близко к лицу, держал с любовью: своего рода Библией книга всегда и была. Таким я его помню, трезвым, немного одиноким и боязливым, но ах, таким способным к адаптации Ээту, который как раз тогда пил только крепкий чай и воду. Он читал, читал и читал. А мы, остальные, — я и Эрно и даже водитель немножко, — брали на себя выпивку с финской стороны, как полагалось.

Сауна нагрелась, из грибов вышло отличное рагу под картошку, наконец и сон показался сладким. А когда на следующий день мы тронулись в путь, то заехали еще в Лиесъярвский сельский магазин купить пива для тяжелого, длительностью километров сорок, автопробега.

Эрно успел сначала сходить за провиантом и вызвал смятение своими оригинальными остротами, просто-напросто напугал пожилую продавщицу. Но Антти спас положение, пожурил Эрно по-отечески, взял того за ухо и вывел сначала раскаивающегося, но затем бахвалящегося и — ах! — такого обаятельного трепача на улицу покурить на ступеньках. Это помогло, пиво раздобыли. Больше напитков Эдуарда интересовал, однако, весь остальной товар, что был виден на магазинных полках. Ассортимент маленькой сельской лавочки очевидным образом превышал предложение московских магазинов.

И ни о чем тогда особо не оставалось вообще размышлять, жизнь и утро опять заулыбались, когда «Вольво» тронулся в путь. Курс взяли на Хямеэнлинну и дом Эрно на улице Рахкойланкату. Что было с пассажирами, когда Антти поставил в машине играть скрипичный концерт Сибелиуса, который в то время всегда стоял у него в кассетнике!

Машина летела вперед, Сибелиус играл, мы слушали. Даже Эдуард показался вдруг счастливым. Листва пылала изжелта-зелеными и красноватыми красками, дивно золотой была осень, а в воздухе витало бабье лето, потому что солнце сильно грело в выцветшей синеве неба. Русскому бабьему лету соответствует финское intiaanikesa (индейское лето). Хотя если русские слова перевести на финский буквально, intiaanikesa превратится в ammankesa — последнее цветение перед увяданием и смертью. А тем не менее, тем не менее так красиво!

Эдуард слушал с закрытыми глазами, смотрел куда-то в окно. Он любил классическую музыку и с удовольствием приобретал ее в Финляндии: не только Сибелиуса, но и Телеманна, Вивальди, Альбинони. Эдуард слушал и слушал.

На улице Рахкойланкату опять попарились, прежде чем взять курс на Хельсинки.

Хороша была эта сауна. Разок туда подсел к нам с Эдуардом в компаньоны Арво Аалто, муж сестры Эрно, а когда Эдуард выяснил, что Аалто работает генеральным секретарем коммунистической партии, он не поверил. Коммунистический босс не мог сидеть в сауне с обычными мужиками! Но финский босс мог. Господа-товарищи беседовали при моем посредничестве о делах, о которых в Советском Союзе нельзя было говорить вслух.

А затем мы, уже в вечерней темноте, тронулись в Хельсинки. Этот вечер в сауне и поездку на машине Эдуард до сих пор помнит. Невероятно, но правда: вождь рабочих был в Финляндии совершенно обычным, откровенным, сознающим реальность человеком из народа.

То, что в Финляндии было новым и даже пугающим, начало становиться для Эдуарда даже слишком знакомым. Неожиданное стало ожидаемым, Ээту знал, как обычно поступают в тех или иных ситуациях и что произойдет затем. На первых порах самое важное было пройти все пункты списка покупок и пожеланий, а когда их проходили и поездка была закончена, меня вознаграждали фразой: «Хорошо работали!» Но с началом перестройки, с постепенным освобождением страны и, наконец, с падением коммунизма акценты сместились уже в другом направлении. Ничего особенного не нужно было тащить с собой. Достать можно в Москве, были бы деньги. Все уже можно было купить, и качество постепенно становилось таким же — западным. Цены, правда, ускользали из рук бедных, но это была одна из радостей рыночной экономики. Бедность в России стала реальней, даже трагичней прежнего. А для многих в конце концов почти фатальной. Тем не менее большая часть россиян увидела в переменах хоть какую-то надежду. Узкая прослойка среднего класса росла и богатела на глазах. Можно было уже мечтать, ибо могло ведь случиться, что какая-то мечта хоть через много лет сбудется.

Перемены происходили и в другом направлении. Каждый год раз, или два, или три, или даже четыре, я приезжал в Москву (а оттуда часто и еще дальше, вплоть до Сибири и Кавказа) повстречаться с Эдуардом и привык к определенным процедурам. К тому, как проходят пограничные и таможенные досмотры, как заполняются декларации, в каком порядке они подаются. Нужно было приготовиться к длинным очередям, приучить себя к медлительности, не испытывать фрустрацию из-за бесполезного ожидания. Вдруг в 1990-х гг. наступило время, когда пересекать границу можно было, по-видимому, как угодно. На таможенные формальности не обращали внимания, штампы не ставили. Давай проваливай и по-быстрому — жестом руки показывал усталый и равнодушный служащий в аэропорту Шереметьево. И приходилось проваливать, хотя старый, одержимый безопасностью фрик во мне плакал из-за недостающего штампа А как я попаду с границы обратно домой, штампа-то нет?.. Только разгорающаяся война в Чечне, ситуация в Ираке и террористические акты возвратили порядок и дисциплину.

Если старый советский менталитет и обосновался опять на российских государственных границах, то другое, вызывающее большую ностальгию уже не вернется. Я уже скоро забуду вкус чая, который заварен в воде, вскипяченной на углях в поезде. Как же я по нему тоскую, стоит ему опять вспомниться. Однажды запечатленные в памяти картины сохраняются.

Распад Советского Союза положил конец и культуре чая. Его уже не импортируют из Грузии (или даже из дружественной Индии) и не заваривают в заварных чайниках, из которых крепкий чай наливали на дно стакана, а затем из самовара доливали кипятком: вдруг повсюду стало полным-полно одноразовых пакетиков «Липтон», в которых бумагу и ниточку пускали плавать в горячей воде. Боже мой! Но Бог не придет на помощь. Если в России хочешь получить настоящий и заваренный чай, то и его как бы предложат. Но когда присмотришься к заварному чайнику, становится ясно, что используются все те же пакетики «Липтон»; они просто спрятаны внутри чайника.

Обман, хотя и маленький, говорит о перемене, исчезновении одного действительно давнего обычая — культуры чая, имевшей многовековые традиции. Но все развивается, и, возможно, даже культура чая вернется. Ведь традиции нынче опять в большом почете. Нет такого произведения русской классики, в котором бы не ставили самовар и не чаевничали. И это касалось всей России, от самых богатых до самых бедных. В повести Чехова «Мужики» Кирьяк, несчастное, жалкое существо, приходит домой совершенно пьяный, сначала бьет с размаху жену Марью и только потом замечает и приветствует гостей. Прекращает избиение, молится перед иконой, очевидно, чтобы сразу получить прощение за свой грех. Затем Кирьяк открывает «свои пьяные, красные глаза» и словно приходит в себя, когда говорит себе, что видит по-прежнему все тех же приехавших из Москвы своего брата с семьей. У них Кирьяк просит прощения за свое поведение — как бы для проформы.

И что же Кирьяк после этого делает?

«Он опустился на скамью около самовара и стал пить чай, громко хлебая из блюдечка, при общем молчании… Выпил чашек десять, потом склонился на скамью и захрапел».

Порой казалось, что вся нация действовала и двигалась вперед силой одного лишь чая (и буханки) — ну и, конечно, соленого огурца и водки, этой в свое время в лучших своих проявлениях такой мягкой «маленькой воды», что буквально значит это слово по-русски.

Это чаепитие уже из мира минувшего, но все остальное, изображенное Чеховым, к сожалению, все еще до сих пор правда. О художественном вымысле речь не идет. Алкоголь царит. А культуру кофе в России так и не успели насадить. Жалкий кофе из кофейника, который в советские времена варили для туристов, или его потомок — быстрорастворимый кофе сейчас, правда, уже ушли в прошлое. Стоячие бары и столовые превратились в недешевые заведения с подачей латте и капучино, не отличающиеся от остальной Европы. Да и более значительные переживания былых времен сменили цвета и кулисы.

ГУМ на Красной площади, это кишащее сотнями тысяч людей торговое место, стародавний чудо-универмаг, перестал быть прежним живым самим собой и превратился в заполненный модными товарами вялый шопинг-центр, дорогой даже для западного туриста, но не для местного нувориша. Цены заоблачные, они зачастую указываются в долларах, хотя оплачиваются рублями.

«Долой новых русских!» — ловлю я себя на бормотании (уж что пробормотал, то пробормотал). Опять сеются семена революции. Если по коридорам-улицам ГУМа раньше было почти невозможно продвигаться, теперь турист может свободно бродить даже по верхним площадкам, гулким от пустоты. И в маленьких кафе при желании сразу отыщется место. Причина выясняется, когда приносят счет.

Что же турист, прихлебывая кофе и глядя на нижний этаж, увидит, кроме все еще впечатляющей архитектуры здания? Ничего такого, что интересовало бы как прежде. Все модные товары миру уже знакомы, имен хватает — от Гуччи до Версаче. Изменились и продавщицы. Золотозубые матушки и бабушки исчезли, теперь за прилавками тощие старлетки из гламурных журналов демонстрируют свои наращенные ногти. Ах, как скучна трудовая жизнь! Где же принц, который примчится на своем «Хаммере» и увезет принцессу вечером в ночной клуб колбаситься и нюхать кокаин?

«Детский мир», самый известный универмаг для детей, сразу с приходом капитализма заполнился пластмассовым хламом и компьютерными играми; старых русских замечательных деревянных игрушек уже не найти даже с большими деньгами. Но матрешки, деревянные куклы, внутрь которых вложены подобные им мал мала меньше, все-таки еще сохранились в маленьких магазинчиках при гостиницах. Большинство из них, правда, щеголяет уже в облике политических карикатур: несколько Горбачевых, пара Ельциных, словно по старой памяти, — и десятки, и десятки творений, изображающих царя Путина.

Какие же они правдивые! Политика Путина и его супермафии заключается именно в этом: внутри Путина спит и ждет другой Путин поменьше, готовый родиться и вырасти больше прежнего, а внутри него опять новые и новые. Россия снова великая держава из-за своих сибирских нефтегазовых ресурсов и сырья, а в образ великой державы склочная демократия не вписывается — разве что только для виду. Должна быть преемственность, очевидно, она порождается и таким образом. Есть вероятность, что когда время Путина закончится, когда его по закону уже нельзя будет избрать снова, для него создадут наряду с должностью премьер-министра совершенно новый пост: может быть, верховного правителя? В качестве какого-нибудь сатрапа этот дзюдоист, пожалуй, сможет существовать и в будущем.

И что теперь, и что дальше? Не знаю. Если раньше я что-то видел смутно, то теперь не вижу уже ничего, кроме темноты. Не видит и Эдуард, когда я спрашиваю у него об этом. «Ханну, не знаю», — только и говорит он немного уныло. Но когда я спрашиваю снова, Эдуард неожиданно отвечает: «По-моему, Путин — это вариация Сталина. Только пожиже. Вокруг него непонятный народ, люди, которые сидят во власти и цели которых не известны. У нас страна, наполненная рабами. Все реальные лидеры были убиты в сталинское время. Брежневым они вообще были задушены. И поскольку теперь не растет новое свободное поколение, особых перемен не будет. Мы сидим на нефти, кичимся своим оружием перед любыми нациями и стремимся опять к лидирующему положению».

Позднее Эдуард еще дополнит эти размышления в Финляндии, когда мы будем сидеть лицом к лицу в конце января 2008-го: «Помимо того, что есть царь, повсюду, вплоть до каждой деревни, есть царьки, чиновничество, которое держит власть в своих руках. Оно не хочет отказываться от нее и предоставляемых ею возможностей получать мирские блага. Так и юстиция стоит на том же фронте и держит сторону остальных чиновников, толкует закон в их пользу. От привилегий не отказываются, систему менять не хотят. А раз так, она и не изменится».

Хотя Россия опять начинает постепенно входить в предреволюционное состояние, ничего не произойдет, революции не будет. Следы революции коммунистов ужасают, этот режим не будет восстановлен, думаю я. Россия, по-видимому, сама всегда превращает себя в государство, в котором лишь одна ограниченная группа населения получает власть и максимальные блага.

Сейчас живем так, завтра будем по-завтрашнему. Завтрашний день всегда далеко. Вожди и народ со своими чаяниями, по-видимому, никогда на самом деле не встречаются. Если русский, Эдуард в их числе, к чему-то и привык, то к тому, что ничто не является тем, чем кажется. Он тем не менее надеется, мечтает и ждет — а заодно готовится к самому худшему. Этому его научила вековая история. Как об этом написал еще Пушкин в 1834 году в своем стихотворении «Если жизнь тебя обманет…»:

Что в конце концов Эдуарду нравилось в Финляндии? Эдуард никогда не был человеком, который сидит на месте, уставившись в стену. Работа кипит, как говорится, а у Эдуарда кипела всегда. Даже в Финляндии он всегда носил с собой Россию. Эмигрантская доля была бы для него, вероятно, еще труднее, чем для других. Когда Эдуард в свое время помышлял о переезде в Финляндию, я умерял его пыл, хотя речь шла о своего рода экспериментальной игре, мечте, которая созрела в трудных условиях родины. По всему я уже понял, что Эдуард на самом деле не смог бы жить здесь, даже если телом и мог бы.

Тем не менее в своих намерениях он был серьезен, что показывает письмо от марта 1989 года. Эдуард спрашивает прямо: «Ханну, возможно ли купить в Хельсинки квартиру?» И рассказывает затем о возможных публикациях за рубежом, подсчитывает суммы в валюте и говорит, что устроила бы даже скромная квартира. Затем он возвращается к своему вопросу: «Ну, Ханну, как тебе мысль? Реалистичная? Пожалуйста, напиши мне, что ты думаешь. И пиши чаще, хоть пару слов. Без них здесь скучно».

Пришлось написать прямо, что покупка квартиры не реальна. Таких денег у Эдуарда, да и у меня, не найдется.

Русский в роли эмигранта может оказаться в еще более сложном положении, чем многие другие. Он зачастую неистово тоскует по дому и видит минувшее в новом свете. Трудности улетучиваются. А если и вспоминаются, то сакрализуются: родины, оставшейся позади, другим касаться непозволительно. Только он может критиковать ее, другим не разрешается вмешиваться в его туманные иллюзорные картины. Эмигрант привязан к стране, которая существует только в его памяти. А Россия забыла своих эмигрантов; ей не до них. Так что любовь к бывшей отчизне оказывается без взаимности. Это синдром, которому я не нахожу подходящего названия. Синдром русского эмигранта?

Приходит на память, что хотел спросить об этом у Оути Парикки. Я читал ее замечательную книгу, написанную на основании увиденного, пережитого, прочитанного и услышанного, — букварь «Мать-Россия» (Atena, 2007). Парикка комментирует рассказ своей подруги Галины. У той знакомая эмигрировала, но страшно тосковала по дому. В новой стране все шло слишком легко, и она скучала по вечным трудностям. Они тоже превратились в часть более правильной, настоящей жизни.

Не знаю, скучал бы Эдуард именно по своим трудностям. Но по всему остальному — конечно. Может ли писатель вообще жить без своего языка, без той страны, в которой на самом деле только на нем и говорят? Может статься, что Эдуард поэтому приезжал в Финляндию один, только если не находилось спутников. Меня в качестве спутника было недостаточно, я не был «Россией». В поездках его чаще всего сопровождал Толя, а потом уже и жена. Первая, Римма, так и не успела побывать в Финляндии, в те времена хорошо если нам удавалось вытащить через границу Эдуарда. Приезд всей семьи (или хотя бы ее части) означал бы опасность, риск возможной перебежки, думали в Советском Союзе.

Толя, этот «ты кто», или Анатолий Юрьевич Галилов, был долгое время лучшим спутником Эдуарда. Толя не велик ростом, да и вообще на вид не силач, но все решает внутренняя сила, а не внешние параметры человека. Титул Толин официально звучал как литературный секретарь, но он не только хорошо печатал на машинке и решал юридические вопросы. В поездках Толя варил самый лучший чай, Толя умел готовить любимые блюда Эдуарда, Толя знал, как плохое настроение патрона или его беспокойство по поводу будущих переговоров о заключении контракта переложить на лучший курс. Хлопот хватало. Всегда был какой-то повод для забот — так обстоит дело и сейчас, — и всякий раз Толе приходилось, не сходя с места, размышлять над решением бог знает какого спора о патентных или авторских правах.

Дон Эдуард и Санчо Толя.

В Советском Союзе авторского права в западном понимании часто не знали или не признавали; поэтому в новой России все нужно было начинать сначала. Кому принадлежит право собственности на Дядю Федора или Чебурашку — писателю, который создал его из пустоты, или художнику, который нарисовал его образ по инструкциям и заданному воображением представлению?

Вопрос не чисто академический. С годами популярность Эдуарда лишь росла, и как Чебурашка, так и Дядя Федор с компаньонами стали частью Российской империи, собственного мифического мира ее детей. И с экономической точки зрения это тоже была значительная перемена в его жизни. Чебурашка пришел на помощь. Это неизвестное науке существо даже стало талисманом российской команды на чемпионате мира по хоккею на льду 2005 года. У нас тоже есть трикотажная фуфайка с тех игр, на которой красуется Чебу — белый Чебу на красном фоне. На дочери он смотрится забавно. Популярность персонажа не останавливалась на границах государства; сейчас, например, на этого нежного и обаятельно сонного героя обращено внимание японцев. Речь идет не только о популярности, но также и о деньгах, да еще и о довольно больших суммах. А равным образом и о праве писателя на свое творчество. Об авторском праве. О доходе.

Поэтому-то мобильник звонил бы беспрерывно, будь Эдуард здесь. Но именно сейчас он в Москве, а несколько раньше — в Италии, побывал и в Венеции. Финляндия как страна-объект его устремлений уже котируется не так, как прежде.

Разве это удивительно? Сначала он добрался сюда и только потом до других стран. Той же схемы придерживается и вся нация. Ведь для российских владельцев загранпаспортов (которых в Российской Федерации, правда, всего 10 миллионов из почти 132-миллионного народа) уже открыт весь мир. При условии, разумеется, что есть загранпаспорт и найдутся деньги.

Я услышал новость о количестве паспортов по радио, и Толя подтвердил цифру, рассказав, что в сталинское время паспорт выдавался только надежным жителям городов, а теперь его получает в принципе каждый, и паспорт предоставляется на четырнадцать лет.

Количество путешественников, таким образом, видимо, будет бурно расти. Как и доля россиян в туризме Финляндии — несмотря на позицию некоторых «уклонистов». Эти туристы приносят деньги и в тратах ведут себя не как немцы. Может, тогда капиталисту не следовало бы ими особенно пренебрегать? Почему же дело обстоит именно так?

Представляю Эдуарда здесь, в деревне. Представляю лето, такое, как было год назад. Долгий период зноя переломил край грозового фронта, и на улице льет такой дождь, что забытое на веревке и уже высохшее белье промокло насквозь. Так вот, он сидел бы тут и скучал, поскольку на улице нечем заняться. Он звонил бы по своему сотовому туда и сюда, разговаривал и смотрел, что я делаю. А я бы сообразил насчет пошамать, я вскипятил бы чай… Но не сразу.

— Я о тебе еще немного напишу, — сказал бы я, — погоди только. Слушай, как было, ты мне не скажешь…

И затем я уточнил бы какое-нибудь русское выражение, опять спрашивал бы у него о подробностях какого-нибудь события, за которым в память тянутся другое и третье — целый круг воспоминаний и кусок жизни — именно так, как я делаю сейчас с помощью электронной почты почти каждый день.

А потом дождь закончится, и, когда опять выглянет солнце, трава высохнет. Так что пора всерьез браться за дело. За то, которое Эдуард больше всего любит в деревне летом. За какое же?

— Ханну, где ловушка? — спросил бы Эдуард.

А я разыскал бы на антресолях сарая уже покосившуюся старенькую ловушку, посмотрел бы, скреплены ли друг с другом веревка и метка и привязаны ли они к ловушке, хорошенько ли закрывается лючок на ее днище, снес бы ловушку вниз к реке, и мы бы сели в лодку, и я бы греб, а Ээту тем временем спустил бы ловушку в выбранное им место.

Так началась бы, возможно, лучшая часть финской жизни Эдуарда, которую мы оба уже много раз пробовали. Глядя на Ээту, трудно поверить, что он рыбак. Но все кусочки трансформируются и встают на свои места, когда видишь его здесь. Русский — страстный рыболов, когда он занимается рыбалкой, и, по-видимому, даже тогда, когда совсем не занимается.

Когда ловушка опущена в воду, начинается терпеливое ожидание, надежда на то, что приготовления будут вознаграждены. Остается только ждать, нередко целую ночь, хотя Эдуарду не терпится проверить ловушку уже вечером. Но время ожидания все-таки не проходит попусту. Его можно заполнить, ловя рыбу другими способами.

Спиннинг — не самая любимая снасть Эдуарда, хотя и этим удилищем блесна в реку забрасывалась. Иногда вытаскивается щука или крошечный окушок, но лишь иногда. Зато ужение на червя возбуждает у Ээту самые большие страсти. Не имеет значения, какая погода; даже в абсолютную сушь непременно нужно достать червяков. И вот начинается перекапывание земли, сначала на окраинах сада, а в конце аж на прибрежных кручах, чтобы отыскалось хоть что-то червеподобное. А если не отыщется и там, червяков всегда можно сделать из теста. Самое важное все-таки не добыча, а сам процесс.

Удочек с годами накопилось немало. Мы оба покупали их у эксперта с парковки в Хийденвеси — у пирата, как мы называли Раймо, занимающегося торговлей блеснами, земляникой и клюквой. Это потому, что у него над навесом годами развевался черный рыбацкий флаг, похожий, как нам казалось издалека, на флаг с черепом. Клиентские отношения носили прочный характер, потому что удочек мы накупили больше чем достаточно: в тайниках гаража всегда найдется новая неиспользованная удочка, если старые пропадут или запутается леска. Еще нужно ведро для рыбы — добыча опускается туда плавать — и, наконец, бутылка извечного сухого красного и стакан. Вино из горла не пьют.

День удильщика может начинаться.

Во всей этой суете, кажется, нет ничего чудесного, но она (эта суета) — чудо и счастье.

Лучше всего я помню день, когда в долине дул жаркий летний ветер вроде сирокко. Тогда вместе с Леной приехали приемные дочери Эдуарда, десятилетние Света и Ира, и они с отцом отправились на рыбалку. По какой-то причине рыба все клевала и клевала, хотя погода была слишком уж теплая. Эдуард бегал взад-вперед, девочки визжали от радости всякий раз, когда из воды вытаскивалась и попадала в ведро плотвичка, или крошечный окушок, или даже лещ. И глаза Эдуарда сияли, светились, как у кошки в темноте. До зимы было далеко, заботы остались в другом месте, красное вино оставалось таким же сухим, да и добычи хватало. Его радость не омрачалась даже тем, что Эдуард знал: хозяин дома (я) к чистке рыбы относится строго. Рыбак должен сам чистить свою добычу, иначе я не буду готовить из нее еду.

Прошел час, и два, и три, пока ведро не заполнилось доверху. Я принес из дома инструменты для чистки, а из тайников наружного стола вынул доску. И обещал сварить рыбный суп — уху. Лишь бы мастер сам все очистил на улице, у гидранта.

Вообще-то Ээту не создан для кухонных хлопот. Но и в этом деле он превзошел сам себя. Чистить он не любил, но чистил. Очищенная добыча потом гордо была принесена мне, я ее принял и наварил ухи, целую большую кастрюлю, с собственной картошкой, луком, укропом и магазинным перцем и сливками. Рыбу я отделил от бульона, и каждый смог накладывать ее себе на тарелку, если хотел. А потом шумно прихлебывали бульон с черным ржаным хлебом и настоящим соленым сливочным маслом.

— Фкууушна как! — опять повторял Эдуард и был теперь еще серьезнее, чем обычно. Он ел, наслаждался и улыбался. И ел, и улыбался опять. Ведь вся тающая во рту гуща в похлебке была заслугой именно его и никого другого.

Так что радостей жизни хватало. Но и ссора, бывало, между нами иногда вспыхивала, вроде как у пожилых супругов, которые начинают спорить из-за пустяков, просто за отсутствием лучшего времяпрепровождения. Когда я однажды ляпнул что-то поперек, не особо выбирая выражения, лицо Эдуарда дрогнуло. «Легко обидеть писателя», — сказал он надломившимся голосом. И я осознал, насколько это правда. Чувствительность в том, чтобы понимать и писать, означает и чувствительность в восприятии всего остального.

Поэтому наносить обиды я не был расположен; с чего бы? Наши ссоры порождались тем, что мы хорошо друг друга знали. В деревне мы ругались с Эдуардом чаще всего именно из-за рыбы. Ловушка по утрам часто кишела рыбьей мелюзгой — окунями и щучками побольше, но им просто-напросто не находилось применения. Река была действительно рыбная и останется такой, добыча будет ждать и на следующий год, говорил я. Но нижняя губа Ээту начинала дрожать, я переставал командовать, и вся пойманная рыба после фотографирования доставлялась на гору. Только затем мы начинали раздумывать, что же с ней, собственно, делать.

Я признаю, что вел себя порой как мелкая душонка и легко раздражался. Но все-таки признавал это свое качество и старался сдерживаться. Ведь должно же быть какое-то решение, которое удовлетворило бы обоих.

И вот я разработал процедуру, которая устроила обоих упрямцев. Поскольку по горе ходили по ночам в поисках добычи всевозможные хищные звери, я сказал, что Эдуарду стоило бы попробовать предложить им эту рыбу… Так все возвратится в природный круговорот вместо того, чтобы отправиться на свалку. О компосте я не говорил, все многолетние эксперименты с приготовлением компоста ни к чему не приводили: хозяйство было слишком маленькое для этого удовольствия.

К счастью, Эдуард загорелся. Мы вместе разложили рыбу повсюду: на скалах, скрыли в траве и даже под большой елью у дома, и постарались запомнить места. Это тоже была рыбалка, но только теперь другим способом. Этот способ ловли напоминал фотоохоту Шарика и имел большой успех. Лисы, еноты, совы, чайки и кошки находили себе пропитание. Где бы ни клали рыбу, утром она исчезала бесследно; даже плотва с крыши избушки господина Ау. Поскольку рыба таким образом не пропадала даром, мне тоже сразу стало лучше. Так я перестал брюзжать из-за бессмысленной рыбалки, бесполезного улова. Все, по-видимому, годилось природе Ситарлаской долины и ее ночным, даже крылатым скитальцам.

Несколько раз в ловушку попадались большие рыбы с золотистым отливом, вроде леща или плотвы.

— Это линь! — приходил в восторг Эдуард.

Во время войны бабушка готовила именно из таких вкусную похлебку. Рыба пахла тиной, по-моему, и вкус имела такой же, но после того как Эдуард чистил своих линей, я их готовил.

Однажды Эдуард один рыбачил на берегу реки и возился со своим уловом. В ловушке и на этот раз оказались лини. На той стороне поля он увидел Вейкко и его сыновей — Микко и Пекку у лодки. Поскольку он помнил мое мнение о тинных рыбах, то взял лещей и отнес их соседу. Те приняли подарок, и Эдуард был счастлив. Он рассказывал мне об этом с удовольствием, так как полагал, что это обрадует и меня. Ведь я таким образом избавлялся от тягот соучастия в переработке рыбы.

Эдуард был прав. Я обрадовался, но по другой причине. Из-за сердца этого человека. Те, кто считает русских жадными и эгоистичными, а нацию в целом способствующей распространению в первую очередь профессиональной преступности и проституции, могли бы, по сути дела, поучиться у России. Этот народ исстари отличался и способностью с радостью отдавать, и умением делиться. Богатый дает из многого (я, правда, не знаю насчет нуворишей, новых русских, и их обычаев; ни с одним не знаком; самого Эдуарда я к ним не причисляю), но я видел, как многие дают действительно из малого. А иногда отдают из него все.

Даже в самом бедном доме в гостиной располагался большой шкаф, а в шкафу редкие предметы: полученные с годами подарки, фарфор и особо ценные книги, а также коробки конфет и бутылки вина или лучшей водки, или даже иностранные, привезенные из поездки каким-нибудь счастливчиком. К этим бутылкам не прикасались годами, они относились к интерьеру, экспонировались в этом шкафу-алтаре вечно.

Тем не менее, когда Эдуард приводил меня в гости — часто без предупреждения, — даже эти, самые дорогостоящие бутылки из «иконостаса» вынимались и откупоривались, накрывался стол, открывалась даже единственная банка огурцов, и у соседей одалживали то, чего не хватало на столе. А затем присаживались вкусить даров. Деликатесы из шкафа в гостиной сами хозяева раньше не пробовали и не пробовали даже теперь, ибо не это было самое важное. Важнее было, чтобы гостю нравилось.

В каждой стране живут совершенно правильные люди. Всегда существовала и все еще существует и другая Германия, и даже другая Америка (все-таки почти половина населения), и особенно другая Россия (наибольшая часть народа). Но именно в эту последнюю финнам поверить, пожалуй, труднее всего. Языковой барьер высок, а предрассудки глубоки. Особенно если за них хочется держаться.

Отношения России и Финляндии всегда были непростыми, в том числе и по геополитическим причинам. Русских в Финляндии зачастую чуждались как из-за войн, так и — особенно — из-за языка, культуры и менталитета. Но и финны сподобились презрения со стороны русских. Старинные карты показывают, как страна была раньше в северной части почти сплошь населена финскими племенами. Славяне постепенно захватывали земли, финны и родственные финнам народы оставались островками, которые все еще существуют, даже в уменьшенном виде, хотя и исчезают. Слова финнов вошли в русский язык подобно всем остальным языкам, и культура быта финнов была давно известна — с саунами и всем прочим.

Русские относились к финнам снисходительно; отсюда название «чухна». Оно происходит от слова «чудь», которым именовали в свое время родственные финнам народы (чудь белоглазая). Можно было бы ради забавы задаться вопросом, не было ли родственным словом «чудак» или же «чудо» и произошедшее от него «чудотворец»… Каждый пусть выбирает по своему желанию. Первоначально слово «чудь» не было оценочным названием, но с веками оно как бы палатализовалось до чухны, которое в первую очередь представляет собой унизительное прозвище, в том же стиле, что и финское ryssa; для сравнения мне на ум приходит словечко рого — так называют финских парней современные эстонцы.

«Яков Озерецковский в середине XIX века описывал, как характеризуется чухна: «Под сим общим и неопределенным названием разумеются грязные, оборванные, ютящиеся в курных избах полулюди, у коих единственное в жизни дело — пахтать масло»».

Эта цитата взята из произведения В. Кипарского. В его исследовании — неувязка. Я. Озерецковский умер в 1798 г., а путешествие по Онежскому и Ладожскому озерам совершил его сын, академик Николай Озерецковский, который был совершенно иного мнения, почти восхищался финнами. Произведение В. Кипарского «Финляндия в русской литературе» (Оу Suomen kiija, 1945 г.) содержит образцы минувших представлений, бытовавших у русских. Цитата из Озерецковского также взята оттуда. Валентин Кипарский работал в Хельсинкском университете. Сначала, с 1947 года, как профессор русского языка и литературы. В 1963 году он профессор славянской филологии и в конце концов, академик. Кипарский искал, читал и находил во всех веках бесчисленное количество примеров того, что русские о нас думали.

Так что к финнам русский относился с чувством превосходства. Но также нередко русский испытывал по отношению к финнам нежность и любовь; иногда больше, чем мы того заслуживали.

Так, кажется, отчасти дело обстоит и сейчас. Русские относятся к финнам явно более благожелательно и непредубежденно, чем финны к ним.

Упоминания о финнах встречаются еще в старинных грамотах и документах. Финны — народ, которому часто приписывают таинственные колдовские способности, пишет Кипарский. И продолжает: «Природная замкнутость и молчаливость финнов, особенно по отношению к незнакомым, была, разумеется, склонна увеличивать их таинственность в глазах русских. Вера в таинственное могущество финнов, в их знахарские свойства так глубоко укоренилась в народе России, что, не говоря уже о русских романтиках XIX века, даже в произведениях самых последних писателей времен царского режима встречаются финские колдуны».

Кипарский приводит в качестве примера Достоевского, который описывает финку в своем романе «Подросток» (1875). Там фигурирует «злобная и курносая чухонка-кухарка», которая по характеру тянет не меньше чем на некое подобие ведьмы.

Русская писательница Александра Хвостова (1768–1853) писала о Финляндии много. Кипарский восхваляет чувство языка у Хвостовой. «Она культивировала блестящий, совершенно современный русский язык, который еще в прошлом столетии один критик рекомендовал как образец: «Посмотрите-ка, господа, как женщина умела писать пятьдесят лет назад!» В 1796 году Хвостова выпустила в свет небольшое прозаическое произведение «Камин и Ручеек», в котором пишет и о Финляндии. Хвостова сидит у огня и мечтает о всевозможных вещах. Земля Суоми сложена из камней. И финн представляет собой часть этой же земли: «Я вижу печального финна — он идет, понурив голову, насвистывает какую-то грустную, унылую песню; он идет, чтоб отдохнуть в своем бедном доме, на жестком соломенном матраце. Восьмеро детей ждут его у порога низкой избушки; трогательно протягивают они свои слабые ручонки к несчастному отцу… Но финн, уставший от труда и от своих горестей, бросает на землю мокрый невод и, не говоря детям ни слова, лишь вытирает с лица пот и слезы… Затем он делит с детьми скудный хлеб с примесью сосновой коры… и, забыв про нищету, тяжелый труд и горести, ложится спать. Сон — единственное благо, которое природа ему даровала».

Этот отрывок, переведенный на финский, очевидно, самим Кипарским, полон романтической сентиментальности, в которой, однако, содержится много истинного сочувствия. Валерий Брюсов (1873–1924), замечательный поэт, также испытывал по отношению к Финляндии и финнам как понимание, так и почти что любовь. Брюсов редактировал вместе с Горьким антологию финской литературы и опубликовал в 1910 году стихотворение «К финскому народу», которое перевел А. В. Коскимиес. Это было дерзкое, смелое стихотворение, русский поэт поддержал народ, угнетаемый царской политикой: «Упорный, упрямый, угрюмый, / Под соснами взросший народ!»

Народ стоял и стоит твердо, и Брюсов надеется, что народ выдержит; он пишет как финский национально-патриотический поэт. И народ выдерживает именно благодаря своему языку и связанному с ним самосознанию:

Это стихотворение вполне могло бы быть частью, например, патриотического цикла Эйно Лейно.

Особенно пространно Кипарский пишет о стихах служившего в Финляндии унтер-офицером в 1820-х гг. Евгения Баратынского (1800–1844 гг.). Пушкин называл этого своего друга «певцом Финляндии». В его стихах отражаются как суровая природа и леса, так и финские почти мифические гранитные скалы. И наши женщины. Кипарский цитирует строки в переводе Мартти Ларни:

А на меня самого особенное впечатление произвело пушкинское определение финского рыболова: печальный пасынок природы. Эта строка из знаменитой поэмы Александра Пушкина (1799–1837) «Медный всадник», 1833), созданной под впечатлением от бронзового памятника Петру Великому и восхваляющей как самого Петра Великого, так и заложенный им Петербург. Пушкин пишет своим гениальным размером и действительно звучным языком о том, как там, где рыболов прежде забрасывал в воду свой невод, возвышается теперь величественный город.

Неужели мы действительно лишь пасынки природы? Да еще и печальные. Тем не менее в пушкинских строках, говорящих о финне, сквозит и некоторая нежность:

Я вижу город, но вижу и изображенный Пушкиным уже исчезнувший пейзаж: Неву и ее болотистые берега, небольшой тихий пруд, утренний туман, сквозь который прорывается раннее солнце, и серую лодку, медленно скользящую по водной глади с одиноким рыболовом на веслах, плывущим, чтобы проверить улов. Прошлое живет и сейчас, ибо пушкинская картина вновь и вновь повторяется на обширных окраинах Санкт-Петербурга. Да и по эту сторону границы рыболовов хватает.

Я вижу и ощущаю эту картину еще и как символ, говорящий об общности между Эдуардом и мной. Есть дистанция и различие, но при этом есть чувство и понимание. Мы были разными и разными по-прежнему остаемся; но временами мы были и бываем похожими. Что-что, а профессия объединяет. Рыболовы? Да может, в конце концов и это нас обоих сближает… Или же так:

— Мы шаманы, колдуны, волшебники… — как Эдуард, когда мы встречались на первых порах, говорил о нас, писателях, с быстротой, подогретой вином.

Бахвальства хватало. Да и радости было тогда достаточно. Колдунами, причем искусными колдунами, мы действительно бывали на крохотные мимолетные мгновения. Мы делали из пустоты дома, строили их из слов, а иногда нам удавалось поселить в них и читателей. Как же хорошо было, когда и читатели, и писатель в это верили!

А потом всю работу приходилось и по-прежнему приходится начинать с самого начала.

О чем еще мы в первые годы нашего знакомства спорили, кроме рыбы? О том, что настроение у Эдуарда могло измениться за несколько секунд: он хотел в один момент одного, а в другой — другого, и мне просто-напросто было не угнаться. Я не думал тогда, что в его стране действительно нужно было хвататься за момент, carpe diem[3] было центральной темой каждого дня. Живя в Финляндии, я знал, что какая-нибудь подержанная машина будет ждать в магазине и на следующий день, а если ее только что продали, то совершенно такую же соседку — нет. Но Эдуард спешил покупать, принимать решения. Машины были в Советском Союзе в необычайном дефиците, особенно западные. Даже готовые вот-вот развалиться, они были некими символами статуса.

Головной боли из-за машин хватало, и я уже заранее испытывал мучения, предчувствуя, что у Эдуарда опять будет на уме приобретение машины. Может быть, потому, что я ничего не понимал в машинах, я ведь тогда не умел даже водить.

Машины попадались, даже рухлядь, кое-как остававшаяся на ходу, одну такую я однажды случайно приобрел за пару тысяч марок. Для переправки машины прибыл из Петербурга в Финляндию один самый долговременный член тогдашней, да и нынешней команды Эдуарда — Владимир Смирнов. Володя знал автомобили, всевозможные машины, он был бывшим чемпионом мира по ледяному спидвею. Однажды он подвез меня зимой из Петербурга в Хельсинки. Я узнал тогда, что и на грузовой «Тойоте» можно добраться, когда за рулем настоящий профи. А вообще в жизни Володя мягкий и приятный человек. Иногда я зажмуривал глаза, дорога была скользкая, а скорость бешеная. Было видно, как одна несущаяся на такой же скорости машина съехала в кювет, так что взметнулось облако снежной пыли. Мы все-таки держались на дороге. Только в Финляндии Володя ехал как полагалось, полностью соблюдая ограничения скорости.

— Почему? — спросил я.

— Иначе мне запретят въезд в страну, — прозвучал ответ.

— А в России?

— У меня отобрали бы права.

— А тогда, что ты тогда будешь делать? — спросил я, ведь вождение было Володиной профессией. Развел руками, подмигнул. И на этом разговор иссяк.

Я верил, что с этим затруднением он, по-видимому, справится. В том числе и потому, что умеет водить. Тем не менее той поездки в качестве пассажира мне хватило раз и навсегда. Но вернемся к «Фиату», на котором даже он не смог бы ездить слишком быстро. Усилиями Володи машину погрузили на судно, которое отвезло его в Эстонию. А поскольку Эстония была тогда еще частью Советского Союза, окончание операции было провести уже легче. Насколько я помню, машина в конце концов попала в Латвию, к Толиным знакомым, там она и была погребена с обретением страной независимости.

Покупка машин грозила в 1990-х годах стать моей основной работой, когда Эдуард прибыл в Финляндию. Я по-прежнему не был от этого в восторге, потому что время, на мой взгляд, уходило впустую, а у меня тогда еще хватало и другой работы по закупкам. Когда он опять дал мне распоряжения, но вынужден был вернуться в Россию без новой машины, он был недоволен мной и выразил это явно; я тоже вспылил. После отъезда Эдуарда я, обдумав и твердо решив, написал ему письмо, в котором рассказал, что я думаю о таком вот помыкании. Основная мысль, стоящая за длинными предложениями, была проста: «Дорогой мой друг Эдик. Я тебе не наемный работник, к тебе за плату в помощники не подряжался, я твой старый друг. Друг делает то, что хочет и может, и не больше. Этим кому-то придется удовлетвориться. Если такая дружба не устраивает, пусть так. Впредь пойдем разными путями».

Это письмо, которое я нацарапал сознательно, хотя и в приступе утомления, кажется сейчас совершенно излишним. Но чего не сделаешь от усталости. Письмо было отправлено, и дошло, и было прочитано. Толя называл его «ругательное письмо» — и таковым оно, наверное, и было. Я, правда, стремился этим письмом к прояснению наших отношений и к изменению моей собственной роли, но добился для начала лишь длительного молчания. Затем я написал снова и мягче, я не хотел сдаваться, и постепенно мы опять начали разговаривать, сначала при посредничестве почты, затем по телефону и, наконец, лицом к лицу. И дружба сохранилась, как ни странно, и — к счастью. И возможно, из-за этого самого по себе неудачного эпизода она даже стала глубже и чище.

Было бы лучше поговорить один на один, чем писать. Но что поделаешь. Когда писатель хочет уточнить, он пишет. Это одна из теневых сторон профессии, ибо даже плохие слова сохраняются: verba volant, scripta manent (слова улетают, написанное остается — лат.).

Наиболее поучительным было то, что мы оба смогли даже тогда переносить друг друга. Поэтому кажется, что будем переносить друг друга и в будущем. Никаких подобных неудобств, правда, в поле зрения уже нет. А Россия — государство, где товары, не говоря уже о машинах, не в дефиците, их действительно ввозят в страну, что мы видим по бесконечным очередям из фур. Когда Ээту приезжает теперь, он едет в Финляндию не для того, чтобы купить что-то порученное. Мои задачи свелись к минимуму; Эдуард видит даже состояние своего счета по Интернету дома; по карточке он сам получает в банкомате наличные. Нет больше отстаивания очередей в банке, проверок счетов, калькуляций. И это тоже облегчает человеческие отношения. Приезжая в Финляндию, Эдуард всегда обеспечен средствами. А я — его старый друг, хотя акцент и начинает порой уже перемещаться на слово «старый». Но и у этого есть свои стороны. Если мне обязательно нужно уйти или я хочу остаться поделать свои дела, он легко найдет себе занятие.

Но как в начале, в 70-х, так и в 90-х годах проблемы были реальными. Пусть теперь это символизирует ругательное письмо. От Толи я позднее услышал, что я единственный человек, который поговорил с Эдуардом прямо вот таким образом и, оскорбив его, тем не менее сохранил с ним отношения и смог остаться другом.

Возможно, накарябанное письмо все-таки имело более важное значение, чем я думал.

Вспоминается и другой эпизод. Когда я опять распекал Ээту за что-то случившееся в Финляндии или за показавшееся непомерным требование (этот вечный учитель народной школы во мне), он вновь обрел необходимое каждому человеку чувство собственного достоинства, взглянул на меня, выслушал мои слова, понял их и выпалил с выросшей за мгновение силой своего «эго», горячо и быстро: «Ханну, ты сам не подарок…»

Я рассмеялся и все твержу эту фразу до сих пор.

Однажды Эдик приехал сюда на своей машине вместе с Леной. Марку машины я не помню, довольно большая японская, старого типа (Datsun-Nissan Laurel, выясняется, когда я спрашиваю), подержанная, была куплена в Голландии у мужа Элс де Грун, Хенка, когда Эдуарда наконец пустили и в эту страну. Хотя с кручением баранки и были связаны всевозможные заморочки, Эдуард любил водить, когда был в хорошем настроении. Свободная дорога заполнялась тогда полностью одной машиной от обочины до обочины… Но в Финляндии нужно было ездить иначе, не зигзагами. И Ээту пришлось попытаться. К моим советам он прислушивался не часто, хотя в припадках вежливости и утверждал позднее, что они мудрые.

Ээту с Леной приехали в Ситарлу, а на следующее утро мы отправились по старой памяти в Таммисаари, на остров Скольде, встретиться с Иле Питкяненом.

С паромом разобрались нормально и добрались наконец до двора. Еда была замечательная, как всегда, рыба с картошкой и зеленью, все свежее. Зелень добывалась в саду, за которым ухаживал Иле с линейкой в руке, но поэтому-то он и приносил хорошие плоды. А рыбу давало море или местный рыбак. День был приятным, а затем наступил момент отъезда. Попрощались, поблагодарили и сели в машину.

Двигатель завелся, но на этом все закончилось. Ибо когда Ээту попытался дать задний ход, передачу заклинило. Эта коробка передач закончила свой земной путь. Как ни крутил и ни вертел ее инженер — не помогло. Рычаг не шевелился.

Эдуард занервничал. Он подергал за рычаг переключения передач, сделал ряд быстрых движений и сдался.

— Ханну, машина сломалась. Она уже старая. Оставим ее здесь. — Эдуард говорил быстро, на своем сильнейшем московском диалекте. — Купим завтра новую.

Я знал, что даже в Финляндии ничего не делается так быстро; и денег, пожалуй, не было на счете, по крайней мере, на сумму цены машины. И прежде всего следовало попытаться все-таки хоть как-нибудь отремонтировать этот автомобиль, чтобы нам уехать.

Эдуард, однако, потерял к собственной машине всякий интерес: хлам есть хлам. Но я, как это ни странно, не уступил, а спросил, не найдется ли на острове автомеханика, какого-нибудь allti alio (на все руки мастера — шведск.), который смог бы выполнить хоть предварительный техосмотр машины. Иле и правда знал умельца. Он позвонил и сказал, что тот сейчас дома и придет, когда освободится. И вот мы сели на ступеньках, ожидая спасителя, Эдуард мрачный и неразговорчивый, я все-таки лишь отчасти мрачный, хотя тоже неразговорчивый, и только Лена сохраняла спокойствие или видимость такового. Время шло, и прекрасный летний день клонился к вечеру.

Тут подоспел Кай, дюжий финский швед, еще один крепкий мужик прямо из шукшинских рассказов, но этот крепкий мужик был молчаливым и трезвым. Он поздоровался за руку своей лопатообразной ладонью, произнес несколько слов на своем шведском жителя финских шхер, осмотрел машину, выжал сцепление, взялся за рычаг переключения передач и заставил его своей медвежьей силой перейти обратно с заднего хода на нейтрал, откуда тот тут же стал легко находить остальные помогающие двигаться вперед передачи.

Машина заработала. На маневр ушло, возможно, секунд десять. Все это было бы комично, когда бы не было так трагично; а трагизм отражался у Эдуарда на лице: по нему всегда можно было прочитать все. И я не засмеялся, почувствовал лишь большое облегчение, когда ситуация разрешилась таким благоприятным образом. Мы поблагодарили спасителя, а Ээту так обрадовался, что подарил Каю нож-финку. Нож сработан каким-то зэком в тюрьме (русское слово «тюрьма», кстати, заплыло в финский язык, приняв там вид tyrma), и его подарили самому Эдуарду в Петербурге. Это кое-что говорит о чувстве облегчения у Эдуарда.

Я не забуду выражения лица Эдуарда — от полной покорности судьбе и нервозных гримас уже не осталось и следа. Метаморфоза была полная. Единственное, что оставалось неизменным, — торопливость. В путь, в путь. Пааеехали!

Мы тут же попрощались с хозяевами и тронулись, получив от Кая предупреждение, что передачу заднего хода использовать уже нельзя совсем. Рычаг переключения опять заклинит. Так что придется ехать только вперед. Если это помнить, доберешься до границы. И даже пересечешь ее.

В Хельсинки припарковаться будет труднее, чем в деревне, но, возможно, где-нибудь на окраинах найдется достаточно длинное место, куда можно было бы проскользнуть прямо и выбраться оттуда тоже передним ходом. Приняли решение — машину оставим, а потом доедем на такси или доберемся пешком до ночлега. Вечер был довольно теплый, и настроение поднялось. Все получилось. Приехали в Хельсинки, и место для парковки тоже нашлось. Итак, на следующий день я проводил Ээту с Леной до начала скоростной автострады на Лахти, выпрыгнул в конце улицы Хямеэнтие из машины и помахал вслед. Поздно вечером зазвонил телефон: действительно добрались до Петербурга, приехали к Смирнову. Эдуард опять сидел в безопасности среди своих. «Kitos kitos kitos», — повторял Эдуард; счастливый, веселый, уравновешенный, снова ставший самим собой. Все было опять к лучшему в этом лучшем из миров.

Эдуарду нравилась Финляндия, но, как и мне, ему особенно нравилось самое начало поездок: моменты ожидания, что вот-вот доберешься, и прибытия. Нравилось, когда он видел нас, ожидавших на вокзальном перроне. А мы видели, как из купе вываливается невысокий коренастый мужчина с объемистыми, под стать ему, вещами. По-видимому, нравилось ему и то, когда мы по-мужски обнимались, и то, как отправлялись к месту ночлега, обмениваясь первыми новостями. И особенно тот момент, когда он, добравшись до ночлега, начинал вытаскивать гостинцы из чемодана, наблюдая за выражением лица получающего.

Эдуарду всегда доставляло радость видеть собственными глазами, в какое хорошее настроение приходит получатель удачно выбранного подарка. Чего я только я не успел от него получить: пол-России, кажется! Перед большим окном в гостиной подарков хватает: от моржовых клыков до черных турмалинов. Подарок — это символ и воспоминание, когда его дарит человек, подобный Эдуарду. Ведь с гостинцем связаны не корыстные интересы, они не имеют отношения к «азиатскостям» начала знакомства с той и с другой стороны. Подарок дарится теперь от чистого сердца. Какое же красивое это выражение! Чистое сердце у каждого ребенка, но куда оно часто скрывается у взрослого? Под наносными шлаками мира?

Когда люди знакомы друг с другом, пристрелка становится снайперской. Эдуард знает уже, что мне нравится, а что нет. А я, мне думается, знаю, что нравится ему. Прежде чем мы отправимся в Москву, я могу попробовать порыться у букинистов, сходить в «Хагельстам» (поскольку «Нордиски» уже нет) и постараюсь найти какую-нибудь стародавнюю русскую книгу. В Финляндии их все еще хватает — остатки наследия беженцев и эмигрантов как царского времени, так и революции. Я знаю, что такая книга — лучший из подарков. Только новые русские своими покупками уже взвинтили их цены до небес. Прошлое таким способом возвращается, и человек как будто становится интеллигентнее и благороднее, когда на полке находятся старинные книги, где они стоят для любования, а не для чтения. К счастью, старых запасов на моих собственных полках хватит еще на какое-то время.

Раньше приобретать подарки было легче. Как мне, так и Эдуарду. Когда был помоложе, мне нравились минералы и камни — я их отшлифовывал, — и я то и дело получал образы из разных концов Сибири: яшму, розовый кварц, даже образцы таких горных пород, которые я не мог опознать и с помощью справочника. На столе все еще лежит кусок окаменевшей мамонтовой кости. Все эти предметы уже принадлежат к дому, к его уюту; они естественным и само собой разумеющимся образом расположились на своих постоянных местах как часть Эдуарда и нашей общности.

Привозили мне и произведения изобразительного искусства, поскольку знали, что оно близко моему сердцу. Но дарить произведения такого рода всегда трудно, если не невозможно. Толя прямо-таки специализировался на размышлениях, какое искусство мне понравится. Поскольку полученные произведения нужно быть выставить на всеобщее обозрение, предстоял ряд проблем. Русский художественный вкус зачастую близок обычному финну: то есть мы говорим о рыночном искусстве и его галерейных разновидностях. Мне, в конце концов, не оставалось ничего другого, кроме как начать называть эти вещи своим именем. Слово «китч» было не известно, но в русском языке нашелся его эквивалент — слово с тем же значением: «туфта». В ситарлаской кухне я со стороны наблюдал за долгой дискуссией между Толей и Эдуардом о том, является ли только что привезенная и подаренная мне статуя (две изогнувшиеся человеческие фигуры в объятиях друг друга, головы из блестящего металла, а тела из крашеной пластмассы) туфтой или нет… У меня не спрашивали, хотя я сидел за тем же столом. С таким энтузиазмом эти господа сами обсуждали этот важный вопрос.

Они пришли к тому, что я должен считать статую туфтой, и были очень довольны конечным итогом и собственной мудростью, особенно когда по их просьбе я еще это и подтвердил.

Многие из картин в конце концов оказывались в раздевалке сауны или в подобных местах. Одна, которую с особенной любовью подарил Толя, представляла собой пейзаж, сделанный из крошки полудрагоценных камней: сосны, облака, вода… Ее постигла участь оказаться именно на стене в раздевалке (Толя любит сауну в Ситарле и вообще париться), но когда она недавно случайно упала на пол и частично разлетелась на тысячи осколков, я поймал себя на том, что расстроился из-за этого по-настоящему. Я опять понял, что самое важное не предмет как таковой, а намерение дарящего, и когда картина разбилась, казалось, словно разбилась часть Толи. Почти половина верхней части картины сохранилась все-таки в целости, и теперь висит на почетном месте, на нижнем уровне возле банного стола.

«Чем хочешь заняться?» — всегда спрашивал я после приезда Ээту, когда более важные дела были переделаны и предварительно обсуждены. «Увидеть Антти и Эрно», — без колебаний следовал ответ. И это было нетрудно, если только Антти не разъезжал где-нибудь в Европе по следам новой книги или не рыбачил нахлыстом, например.

Но если был на месте, он всегда встречал нас с радостью и угощал как минимум обедом, во время которого остротам не было конца.

— Переведи, Ханну!

И я пытался. Каламбуры надо бы запретить (кроме как по-фински). Но разве хоть один писатель может что-то поделать со своим желанием поиграть с языком!

Иногда мы бывали у Антти, тогда еще в Ханко, и ходили под парусами на его яхте «Хаукка» («Ястреб»), и мне пришлось малость поднапрячься в память о старых временах. «Хаукка» шла, приседая в книксенах, вперед под приятным ветром, эта старая дама с широкой кормой, уже прилично повидавшая мир. Антти занимался парусами и смотрел, куда мы идем. «Видишь там вот ту веху, иди немножко понизу от нее», — слышался совет капитана, и я сообщал, что вижу и проведу «Хаукку» туда. Нередко и проводил.

Светило солнце, хождение под парусами ласкало (и всегда ласкает) своими звуками слух, когда вода полощется о борта и шумит ветер. Мне тогда всякий раз вспоминался умерший уже больше тридцати лет назад мой старший брат Юха, а потом проведенные в Куккиаярви детство и юность, 50-е годы, напряжение нервов и мысли и та парусная лодка, которая пронеслась, как огромная чайка. Она подлетела тогда сбоку, взглянула на нас изучающе и пропала.

Затем мы возвращались на берег и продолжали путешествие. К Антти, или Антоше, Ээту и Толя сильно привязались и смотрели на него, словно снизу вверх. Общего языка не было, но мой язык использовали при этом на всю катушку, иногда до такой степени, что он завязывался в узел.

Эдуарду запомнилось из хождений под парусами особенно вот это: «Я поражался тому, что он мог просто так отправиться на своей яхте в море без разрешения КГБ. И тому, что человек вообще имел возможность владеть такой яхтой. Да и то, что Антти мог плавать по морю один при любых ветрах, было необычно. То, что вокруг не было ни единого человека».

Антти был мобильной личностью, но Эрно гарантированно находился в Финляндии. Я звонил и договаривался о встрече, и вскоре мы уже ехали по направлению к его очередной на тот момент резиденции. Сначала в Хямеэнлинну, а затем, во время нового брака Эрно, — в Тампере и в Херванту (пригород, город-спутник Тампере), а там на улицу Няюттелиянкату, которая была выбрана местожительством из-за близости пересеченных местностей для пробежек и велосипедных прогулок. Если погода была хоть немного сносной, мастер ждал нас на дворе с неизменной сигаретой в зубах. И Паула спокойно стояла рядом с ним.

Могла быть уже холодная осень или же только ранняя весна, но он уже ходил по своей земле босиком. Этот лапландский мужик и в самом деле не боялся холода. Лапландский мужик не боялся ничего! Родившийся в Печенге и лишившийся дома, а потом отца, он знал, что значит настоящий страх и что такое потерять все.

Беседа начиналась так: Эрно говорил, а мы слушали. Я переводил. Житель Лапландии говорит монологами, но иногда они перемежаются паузами. Паула подавала угощения незаметно и деликатно, Эрно становился шумнее: «Русский выпить не дурак!» Следовал суровый взгляд на меня, лишенного этой радости. Попробуй только поотнекиваться, а тем более отказаться! А затем, когда и это дело было улажено и передо мной поставлена минеральная вода или кофе, начинался непрерывный, иногда длящийся до часа и действительно интересный монолог, за которым Эдуарду, Толе и Лене — и мне — приходилось следить со стаканами в руках. Иногда Эрно поднимался и брал из пачки новую сигарету, а затем говорил и говорил. Паузы если и делались, то почти исключительно для того, чтобы затянуться или прикурить новую сигарету от еще тлевшей прежней.

Переводил я, как мог и что мог.

— Я говорю долго, а ты переводишь так быстро, — часто упрекал меня Эрно.

— Русский язык такой, — отвечал я, — в нем важные вещи можно излагать сжато… Из твоей мудрости не теряется ничего.

Эрно подозрительно посматривал на меня, но верил. Поскольку выбора не было.

Однажды Эрношка, как мы начали его называть, сидел дома один — Паула была на работе. Его начала угнетать настоящая печаль — метафизическое глубинное сиротство писателя. Это чувство может испытать или понять, вполне очевидно, только другой коллега. Пробка бутылки была уже откупорена, и тут пришли мы. Эрно произносил свой монолог, который продолжался и развивался, пока я не сообразил, что порой не могу ухватить мысль… Ээту тем не менее слушал Эрно как зачарованный, а я переводил, как только мог.

Наконец Эрно замолчал и погрузился в свои мысли, и тогда Эдуард продолжил разговор со мной. Мы говорили о морали, о том, как она проявляется у разных народов. Слово «мораль» (по-фински moraali) Эрно опознал, он словно пробудился от спячки.

— Один язык, одна мораль, — вдруг сказал он и привел мир в порядок.

И я перевел, изменив порядок слов, потому что по-русски это лучше звучало так: «Одна мораль, один язык».

Это буквально лишило Эдуарда дара речи. Когда мы вышли, он только и мог причитать, обращаясь к жене: «Какой мудрый дядька, какой умный. Порой я не понимаю ничего, и, тем не менее, такое чувство, будто понял все. Одна мораль, один язык. Как верно, как верно…»

Об этом и об Эрно хватило разговоров на весь обратный путь. Но Эрно и сейчас все еще не забыт. Эдуард характеризует его в январе 2008 года даже так: «Эрно был большим и прямым человеком. Он говорил так просто, словно бы о пустяках, но говорил-то о самом важном — о свободе мысли».

Ясное мышление всегда означало применительно к Эрно Паасилинне и ясную манеру письма.

Эдуарду вспоминается другое, что я уже и забыл: «Я помню, что он отказался дать интервью какой-то крупной американской газете. Он сказал: «У меня есть свои взгляды. Но они могут повредить нашей стране». Так что он заковал свою свободу в кандалы ради Финляндии. Провозгласил диктатуру самому себе. Даже в этом он был отважен».

Когда на следующий день я рассказал Эрно по телефону, в каком восторге его гости были от мудрости мастера, Эрно слушал хвалу по своему обыкновению спокойно. Я рассказал, что особенно одна из его фраз вызвала большое восхищение у наших русских.

— Какая? — спросил Эрно.

— Ну, та — «Один язык, одна мораль».

— Я никогда ничего подобного не говорил, — внезапно рассердился Эрно. Я возразил, утверждая, что у меня все-таки есть два свидетеля, которым я фразу перевел.

— Да переводить-то ты можешь что угодно и как угодно, — заколебался Эрно.

Я попросил, однако, чтобы он записал эту фразу для памяти; она хорошо подошла бы для его очередного сборника афоризмов.

Пару дней спустя я получил от Эрно письмо. В нем было несколько сопроводительных строк и купюра в двадцать марок. Это была плата за афоризмы, которые я вписал в его сборник. Рабочий человек, дескать, всегда заслуживает своей зарплаты.

Купюру я принял, что еще оставалось? А немного позднее получил за ту фразу (которую он произнес и забыл) еще одну двадцатку.

Фразы напечатали, ведь это были его фразы. Хотя недоверчивый Эрно немного их переработал.

Эрно, Эрно. Как же ты здесь нужен, по сути дела еще больше, чем раньше.

Однако в конце сентября 2000 года мне пришлось позвонить в Москву и рассказать, что с Эрно мы уж больше не встретимся, что он только что умер. Это повергло Эдуарда в глубокое молчание. Скорбь о смерти Эрно была подлинной и глубокой и там, и здесь. Масштабы людей на мгновение действительно становятся видны.

Почему хорошие люди умирают, а идиоты и болваны продолжают жить по-прежнему, опять задавался я вопросом. То же самое я спрашивал, и все мы спрашивали, когда умер Алпо (писатель Алпо Руут, 1943–2002 гг.).

Ответов не последовало.

Шли годы, путешествовал я и по другим странам, но всегда приезжал в Россию, если только находились деньги или дело. Прилетал ли я самолетом или приезжал поездом, в аэропорту или на вокзале встречали ребята. Толя всегда, Ээту обычно. У него постоянно бывали встречи, переговоры, работа и записи то на телевидении, то на радио; бывали и разъезды. Но несмотря ни на что, мы всегда успевали встретиться. Эдуард знал, что я понимаю его положение, как и он — извивы моей жизни.

Я часто заезжал сначала к Толе — перевести дух, когда вещи были заброшены в гостиницу, где государство опять принуждало жить путешественника 2000-х годов — из-за Чеченской войны. Гостиница выступала форпостом официального контроля и защиты государства; она занималась паспортами и визами и проставляла на них штампы. Правда, это было облегчением и для меня. Потому что если жить у кого-то, возникали проблемы, связанные с регистрацией. Однажды я неделю гостил у Толи на Фрунзенской набережной. Мне полагалось по прибытии явиться в отдел виз и регистрации иностранцев, в знакомый и Эдуарду ОВИР. Там нужно было получить штамп на визу, чтобы я мог выехать обратно. Но приехав на место в крохотный переулок, мы обнаружили, что очередь растянулась как минимум на два квартала. Все стоящие в очереди имели кавказскую внешность. Стоять в ней было бесполезно, ибо очередь даже не шевелилась.

Учреждение находилось недалеко от центра; в удобной близости располагалась и Лубянка, это внушавшее такой страх здание тайной полиции и тюрьма.

Что делать? Ребята разводили руками: мне бы пришлось стоять в очереди неделю неизвестно с каким результатом. Ничего с тобой при возвращении не случится! Но я не был в этом уверен. И позвонил в посольство Финляндии в Москве, где получил неуверенные ответы. Может быть, если виза останется непроштампованной, это не будет иметь значения, а может быть, и будет… Несколько странных дней я провел в атмосфере, которая внезапно показалась гнетущей. Все поводы для радости — посещение дома-музея Чехова на Садовой, или Новодевичий монастырь, или Рублевский монастырь и музей икон — вдруг исчезли от этого чувства озабоченности. Что я буду делать, если не попаду с границы домой, а буду вынужден остаться в стране для допроса?

Страх — странная штука; что-что, а он-то умеет угнетать. Времена старого Советского Союза будто снова слово вернулись, и эта атмосфера с тех пор никуда не улетучивается, хотя временами и кажется, что все уже опять легче. Когда, наконец, я добрался до аэропорта, ко мне не проявили ни малейшего интереса, а вот к обладающим смуглым цветом кожи — да. Облегчение было большим, но это длившееся неделю чувство неуверенности так и не исчезло из памяти.

Официальными местами для проживания туристов были гостиницы. Такой была и по-прежнему остается гостиница «Арбат». Это здание бывшего общежития для партийных боссов кажется старым и обветшалым, но несколько раз оно замечательно послужило мне домом. Уже от размера номеров кружится голова, для одного-двух постояльцев пространства не меньше, чем в хельсинкской трехкомнатной квартире в старом фонде. В придачу к пространству получаешь патину времени: стенания паркета, тихий ропот электроприборов и более страшные и странные звуки из отжившего свое холодильника.

Нынче, правда, головокружение вызывают и номера поменьше, а именно своими ценами. В Москве гостиница может стоить больше, чем в Венеции и Флоренции, вместе взятых. Всегда, по-видимому, можно повышать цены, если только находятся те, кто готов платить, а в Москве они найдутся. Покупателей нефти, газа и природных ресурсов и бизнесменов, сбывающих друг другу всевозможный западный хлам, хватает на каждый номер. Обычным «туристом-дикарем» в Москве сейчас быть трудновато, эта столица стала самой дорогой в мире.

Но когда о гостиничном счете не думаешь, жизнь все-таки кажется неплохой. Машина ожидает, ребята наготове. А затем отправляемся, часто в огромных московских пробках, или — по объездным дорогам. Каждый мудрый автомобилист знает, в какое время какого направления следует избегать.

Несколько связанных именно с Россией вещей, ощущений или зрелищ я, думается, не забуду никогда, и большая часть их тем или иным образом связана с Эдиком.

В преддверии конца тысячелетия я опять поехал встретиться с Ээту. Он жил тогда в Рузе, в 120 километрах от Москвы, хотел быть фермером, как и я. Правда, с другой стороны, у крестьянина Эдуарда что только ни росло, не то, что у меня, который с годами сосредоточился в первую очередь на выращивании картошки, лука и кабачков просто для развлечения. Но в Рузе добавка к питанию действительно была нужна: народу в доме хватало. А кроме людей здесь жили две собаки, порой и три, две кошки, один большой попугай, Стасик, и еще один поменьше, несколько других птиц, аквариумные рыбки и бог знает кто еще; всех их надо было каждый день кормить. А животные не всегда довольствуются овощами.

Лена знала, как вести хозяйство, как нужно ухаживать за садом. И особенно то, для чего нужен сад в хозяйстве большой семьи. В углу погреба пылился любимец хозяина: могучий инкубатор — машина, которая колдовским манером превращала яйца в цыплят. Он был объектом кратковременного интереса Ээту, но после пары попыток цыплятам пришлось отправиться в лучший мир, а инкубатору вздремнуть в углу. Там он притулился, как будто ждал новой жизни в виде экспоната музея, носящего имя Эдуарда Успенского — музея, который когда-нибудь, совершенно очевидно, будет создан.

Толя уже записался в музейные смотрители. Там инкубатор сможет выступать хотя бы как таинственный агрегат для вынашивания идей книг Эдуарда.

Стол был длинным, и сидели за ним долго, часто все, кто только в доме находился. Людей хватало. Когда трапеза закончивалась, животные получали то, что оставалось; Леня выносил во двор в ведре объедки. Большая семья была словно маленькая фабрика, так как казалось, что хозяйство Эдуарда содержало и кормило часть местного населения. В работе нуждались в этом краю почти все.

Еще я помню в Рузе старуху, к которой меня привели. Дело было в йогурте, который женщина готовила; она отвела под баночки и оборудование кухню и половину жилой комнаты. По квартире ходили кошки и собаки, гигиена, похоже, отсутствовала, санитарный инспектор из ЕС, случись ему забрести в эти места, рухнул бы в обморок и был бы унесен, а потом приведен в чувство водкой. Но йогурт был хороший, творог отличный, такого вкуса у промышленных йогуртов, не говоря уже о творогах, никогда не найти. И я не заболел, хотя уминал творог ложками каждое утро. Время чудес не прошло.

Да, чудес. В Рузе чего только не довелось повидать! Однажды в паломничество со мной отправился и Антти Туури, который интересовался Россией и секретными бумагами Жданова. Мы даже смогли покопаться в них в Москве при помощи Толи: его жена Таня, как оказалось, работала тогда в соответствующем архиве. А когда бумаги были просмотрены, последовала неофициальная программа. Мы опять получили распоряжение оставить часть вещей в гостинице и остановиться на некоторое время в Рузе.

После еды мы отправлялись гулять в село Ново-Волково, всегда, если только погода позволяла. Так мы сделали с Антти и теперь. Эдуард с собакой был нашим гидом, и они заодно получали моцион. Случайно мы попали на место, где совершалось освящение старой сельской церкви.

Помню, что было тепло и ясно, повсюду росла длинная русская трава, а с неба распространялся тоже почти нереальный косой изжелта-черный свет, который заливал горстку людей, главным образом женщин разного возраста в платках. Кроме них присутствовали даже несколько мужчин и собак. Церковь была одной из тех, которым было положено приходить в запустение и ветшать после революции и которые силами местных жителей начали опять реставрировать. Так что и крыша больше не протекала, и внутри был убран основной мусор. Купол срыл, он не был новым и казался позолоченным. Поскольку я, выгуливая вместе с Ээту собак, видел в предыдущие годы эту церковь лежащей в развалинах, я не мог поверить своим глазам.

Был торжественный момент. Священник говорил, сосуд со святой водой описывал дуги, горели восковые свечи. Дым из кадила поднимался к небу и распространялся вокруг. Мы стояли там, словно прихожане-первохристиане. Тогда идея христианской веры была чистой, близкой первобытному коммунизму. Какими правильными бывают подлинные идеи сначала, как совершенно человек сам способен их затем испортить. Я не верю в бога — в церковном смысле и особенно на манер православных, которым свойственно грубо и иррационально разделять мужчин и женщин на различные касты.

Эдуард тоже стоял там и смотрел, молчаливый и охваченный благоговейной атмосферой, как и Толя.

Эдуард в принципе не против религии, по его мнению, это «хорошее дело». Он читал мысли молодого Наполеона, и, к удовольствию Эдуарда, тот говорил и так: «Неравноправие есть средство, чтобы способствовать делам. А религия нужна для смягчения враждебности».

Что касается самого Эдуарда, он думает, как и прежде: «Для меня с религией связаны два вопроса: есть ли душа у муравья? Есть ли на небе справедливость?»

Эдуард добавляет: «Пушкинский «Моцарт и Сальери» начинается так: Все говорят, нет правды на земле. Но правды нет и выше…» Я тоже не понимаю жестокости библейского Бога».

«Маленькая трагедия» Пушкина действительно начинается упомянутыми Эдуардом словами. В комнате находится Сальери, который произносит: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет — и выше». И Сальери добавляет: «Для меня так это ясно, как простая гамма». Но об этом величии власти несправедливости, о различных разновидностях гаммы, мы тогда не говорили, просто стояли там. А я также думал о понятии веры. Верить может лишь тот, кто верит. Возможно, во всем этом было, тем не менее, что-то подлинное, если не другое, так по крайней мере напоминание о новом, о том, что в России сейчас происходило. Всегда лучше строить, чем разрушать. Ты можешь верить, лишь бы этой своей верой ты не начинал подавлять другого. В карикатуру на самое себя вера превращается сразу, как только во имя ее и ради продвижения ее идеи совершается насилие и начинают при этом наставлять и угнетать и опять разделять на различные неравноправные касты тех, кто содержит церковь и ее учение: простой народ.

В Рузе мы и впредь всегда ходили смотреть на церковь, а потом еще и навещали доктора Базылева. Это был местный врач, за которым закрепилось ласкательное прозвище «доктор Чехов». Это имя он заслужил своим трудом. Крушение коммунизма вызвало обвал доходов, и врачей в том числе, о выплате зарплаты почти забыли. Когда я спросил его об этом, то услышал еще в начале 2000-х гг., что некое подобие зарплаты он последний раз получал полгода назад. Как же мужчине с семьей существовать? На добровольные пожертвования больных, прозвучал ответ. Базылев был хирургом, он мог оперировать до десяти часов подряд, иногда и больше. Год проработал врачом общей практики на приполярной исследовательской станции, где ему одному приходилось делать буквально все. Слушая его, я думал, что понимаю, какой была хирургия военного времени. Делали то, что могли и на что были способны. С теми материалами, которые были. Новых на замену взять было негде. Еще в конце 1960-х гг. он поддерживал дыхательную деятельность роженицы с помощью качаемой вручную машины в течение трех дней — автоматического электрооборудования просто не было. У этой истории оказался счастливый конец.

Обеденный стол у доктора, несмотря на исчезновение денег, всегда ломился от всевозможных угощений: еды и напитков, которые разделяли и мы, иноземцы. Это были подарки от больных. На дворе у Базылева росла и зелень, и свекла, и картошка, опять-таки самыми большими и аккуратными в мире рядами.

То же зрелище наблюдалось и в других местах. Мы ходили к соседям навестить двух глубоких стариков, отца и сына; другой сын к тому времени уже умер. Отца звали Иван Иванович, Эдуардом и всеми местными он признавался «деревенским авторитетом». Они были вроде как профессиональными самогонщиками. Отец пережил и второго сына; Эдуард проводил его в последний путь только в 2006 году.

Домашнее хозяйство их представляло собой неописуемый холостяцкий беспорядок, но огород был и там словно прямо из учебника по садоводству. Когда пищу добываешь только собственным трудом из земли, удачный урожай жизненно важен. Я вдруг ощутил легкий стыд за каждый уголок моего полудикого игрушечного садика. Я жил в деревне, где всего хватало, и получал за свой труд деньги, если хорошо получалось. И обходился, хотя хорошо получалось и не всегда. Мне не нужно было размышлять о будущей зиме, я за деньги приобретал продукты в магазине, когда холодильник пустел. Повода для сетования у меня не было, когда я в очередной раз сравнивал свои условия с русским бытом.

Какими причудливыми бывают цепочки людей, эти знаменитые цепочки из шестерых, через которые каждый человек опосредованно знаком с кем-то или знает кого-то. Иногда, правда, звеньев цепочки нужно меньше, иногда больше. А часто именно столько. Цепочки можно, пожалуй, образовать и так: 1. Без Чехова я бы не начал изучать русский язык; 2. Без азов русского языка я бы не попал на Московскую книжную ярмарку; 3. Без Московской книжной ярмарки я бы не встретился с мадам Пешеходовой; 4. Без нее я бы не встретился с Эдуардом; 5. Без Эдуарда я бы не встретился с Толей. И, наконец, 6-е звено: без Толи я бы наверняка так и не встретился с доктором Базылевым.

Человек, переместившийся из конца цепочки в ее начало, новый доктор Чехов, все еще жив и продолжает свою работу, как и прежде. Зарплату уже выплачивают, но скудость тем не менее постоянная и реальная. Как хорошо я его помню, этого худого заядлого курильщика, не выпускающего сигарету изо рта, и по-хорошему неприхотливого человека. Он делал то, что было нужно, выполнял свою работу и выполнял сверх норм; профессиональная этика и присяга врача были практической реальностью. И именно поэтому этот мужчина с его семьей стал словно бы частью большого клана Эдуарда.

Племя людей. Возможно, в будущем в его основе будет лежать не столько народ, раса, религия или родство, сколько именно человечность. Несбыточная мечта, в которую хотелось бы верить. И в этом некий Базылев показывает нам пример — в других местах о нем не знают ничего, но в тех краях его по-прежнему уважают все.

Позднее, когда Толя, поскользнувшись на обледенелом дворе, серьезно сломал обе ноги, разумеется, именно Базылев приметал и склеил осколки кости, лечил и пару раз оперировал, и в конце концов действительно поставил Толю опять на ноги, хотя на это ушло много месяцев.

Когда я вижу, как Толя спокойно идет по московской улице, опекая нашу семью, я вспоминаю об этом.

Что еще я помню? То, как мы ходили с Антти Туури у Базылева в баню. Нам были выданы шерстяные шапочки и рукавицы. Зачем? Это финская баня, прозвучал ответ. Мистика. Но когда мы взобрались на полок, я понял. Это было настоящее пекло, прямо чистилище. Судя по термометру — 120 градусов, но это переносишь, потому что воздух совершенно сухой; в этом отличие финской бани, было сказано нам. Без шапочки голова бы сгорела. Без простыни на полке — задница, а без рукавиц — руки… Даже с их помощью в этом огне можно было пробыть лишь минуту-другую, а потом мы уже захотели прохладиться — и вышли. Нам вслед послышался сдержанный смех.

— Финны первыми вышли из собственной бани, — прозвучала впоследствии Толина спокойная оценка с оттенком легкой и вежливой, едва заметной улыбки.

Поражение, но к таковым финну не привыкать. А когда их выдерживаешь, они обращаются в конце концов (возможно) в победы.

О Базылеве ребята говорили не без основания много, всегда о нем вспоминали, когда мы бывали за границей. Однажды вспомнил о Базылеве и я. Как-то я подарил ему свои лишние очки для чтения, совершенно ad hoc (для конкретного случая — лат.), так как он не нашел своих, а хотел посмотреть привезенную мной книгу.

— Как хорошо в них видно, — вздохнул он. — Они лучше, чем мои.

— Пожалуйста, — сказал я сразу. — Хирургу и правда нужны приличные очки.

И Базылев долго не церемонился, а принял очки, ведь я же сказал правду. От Толи я позднее услышал, что у Базылева не осталось даже спецодежды. Я приобрел ее по почтовому заказу: зеленые хирургические мантии и передники, а также чепцы, — и остался, по-видимому, на всю оставшуюся жизнь в списке рассылки данной торгово-посылочной фирмы. Вот и опять в почтовый ящик пришла брошюра, в которой говорится о новых нарядах осени.

От Эдуарда я узнал, как Базылев спасал людей не только в качестве хирурга. Однажды в командировке в Сибири в бревенчатом бараке топили баню, и на 40-градусном морозе она загорелась, а вскоре пылал уже и весь барак. Парившаяся компания забралась голышом в стоящий на дворе огромный лесозаготовительный трактор, в его кабину. Базылев сделал с машиной, что мог, направил силы аккумулятора на зажигание и действительно смог запустить двигатель, а трактор привести в движение на ужасном морозе. Если бы это сразу не удалось, тока аккумулятора на вторую попытку уже не хватило бы. В кабине трактора эти голые мужики пролежали, как сельди в садке, несколько часов, согревая друг друга, пока трактор не приехал в более населенные края. И они чудом спаслись.

Легенда или быль? Быль, как многие столь часто похожие на легенду были. Этот человек был мифом, и миф сидел вот тут передо мной, вполне обыкновенный и живой. За столом у доктора тогда случайно оказался какой-то его старый знакомый. Выяснилось, что человек этот был в том самом бревенчатом бараке.

— Это правда? — спросил я, очевидно несколько скептически. Мужчина слегка улыбнулся и ответил просто и спокойно:

— Да.

Село Ново-Волково Рузского района — там был предел мечтаний Эдуарда, по крайней мере, некоторое время. Дом в деревне на берегу озера… Простор, покой, люди, животные. Особенно для собак это место было будто создано, они могли привольно бегать по обнесенному забором двору. Собаки выбирались и дальше, когда Ээту надоедало сидеть и хотелось деятельности: пошли посмотрим что-нибудь — да что угодно!

И мы отправлялись, чем быстрее, тем лучше. Он по-прежнему был таким — редко мог долго сидеть на месте.

— Из Москвы ты хочешь в Рузу, из Рузы в Москву, — говорил я. — Вот такая твоя жизнь. В разъездах все время!

Таким мудрым я был, обсуждая жизнь другого. Это мы, люди, лучше всего умеем. И Ээту соглашался. Но моцион ему всегда, тем не менее, требовался, и вот мы вскоре опять идем по берегу Рузского искусственного водохранилища — нового озера, которое могло бы быть красивым, особенно благодаря окружающему его вековому лесу, если бы весь хлам времен строительства не оставался все еще на берегу. Количество его и оставленного позднее рыболовами мусора было неописуемое, никто мусор не убирал и, по-видимому, убирать не собирается. Даже в песке на пляже было полно стеклянных осколков. Походи теперь босиком, особенно, если ты ребенок.

Все это было пережитком советского времени, порождением коммунизма и общего владения собственностью, все время говорили мне; коммунизм уничтожил этику и мораль. Я и верил, и не верил. Ибо отходы по-прежнему выбрасывали в природу без зазрения совести, следы туризма убирали реже. Тем не менее прогулка по берегу озера-водохранилища — в обуви — осталась в памяти, и особенно радость Эдуарда от общения с собакой, которая бежала впереди и время от времени возвращалась посмотреть на нас. Эта собака Рона — ласкательно Ронка — однажды спасла брата Ээту Юрия в мороз, когда машина заглохла на захолустной дороге. Они вдвоем, подобно базылевским лесорубам, согревали друг друга до утра, пока случайно не проехал мимо священник с оравой ребятишек.

— Ронка, хорошая собака, — приговаривал Ээту, обращаясь к своему сокровищу как к человеку.

Эдуард брал палку и бросал, и собака бежала за ней и приносила. И снова, и снова. Казалось, что оба никогда от этого не устанут.

В селе Ново-Волково, бок о бок с колхозом, с возвращением капитализма появилось аж пять магазинов вместо прежнего одного. Добрели и туда. Эти магазины мне следовало увидеть в сопровождении гида Эдуарда, потому что это был «прогресс». Но при осмотре маленьких магазинчиков и при взгляде на содержимое их полок можно было заметить, что во всех продавалось почти одно и то же, главным образом различные алкогольные напитки: дорогое иностранное спиртное, отечественная водка подешевле и другие виды пойла местного розлива. Продавалась и легальная самогонка. Но нелегальная была, разумеется, еще дешевле, а ее можно было достать у Ивана Ивановича.

Если на основании ассортимента магазинов и можно было прийти к какому-то заключению, то к тому, что при российском капитализме нового тысячелетия люди пьют и курят особенно много, а едят меньше, по крайней мере, судя по выбору товаров. Было печенье, сласти, сушки и хлеб. Выставлены были и чайные пакетики наряду с быстрорастворимым кофе. Мясо, похоже, тоже имелось в наличии, это был импортный товар и в банках, и в упаковках: консервы и колбаса. Но цена продуктов была такой, что обычный человек мог об этих и подобных деликатесах лишь мечтать.

Когда день в Волково заканчивался, там тоже в мою честь всегда топили баню. Она была построена на дворе, а на крыше бани имелся пропеллер, жужжавший с такой силой, словно он молол электричество. Его звук разносился повсюду. Символ детского писателя, слово получало в нем постоянные крылья? В бане, по крайней мере, была финская душа, поскольку ее температура была мягче, ведь печь-каменку привезли из самой Финляндии. Пар был влажным и мягким, согласно стандартам школы Ситарлаского банного общества. Какое наслаждение после долгого дня стереть там пот и усталость!

Однажды, приехав в Рузу, мы опять пошли в баню. Хорошенько попарившись, мы стояли под банными душами. Внезапно Толя проговорил что-то нечленораздельное, прокряхтел и тут же вяло рухнул на кафельный пол и лежал там словно кукла.

Мы с Эдуардом пришли в ужас. Я все еще слышу, как Эдуард запричитал, словно плакальщица: «Толя, Толя, что я без тебя буду делать. Что я буду делать без твоих рук, Толя, Толя…»

Я наклонился посмотреть. И испугался еще больше, потому что Толя казался совершенно безжизненным. Но когда я дотронулся до его плеча, почувствовалось какое-то вздрагивание, кожа была упругой, пульс прощупывался, и пока мы лихорадочно размышляли, что делать, вызвать «скорую» или позвать Базылева, жизнь возвратилась откуда-то из глухих закоулков. Постепенно Толя смог самостоятельно встать.

— Ничего, — сказал он и покачал головой. — Это не важно.

Вскоре Толя уже опять сидел и парился, не обращая внимания на наши возражения. А затем даже выпил немного водки, в качестве лекарства. Не было такой болезни, от которой в России не помогла бы водка.

Толя был Толей, всегда самим собой. Он действовал и хлопотал, был готов ко всему. Даже в Ситарле он постоянно спрашивал, что ему поделать: побросать наколотые дрова в сарай или что-нибудь другое, — если не мыл в кухне посуду с такой типичной для русского тряпкой для мытья в руке; ибо посуду он мыл именно тряпкой вместо специальной щетки.

Однажды у меня случайно оказался мой сын Лаури, и охваченные желанием поработать компаньоны покрасили переднюю стену дома, выжженную солнцем. Общего языка не было, но понимание, веселое времяпрепровождение и подшучивание над хозяином удивительно объединяло. Эта стена всегда сохраняется в моей памяти как покрашенная ими, хотя поверх уже был нанесен новый слой краски.

Когда наступал вечер, приходила очередь сауны и мытья. Со всеми сопутствующими этому делу обрядами, которыми управлял именно Толя.

Эдик не был особым любителем париться, в жаре он просиживал минимальное время, но долго прохлаждаться после парной ему нравилось. А для Толи сауна была в Ситарле лучшим местом, сауна и он были неразделимы. Когда Толя прибывал с визитом, самое важное было, чтобы нашу крохотную баньку, притулившуюся на краю обрыва скалы, не забывали топить каждый вечер. Он и сам хотел это делать; мне нужно было только сначала точно показать положения вьюшек и то, как добиваться наилучшей тяги в топках каменки и водяного котла.

Рассказ Василия Шукшина «Алеша Бесконвойный» был Толиным вторым и самым важным руководством. В этом рассказе говорилось об Алеше, прозванном так «за редкую в наши дни безответственность, неуправляемость», который был старательным и умелым работником, но тем не менее никогда не работал со всеми по субботам — не участвовал в субботниках. Как его ни понукали, ни убеждали, ни пробовали повлиять — без толку. Он шел без конвоя, шел один, своим путем… От строительства коммунизма он устранялся, ибо у него было более важное дело. Центральным ритуалом в Алешиной жизни было топить всю субботу баню и под конец попариться в ней. «И думы думать» (в рассказе этого выражения нет).

С какой любовью Толя читал короткий шукшинский рассказ перед походом в баню, читал мне вслух, и как точно он его цитировал мне по памяти, и пока топил, и когда между делом заходил в дом попить чаю и выкурить трубку. И как он наслаждался, когда баня была готова, и он мог остаться там один, — мне было достаточно трижды хорошенько попариться. Только через пару часов Толя наконец прибывал в кухню, где его ждала еда и все мы. Мягко ступая, Толя входил, благоухая чистотой, иногда с приклеившимся к щеке березовым листком от веника, хотя он и окатывал себя ведрами ледяной воды из нашего нового артезианского колодца. Теперь ему наконец-то было хорошо, как шукшинскому Алеше. В шкафу стояло темное пиво, Толя любил именно его. И теперь душа была просветленная, и Эдик, который, будучи плохим парильщиком, был вынужден довольствоваться лишь моим обществом, сразу оживлялся, когда Толя, свой человек, наконец опять был рядом.

Медленно вечерело, лето подходило к концу. Наплевать, что жизнь коротка, ведь именно сейчас так длинна. Ибо радостей хватало, а мы был живы и здоровы, все трое!

И тут кому-нибудь приходило на ум процитировать, ради разнообразия, Есенина или Пушкина — вероятнее всего, мне. Ибо и нижеследующие пушкинские строки я все еще могу продекламировать наизусть. Хотя у нас именно в тот момент не было забот, где-то эти заботы поджидали всегда. И поэтому строки подходили, и подходят сейчас, и будут подходить впредь, хотя мы и знаем, что эта описанная Пушкиным дорога не обязательно доведет до места, а с дороги можно в конце концов даже скатиться на обочину. Тем не менее, греет мысль о единстве, о том, что горести можно хотя бы попробовать разделить:

К концу декабря 2007 года жизнь Эдуарда успела продлиться семь десятилетий. В это трудно поверить, когда смотришь на него и слушаешь, но поверить приходится. Эдику было два года, когда его отчизна начала свою первую настоящую наступательную войну, атаковав Финляндию; ведь Гитлер и Сталин договорились о сферах влияния в Европе, о разделе слабых стран. Вам Польша, нам Финляндия.

Военный поход в Финляндию послужил для Сталина ощутимой наукой: поскольку офицерский корпус по большей части был расстрелян при чистках или сгинул в тюрьмах, а политруки не умели руководить многочисленной, но плохо вооруженной армией, войска Советского Союза несли непостижимо тяжелые потери. Однако из жалких действий в Зимнюю войну все-таки извлекли урок: еще остававшиеся в живых офицеры были откомандированы из тюрем обратно в строй, им вернули отобранные звания и знаки различия. Таким образом, Советский Союз оказался хоть немного более подготовленным, когда Германия напала на ничего не подозревающего союзника.

Советский Союз спасли величие страны — в смысле ее величины, огромной площади, и зимы, их тогдашняя суровость. А также действительное желание людей оказать сопротивление агрессору. Потери были огромными, и если какую-то страну и нужно особо благодарить за низвержение фашизма, то Советский Союз. Первым сигналом перелома явилась битва за Сталинград. Немцы напали на город в июле 1942 г., и борьба завершилась в конце концов окружением немецких войск и капитуляцией генерала Паулюса в январе 1943 г. Следующим этапом стала Курская дуга; там атака немцев также обернулась поражением; советские войска вынудили окруженные части противника капитулировать в конце июля 1943 года, незадолго до моего рождения. Каждую из этих двух битв можно считать поворотным пунктом Второй мировой войны, потому что с этого, собственно, начался слом германской военной мощи и отступление армии.

Я хорошо помню это еще и потому, что мне довелось в 1981 году в Армении слушать бесконечные беседы на эту тему между Алпо Руутом и полковником, участвовавшим в Курской битве, — свекром вышедшей замуж за армянина петрозаводской финки Светланы Хагерт. В качестве переводчика, к счастью, выступала Света. На столе был выбор деликатесных консервов из погреба собственного дома в Ереване, лаваш и самогонка, сваренная из ягод растущего во дворе тутового дерева. Самогонку варила сама бабушка — маленькая, сгорбленная, но с живыми глазами старушка. Пробу с этой замечательной самогонки всегда первыми снимали милиционеры: когда ее нелегально гнали, запах сигнализировал, и они тут же прибывали на место. Алпо изучал историю Второй мировой войны и никогда не переставал ею увлекаться. Покатились танки, и фашистов разбили. И все тут. Это был решающий поворот. Начало победы! И Алпо стучал кулаком по столу в ритме своей речи.

Да и с Эдуардом разговор между ними всегда сворачивал на эти битвы — как в Москве, так и в Финляндии. Эдуард слушал и смотрел на Алпо большими глазами и мог только поддакивать и подтверждать: «Да, да, точно». Алпо говорил, а руки резали воздух, и массивное тело дышало силой. Тоже крепкий мужик, хоть и коренной хельсинкец. Тем не менее, в этот мир Алпо словно бы ворвался прямо из какого-то ненаписанного рассказа Шукшина.

Кто был хуже: Сталин или Гитлер? Об этом мы тоже говорили с Эдуардом. Можно ли вообще сравнивать извергов между собой? Сталин убивал людей как хотел и гнал их в свой архипелаг ГУЛАГ, а количество умерших превышало усилия Гитлера многократно, когда депортировались целые нации и приводилась в исполнение насильственная коллективизация. Гитлер позавидовал бы эффективности Сталина, если бы знал реальное количество жертв. Оно исчисляется десятками миллионов.

А Эдуард, который жил уже в сталинское время и много о нем читал, по-прежнему думает так: «Гитлер построил фашизм, Сталин диктатуру. В Германии соблюдались законы, хотя они и были бесчеловечными. А у Сталина были красивые слова о справедливости и равенстве, но в стране господствовало полное беззаконие. Любого могли забрать ночью, днем расстрелять, а потом признать виновным на заседании тройки.

Маршал Жуков, бывало, часто говорил об отступающих офицерах: «Расстрелять и оформить». То есть задним числом написать бумаги, узаконивающие свершившееся.

Расстреливать нужно было сразу, чтобы остальные боялись. Только затем собиралась тройка и выносила приговор, а дату заседания изменяла на более раннюю.

Так поступали и более хилые кагэбэшники».

Фашистское мышление по-прежнему тошнотворно. С такой методично осуществлявшейся идеологией истребления человеческих групп и рас человечество, пожалуй, все-таки еще не сталкивалось. Да и использование закона в достижении идеологических целей я воспринимаю как клиническую жесткость совершения убийств. Но многие, жившие под удушающим гнетом коммунизма народы (эстонцы, и чехи, и поляки, и венгры, например, — помимо самих русских), могут на основании своего опыта сказать, что восточный фашизм значил для них совершенно то же, что и западный. И даже хуже. Эдуард успел увидеть войну, но особенно послевоенное сталинское время. Отец Народов («Отец Солнечный») умер 5 марта 1953 года.

Последовали хрущевские времена, мимолетная оттепель, а затем неудача этого сумасбродного кукурузовода и любителя постучать ботинком по трибуне — неудача с ее экологическими катастрофами. И эти катастрофы были не единственными. Легче разрушать, чем строить, понижать, чем поднимать, деградировать, чем продвигаться вперед. Особенно в том, что касается природы и причиняемого ей ущерба. И что касается самого человека.

Первые годы юности и писательской карьеры Эдуарда пришлись уже на застойное правление третьего лжецаря — Брежнева. Настоящих царей после Екатерины Великой, Петра Великого и, возможно, еще Александра II найти было трудно. Одним из хороших правителей раннего времени был, однако, тоже «лжегосударь» — Лжедмитрий, которого в Советском Союзе не любили и жизнью которого Эдуард — в том числе и поэтому — интересовался.

Эдуард не скрывал своих политических чувств, когда мы беседовали с глазу на глаз. Но в ноябре 1982 года Эдуард писал мне как ни в чем не бывало: «К нам тут пришла большая печаль — умер Брежнев. Сегодня объявили. Никто не знает, что будет».

В смерти Брежнева, разумеется, не было ничего печального. Все знали его умственное состояние. Эдуард сам незадолго до того рассказывал мне анекдот о том, как Брежнев открывал московскую Олимпиаду в 1980 году. Ему нужно было прочитать речь, которая была написана для него крупными буквами. И Брежнев поднял взгляд и начал медленно читать по складам увиденное:

— О — О — О, — сделал паузу и добавил: — О — О.

Брежнев читал олимпийские кольца.

В сущности, чудо, что Эдуард смог прорваться сквозь такую затхлую атмосферу; это чудо я старался понять, осветить и объяснить. Одного таланта недостаточно для объяснения, нужно упорство и неколебимая вера в свои способности. Неунывающий характер. Возможно, и чуть-чуть безумства. Вообще-то эти качества ничего не гарантируют, но иногда людям может и повезти.

Зато не было чудом то, что на его пути образовала пробку группа бюрократов, которые сами пописывали и любили собственную бездарность больше одаренности других. В каждой стране в каком-то масштабе так бывает. Но лишь тоталитарное государство способно при желании полностью изолировать и даже уничтожить талант. Эдуард спасся, хотя и не мог публиковать свои книги долгое, долгое время. Собственное «я» или душу он даже в самые трудные моменты не терял.

Единственная заслуга Горбачева, пожалуй, в том, что когда он пришел к власти и начал в 1987 году свою политику гласности и перестройки, он ослабил империю так, что она уже не оправилась. Это было в тот год, когда я уже оставил поденную работу и перешел в вольные писатели. Поэтому я помню вот что: человек постигает историю недавнего прошлого чаще всего через самого себя, когда есть опорная точка, есть с чем сравнивать. Я помню, как однажды опять приехал к Эдуарду и как вместо обмена новостями меня усадили перед телевизором, где выступал Горбачев. Речи длились часами, и тем не менее, за ними следили, их слушали и обсуждали. «Жутко интересно», — только и сказал Эдуард и смотрел, и смотрел. Мне надоело, и я сказал, что этот человек говорит, как сибирский наивный учитель деревенской школы. Он проповедует и уверяет, но не обладает уверенностью, не говоря уже о реальном видении, взгляде на вещи. Ничего особенного из этого не получится, сказал я. Эдуард поддакивал и продолжал смотреть; он следил за речью, как за захватывающей пьесой. Только теперь я понимаю, что значило для Эдуарда и всего клана горбачевское «новое мышление»: первое дуновение ветра свободы, которым я и сам недавно начал наслаждаться. Что самое удивительное: Горбачев выступал чаще всего свободно, без бумажки!

Прошло всего полгода, и окраинные государства Советского Союза, в том числе Эстония, стали независимыми. Это произошло, как ни странно, мирным путем. Советский Союз, тем не менее, в каком-то смысле еще существовал, и в 1990 году Горбачев был избран его президентом. Годом позднее консервативное крыло захотело положить конец распаду государства и во главе с Янаевым захватило власть. А случилось это в день моего рождения 18 августа. Жалкая попытка, к счастью, закончилась быстро.

В первое время Эдуард поддерживал Ельцина многочисленными телеграммами, а когда Ельцина начали гнать из коммунистической партии, он даже написал ему подбадривающее письмо, о котором Ельцин упоминал в своих мемуарах: его поддерживала интеллигенция, в частности писатель Успенский… Уже такое, для Эдуарда совершенно исключительное, встревание в политику показывает, насколько важной он воспринимал новую ситуацию.

Политика значила для Эдуарда нечто очевидно личное, поскольку он оказался одним из многих под игом коммунизма, в числе считавшихся неугодными. С другой стороны, он постоянно противился властям предержащим.

Писатель Успенский поднаторел в написании писем высшему руководству, столько раз он уже направлял свои обращения в различные инстанции, в Союз писателей и в КГБ, — ведь эти права предоставлялись гражданину конституцией. Зато ответы он получал лишь иногда, хотя в конституции говорилось, что ответ должен даваться каждому в течение двух недель.

Вспоминая об этом, я расспрашиваю Эдуарда. Он по-прежнему очень хорошо помнит конституцию СССР — и пишет мне в конце сентября 2007 г.: «Обычно на письмо полагалось ответить в двухнедельный срок. Бывали исключения, если вопрос требовал больших дополнительных разъяснений.

Осуществление этих статей закона на практике, вообще говоря, не соблюдалось. Но существовала такая организация, как Народный контроль. Она не была под партийным надзором. И в ее задачу входило смотреть, чтобы конституция соблюдалась. И если партийный босс не отвечал мне в положенный срок, я писал в Народный контроль: «Вышло так и так, я написал в горком товарищу Будко и спросил о причине, почему мне запрещают выезд за границу. Прошло три недели, а он все еще молчит. Напомните ему, что хотя он большой начальник, у него тоже есть обязанность соблюдать советские законы».

Народный контроль действительно связался с Будко, и тот в конце концов что-то ответил».

Букву закона таким образом соблюли, но делам Эдуарда это, разумеется, не способствовало. Письма он тем не менее писал, он верил в силу слова.

Стремлениям Эдуарда посодействовал Горбачев, хотя и непреднамеренно и того не желая. Он пытался еще некоторое время удерживать Советский Союз, оставаясь его президентом, но тщетно. Россия не слушалась, под руководством Ельцина одно министерство СССР за другим становились министерствами Российской Федерации. Сумбурный период длился недолго, пока в декабре 1991 г. Советский Союз официально не прекратил свое существование. А Горбачев превратился в простого гражданина среди других подобных.

Кажется, что Советский Союз распался и в результате вот этих двух битв за власть.

Народ России наконец обрел свободу, а с ней и право выезжать за границу. Но едва оправившись от коммунизма, народ получил на свою голову вульгарный капитализм и, в придачу к нему, взрывообразную инфляцию. Народ страдал опять, российский народ всегда страдал от действий своих руководителей. Как страдает до сих пор. Ельцин начал первую чеченскую войну; а эту вторую даже Путин своими силовыми приказами не смог довести до конца. Ельцинские проблемы с пьянством и его безалаберность становились все более очевидными; «сарафанное радио» было в курсе всего. В конечном счете, Ельцин был всего лишь марионеткой, руками и ногами которого шевелили другие, дергая за ниточки — тонкие и казавшиеся им самим незаметными.

В 1993 году началась приватизация собственности, и она тоже замечательно удалась с точки зрения партийной верхушки: выданные народу ваучеры в итоге оказались в руках у спекулянтов (зачастую именно бывших коммунистических боссов). Они быстро стали непостижимо богатыми и сильными мира сего — олигархами; особенно те, кто захватил контроль над природными ресурсами, прежде всего газом и нефтью.

Народ получал за проданные им ваучеры бутылку-другую водки, выпивал ее, и сразу же следовало похмелье. От него до сих пор еще не оправились.

Моя переписка с Эдуардом в 1990-е гг. все время была оживленной. Переворот советского мира, его распад и исчезновение его осколков словно без следа дало частным людям простор для передвижения и свободу, о которой можно было только мечтать. Для Эдуарда, упорного предпринимателя до сих пор, эти общественные перемены означали возможность опять публиковать книги. Он вдруг оказался в ситуации, в которой самые причудливые издательства (новые появлялись как грибы после дождя) обращались к нему, желая получить от него права на публикацию текстов. Пиши для нас, пиши что угодно и о чем угодно и получишь пачку денег! А когда Эдуард колебался, цена тут же повышалась: нет, мы дадим две пачки, и сразу, да еще и чистым налом!

Вначале это, должно быть, казалось сказкой, которую даже он сам никогда всерьез не стал бы писать.

Все и на самом деле обстояло иначе. В своем забавном и при этом немного грустном (Эдуард верен себе) письме в начале января 1996 года он рассказывает о новом этапе в своей жизни. Он начинает со своих приключений в Санкт-Петербурге, со встречи с Мартти. А затем описывает концерт, в котором выступал перед полным залом (зал вмещал две с половиной тысячи человек).

Эдуард вел радиопередачу под названием «В нашу гавань заходили корабли»; к тому моменту она делалась уже года три. Название было строчкой из песни, которую пели в пионерских лагерях и студенческих отрядах в юности Эдуарда. Когда мы имели в виду эту передачу, то говорили просто «Гавань».

«Гавань» процветала. Она получала от слушателей все новые, унаследованные от царского времени и забытые, то есть запрещенные коммунистической властью как слишком буржуазные песни, прежде любимые народом. Опять выкапывались откуда-то ноты, их изучали и песни исполнялись. Вскоре на передачу стали приходить разные знаменитости, которые интерпретировали любимые мелодии в своем стиле. Народу передача понравилась так, что ее перенесли на телевидение, где под свет софитов приходил петь даже Горбачев. Так эти двое познакомились.

Когда осенью 2007 года об Эдуарде делали программу к 70-летию для телевидения, интервьюировали и Горбачева. Тот сказал, что завидует Эдуарду, который как писатель мог говорить свободно, самовыражаться честно, а он как политик этого делать не мог.

Меня тоже просили исполнить в «Гавани» «Уральскую рябину» по-русски, мой единственный коронный номер, но я был еще в своем уме и отказался. В конце концов, передача стала такой популярной даже по официальному рейтингу, что в путинское время ей пришлось сначала искать все более никудышные (свободные) телеканалы, а затем уже не приходилось искать и их. Свободные каналы как-то просто исчезли. Это потому, что в промежутках между песнями исполнители говорили и об обществе, и иногда высказывались от всего сердца.

Последовало молчание… И передаче пришлось опять вернуться к началу, на радио. Но впереди ждет новое, вновь такое блестящее будущее: «Гавань» получила новый плацдарм на телевидении. Возможно, в следующий раз туда придет спеть сам Путин или новый президент страны. Только так, наверное, можно будет напророчить передаче более долгий век.

Все мировые СМИ сольются наконец и станут производить и подобный развлекательный контент. Они превратятся в место торговли, созданное для политиков и других заинтересованных (суперсостоятельных) людей: в рынок сплошной ахинеи, как эксплуатирующей публичную известность, так и способствующей ей.

Идея передачи Эдуарда все-таки изначально была совсем другой, и как минимум искренней. Народ мог петь опять те песни, которые ему в свое время запретили. Передача имела большее значение, чем это казалось вначале. Прошлое и истина не могут искажаться до бесконечности, хотя историю можно извращать посредством распоряжений как угодно, но лишь до тех пор, пока отдающие распоряжения тираны находятся у власти. Истина существует всегда, она сохраняется в глубинной памяти нации, как мамонт в вечной мерзлоте.

Передача значила для Эдуарда и работу, и радость от работы. Ибо труд без радости — это лишь каторжное мучение. Теперь, с новым временем, можно было получать от труда удовольствие совсем иным образом, чем прежде.

О своей литературной карьере и ее новых этапах Эдуард писал на протяжении всех 1990-х гг. действительно с энтузиазмом, и я понимаю этот энтузиазм. Двери были наконец-то открыты, правильнее сказать, они были распахнуты настежь, и все произведения Эдуарда печатались. Старых книг хватало, но издатели просили еще охотнее новое, как издателям всегда свойственно. Самое неудобное было то, что Эдуард со всей силой даже не приступал к созданию детских книг. Вместо этого он хотел разгадать загадку Лжедмитрия; он исследовал один из самых больших мифов российской истории, подобно сотням других, и писал об этом документальный роман. Вопрос звучал так: был ли стремившийся в цари, сначала проигравший эту свою битву, а затем все-таки на два года (1605–1606) попавший в цари и убитый Лжедмитрий ставленником поляков и поддерживаемым ими изменником, или же по своему происхождению все-таки подлинным и настоящим князем?

Эдуард всегда интересовался историей, что подтверждает его библиотека, но для взрослых он до этого писать не думал.

О Лжедмитрии спорят столетиями — и ни к какому единодушному решению, похоже, не придут. Книга Эдуарда называлась «Лжедмитрий Второй, настоящий». Их было, согласно интерпретации Успенского, целых три, из которых только средний — настоящий. Новым было количество Дмитриев, по мнению Эдуарда, только третьего Дмитрия, или еще одного к прежней парочке, не хватало, чтобы объяснить непоследовательность и нелогичность рассказов.

Эдуард интересовался Лжедмитрием еще в школе. Его удивляло, что в учебниках его всегда ругали, особенно за то, что он привел в страну поляков. А церковь упрекала его за то, что Дмитрий в качестве царя сделал себя святым, хотя был всего лишь обычным юношей. Даже Романовы его не любили, поскольку считали, что их лишили тогда престола.

Эдуард констатирует: «Все упреки были безосновательны. Но когда начал искать факты, выяснилось, что речь шла о необычайно образованном человеке. Он любил драгоценности и изысканные вина, но в то же время мог не стесняясь спать на земле, подложив под голову седло. Он хотел сделать всю Россию университетом. Он реформировал армию. Он хотел пойти войной на крымских татар. Он разрешил русским купцам ездить за границу, до него это было запрещено. Кажется, что он хотел и смягчить крепостное право. После смерти владельца крестьяне получали бы вольную.

Он начал, по сути, делать то же, что затем совершил Петр Великий двести лет спустя. Конечно, такого человека нужно было убрать с дороги. В России это закон. То же сделали, в известном смысле, и со Столбуном, поскольку он на полвека опередил свое время.

Я собирал материал для книги много-много лет. Потому что меня возмущало это несправедливое отношение к нему.

Один издатель услышал о моих намерениях, дал мне аванс 4000 долларов и сказал: пиши. Я думал закончить книгу за несколько месяцев. А писал ее четыре года в той Рузской подводной лодке, которую вы с Антти видели».

Под подводной лодкой Эдуард подразумевает рабочий кабинет, находившийся в темном подвальном этаже дома в Ново-Волково.

Уже сама тема книги была и остается интересной, не в последнюю очередь с позиций понимания современной политики. В России всегда плели интриги, способствовали ходу дел, модифицируя и инсценируя фасады событий, искали виновных, распространяли ложь, а честность людей ставили под вопрос с помощью намеков. Лжецари оттесняют настоящих; у добра нет шансов. Поэтому во имя собственной выгоды совершали поступки, которые фантастичнее самой фантазии: неудобные люди пропадали, и за убийствами стоял тайный заговор, следы которого вели, в конечном счете, слишком высоко, чтобы их можно было хорошенько исследовать.

Пожалуй, все кажется знакомым.

Сравнение с нынешним временем могло бы быть просто данью моде, но обычай прошлого решать проблемы всерьез коснулся и Эдуарда, и Толи. Их хороший друг, журналист «Новой газеты» и депутат Думы Юрий Щекочихин осмелился раскопать связи чеченской войны, Кремля и КГБ, то есть нынешней тайной полиции, ФСБ. В частности, экономические операции КГБ, которыми управляли через компанию «Три кита». В результате Щекочихин неожиданно умер в июне 2003 г. Очевидно, что его хладнокровно убили. Эдуард пишет (20.09.2007): «Его отравили чем-то вроде полония. Но правительство до сих пор еще не дало разрешения взять у трупа образцы тканей и выяснить причину смерти.

Щекочихин говорил мне незадолго до смерти, что занимающий видное положение в Российской Федерации Бирюков — первый заместитель Генерального прокурора — получил взятку в два миллиона долларов, чтобы не раскапывал экономический клубок «Трех китов». Я написал об этом в книге, которая была опубликована после смерти Юрия в «Новой газете» еще существующими друзьями. Бирюков просто не появился.

«Три кита» были тесно связаны с КГБ (ФСБ). В деле был замешан и сын министра ФСБ Патрушева. Все. Э.У»

Даже если расследование когда-нибудь и начнут, виновного или виновных едва ли установят.

Лжедмитрии есть в каждой стране и каждом государстве, но особенно много их было в России: и настоящих, которые были убиты как неудобные, и выдающих себя за таковых, которые сомнительными средствами стремились во власть, а часто и попадали в нее. Произведение Успенского наконец было готово. Издателем выступил «Росмэн», год издания 1990, тираж 30 000. Тираж этот был по сравнению с прежними временами ничтожным, но на тот момент все-таки приличным. Ожидания от продажи у издателя, таким образом, были.

Книга получилась, однако, не совсем такой, какую ожидали от Эдуарда, новый детский роман юмориста получил бы у читателей более восторженный и денежный прием. Писатель — он еще и заложник своего жанра и своей роли, если преуспел в какой-нибудь особой области. А так книгу обошли вниманием и сочли пустой, ведь она была написана не историком; только историк со специальным образованием может быть исследователем. Введение третьего Дмитрия в качестве ключа к разгадке не понравилось. По своему жанру книга также не подпадала ни под один из известных, это был не роман, не научное исследование.

Я же считал и продолжаю считать эту книгу, тем не менее, важной; важным считаю и то, что Эдуард наконец завершил свой самый продолжительный, самый неудобный и, возможно, самый интересный труд. Может статься, я был единственным увлеченным читателем книги. Но я прочел в ней новое время, которое отражалось в зеркале времен минувших.

Туа tekij aansa neuvoo — «Работа сама поможет тому, кто ее делает», гласит финская пословица. Эдуарду тоже довелось это испытать. О своих чувствах в ходе «раскопок» он исповедовался и в письме (7.1.1997):

«Мое положение здесь теперь действительно хорошее. Каждую строчку, которую я пишу, прямо вырывают из рук и хорошо за нее платят. А я, как дурак, продолжаю работать над «Лжедмитрием». Прочитываю пять книг и пишу пять предложений. Точно так же, как делал ты с «Мастером» (Mestari (1995) — роман об Эйно Лейно). И все время боюсь, что пишу анахронизмы. Что тогда пили, что ели, какую одежду в то время носили? Были тогда уже клопы? Да. А тараканы? Нет. Стреляли уже из мушкетов? Да. Отказались ли от употребления лука в качестве еды? Нет. И т. д.

Я так устал от работы и дел в Москве, что опять начал баловаться крепкими напитками. Все больше и больше.

С Толей мы решили, что будем делать, как ты, не будем пить много лет. Прошло шесть дней.

Дети то болеют, то здоровы.

Вокруг зима. Снег выпадает килограммами.

Приезжай. Привет Антти. Если увидишь Мартти Ларву, передавай и ему огромный привет. Он очень веселый. [Приписка шариковой ручкой] Поклон Эрно!!!!!!!!!!!!

Толя сейчас здесь у меня и тоже пишет тебе что-то.

Твой Э. Успенский».

Таким Эдуард был и таким остается. Даже теплые чувства могли изливаться, хотя и сдержанно, словно завуалированно; восклицательные знаки, добавленные после «Эрно», выражают чувства яснее сотни красивых фраз. «Ах, этот такой мудрый дядя Эрношка! Приятно было бы опять с ним встретиться. Скучаю!»

Я тоже.

С Толей я сдружился крепче прежнего. Он писал мне даже чаще Эдуарда, исполняя свои обязанности литературного секретаря, — то есть по просьбе Эдуарда. Но еще и по собственному желанию. Толин брак с юной Таней закончился в 1994 году, и сын Юрий, тогда семилетний, похожий на отца — маленький, худенький и большеглазый трогательный мальчик, — остался на воспитании у Толи. Когда в 2007 смотришь на Юрия, серьезного 20-летнего парня, четвертый год изучающего в институте торговое право по следам отца и стремящегося в новой жизни вперед, не веришь своим глазам. Мальчишка вытянулся, помешан на компьютерах, а еще увлекается рыцарскими ролевыми играми и мастерит доспехи в своей комнате на Фрунзенской. И отчаянно и счастливо влюблен. Как это возможно? Маленький Юрий? Но приходится поверить. Из маленьких и хороших вырастают чаще всего большие и, надо надеяться, по-прежнему хорошие — именно в этом единственная надежда мира.

Так что, кроме меня, за Эдуардом присматривал и Толя. Это было нужно, по крайней мере на наш взгляд, ведь нам был даже слишком хорошо известен темперамент нашего вождя. Мы поклонялись нашему вождю, но иногда и беспокоились за него. У Эдуарда нет недостатков, разумеется, а у кого из нас они есть? Правда, терпение не относилось к числу его главных добродетелей, что, возможно, бывало заметно. Ведь об этом, наверное, уже говорили на русский лад, то есть намеками.

Терпение Эдуарда или его отсутствие действительно долгое время было одной из основных тем наших ранних разговоров, особенно когда происходило что-то неожиданное. Эдуард всегда обещал улучшить свои манеры, совершенный поступок (все равно какой) тяготил даже его самого. Но недолго. В раскаянии он тоже отличался быстротой.

В моем доме он увидел на полке книгу с фотографиями приполярных областей и тамошних жителей. На одной фотографии эскимос неподвижно сидел у края полыньи, поджидая тюленя, и текст под фотографией гласил, что он может сидеть так неподвижно часами, как образец терпения. Эдуард пришел в восторг и запомнил книгу, бывая в Финляндии, всякий раз брал ее с полки и показывал на снимок: «Вот это я или скоро таким буду: тихий эскимосский охотник…»

То-то и оно! «Тихий эскимосский охотник» сразу стал крылатой шуткой, это определение применяется и по сей день.

Но… Если бы Эдуард был в молодости эскимосским охотником, едва ли у нас нашлись бы эти общие воспоминания. Ибо тогда едва ли на свет появились Гена с Чебурашкой, Дядя Федор и десятки других персонажей, сказки, в которых было так много правды о мире — в том числе мире взрослых. Нет, Эдуард все сидел бы на месте у своей полыньи и писал новейшую версию своей первой книжки, добиваясь совершенства, как делал Жозеф Гран в «Чуме» Камю. Правда, бывало, что он начинал отшлифовывать первую фразу в своем шедевре, но на этом и останавливался. Eteenpain elavan mieli — душа живого устремлена вперед, всегда повторяла моя мать. И хотя я эту пословицу приводил уже в десятке книг, пусть она теперь будет и здесь, последний-распоследний раз. Просто в честь Эдуарда Николаевича Успенского. Однажды он мимоходом увидел мою больную, впавшую в старческое слабоумие мать и был растроган. Он осознавал ее беспомощность и вдруг снова ощутил себя маленьким мальчиком, тоскующим по любящей матери.

Толя же был и остается человеком другого склада — в том, что касается спокойствия. Толя курил трубку. Это тоже символизировало спокойствие. Сейчас и это увлечение почти сошло на нет: возраст и состояние здоровья меняют человека. Что с нами еще произойдет? Ох, Эдик, ой, Толя. Дня не проходит, чтобы я не вспоминал теперь вас обоих. Меня объединяет с Эдуардом в особенности душевное спокойствие, а с Толей и многие другие свойства характера. А также одна более практическая черта, которая все еще так заботит финляндские органы здравоохранения: потребление соли. В каком бы фешенебельном ресторане мы ни были, Толя, как и Эдик, просил соли и посыпал ею еду, прежде чем приступать к ней. Я, к сожалению, все еще — и не без основания часто — поступаю так же.

Я помню, как однажды мы сидели в знакомом «Риволи» — длинный стол в честь новой книжки Эдуарда про Дядю Федора, — и там в центре сидел, разумеется, Эдик в своей стихии. На него было обращено внимание и любопытство людей. Но заметили и Толю, который оказался напротив меня. А это произошло из-за того, что перед Толей только что поставили еду, и он тут же начал щедро солить свою рыбу. Напротив, рядом с ним, сидела доброжелательная финка, о которой на манер Мартти Нарвы нужно сказать: «Имена я забываю всегда, зато лиц никогда не помню». Женщина попросила меня перевести и сказать Толе, что такое непомерное потребление соли вредно для здоровья. Толя выслушал, взглянул на меня и сказал медленно, своим слегка хрипловатым голосом, пряча улыбку за толстыми очками в роговой оправе:

— Мы соли не боимся…

Да черт с ней, с солью, других забот хватает. Ибо чудо, что Толя вообще жив. И это связано не с его застольными привычками, а с его лояльностью. Когда Толя в свое время помогал убитому потом Щекочихину и работал его помощником в Думе, его сначала самого пытались убить. Ударили по голове во дворе дома, когда он открывал дверь, именно снова по голове, возможно, теперь даже силами бывшей его организации? Но Толя справился с этим, хотя ему и пришлось опять долго лежать в больнице. Черепно-мозговая травма, повторная. Это было, по-видимому, предупреждением Щекочихину, а поскольку тот не сдался, обеспечили его собственный уход — таким образом, что это было недоказуемо. Из жизни Эдуарда и Толи внезапно окончательно пропал ставший близким человек.

Понятие одиночества становится для многих более реальным по мере того, как идут годы, а также из-за смерти друзей. Для Эдуарда одиночество, правда, остается понятием по-прежнему довольно странным, слава мобильному телефону, но Толя постепенно превращается в финна Общество ему уже нужно не всегда, одиночеством можно и наслаждаться.

Толя знает, что молчание длится лишь какое-то время и выдерживает его, потому что впереди опять может быть и шум и гам, порой даже водка и гульба, а рядом будет друг или друзья, старые и настоящие, с университетских времен, из Толиной юности. Из той, которая была и которая уже совсем никогда-никогда не возвратится. Но какое наслаждение для русской души поговорить именно о минувшем, повспоминать. Тогда одинокому никогда не приходится быть одному. То есть одиночество не означает одиночества, если мы его выдерживаем; это не начало смерти. Это рождение.

Эти размышления, по сути дела, предназначены для Эдуарда. Что, если бы я попытался перевести эти фразы на русский и действительно послать их в Москву? Сказать, мол, поздравляю, Ээту: стареть можно и спокойно. Может быть, для взбадривания настроения необходима музыка — классическая в основном. А для мозгов — новая работа. В минувшем всегда найдется над чем подумать: письма, уже забытые воспоминания. И все-таки еще и ожидания чего-то другого, будущего… Или ладно. Куплю-ка я просто бутылку хорошего красного вина, и мы поговорим об этих вещах вдвоем, когда Ээту наконец приедет в Финляндию. Или поговорим, в конце концов, о чем угодно, о чем он сам захочет. Эдуард в любом случае и это берет на себя.

Эдуард в своих письмах не слишком распространяется о личных делах, не говоря уже о чувствах и жизненной ситуации; хотя при нашей встрече он и говорил обо всем очень откровенно, особенно по вечерам за столом. А вот Толя всегда был другим, он и писал, и говорил всегда одинаково свободно и открыто. В каком-то смысле он даже тогда представлял Эдуарда, был как бы его рупором, который по примеру своего хозяина не избегал бросаться в огонь. Даже в собственных делах.

Мне это видится как признак большого чувства собственного достоинства маленького человека. Толя, словно гладкий и невысокий скалистый островок, который море омывает, но никогда полностью не накрывает и уж тем более не топит. Всегда сохраняется земля в скальных расщелинах, несколько мшистых кочек, цветков, ростков сосны или можжевельника, даже березок. И птицы, которые гнездятся на островке.

Особенно трудным для Толи оказалось последнее десятилетие XX века. Пришла свобода, но ее украли и почти незаметно завернули в черный плащ и опять отнесли потихоньку на склад — словно в стопку других вещей, подобным образом признанных бесполезными, — опять ждать нового момента.

В Толином письме 1994 года, от середины декабря, говорится и об этом, а также о наших взаимоотношениях. Поскольку Эдуард спешит, а Мартти в России уже не бывает, мы с Толей в свою очередь нашли друг друга: «Дорогой Ханну. Писал тебе письмо, а ты вдруг позвонил. Мне было хорошо поговорить с тобой. Уже в нашем телефонном разговоре я тебе все рассказал, а теперь это мое письмо отражает в первую очередь мое эмоциональное настроение. В Москве в эти дни очень холодно, много снегу. Настроение и у меня, и у многих других не очень веселое. Налицо разнузданный капитализм, кражи, обманы, недисциплинированность и полное отсутствие идеалов. Семейного идеала у нас не было, а коллективный идеал был утрачен. Теперь мы живем для себя — пытаемся жить. Без более серьезных целей, нравственных устремлений, без любви».

Неужели слово «любовь» подводит Толю к описанию истории своего развода? Новое время предоставляет новые возможности, юная жена получает другую работу и благодаря этому знакомится со своими сверстниками, которые начинают интересовать больше, чем дом. Пожилому мужу это не нравится, он кричит и раздражается, хотя знает, что своими криками лишь усугубляет ситуацию, делает глупости, но что он может с собой поделать. А затем сказка прочитана до конца. И эту книгу больше никогда не откроют.

Молодая жена переезжает, и Толя остается с сыном жить в квартире, в которой раньше жила и его мать. Толину мать я хорошо помню. Это была все время вздыхающая, тихая, симпатичная старушка, которая заваривала хороший крепкий чай. И затем уходила в кухню дремать на табуретке, чтобы дать гостям поговорить в покое гостиной.

Но и у Толиной матери была жизнь — и какая! Толя родился во время войны и рос сначала в Москве, затем у дяди в Монголии. Долгое время он считал мужа матери своим отцом, пока после его смерти мать наконец не рассказала, что Толиным биологическим отцом был один болгарский партизан, которого мать встретила во время войны. Позднее Толя часто ездил в Болгарию, и все оказалось правдой: отец-партизан был схвачен и убит, но в родной деревне ему поставили памятник, и в тех краях нашлись родственники. Так у Толи наконец-то появилась какая-то точка опоры, и благодаря этому нашелся дополнительный ключ к разгадке самого себя: почему я именно такой, а не этакий?

Когда Толя излил на бумагу свои первые заботы и печали, тон повествования все-таки немного изменился:

«А вообще не все у нас все-таки трагично. У меня есть сын, который вносит в мою жизнь больше радости, чем горя. Я очень люблю его и радуюсь каждой его удаче и даже каждому поражению (неудачи детства учат и потому полезны). Конечно, он еще очень мал и во многих вещах ничего не понимает. И так, без сомнения, лучше. А я боюсь за его будущее и взросление, когда ему, а не мне, придется начать жить самому».

Толя говорит, я слышу его голос, когда он говорит со своим знакомым, этим финном господином Мякеля. Каким задумчивым может быть отец в роли воспитателя. Но Толя был и остается таким — озабоченным родителем, который не всегда знает, что делать; отцовские философствования, наверное, не всегда заменяют материнское тепло и чутье. Но если матери по существу уже нет, приходится полагаться на самого себя в качестве замены.

Вокруг были и другие примеры, через Эдуарда — большая семья, к которой Толя и Юрий принадлежали неотъемлемой частью. А к большой семье примыкали и еще люди, в том числе целитель Столбун, и, наконец, мы в Финляндии, за границей. Ибо эта граница все легче открывалась и для Толи.

В конце письма появляются и новые тона:

«Вот, Ханну, все, что я хотел тебе рассказать. Прости, что гружу тебя таким. Но я не мог не рассказать тебе о своих делах. Но теперь прошу утвердить меня одним из мушкетеров. Еще и потому, что там, наверное, сейчас вакансия Мартти Нарвы пока не занята И ведь мушкетеров у А. Дюма четыре».

Мы, три финских мушкетера — Антти Туури, Мартти Нарва и я, тогда тесно держались заодно, но перемены мест работ у Маси начали отнимать его у нас. Ээту тоже входил в компанию, уже как четвертый, когда мы были в России. А затем появился еще и Толя. Чем больше, тем лучше. Книгу Дюма можно в этой части переписать заново. Настоящих друзей у человека никогда не бывает слишком много.

Москва была Москвой, самой собою, зажатой в лапах самого что ни на есть хамского коммунизма. Только во времена Горбачева (своего рода Лжедмитрием был и он, хотя, по мнению самого Успенского, из «настоящих») она начала понемногу процветать. Снова Потемкин. Общую серость прикрывали. Сначала ее завешивали веселенькими декорациями из дешевого барахла. Азиатская дикость облеклась в мирское, в первую очередь завалив американским хламом крошечные киоски на углах улиц. Блошиные рынки вдруг возникли повсюду, даже в нижних холлах футбольных стадионов: тысячи людей продавали друг другу барахло. Даже на улицах люди торговали чем угодно, от варежек до котят, чтобы выручить деньги. Товары продавались в магазинах совершенно открыто, а более редкие можно было за большие деньги купить в крайнем случае с черного хода.

Горбачевский запрет на продажу спиртного тоже можно было отменить с помощью денег. Мы, мушкетеры, то есть Антти, Маси и я, были вместе в Москве, и нас обуяла жажда. В гостинице я сообщил официантке о небольшой озабоченности Маси Ларвы по поводу возможной сухости ланча; ведь алкоголь по новому закону можно было достать только после двух… Официантка выслушала и уладила этот вопрос, получив несколько купюр; она провела нас в уголок зала, задернула занавески, превратила его в кабинет, частное пространство, и подала все «легально».

Маси тогда еще работал в «Нокиа», позднее в «Амере». Его юмор действовал и на русских, даже в переводе. Веселая, окрыленная словами и хоккеем жизнь отгудела свое. Затем жизнь Маси изменилась, да и «Амер» исчез. С большими сигарами было покончено. Маси любил поболтать, его остроты повторяли: «Пошлость, но в стиль укладывается!» Каким только фразам мы у него не научились! Последний раз я видел Маси в «Элите», когда обедал там в конце лета 2003-го. Маси сидел в одиночестве, смотрел перед собой куда-то вдаль и со стаканом в руке, может быть, размышлял о своей минувшей жизни. Я не спросил, как он себя чувствует, когда подошел поздороваться и перекинуться парой слов, но предполагал спросить. А у меня все шло на тот момент к лучшему: новая жизнь была конкретной реальностью. Я тогда совсем не знал, что ждет впереди, но верил в лучшее. И когда поворот в моей жизни действительно произошел, Маси был уже далеко. Он наверняка понимал, что умрет, потому что рак лечили, и лечили, и лечили. Маси вдруг прямо заговорил об этом в «Элите», уже медленным и охрипшим голосом, тем не менее со слабой улыбкой. И очень скоро он окончательно покинул этот мир.

Это сообщение тоже было передано в Москву и со скорбью воспринято. Но тогда, в первой половине 1990-х, мы все были еще действительно живы и все еще некоторым образом молоды. По крайней мере — веселы! «Плохое настроение — к смерти; хорошее настроение — значит постоянное пиршество». И эта финская пословица прозвучала когда-то во время поездки и запомнилась.

Снова читаю конец Толиного письма. Это опять заставляет меня предаться ностальгическим размышлениям о минувшем. Как много людей уже умерли, кто где, как много просто остались где-то на обочине пути. Но мы все четверо все-таки еще живы: Эдуард, Толя, Антти и я. И по-прежнему остается то самое чувство, о котором Толя в письме говорит:

«Я очень рад тому, что ты позволяешь мне стоять рядом с собой. И впускаешь меня в свою душу. Это для меня очень важно особенно теперь, когда я сам немного заблудился… Обещаю, что соберу себя и свою волю и стану мудрым и спокойным, как «эскимосский охотник»».

Из эскимосских охотников постепенно вырастает целое племя.

Отправленное три года спустя, в 1997-м, письмо показывает, что ситуация в России немного улучшилась. Черное подводное течение все еще проходит подо всем, что касается Толиной личной жизни. Но в нем попадаются и островки радости, когда Толя говорит о единственном своем сыне:

«Юрка (десятилетний) учится и тому, и сему. И учится хорошо. Но его поведение, по словам Столбуна, не такое хорошее. Не знаю, что обо всем этом и думать. В том числе и потому, что он уступчивый во всем и не конфликтует, когда я его «воспитываю». И я не вижу в его «грехах» ничего такого, особенно когда вспоминаю собственное детство. Вообще, это же целая педагогическая поэма».

Толя побывал в Финляндии и доволен своей поездкой: «Еще раз огромное спасибо. Твое письмо было трогательным и дружески доброжелательным. Оно пробудило во мне некоторый оптимизм. Которого во мне не слишком много. Хотя психологи утверждают, что жить так, в таком душевном состоянии, неправильно. Я верю им, но ничего с собой поделать не могу. Пока! Но пытаюсь. И тебе удается помочь мне. Спасибо также за книгу. Эдуард очень доволен и гордится тем, что публикация его произведений продолжается в Финляндии. Что действительно хорошее дело».

Это показывало и то, что Эдуарда публиковали не только в конъюнктуре Финляндия — Советский Союз, как многих российских писателей. Он был и тогда отрезан и отделен от этого канона.

В двухтомном фолианте под названием «История переводной литературы на финском языке» (Suomennoskirjallisuuden historia) 1–2 (SKS, 2007) под редакцией Х. К. Рийконена и др. это сжато изложено в статье Пяйви Хейккиля-Халттунен: «Недосягаемым классиком современной русской детской литературы является Эдуард Успенский, которого Мартти Анхава начал переводить на финский для издательства «Отава» в 1970-е годы».

Толя возвращается к делам Эдуарда. Наш вождь для нас обоих все более знаком, и, тем не менее, по-прежнему любим. Его благополучие — это и наше благополучие! Вперед, к поставленным Эдуардом целям. В кои-то веки мы на марше:

«В России Эдуард публикуется теперь много и многими издательствами. Его книги продаются уже почти в каждом книжном магазине. И не только продаются, но и покупаются. Издатели выпрашивают у него новое, делают заказы. А он их теперь пытается активно выполнять. Помнишь, как трудно было с публикацией раньше?»

Письмо продолжается:

«21 декабря в Санкт-Петербурге в его самом престижном концертном зале будет проводиться большой праздничный вечер в честь Эдуарда [в канун 60-летия]. Разве не именно мы его однажды планировали? И я не знаю, радоваться всему этому или нет? Я всегда боюсь, если что-то идет хорошо. Потому что после этого хорошего всегда приходит что-то плохое. У меня лично всегда бывало так. И бывает — к сожалению!»

Затем Толя, оптимистический пессимист, переходит на меня:

«Как у тебя здоровье? Настроение у тебя, судя по твоим письмам, довольно бодрое. Придется ли тебе оперироваться? И если да, то когда? (В апреле 1998 г. я обзавелся титановым бедром.) Ведь может быть, что все еще уладится… Мы, русские, обычно полагаемся на авось. Именно так люди и сейчас живут в нашей стране. Плачут и мечтают о лучшем. И чем больше плохого, тем больше надежды. Но мало кто что-нибудь делает, чтобы изменить настоящее. Вот так и живем».

Толя рассказывает о находящемся в Рузском районе доме, который Эдуард строил дважды (русский обычай осуществлять контроль работы и качества). В подвальном этаже дома, или, правильнее сказать, «в подполье» в духе Достоевского, находилось тогда Толино царство или так называемый бункер. И там Толя долгое время жил и работал. Он также с увлечением описывает нашего друга «доктора Чехова», как тот тоже участвовал в работах по восстановлению старой Волковской церкви — на такое даже у Базылева нашлось лишнее время. Одни исцеляют верой, другие скальпелем и делами:

«Он у рабочих лучший друг и все делает своими руками. Молодец! В его сердце крепкая вера в человеческую душу. Хоть и материалист, как врач-хирург. А вот тебе…»

Под конец Толя опять переходит к размышлениям о России. Стране, которая постоянно оказывается загадкой для всех, особенно для ее собственных граждан:

«Наша страна живет очень странно. Я узнаю все больше и больше фактов о том, каким образом накапливались и накапливаются те огромные состояния, которыми теперь владеют наши новые русские. Но нет ни единого факта, который бы подтверждал, что эти состояния нажиты трудом или какой-нибудь промышленной деятельностью. Все нажито грабежами и обманами, внешне легальными. Старые законы сильно поменялись, а новые с явным лукавством составляли так, чтобы они давали возможность накапливать все большие суммы денег. Это очень странно и не может привести страну ни к чему хорошему. Не правда ли?»

У Эдуарда тоже были свои мысли по этому поводу. В феврале 2000 года у него брали интервью для спецвыпуска «Новой газеты» «Субботник». Он отвечал так: «Как разбогатеть в России? Нужно поймать одного олигарха и продать его другому».

Писать о живом человеке труднее, чем об ушедшем в мир иной — мертвые не возражают, они не меняются. Меняются только исследователи, а с ними и выводы, даже если материал и остается приблизительно одинаковым. Поскольку Эдуард и сам по-прежнему скачет куда хочет, то и все остальное пребывает в том же состоянии подвижности. За Эдуарда как-то особенно трудно порой ухватиться, уж такой он быстрый, думаю я. Или же трудность (и медлительность) во мне самом.

О большинстве наших встреч я помню лучше всего нечто иное, чем слова и мысли. Их я, правда, записываю, писем хватает, сообщения по электронной почте и интервью сохранились. Но разве сам человек, в конечном счете, в них? Для меня ближе другие проявления жизни человека: выражения лица и жесты; оптимистичная печальность Эдуарда. А также все находящееся вокруг человека — как пейзажи, так и атмосфера, прежде всего они.

Я опять ясно его вижу. Ээту сидит за столом в Ситарле с чашкой чая и смотрит куда-то вдаль. Он здесь — и все же не здесь. Речи могут быть веселыми, но во взгляде и облике есть и что-то тоскливое, даже унылое. Это я особенно помню. Как и тусклый туман на улице, клонящуюся траву, извилистый дым из трубы бани; одинокую лисицу на окраине поля, дикий запах болота. Их я помню тоже. И эти мои воспоминания будут оставаться со мной, наверное, пока я и сам жив.

Пейзажи сохраняются в воспоминаниях почти неизменными. Но с жизнями людей обстоит немного иначе, опять-таки с течением времени. С годами многое меняется. Эдуард успел вступить в третий свой брак — после Риммы и Лены.

Московскому крылу пришлось привыкнуть и к лавированиям моей жизни: я тоже женился вновь. Москва это одобрила, а семья одобрила Москву. Сначала мы съездили туда летом 2004-го вдвоем, затем два года спустя втроем, на этот раз с семилетней дочерью. Я-то уже ко всему привык, но семья смотрела и удивлялась. И набиралась впечатлений. Видели большой московский цирк, как сам цирк, так и подобную ему городскую суматоху. Все было по меньшей мере эффектно и презентабельно, в том числе и эта все размножающаяся туфта, или китч, венец которого — состряпанная Зурабом Церетели в память Петра Великого безумная статуя, почти стометровое парусное судно, на палубе которого воздвигнут второй памятник: великий муж, словно спустившийся с неба Гермес, посланник богов. Когда есть деньги, но нет вкуса, получается кошмарный результат, должно быть, отвечающий чаяниями заказчика, мэра Лужкова.

Иначе бы его, наверное, не реализовали.

Но Москва — это и другое, город, который не постичь, если там не побываешь, эта «столица мира», говоря гордыми Толиными словами. Кавардак и транспортный хаос, полный какофонии и Чайковского, хотя и еле-еле уловимого между нагромождениями звуков: чистого Прокофьева или трогательной рахманиновской прозрачности. Сталинские высотки, современные черные и сверкающие стеклом жуткие бизнес-центры и идиллические деревенские общины во внутренних двориках старых многоэтажек сосуществуют там, и как будто бы мирно. Как и торчащие во дворе внедорожники и скрепленные посылочной бечевкой старушки «Лады» — «Жигули». Неужели по ним можно соскучиться?

Очередей в магазинах больше нет. Тот, у кого есть деньги, получает что хочет. А бедному что только ни приходится делать для поддержания жизни. Приходится быть смиренным, как в гоголевские времена. В царстве бедных правят теперь богачи, не скрывающие своего богатства. К чему-нибудь получше коммунизма не пришли. Если не считать известного рода новой (контролируемой) свободы.

Повторно переживается ситуация, которая может вырваться из рук и перерасти в революцию, но нынешнее руководство манипулировать умеет: сплошной цирк по телевизору, развлечения и водка препятствуют более осознанному мышлению народа. С выборами управляются, как и полагается в этой демократии. То есть власть сохраняется с помощью контроля СМИ у тех, к кому перешли и по-прежнему переходят состояния.

В любых обстоятельствах людям приходится учиться выживать, если не получается уехать. Русский уезжать в другую страну зачастую все-таки не хочет. Дома и стены помогают. Однако крутость перемен отсеивает людей безжалостно. Наступил капитализм и начал подобно самому свирепому коммунизму диктовать новые условия. Уже невозможно сказать: «Работа не волк…» В том смысле, что работа и завтра никуда не денется: «…в лес не убежит». Такое я часто слышал раньше, в том числе и из уст чиновников.

Сейчас это уже не выгорит: либо ты побежишь вместе со всеми, либо упадешь, окажешься вытолкнутым с дорожки на обочину. Алкоголизм — существенная проблема, особенно в сельской местности, где женщины — впрочем, как и раньше — поддерживают существование того немногого, что еще не рухнуло, пока мужчины убивают себя пьянством.

Ближнего нужно любить, но кто в этом новом времени подлинный ближний? Вот вопрос. Его мне тоже еще надо задать. Наверное, скоро опять напишу эсэмэску и действительно задам. Посмотрим, что на этот раз ответит Эдуард.

Я сижу и пью кофе, смотрю, как просыпается утро, как время приближается к семи. Стоит конец августа 2007 года, Ситарлаская долина еще словно во сне, природа тихо ждет начала дня.

Я размышляю, что означает для нас возраст. Эдуарду скоро семьдесят лет, и, по его словам, отмечать юбилей он не хочет. Возраст бывает и таким, во многих он тормозит желания показывать и показываться. В длинной повести Трифонова «Предварительные итоги» (Alustava tilinpaatas, Gummerus 1989, пер. Мартти Анхава) я случайно натыкаюсь на мысль, которую, как поклонник Трифонова, я считаю опять-таки не только хорошей, но и правдивой: человек замечает, что постарел, только когда это уже давно произошло. Мы долгое время пребываем внутри как будто вне возраста, хотя с души и наружной стены начинает облупливаться краска или опадать штукатурка, пока не обнажатся полностью кирпичи и стыки. И только тогда, наконец, мы и сами это понимаем.

Будет ли это тогда еще иметь значение? Разумеется, нет. С другой стороны, к нам обоим, к Эдуарду и ко мне, это не имеет никакого отношения! Ведь мы по-прежнему бодрые, когда встречаемся друг с другом! Ибо смотримся одновременно в одно и то же возрастное зеркало. Может, повыступаем немного (в том числе и друг перед другом), поактерствуем, дескать, «я еще ого-го», «на мне пахать можно», а потом присядем и успокоимся, и нам станет легче. Мы такие же герои, как и прежде, хотя на внешность возраст, возможно, отпечаток и наложил. Но что с того, если душа бодра. «Iloijtkan sijs wanha ia nuori. /Linnut laulauat ia maa on toore» («Радуйся же, стар и млад / Птицы поют, и земля свежа»), как писал Агрикола в 1544 году в своем «Календариуме» под месяцем Maius, то есть маем. И скоро красное вино найдет себе дорогу в один стакан, а я буду пить свой чай или кофе, и мы начнем говорить как на духу — по душам. О том, что же, собственно, за последние годы произошло. Знакомые вещи новыми словами. И так время опять остановится и повернет вспять, а мы действительно будем становиться тем моложе, чем дальше вернемся в прошлое.

В наших поездках находится место и для публичных мероприятий. Они кажутся сейчас большими картинами, на которых полным-полно всевозможных людей. На групповом портрете на переднем плане стоит Эдуард, я где-нибудь рядом или немного подальше на заднем плане. Как всегда в подобных ситуациях с Эдуардом.

Сколько раз мы таким образом выступали вместе? Десятки, и особенно в России. Там моя роль была в некотором смысле легкой, я говорил что-то, только когда спрашивали, а Эдуард вел и контролировал церемонии. Последний раз это было в Москве в 2003 году. Шел ноябрь, мы выступали на книжной ярмарке, на мероприятии, организованном FILI — организацией, содействующей переводу финской литературы на другие языки. Моя роль заключалась в том, чтобы говорить по-русски, что было тяжелым испытанием: единственный язык писателя — его родной язык, все остальное — сплошное заикание, как бы хорошо он ни владел иностранным языком.

Кое-как я справлялся, зато Эдуард блистал, он был в своей стихии, в том числе и в буфете. Все время кто-то из публики обращался к нему, что-то говорил, дружелюбно приветствовал его. А Эдуарду и нравилось это, и не нравилось. У публичности много разных граней. Телевидение приносит популярность, но берет взамен если не душу, то что-то другое: по меньшей мере долю частной жизни. И едва ли удастся защитить ее, собственное «я» и анонимность, разве что пройдет время и наступит даруемое им милосердное забвение.

Эдуарду известность все-таки приносила главным образом радость. Хотя однажды даже настоящая мафия пыталась в связи с автомобильной аварией, виновником которой он оказался, известными средствами вымогать у него деньги за мультсериалы.

Когда мы выступали в Финляндии, ситуация была несколько иной. Я не способен смешить аудиторию, как это делает Эдуард в России, и все-таки я знаю, где нахожусь, и точно знаю, что скажу. Зато Эдуард по эту сторону границы не всегда понимает, с кем говорит, а также то, как его переводят. Иногда он подыскивает слова, делает паузы и размышляет — чего никогда не делает в России — да к тому же вынужден сдаваться на милость переводчика, в том числе порой и на мою.

Однажды, почти в самом начале нашего знакомства, мы выступали в Каллио, в тамошнем рабочем университете, окрашенном в потускневший розовый колер. В зале было полно народу. Эдик искал контакт с аудиторией, пока, наконец, не нашел одно-единственное, но верное средство. До того момента он говорил мало, фразу-другую, а если начинал говорить слишком быстро, я просил его повторить еще раз помедленнее.

Худо-бедно добрались до конца, и наступила очередь вопросов. В России с энтузиазмом поднялась бы сотня рук. В Финляндии — ни единой.

Эдуард смотрел на публику и ждал, что кто-нибудь задаст какой-нибудь вопрос, любой. А в зале было совершенно тихо, и люди, в свою очередь, ждали, осмелится ли кто-то спросить первым.

Поскольку молчание продолжалось и продолжалось, Эдуард решил рассказать анекдот. Это был кошмар для переводчика (по крайней мере, для меня) и продолжает оставаться кошмаром, потому что почти все анекдоты строятся на игре слов. Но, к счастью, не этот. Потому что рассказ Эдуарда развивался прямолинейно: мужик заходит в зоомагазин, хочет купить себе домашнее животное. «Какое?» — спрашивает продавец. «Попугая», — отвечает мужик. Попугая в магазине на тот момент не было, но продавец уже успел оценить своего покупателя. Речь идет об обычном, простом мужике. Такому можно впарить что угодно. Продавец советуется еще с женой, и вместе они приходят к замечательному решению. Жена приносит из задней комнаты сову, которая дремлет в своей клетке. «Вот, отличный попугай», — говорит продавец.

Мужик немного удивлен: на попугая птица совсем не похожа. Но продавец входит в раж и рассказывает покупателю, что это большая редкость, которую лишь немногие могут себе позволить: сибирский попугай. Мужик смотрит на сову, думает и решает ее купить. И уходит, уплатив за сову хорошие деньги.

История, разумеется, на этом не заканчивается. Через год мужик опять приходит в магазин. Продавец сразу вспоминает мужика — мало кого удавалось так хорошо надуть. Сначала он пугается, но быстро успокаивается, когда видит, что мужик не сердится.

«Ну, как поживает попугай? — заискивающе спрашивает продавец. — Начал уже говорить?» — «Нет еще, — отвечает мужик, — но очень внимательно смотрит».

— Вы, уважаемая публика, напоминаете сибирского попугая, — сказал Эдуард, завершив анекдот. — Не говорите, но внимательно смотрите.

Когда я это перевел, зал разразился освобождающим смехом.

В чувстве юмора разных народов есть различия. Эдуарду нужно было однажды делать программы для американских детей. Он встретился с эмигрантскими детьми, которые знали русский язык, но родились уже в Соединенных Штатах. И рассказал им анекдот, который заставлял смеяться русских детей. В нем Петька и Чапаев ловят рыбу на удочку. У Петьки есть червяки для наживки, у Чапаева нет. Он видит, как Петька живо таскает рыбу, и спрашивает, где Петька достал червей. Петька дает ему динамо-машину, советует Чапаеву пойти на луг и воткнуть в землю два электрода, а потом запустить динамо. Ток испугает червяков, и они сразу вылезут на поверхность земли. Все просто.

Чапаев уходит. Долго отсутствует, возвращается без червяков, но здорово побитый. Петька удивляется:

— Что произошло? — спрашивает он.

И Чапаев отвечает:

— Ну, вышло так. Воткнул я электроды в землю, как ты советовал, и дал пять вольт. Червяки не вылезли. Увеличил силу тока до десяти вольт. Ничего. Дал пятьдесят — из земли вылезли шахтеры и набили мне морду.

Американизованные русские дети не смеялись. Они серьезно выслушали. Наконец, один из них задумчиво произнес: «Сила тока была слишком большой».

А финский ребенок засмеялся, только когда услышал этот ответ.

Зато анекдот Эдуарда про Чебурашку, кажется, был понятен в Финляндии и детям, и взрослым.

Чебурашка приходит в магазин и спрашивает:

— У вас есть липисины?

Продавец в плохом настроении и сначала не понимает, но когда Чебурашка показывает на то, чего ему хочется, продавец сердито бросает ему:

— Приходи в другой раз, когда научишься произносить правильно. Это никакие не липисины, а апельсины!

Чебурашка приходит на следующий день и спрашивает:

— У вас есть липисины?

Теперь продавец действительно злится:

— У нас не липисины, а апельсины. Еще раз скажешь про липисины, приколочу тебя гвоздями за уши к стене.

Чебурашке приходится удалиться.

На третий день Чебурашка появляется опять и теперь спрашивает:

— У вас есть гвозди?

— Нет! — рявкает продавец.

Чебурашка радуется и спрашивает:

— А липисины?..

Мы выступали вместе и в Эстонии, уже в независимой Эстонии. Институт Эстонии в Финляндии организовал в Нарве мероприятие с участием Эдуарда и меня. Наметили на конец осени 1998 года. Я смог выбраться погулять по городу своими ногами, операция удалась.

На Нарве выбор остановился, потому что там проживало многочисленное русскоязычное меньшинство. Программу мероприятия разработали Юхани и Анья Салоканнель, Майму Берг занимался организационными мерами от имени института, участвовал и мой старинный друг, всегда готовый помочь Анте Хальямаа, человек, который сначала гениально перевел «Путкинотко» Ноэля Лехтонена, а затем не менее гениально переводил Антти Туури. Рядом с Эдуардом появилась элегантная русская леди — Эдуард сказал, что и я ее знаю. Я не вспомнил, даже лицо не показалось знакомым, пока Эдуард не произнес имя: Марина.

A-а. С ней Эдуард уже однажды встречался в Финляндии. И в результате опоздал на начало собственной презентации. Я был тогда просто вынужден открыть мероприятие и уже рассказывал о выходящей в свет Эдуардовой книге и о самом Эдуарде, когда Эдуард, наконец, ворвался в помещение, притащив с собой Марину. Все прошло хорошо, разумеется; Эдуард вскоре разговорился и завладел аудиторией, но когда мероприятие закончилось, я ему кое-что по этому поводу высказал. Довольно веское.

Таким образом, Марину я отлично вспомнил. На этот раз с собой у нее был маленький сын, оставшийся после развода с Меэлисом, — я вдруг вспомнил даже имя ее бывшего мужа-эстонца. Марина была в очень дорогой шубе: свобода Эстонии и свобода предпринимательства хорошо обошлись с этой современной эстонско-русской бизнесвумен. Мы поздоровались, и может быть, нам обоим пришел на память именно тот момент, когда эта парочка с раскрасневшимися щеками ворвалась в кабинет директора-распорядителя Олли Реэнпяя, только чтобы заметить, что они безнадежно опоздали.

«Эдуард, он такой: всегда человек с сюрпризами», — помню, сказал я тогда. А затем еще улыбнулся — заставив себя.

Ничего подобного в Нарве, слава богу, не случилось. Нас встречал пришедший в запустение, но интересный город. А по другую сторону реки раскинулась бывшая хозяйка, Россия, и другая половина города, оставшаяся в другом государстве, под названием Ивангород. На обоих берегах дремали старинные крепости, мрачные стены пристально смотрели друг на друга. Граница была почти закрыта, трудно было встречаться с родственниками, вести торговлю. Дело по-прежнему так и обстоит. Плачевное какое-то чувство: наркотики, унылая жизнь, всевозможное убожество по обе стороны реки. Но об этом мы тогда думать не хотели.

Вечером мы выступали. Зал большой, но до последнего места заполнен взрослыми и детьми. Я говорил на финском и русском, Эдуард — на своем настоящем русском языке, и народ слушал, шумел, реагировал. Точно так же, как всегда бывало и раньше, когда Эдуард выступал среди своих «соязычников». Когда мероприятие закончилось, Эдуарда было не выдернуть из стоголовой толпы детей, которая окружила его и требовала автографов.

Атмосфера была такая безумная, что один русский мальчик с жаром попросил автограф и у меня, когда не смог пробиться к Эдуарду. У него была с собой книга, и когда я взглянул на заглавие, это оказался сборник русских народных сказок.

— Здесь? — удивился я. — Их написал не я.

И во мне проснулся скучный педант, я сказал, не могу, покачал головой и не накарябал своей подписи… То есть сразу не накарябал. Но сделал это тотчас, как только увидел ошеломленное и разочарованное выражение лица мальчика.

Как хорошо, что я это сделал, размышляю я теперь. Какая разница, чье имя ставить на титульном листе русских народных сказок? Кто-то над этими сказками когда-то думал, а многие развивали их дальше, в том числе по ходу дела и мы.

Иногда какой-то текст сохраняется, чаще — нет. Мы и сами ценим теперь только некоторых ушедших писателей.

Своих любимых авторов я знаю, а вот кто любимые у Эдика? Какие писатели ему действительно нравятся, кого он перечитывает снова и снова? Я спрашиваю об этом, и приходит ответ. Он короткий, потому что я получаю его за день до семидесятилетия Эдуарда, но все-таки ответ. Вот таков его список:

«Пушкин, Гоголь, Булгаков, Лесков, Зощенко, Войнович».

Это лучшие. Гоголь, говорят, выше Пушкина!

Один из упомянутых жив, Владимир Войнович, он действительно замечательный сатирик. Михаил Зощенко был того же склада. Его обвинили в 40-е годы в формализме! Не удивительно, что Эдуарду нравятся именно сатирики. Николая Лескова следовало бы перечитать; на финский переведены, по крайней мере, «Соборяне», а также «Леди Макбет Мценского уезда». Русский, русский! Самый близкий и сокровенный язык писателя Успенского.

А детские писатели? Я спрашиваю и об этом, и Эдуард упоминает в частности Туве Янссон. А еще Астрид Линдгрен и А. А. Милна, что касается остальной Европы.

Обязательная фигура в его каноне — конечно, Корней Чуковский. Дом-музей Чуковского в Переделкино расположен совсем недалеко от нынешнего дома Эдуарда. На финском был издан «Доктор Айболит» (Tohtori Kivuton); в 1981 году поэтесса Майла Пюлккенен сделала прекрасный перевод. В Переделкино находятся также подобные музеи Бориса Пастернака и Булата Окуджавы. Их Успенский, тем не менее, до своего списка не возвысил.

Книги про муми-троллей переводились и доступны по-русски. Эдуард не может с уверенностью сказать, когда впервые взял в руки «Муми-тролля»: «Если я правильно помню, они существовали всегда. Они ведь не были политическими. Специально я их не искал. Но когда в гостях такая книга попалась в руки, я начал листать и читать. И вдруг передо мной появились Морра, Тофсла и Вифсла, и всевозможные Снусмумрики. И я с радостью дочитал книгу до конца».

Почему Успенскому Янссон нравится больше, чем Линдгрен? Потому что сюжет истории у Линдгрен он всегда был способен предвидеть, а ход рассказов Туве Янссон — нет. Так сохраняется загадка, таинственная прелесть чтения; книги сами заставляют дочитывать себя до конца. Когда я рассказал это в 1990-е годы Туве Янссон, она обрадовалась: «Когда Успенский приедет в следующий раз, позвоните и заходите ко мне. И расскажите по телефону это же самое. Я вспомню тогда, о ком речь, и приму вас».

Эта встреча так и не состоялась, у нас всегда якобы было запланировано что-то другое. Но фраза Янссон глубоко запала в душу обоим.

О визитах Эдуарда в Финляндию в прессе писали удивительно много. Большой новостью был первый визит, но и остальные освещались немало, судя по вырезкам. С ними мы возвращаемся опять к началу пути. Во всех интервью Эдуард сам говорил беспрестанно и с удовольствием, тащить слова из него не приходилось. Интервью Ваппу Тийтола появилось в газете «Аамулехти» 3 декабря 1977 года. Озаглавлено просто: «Здесь был Дядя Федор». Уже это говорит современным читателям, каким известным персонажем стал Дядя Федор в Финляндии за короткое время.

Переводчиком выступал Мартти Анхава. Текст под фотоснимком говорит и нечто существенное: «Эдуард Успенский — авиационный инженер, ставший сказочником. Его крокодил Гена и Дядя Федор собрали многочисленных друзей и у нас. А сам Успенский считает своими лучшими друзьями финских муми-троллей».

Интересен также ответ Эдуарда на вопрос, появляется ли он в собственных книгах: «Конечно, я помещал себя в свои книги. Я — папа Дяди Федора, мудрый и симпатичный. Отчего бы нет, раз я мог выбирать?»

В книге присутствуют и другие члены семьи: «Прообраз Дяди Федора — это моя собственная дочка, девятилетняя Таня. Моя жена тоже инженер, и нужно признать, что у нее позаимствовано немного черт для мамы Дяди Федора, которая терпеть не может разношерстного зверья своего сына».

Тогдашняя интерпретация Эдуарда отличается от моей: в ней сам Эдуард — это Дядя Федор, папа — отец Эдуарда, а мама — его мать. С другой стороны, первый брак Эдуарда, может быть, неплохо отражает и воспроизводит все то, что Эдуард уже испытал в своем детстве. Так что я по-прежнему придерживаюсь своей собственной концепции.

Читая интервью, я замечаю, что не был единственным, кто попадал в цейтнот с Эдуардом-виртуозом: «Маленький оживленный Эдуард Успенский неистощим на истории, их у него невероятное множество. Мартти Анхава, который переводил их весь день, решительно начинает изнемогать, перепрыгивает, сжимает долгую историю в несколько предложений». Потому что иначе у историй не будет начала или конца, добавляю я по собственному опыту.

В интервью Эдуард возвращается к одной из своих любимых тем: он хотел бы, чтобы в Финляндии появился хороший детский журнал, сосредоточенный не только на комиксах или развлечениях. Такого, по существу, не было, в то время выходил разве что «Коулулайнен» («Школьник») и какие-то журнальчики религиозных общин. По прошествии десятилетий Эдуард смог осуществить свою мечту в России. Выходящий в издательстве «Эгмонт» под редакцией Эдуарда журнал «Простоквашино» распространяется тиражом около 40 000 экземпляров. Его тираж можно считать маленьким, однако легендарный журнал «Мурзилка» со своих шести миллионов экземпляров скатился примерно до таких же показателей.

Приезжая в Финляндию, Эдуард был убежден в важности детского журнала для страны и говорил об этом повсюду; то издание, которое он имел в виду, в Финляндии тогда не выходило и, по существу, не выходит до сих пор.

А Юсси Хельминен встретился с Успенским на следующий год в Турку, где Эдуард смотрел театральное представление по мотивам книги о Дяде Федоре. В Хельсинки кукольный театр «Вихреэ омена» («Зеленое яблоко») представил, в свою очередь, «Крокодила Гену», и тоже с большим успехом; его Эдуард тогда тоже увидел, и я вместе с ним. В Финляндию его пригласили на презентацию «Гарантийных человечков» в издательство «Отава» — так появилась возможность и для просмотра пьес.

На основании личных впечатлений могу сказать, что Успенскому нравилось то, что он видел: он много и от души смеялся над Геной (и над собственными шутками). Финский писатель, как правило, прячется и надеется на премьере оказаться где-нибудь в другом месте, а Успенский сиял. Не без основания, правда. Представление было замечательным.

Хельминен написал об Успенском в журнале «Култтууривихкот» (7/78) длинную, полную раздумий и положительных оценок статью. Основные факты о Гене, Дяде Федоре и самом Эдуарде кочуют из одной статьи в другую без изменений. Новым было, например, вот это: «На спектакли о Дяде Федоре Туркуского городского театра, билеты на которые продаются как на представления детского театра, приходят все больше взрослых без детей посмотреть спектакль как «взрослый» репертуар. И как же часто слышишь от взрослых восхищенные комментарии об опыте прочтения книг Успенского! Привлекают теплота и человеческие портреты (как мальчика Дяди Федора, так и кота и пса) в сочетании с огромной фантазией и неожиданной разработкой сюжета, но есть и другое. Присутствует критичность, которая действенна для ребенка, но действенна — по-иному — и для взрослого».

В конце своей статьи Хельминен подводит итог. Он говорит о темах Успенского, которые для автора «аксиоматично бесспорны». Это: «защита человека, справедливость, товарищество, солидарность, равенство, честность, мораль и этика». И награждает Успенского эпитетом «ведущий детский писатель мира».

Я считаю это определение по-прежнему правильным, хотя и не со всеми современными детскими писателями мира знаком.

Майя Альфтан брала интервью у Успенского для журнала «Котилиеси» («Домашний очаг») (19/1978). Основные факты повторяются, куда же от них денешься. Но хорошо слышен и голос самого Эдуарда:

«Сначала Успенский писал для взрослых, но вскоре заметил, что детям он может сказать гораздо больше.

— Когда пишешь для взрослых, невозможно сразу узнать, хорошо написал или плохо. Никто особо не наказывает, даже если текст и не понимают. Дети наказывают сразу, — говорит Успенский.

Книги Успенского были заранее протестированы и апробированы. «Крокодила Гену» он ходил читать маленьким пациентам детской больницы. Когда в глазах детей был интерес, писатель тоже был доволен. Когда дети начинали стучать ногами и щипать друг друга, Успенский зачеркивал».

Заключительный абзац похож на Эдуарда. Уже промежуточный заголовок говорит, о чем пойдет речь: «Тишина мешает»:

«В семье Успенских один ребенок, десятилетняя Татьяна. Дома всегда бесится много детей, Татьянины друзья и товарищи по играм. Писатель ничего так не страшится, как покоя для работы.

— Я хочу, чтобы вокруг меня звучали детские голоса. Когда они замолкают, когда наступает тишина, заканчивается и мое вдохновение.

Эдуард Успенский говорит, что не знаком с особенностями воспитания. Юмор, правда, с точки зрения развития ребенка, важен. Даже Татьяна маленькой была такой серьезной, что никогда не смеялась. Сейчас дело обстоит иначе.

— Юмор нужно было бы, по существу, преподавать в школах. Возможно, так мы получили бы меньше серьезных политиков и президентов»

Успенский побывал в Финляндии и в 1979 году, тогда Пулму Маннинен написала о нем обширную и обстоятельную статью (журнал Elanto 6–7/1979). Она сама выступила переводчиком, что всегда на пользу: почти не возникает недоразумений.

1979 год был назван «Годом ребенка». Что Успенский от него ожидает, спросила Маннинен. «Всякий раз, когда объявляется год какого-нибудь животного или птицы, люди договариваются, что не будут трогать этих существ, а будут помогать им жить спокойно, размышлял Успенский. Он не был уверен насчет того, какие договоренности на этот год были заключены, но у него есть свои представления о том, что нужно сделать: детей нельзя наказывать, а их жизнь следует сделать действительно хорошей. Нужно объявить месяц игрушек, месяц послушных мам и месяц хороших пап и т. д. Писатель опасается, однако, что выйдет так, что фактическими главными звездами года ребенка станут родители, которые с различных трибун будут говорить о детях, собираться на конференции пить чай и сетовать на жалкое положение ребенка. Было бы лучше, чтобы дети мира организовали свою международную конференцию, на которой обдумали, как организовать жизнь родителей, чтобы ребенку жилось лучше!»

Статья кончается абзацем, озаглавленным: «С играми жизнь веселее»: «По мнению Успенского, современному ребенку действительно тяжело. Ему нужно ходить в школу, читать скучные учебники, готовиться к будущей жизни и вести общественную жизнь. У современного ребенка остается на собственные потребности — игры, книги и фантазии — слишком мало времени. Заблуждение родителей насчет счастливого детства проистекает отчасти от того, что время прошло мимо них. По мнению Успенского, в их детстве жить было действительно легче. А теперь время будто бы спрессовалось, ускорилось, и с ним жизнь ребенка стала труднее».

Может, и так. Развитие шло своим чередом, коммерческий мир сейчас также нашел в ребенке свой объект и все раньше превращает его во взрослого потребителя, предлагая гаджеты и барахло с помощью худших средств развлечения. У ребенка действительно уже нет времени на невинные и свободные игры, потому что он должен увеличивать торговый оборот предприятий. В этом ли жизненная задача ребенка? Быть пользователем игровых консолей и манекеном для дискотечной одежды?

Поэтому по-прежнему важно читать провокативные размышления Успенского 1979 года:

«Чем больше дети станут доставлять своим родителям беспокойств и тревог, тем лучше. Когда они приносят из школы двойки или приходят домой в запачканной одежде, родителям нужно уделять им больше внимания. А детям нужно догадаться вовлечь родителей в свои игры, как будто они не сумеют играть без них. Родители, веря в свою продвинутость, покажут детям, как и что делать. Так дети помогут своим родителям жить немного веселее и мудрее».

Эдуард гостил в Финляндии и в 1985 году. Доказательством тому статья Арто Сеппяля, которая была опубликована в газете «Аамулехти» (10.2.1985). На фото Успенский стоит рядом со мной на улице перед издательством «Отава». На улице очень морозно, потому что изо рта идет пар, а мы оба в меховых шапках. На этот раз, значит, шапки не потерялись.

Я помню это интервью, потому что выступал переводчиком, других найти не удалось. Мы говорили обо всем на свете. На вопрос Сеппяля о том, что произвело на него наибольшее впечатление, Успенский отвечает своеобразно: «Коровник с парой десятков коров в Нумми и Иоуко Туркка».

Разумеется, имеется в виду коровник нашего соседа Норьи в Ситарле, значит, мы все-таки снова побывали в гостях у Олави… А репетиции Туркки мы ходили смотреть, потому что Иоуко нас туда пригласил. «Прекрасное представление Эдуард Успенский получил и о Йоуко Туркке, побывав на репетициях спектакля «Йеппе с горы» (комедия норвежско-датского писателя и драматурга Людвига Хольберга), поставленного Турккой в Хельсинкском Городском театре.

— Туркка — фантастический человек, сильный педагог, который, режиссируя, слышит и видит все, начиная с шуток на сцене. Такой активный педагог может натворить как много хорошего, так и много плохого…»

Эдуард говорит о работе, сравнивает финнов с гражданами своей страны. «Мне было интересно наблюдать за тем, как финны относятся к труду, — отмечает Успенский. — Кажется, будто они работают прямо-таки с удовольствием… В Москве прежний энтузиазм, похоже, утрачен. Мы работаем ради того, чтобы получить все возможное, и только потом наступает черед собственно труда».

Мы приобрели для его машины блочный предпусковой подогреватель, и Эдуард увлеченно комментирует эту новинку: «Думаю, что блочный подогреватель скоро будет у всех моих знакомых. Им нужна лишь идея его существования, затем они изготовят такой сами».

Успенский весело рассказывает и о своей новой книжке «25 профессий Маши Филипенко» (в России она была опубликована только три года спустя):

«Книга представляет двадцать пять различных мест работы, и на всех на них по той или иной причине плохо идут дела. На помощь привлекаются дети. Так они получают возможность познакомиться с разными работами — а заодно могут проявить свое умение и силы.

— Дети очень непредвзяты в своих идеях, — подчеркивает Успенский, — В этой моей книге они приходят, к примеру, на металлический завод, где полно досадной металлической пыли. Вдруг дети изобретают большой магнитный пылесос, который собирает всю пыль. А на картофельном поле дети смекают, что семенной картофель можно сажать в землю в капроновых чулках; потом новую картошку будет легко доставать…»

Нам приходится давать друг другу определения. Сначала я должен сказать об Эдуарде. Эдуард? Ну, скажем хотя бы так: «Он трактор, который проходит даже через то, что кажется невозможным. Он живет и не боится делать ошибки, это мне нравится… На него можно положиться».

У Эдуарда тоже свои представления: «Ханну Мякеля — это компьютер, постоянно прощелкивающий варианты. Внешность русского крестьянского пастуха находится в противоречии с внутренним обликом Ханну. Он быстро думает, он предлагает ответы прежде, чем другие успеют даже как следует спросить. С ним нужно быть откровенным или сидеть, не открывая рта, потому что от него ничего нельзя утаить. Не понимаю, как он может столько знать о Советском Союзе…»

А я понимаю. Если какое-то понимание и присутствует, оно возникло именно при помощи Эдуарда.

Сделанное Сеппяля интервью заканчивается характерным для Эдуарда образом, он рассказывает байку. Но эта байка — быль, как многие из его историй:

«Девочка лет пяти спросила, как я стал знаменитым.

— Разве я знаменитый? — поинтересовался я.

— Конечно!

— А как меня зовут? (Последовало молчание, девочка размышляла и размышляла).

— Дай-ка, я помогу: меня зовут Александр Сергеевич…

Тут глаза девочки еще больше прояснели, она повысила голос, чтобы и другие услышали, и вскрикнула:

— Пушкин!»

Финские журналисты приезжали брать интервью у Эдуарда и в Советском Союзе. Сначала в Клязьме, а затем, после распада Советского Союза, когда стала возможной покупка домов в собственность, уже в доме в Рузе. В Клязьме в 1988 году гостила журналистка из журнала «Сеура» Анна-Лийса Хямяляйнен (Seura 17/1988). Уже название интервью говорило о многом: «Перестройка освободила Эдуарда Успенского от анафемы. Он «ПРОБИЛСЯ СКВОЗЬ АСФАЛЬТ». В этой симпатичной статье рассматриваются этапы жизни Эдуарда и, прежде всего, новое время, которое опять сделало его как писателя заметным: одуванчик пробивается даже сквозь асфальт.

Говоря о детской литературе, Успенский опять в наибольшей степени становится самим собой.

«Успенский заимствует слова Бальзака и говорит, что писатель отражает мир. Детский писатель, однако, не может выступать отражающим мир таким же образом, как пишущий для взрослых. Детский писатель заостряет, преувеличивает и выходит за границы.

Успенский сам удовлетворяет условиям собственного определения. Миры взрослых и детей, реальность и воображение пересекаются в его текстах уникальным образом. Взрослый может увидеть в них собственную негибкость и посмеяться над ней. Детям Успенский предлагает подходящее количество сюрпризов, экшен и забавы.

— По-моему, с детьми работать чудесно. Я понимаю их, и мне их очень не хватает. Для меня жизнь скучна и надоедлива, когда вокруг нет детей. Когда я прихожу в гости, где есть дети, я играю с ними, держу их на руках и предлагаю родителям обмен: отдайте мне ребенка, а я отдам вам хороший холодильник».

Когда Эдуард говорит о себе, он говорит именно как детский писатель, и потому, из-за собственной «глупости», он не смог бы писать для взрослых: «Когда я читаю Толстого и Достоевского, то знаю, что они мои учителя, и я никогда не смогу подняться до уровня их мышления. Когда я читаю Астрид Линдгрен и Роальда Даля, то знаю, что мы близки друг другу. Я, возможно, не хуже».

Успенский признается, что есть одна женщина, которая сильнее его: Туве Янссон.

А о своей работе он говорит под конец так:

«У меня душа земледельца. Я хочу производить что-нибудь: калоши, хлеб, приборы, книги, что-нибудь. Поэтому я пишу».

Заметки, интервью, критические обзоры и статья следуют друг за другом и тоже показывают перемену. Ристо Линдстедт встретился с Эдуардом в первом его собственном доме, в Рузе, в селе Ново-Волково в 2001 году. Линдстедт написал о поездке в журнале «Суомен Кувалехти» (2/2001). Текст под фотографией сжато излагает тему статьи:

«Посредством Дяди Федора и других персонажей в книгах Эдуарда Успенского был создан совершенно новый порядок, пригодность которого русские дети сразу поняли и который сразу показался Системе подозрительным». Одна реплика Эдуарда комментирует фотографию, на которой наш герой идет по сельской улице в Волково, словно ничем другим и не занимался в жизни, и, забавляясь, сыплет новомодными слоганами: «Жизнь здесь, бизнес в Москве».

Но особенно запоминается одна фраза, потому что эта мысль все еще сохраняет свою актуальность: «Я хочу пробудить в детях чувство свободы. Рано полученное, оно значит много».

Успенский побывал в Финляндии в том же 2001 году году, так как «Поучительные рассказы про мальчика Яшу» (Rasavilli Jasu) — мальчика, очень напоминающего самого Успенского, — вышли на финском языке именно тогда. Книгу перевела Милла Хирвонен и перевела хорошо. Гостили и в Лохья, и, ради разнообразия, переводчиком выступал я, что я вижу из заметки Минны Хармаала («Лянси-Уусимаа» 02.04.2001). Опять Эдуард знакомился с читателями, а те — с ним: «Было приятно встретиться с человеком, который по-настоящему любит детей. Я сразу почувствовала, что человек этот чрезвычайно любящий. Дети не боялись подойти к нему близко, — расхваливала пришедшая на встречу вместе с дочерью Маарет Лахтинен».

Прием в Финляндии был таким везде: Эдуард выступал на презентации, а затем пресса брала у него интервью. Матти Вялимяки написал заметку в газете «Коуволан Саномат» (31.03.2001). Сейчас она интересует меня, потому что в беседах заходила речь о новейшем этапе развития России. Уже тогда можно было ощутить нынешнюю ситуацию, подавление демократии, осуществляемое во имя демократии. Уже тогда У сиенский видел, к чему все идет.

«Долгое молчание закончилось только с приходом к власти Горбачева. Сейчас Успенский опять пишет несколько книг в год и может, как и его коллеги, называть вещи своими именами. Однако писатель видит вокруг себя тревожные признаки: если Путин будет затягивать болты и собирается ограничить свободу слова, Дяде Федору и его друзьям придется перейти в сопротивление, размышляет детский писатель».

Чем ближе к нынешнему времени, тем быстрее перелистываются страницы лет. Я упорно роюсь в папках, ищу письма, вычитываю фразу оттуда, фразу отсюда, еще раз просматриваю сделанные в Финляндии интервью, переведенные и непереведенные книги Эдуарда. Дядя Федор еще не перешел в сопротивление, хотя ситуация в России в отношении свободы лишь обостряется… Ну да тут ведь есть еще время, размышляю я. Дела остаются, хотя люди и настроения меняются. Надо бы напомнить Эдуарду, что он тогда пообещал. Возможно, это будет означать еще одну новую книгу о Простоквашино.

Правда, в опубликованном в 2007 г. произведении «Жаб Жабыч метит в президенты» один из новых, не известных в Финляндии героев Успенского — жаба Жаб Жабыч — уже взял в руки удочку и отправился выуживать голоса, размечтавшись о карьере политика. Он стремится сначала в Думу, а затем и в президенты! Стремление начинается с прихода на прием к психиатру и с того момента только набирает обороты. Сам Эдуард считает, что эту книгу уже через пару лет не опубликовали бы. Собственно, это даже не детская книга, а в первую очередь политическая сатира в духе одного из любимых писателей Эдуарда — Михаила Зощенко.

Когда я читаю присланные Успенским письма, мне уже не кажется таким уж важным то, что в точности говорилось: вещи повторяются, они лишь рядятся в разные одежды. Важнее то, что, читая, я оживляю старые воспоминания. Для недавнего прошлого не помогает и это. Самое трудное — писать о рубеже тысячелетий и особенно о времени после этого. Многие вещи просто-напросто еще слишком близко, не прояснились.

Несколько отличающих друг от друга этапов все-таки выделить можно. Некоторые встречи запечатлелись в памяти ярче других. В ноябре 2004 г. Эдуард опять поездил по миру и возвращался через Хельсинки в Москву. В Стокгольме было самое последнее выступление, там тоже довольно много русскоязычных граждан. Не говоря уже об Израиле, где сейчас проживает миллион российских евреев и где Успенский часто бывал и пользовался популярностью как исполнитель. Так же, как и в Соединенных Штатах. Но на этот раз маршрут был короче. В путешествии Эдуарда сопровождали супруга и Света, ее подруга.

Решение о заезде в Хельсинки родилось по дороге, а мой рабочий кабинет был слишком мал и вообще скромен, чтобы послужить пристанищем, особенно для троих. К счастью, нашелся номер в гостинице «Ваакуна», хотя я пробовал сначала подыскать что-нибудь в «Сеурахуоне», из-за старых времен и кабинета Маннергейма. Там, в кабинете, мы в свое время и обедали, и ужинали под оком этого царского офицера, и, наконец, в «Такатаску» почти танцевали, правда, уже только мысленно. Но в «Сеурахуоне» не было ни прежнего бара, ни знакомых портье, ни Нюберга, директора гостиницы. И опять я вспоминаю огромные горшки фабрики «Арабиа». Наверное, они все-таки еще стоят у стен бара, охраняя следы людских сумасбродств?

Не знаю, я больше не ходил в это местечко, потому что мы не попали даже в гостиницу. Все номера были заняты из-за какого-то конгресса. В «Ваакуне» нашлись лишь апартаменты, цену которых можно было бы счесть высокой, если не знать, что в Москве за эти деньги поселили бы разве что в скромной подсобке для уборочных принадлежностей — и то хорошо, если так.

Программа была небольшая, ради разнообразия мы пошли поесть в «Риволи», в тот старый «Риволи» Рагни Риссанена, почти единственный ресторан, который кажется все еще прежним, тем же, в котором в начале шестидесятых я сидел первый раз, когда Копу Руутсало снимал фильм «Причал» (Laituri). С Копу я познакомился в Париже, принимал участие в съемках «Свистунов» (Viheltajat), а в «Причале» пели и играли на гитарах мои приятели Вилле и Микко.

Сорок лет спустя казалось по-прежнему естественным посидеть именно в «Риволи». Туда меня, начинающего писателя, привел бывший в первые годы «Отавы» редактором Матти Большая-Голова, который научил меня правильно есть сдобренных чесноком и оттого сочных улиток. Я наконец овладел и этим мастерством: улитки больше не выскальзывают из маленьких щипчиков на белоснежную скатерть. Правда, улиток я ем теперь лишь иногда, по недосмотру. Тем не менее, судак по рецепту жителей финских шхер все так же хорош, как и прежде. Зачем мне заказывать другое — только ради разнообразия? Я вдруг забыл, что заказал Эдик. Но он в тарелке ничего не оставил, хотя не заказывал сосисок или колбасы. Я вижу, как он просто сидит за столом, говорит и смеется, держа в руке вилку и помахивая ею в такт речи. И вижу нас, смеющихся от души.

На следующий день мы распрощались. Быстрые нынче визиты, хотя, казалось бы, времени больше. Мы думали сходить на художественную выставку в «Атенеуме», но Эдуард у самой двери передумал и предпочел пойти в кафе: мол, искусство останется на стенах музея и без него. А затем мы уютно устроились в кафетерии «Атенеума», за кофе и пивом, все-таки поблизости от искусства. К нам присоединилась одна юная финская барышня, которой тогда как раз исполнилось семь лет и которая смотрела и слушала русских гостей, распахнув глаза. Ведь Дядя Федор был ей знаком.

При виде маленькой девочки все путешественники пришли в умиление, ребенок, по-видимому, всегда напоминает русскому родной дом. Русские любят детей совсем так же невинно и искренне, как итальянцы.

Мы сидели, разговаривали и смеялись, и в кои-то веки я не устал от своей роли переводчика. Потому что так многое мы понимали просто по взгляду. Эдуард, казалось, изменился внешне. Когда я размышлял, отчего это, то подумал, что он, возможно, наконец счастлив, по крайней мере, доволен ходом своей жизни. Точно так же, как и я сам.

А затем пришла пора расставаться. У хозяев уже не было прежних хлопот: улаживания дел, приобретения билетов, всевозможных проверок расписаний, забирания из гостиницы, провожания на поезд… Было только вот что: здорово, что увиделись, здорово, что еще увидимся. Пожатие рук, объятие, быстрые слова прощания, как всегда. В следующий раз встретимся в Москве!

Как это так получается, что обещания удается сдерживать, что планы действительно почти всегда сбываются, когда только это возможно. Мы с Эдуардом знакомы уже больше тридцати лет, и, по крайней мере, мы не дальше друг от друга, чем в начале. Долгая дружба становится такой же редкостью, как прочный брак; даже реже. Привычка, да и лень, может поддерживать существование в общем-то мертвого брака или его фасада, но дружба более проблематична. Взаимное отдаление может быть быстрым. И отчуждение тоже. Расходящиеся в разные стороны пути людей сворачивают, а поворот и скорость мешают оглянуться назад.

Много друзей ушло, сгинуло там, откуда нет возврата. Но вот мы двое и наши близкие еще держимся. Я думаю, что одним везет больше, чем другим, случайности на жизненных тропах и доставшиеся в наследство долговечные гены, возможно, более спокойный образ жизни — вроде как клей для связки. Такое везение делает смиренным, по крайне мере, должно бы. Мысль о том, что мы сами заслужили нашу прекрасную жизнь — это самодовольство и чистой воды нарциссизм, а не то здоровое чувство собственного достоинства, которое нам необходимо.

Случайность, случайности… Но случайности нет, как напоминает мне всегда Толя, когда я говорю о тропах своей жизни, особенно об этом последнем моем браке; именно с Толей поговорить об этом интересно. С Эдуардом, правда, тоже, но у Эдика слишком много собственных перипетий, требующих размышлений; заботы опускаются на плечи сразу, как только избавился от предыдущих. Да-да, говорит он оживленно, сочувственно, понимает за секунду и тут же сравнивает со своей собственной ситуацией — а с чем же еще? И на этом все закончится, он сразу же двинется в свои земли, направится к чему-то новому.

А вот у Толи есть время остановиться, выслушать, поразмыслить над проблемами других. Случайность есть непознанная необходимость, сказал он однажды, слушая меня, — философски процитировал своего Гегеля, хорошо еще не с трубкой во рту. И на этот раз фраза, якобы, была подлинной, а не духовным продуктом школы Толи-Паскаля-Гегеля, уверял Толя; он действительно выучил эту фразу в школе. Я не знаю Гегеля, не говоря уж об этой фразе, но пытаюсь поверить Толе. Значит, все-таки не случайность?

Чем больше я стараюсь постичь Эдуарда, поймать его суть, облик, полу его пиджака, тем вернее я возвращаюсь к началу нашего путешествия. Неужели прошлое милее настоящего уже и мне? Или дело в том, что время смягчает воспоминания до подходящей кондиции? Или же в том, что чем больше забываешь, тем вернее помнишь? Ведь это возвращение назад даже немного нелепо: как будто пытаешься дать задний ход, когда машина только что с трудом тронулась вперед. Но такова порой жизнь. Самое далекое минувшее именно сейчас интересует меня в наших отношениях больше всего, и я с этим ничего не могу поделать. И продолжаю читать письма, присланные Эдуардом в течение десятилетий. Мне кажется, что я помню их, однако чтение не бесполезно и уж тем более не оказывается повторением. На глаза попадается такое, что я в первый и даже во второй раз пропустил.

Значит, даже такой короткий отрезок времени уже изменяет акценты и представления? По крайней мере, я все еще учусь чему-то новому, вспоминаю забытое.

В сентябре 1981 г. Эдуард, по-видимому, не смог меня проводить, хотя обещал подвезти в аэропорт. Он рассказывает в письме долгую историю, почему не успел: у Столбуна были трудности с милицией. На его детский лагерь было подано заявление, там якобы нарушались законы об уходе за детьми, — и Эдуард отправился на выручку. Такой он был, друзья познаются в беде. Судебное дело не возбудили, но времени на улаживание было потеряно немало. Когда он наконец приехал в аэропорт, то меня уже не нашел; я уже прошел паспортный контроль. Эдуард воспринял это как свое поражение и напрасно забеспокоился, что я обиделся. В своем письме он растерянно обещает: «Ханну, не сердись. Ты мой друг и учитель. Я стану человеком получше».

А в конце октября 1981 г. делегация финских писателей во главе с Антти Туури побывала в Москве и в Армении. Тема семинара была — «Человек и труд в художественной литературе последнего времени». Информационное сообщение осталось в моей папке. Текст очень четко говорит о том, какой в свое время была официальная дружба, и поэтому прилагаю его здесь:

«Конференцию совместно организовали союзы писателей СССР и Финляндии; присутствуют прозаики, поэты, переводчики, литературоведы, представители издательств и специальной прессы обеих стран. Они обсуждают вопросы, связанные с расширением литературных связей, место литературы в нравственном развитии личности и перевод с языка на язык наиболее значительных произведений, изображающих человека и труд.

Во вступительной речи председатель правления Союза писателей Армении П. Зейтунцян подчеркнул, что нынешняя тема очень важна, что она дает возможность как можно глубже рассмотреть философию и поэзию труда…»

Так и происходило, правда, более обширно и в неофициальной обстановке — дома у выступавшей в роли переводчицы Светы Хагерт и ее мужа Нельсона Алексаняна; я этот момент уже описывал. Поэзией труда была вся поездка, а к философии я подходил, когда не забывал временами вслух цитировать строку из стихотворения товарища по поездке Лейфа Салмена: «Varifra on kommer vi,/ vart ar vi pao vag» («Откуда мы пришли/ куда мы идем», шведск.). В Москве выяснилось и это, когда на обратном пути мы побывали у Эдуарда в Клязьме, чтобы углубить темы семинара: это была лучшая из целей. Ээту на всю жизнь запомнил, как прибыл большой автобус и оттуда повалил народ, которого оказалось больше, чем душа могла вытерпеть. Маленькая избушка чуть не доверху была завалена одними только гостинцами из «Березки», которые мешками вносили внутрь. Но все поместились, а те, кому негде было сесть, стояли. Присутствовала в качестве соглядатайши и Валентина Морозова, однако с веселым ходом событий ничего поделать не могла, оставалось только все замечать и записывать. Если есть силы. Эдуард сыпал остротами, галка летала, собаки лаяли, и все говорили на иностранных языках, даже Эдуард объяснялся по-английски с помощью тех нескольких слов, которые он хорошо знал.

У меня достаточно личного опыта, связанного с познаниями Успенского в английском. «Hanu, I give you balshie djengi», — прокричал он мне однажды в конце 70-х годов со своего ковра, когда проводил веселый вечер с Антти Туури у себя дома, разговаривая с Антти через переводчика, прежде чем Толя успел подвезти меня с Калинина, чтобы продолжить разговор. Там, на ковре, тот вечер и закончился: пол благотворен для спины, а ковер смягчает, — а утро началось лихорадочным отпаиванием чаем с малиной.

Balshie djengi означало «большие деньги». Этот английский я понимал! Какое же теплое чувство охватывает от этих воображаемых денег! Денег хватит и теперь, ибо в таком блаженном расположении духа разве может кто-то быть бедным или больным!

В качестве центра целой делегации Эдуард о своих беспокойствах и не вспоминал. Он воспринял этот праздник как свою победу в вечной борьбе с Союзом писателей. То признание, которого он не получил в своей стране, даже если бы пошел с шапкой в руке вымаливать его у господ из Союза, приехало на автобусе прямо в его двор под оком Морозовой.

Реальность и будни долгое время были в его жизни иными. В сентябре 1982 года Эдуард пишет о поездке, которая в результате не состоится, а будет отложена куда-то в далекое будущее: «Дорогой Ханну. Извини за долгое молчание. Но я думал, что когда приеду к вам в гости с Таней (дочерью), мы поговорим обо всем. Однако выяснилось, что меня не выпустят. Как мне сказали в ОВИРе, они считают мою поездку бесцельной».

Немного позднее Эдик возвращается к этому и изливает душу, по своему обыкновению иронично: «Ханну! Меня не выпустили в Финляндию — либо ОВИР захотел намеренно проявить враждебность и нарушить Хельсинкское соглашение. Или же наши боятся, что без меня все дела здесь пойдут тем временем насмарку. Но ты можешь приехать сюда. Так что, пожалуйста, приезжай!»

И тут же, не переводя дыхания, он просит меня поискать устройство, которое, будучи установленным в машине, превращает в моторное топливо сжиженный газ. Казалось, сама мысль о приобретении этого аппарата уже устраняла боль от отказа. Другим нужным устройством было такое, которое позволяло бы делать электрическую акупунктуру. Последнее я нигде не нашел, зато первое, к моему великому удивлению, существовало. В Алппиле обнаружился магазин, в котором эти устройства продавались, и одно такое в свое время, благодаря Володе Смирнову, благополучно доехало до российской земли, где газа всегда хватало и по-прежнему достаточно — даже больше, чем железных дорог.

В иронии — скрытая сила и обаяние писем Эдуарда. Часто он говорит о каком-нибудь деле так: «Когда встретимся, расскажу подробнее». Так и получалось. В письмах просто-напросто нельзя было излить все накопившееся на сердце. К тому же приходилось помнить о возможностях цензуры. Даже Эдуард не всегда хотел рисковать.

Письма, письма. К счастью, их хватает. Опять я слышу его голос, быструю манеру говорить, вижу, как он ходит взад и вперед по комнате и бросается порой то к компьютеру, то к телефону, то в кухню за чаем. Даже холодный чай годится, впрочем, как и горячий. Лишь бы достаточно крепкий, черный как сажа. Когда выпиваешь кружку-другую, машина опять приходит в действие.

В 1996 году, когда уже подули ветра свободы, Эдуард пишет вдруг длинно и восторженно. В этих излияниях виноват я. Я наконец наездил на права, приобрел машину, и мой деревенский мопед марки «Судзуки Лав» стал мне не нужен. Больше никаких поездок в магазин в надежде на милость погоды, в полученном по дружбе в подарок от Эйно Люютинена шлеме оксфордских времен и оксфордской же модели. Это была настоящая антикварная вещь! Хотя, надевая его, я чувствовал себя в первую очередь старым дедом и выглядел соответственно, что подтверждают фотографии. Поскольку Эдуард всякий раз, оказываясь в Ситарле, изъявлял желание покататься на мопеде взад-вперед и даже Лена ездила, я радостно отправил драндулет на восток, очистив место для машины. Приехал Смирнов на своей «Тойоте», упаковал мопед в багажник и исчез. И вот теперь он трещал в Рузе и доставлял там, по-видимому, больше удовольствия, чем я мог предположить:

«Твой подарок произвел здесь изрядный фурор. Все, включая Лену, начали ездить на нем туда-сюда. Затем все собрались посмотреть, поудивляться и оценить эту невиданную штуковину. Лена принесла даже бутылку коньяку. И степень восторга поднялась до небес…

Сегодня Сан Саныч (врач, то есть доктор Александр Александрович Базылев) позвал меня в баню, и я поехал туда на «Судзуки». Сан Саныч тоже отправился кататься и сделал круг по деревне. Так семейное событие переросло в событие местного масштаба. Позднее мы поедем в город Рузу».

Подарок приносил радость какое-то время, но недолго: мопед пропал. Когда пропажу заметили, выяснилось, что пропал и один из рабочих. Ни того, ни другого так и не нашли, хотя Эдуард опубликовал в детском журнале фотографию «Судзуки» и призвал детей помочь в розыске в лучших традициях детективных романов.

Я сижу или, правильнее сказать, почти лежу на двуспальной кровати в ситарлаской мансарде и опираюсь, ради разнообразия, о стену и подушки, целую кучу которых я подложил себе за спину. Время приближается к шести утра. Слишком рано я проснулся, но начало ночи проспал хорошо. Просто сразу при пробуждении этот труд и заключительные предложения его первой версии завертелись в голове: конечно, тут всякий сон пропадет. В воздухе уже чувствуется осень, но все-таки светло, хотя долину завесило плотным туманом. Тем не менее видно, как с востока из-за елового леса поднимается ясный желтеющий день. Так высоко туман ранней осенью еще не достает.

Я пытаюсь размышлять об Эдуарде, о том, что пришло на ум при пробуждении, но сон и мысли отодвигаются более подробным воспоминанием. Я вдруг почему-то вспоминаю, что в начале 80-х годов мы зашли в аптеку на улице Булеварди. Эдуарду нужно было болеутоляющее. Мы его получили, и девушка-фармацевт спросила:

— Saako olla viela muuta? (Еще что нибудь?)

Я перевел фразу, и Ээту ответил:

— Да. Улыбку…

Я перевел пожелание, но фармацевт не улыбнулась. Не улыбнулась, хотя Эдуард повторил просьбу. Но Эдуард не сдавался, и на третий раз улыбка действительно озарила лицо девушки. Культурное различие было сломлено как законом драмы, так и настойчивостью просящего: силой повторения.

К различиям в культурах современному человеку следует привыкать и приспосабливаться. Различия — это богатство, а не что-то типа «прочь от аборигенов страны». Я размышляю об этом в том числе и потому, что здесь, в Ниемеля, недавно побывал мой сын с новой женой — перуанкой Ингрид. Присутствовала и маленькая дочь Лаури от предыдущего брака — Саде. Ей еще нет и четырех, но она подвижная и бойкая. Дочь Эдуарда Таня тоже снова вышла замуж, а муж у нее — китаец; внук Эдуарда получил имя своего деда, а отчество, разумеется, по отцу — Фан: Эдуард Фанович. Дедушкой Эдуарда, однако, назвать нельзя — совсем-совсем. И пожалуй, не скоро будет можно.

Так наши миры медленно расширяются, превращаясь в большой общий дом, из России переселяются в первую очередь на юг и на восток, а уж затем на запад, то есть сюда, и за океан — до самой Америки. В Израиле российских евреев действительно хватает, дискриминированное положение не соблазнило остаться на родине. Из Финляндии народ эмигрирует гораздо меньше, но эмигрирует, и не только с выходом на пенсию, в стремлении к теплу. Сын мой тоже живет в Лондоне из-за своей работы.

До чего мы еще дойдем-докатимся, может быть, и я хоть отчасти успею увидеть. А кто-нибудь другой увидит и больше. Эта мысль заставляет меня подумать немного и о себе, куда же от самого себя денешься. Я размышляю о том, как встретился с Эдуардом, — случайно! И как много я уже получил от него в подарок: целую страну, и язык, и стольких людей, начиная с Толи.

Это больше, чем я даже порой понимаю. Опять я мысленно сажусь в какой-нибудь поезд или самолет прошлого и отправляюсь в путешествие по часам, дням и суткам. Почему-то всякий раз я вспоминаю Байкал и Иркутск, а потом Братск, где в ресторане местный Высоцкий пел мне такую знакомую по пластинке песню: «Балладу о коротком счастье»… А какой-то верзила поднялся со стула, решив потанцевать, и упал на пол, — ничего из танцев не вышло, таким коротким было это счастье. Но любезная официантка, острозубая девчушка-амазонка с поджатыми, ярко накрашенными, земляничными губами, подняла мужчинку, усадила или, правильнее сказать, почти швырнула на стул и принесла еще выпивки, чтобы силы к герою вернулись… Без Эдуарда у меня не было бы и этих воспоминаний.

Мысль продолжает свое течение, петляет, задерживается где-то в заоблачных сферах и, наконец, опять останавливается на Эдуарде. Как долго я с ним знаком, но знаю ли я его на самом деле? Знает ли кто-нибудь другого человека, даже самого близкого? Может быть, только самого себя, а потом, сравнивая, каждый создает свое представление о другом? Знаю ли я, что Эдуард думает о счастье и работе и о жизни вообще? Когда я в последний раз говорил с ним о таких вещах? Сейчас, по крайней мере, не говорю и долгое время не говорил. Может быть, говорил когда-то давно, так давно, что почти забыл, что он думал.

Почему я пытаюсь вспомнить, что сказал Эдуард, почему бы мне не спросить, что он думает теперь, спросить прямо? Пока могу. Действительно. Подгоняемый этой мыслью, я, ради разнообразия, подхожу к компьютеру и пишу сообщение по электронной почте самому Эдуарду и прошу у него ответа на одиннадцать вопросов, которые тут же быстро формулирую. Почему именно одиннадцать? Не ради чего-то, просто большее или меньшее количество на этот раз не приходит на ум. «Пожалуйста, постарайся отвечать серьезно», — прошу я, потому что, думается мне, знаю менталитет и темперамент объекта. И начинаю ждать.

Вечером ответы, как ни странно, приходят.

Насколько по-иному выглядит письмо, пришедшее по электронной почте, даже если его распечатать на принтере. Прежде письма Эдуард писал на старой машинке. Машинок у него скопились десятки — настоящая коллекция; в том числе и такие, которые он со страстью коллекционера приобретал, увидев в комиссионке. Отпечаток у машинки был неровный — как почерк, — а некоторые литеры ударялись о бумагу с такой силой, что пробивали ее. Те письма были человеческими.

Первая пишущая машинка Эдуарда была марки «Оптима». Ее он купил у старой женщины, которой машинка была больше не нужна. Машинка стоила 120 рублей — тогдашний месячный оклад инженера. Так что пишущие машинки покупать было можно, но за владельцем таковой всегда как-то присматривали. Слово воспринималось таким же опасным, как оружие. Машинки в учебных заведениях, например, в нерабочее время всегда строго держали под замком, вспоминает Эдуард.

Но теперь все иначе. Механические машинки остались без дела. А все письма, распечатанные на принтере, выглядят одинаковыми. К счастью, в содержании все-таки еще есть различия.

Я спрашиваю сначала, любил ли Эдуард свою жизнь в детстве. И на этот простой вопрос приходит такой же незамысловатый ответ: «Да, Ханну. Жизнь нравилась мне, когда я был ребенком, хотя был голод, и плохие отношения с матерью, и отчим все время присутствовал. В большом дворе того шестиэтажного дома была вся жизнь. Поблизости находилась река, берега которой еще не превратились в дороги. По крутому склону можно было зимой съезжать на лыжах».

А теперь какова жизнь у Эдуарда?

«В основе своей жизнь по-прежнему мне нравится — из-за моих дочек, из-за работы и из-за жизненного азарта Я все еще состязаюсь со всем миром и с разными людьми и организациями».

Азарт, вот подходящее слово. Эдиков инстинкт соперничества довелось испытать на своей шкуре и мне — год-другой мы играли в теннис. Он только осваивал этот новый для себя спорт и взял несколько уроков, но как бывший мастер по пинг-понгу хотел сразу победить меня, требуя, чтобы мы играли по настоящим правилам и считали очки… Он бегал и бил, и бегал, и бил, но это не помогало; на моей стороне был несравненно больший опыт. Тем не менее, он не хотел сдаваться, и игру приходилось начинать снова и снова.

Об этом же, наверное, говорит то, что он с удовольствием занимается горными лыжами; в Италии весной 2007 года он чуть не сломал ногу, когда забрел на самую трудную, черную трассу. К счастью, переломилась лишь лыжа, но следующий день прошел в гостинице за улучшением душевного состояния с помощью виски. Это, однако, мелочь по сравнению с тем, что во времена игры в теннис он приобрел снаряжение для дельтапланеризма, еще и с мотором, и едва не распрощался с жизнью, когда поднялся наконец в воздух и упал на землю с высоты в несколько метров с мотором за спиной. Но ведь мысль о полетах была такой красивой, замечательной и интересной. Тоже из мечтаний детства, взлелеянных Авиационным институтом?

В своих вопросах я перешел к понятию счастья вообще и любви к России, родине и ее людям. А также ко всему тому, что является главным в жизни, по крайней мере, на мой взгляд.

Эдуард переводит дух, я действительно слышу его вздох даже в электронном письме, быстрый и немного угнетенный. Затем он размышляет минуту и отвечает так:

«Для меня счастье имеет различные формы проявления. Когда я спустился на лыжах по крутому склону, ураа! Когда я выиграл трудный судебный процесс, ураа! Когда я помирился с женой — слава Богу!

Вот что такое счастье, так я его воспринимаю. Сидеть в своей скорлупе и наслаждаться счастьем — такое не для меня».

А Россия?

«Ханну, я люблю свою страну. Ее леса, овраги, реки и холмы. Но правительство я не люблю и не могу, собственно, уважать народ. Мне не нравится, что из нашей страны сделали свалку отходов. Не нравится, что народ раболепничает, как лакей. Мне нравится Россия, какой она была в 1900–1914 годах. Тогда были и лошади, и автомобили. Были свечи и электрическое освещение. Был модерн, и была старина».

Следует мысль, в которой я чую предвзятость, но ведь я и не живу в России: «Будущее человечества кажется сомнительным. Меня беспокоят мусульмане. Такое ощущение, что от них можно ждать чего угодно, хоть самой ужасной войны».

Больше и добавить нечего. С другой стороны, то же самое уже предсказывалось в «Андрее Рублеве» Тарковского, только там смотрели на восток — в сторону Китая. Теперь прицел в России сместился пониже к югу. Но теперь назад, к России Успенского:

«А вот будущее России кажется как-то светлее. Во времена коммунизма пришлось много испытать, и из этого извлекли урок. Если соединить пережитки коммунизма с зачатками капитализма в головах людей, может статься, что впереди забрезжит какой-то свет. Из-за этого я, по крайней мере, не беспокоюсь».

Я спрашиваю также о писательстве, потому что помню, как несколько лет назад Эдуард просто сказал, что больше не может делать нового, ничто не вдохновляет. Но та слабина, к счастью, была временной. В своем ответе Эдуард сперва возвращается опять к началу, к тому, почему и как он стал именно детским писателем, размышление над этим и его повторение для него, по-видимому, очень важно:

«Вначале я писал только для взрослых, и из меня получался известный московский юморист. Но я все время знал, что буду писать для детей. Почему — не могу сказать. А затем в один прекрасный день, когда я начал писать всерьез, то обратился именно к детям. Мне кажется, что я недостаточно мудр для взрослых и не могу своими книгами помочь им».

На мой вопрос о том, что бы он делал, если бы не был писателем, Эдуард отвечает одной единственной фразой: «Возможно, зарабатывал бы свой хлеб в телевизионном бизнесе».

О писательстве Эдуард говорит, к счастью, больше, и на это есть своя причина:

«Это так, Ханну, мне все еще нравится писать, хотя это и треплет мне нервы. Я все время пишу тексты, которые сопряжены с риском и с которыми я могу головой биться о стену. Сейчас я перевожу, например, «Карлсона» Астрид Линдгрен. По-русски сделано уже три разных перевода, из которых один посредственный, но мой ЗНАЧИТЕЛЬНО лучше».

Перевод делается на основе подстрочника, шведским Эдуард не владеет. Излишняя скромность Эдуарда не обременяет. Эдуард знает это, и я тоже знаю. Ведь самое важное, наверное, то, что книга будет на хорошем русском — и тем не менее будет верна подлиннику. А иногда можно даже и напыжиться на минутку. Всегда приходится быть готовым и к другому, ведь писателя может когда угодно кто угодно публично унизить, он не в состоянии этому воспрепятствовать. На печатную критику приходится иногда отвечать, но смысл такого ответа заключается в первую очередь в жесте, утешающем на минуту самого автора.

Я меняю тему разговора и опять спрашиваю о будущих круглых датах, как же иначе; о том, намечаются ли в декабре большие торжества. Но на это он не отвечает… Я чувствую, что Эдуард не хочет говорить о своем старении, но спрашиваю, тем не менее, снова — таков уж я теперь. И Эдуард в конце концов не сердится, а лишь вздыхает: «Да. Мне скоро семьдесят лет. До последнего времени я чувствовал себя тридцатилетним, но именно с того же самого последнего времени я чувствую себя пятидесятилетним. Почти все серьезные люди, даже сорокалетние, кажутся, тем не менее, старше, чем я».

На этом о возрасте все. И следует продолжение:

«Чего бы я еще хотел от жизни? Надо подумать. Хочу построить большой дом, а поблизости от него выкопать пруд. Не домище, но чтобы он все-таки был большой. (Что в начале 2008 года и произошло.) Еще у меня есть две-три мечты юности и дерзкая мысль. Было бы неплохо вернуться к ним. Я бы с радостью сделал еще ребенка или взял из детского дома. Но жена не хочет. Хотел бы руководить телевизионной станцией, ориентированной на детей. И мечтаю, что увижу пришельца из космоса.

Все, дорогой Ханну. Ну и вопросы у тебя были! Я даже устал. Ты бы лучше спросил: «Какие у вас творческие планы?» Это самый легкий и противный вопрос. Его журналисты чаще всего задают».

И затем еще два знакомых слова и подпись: «Привет. Пока. Твой друг Э.У.».

Дружба и любовь так пока и не получили определений. Ничего, это Эдуард сделает позднее, сначала по-ребячески отвергнув мой вопрос: «Гриша Горин, наш великий юморист, написал как-то в одном скетче: «Если у вас спросят, в чем разница между мужчиной и женщиной, то отвечайте: в нашей стране разницы нет». Еще подумав, Эдуард, однако, добавляет: «Любовь — философская, дружба — интеллектуальная вещь. Любовь — это как болезнь. Я люблю, и все тут, ничего не могу с этим поделать. А дружба исходит из разума. Я могу понять или объяснить, почему завожу дружбу с одним, а с другим нет».

Может, из-за дружбы я все никак не могу закончить. Поэтому в конце декабря 2007 года я посылаю «самые последние-распоследние» вопросы — их поменьше, но по-прежнему они направлены на выяснение, например, смысла жизни, не больше и не меньше. И Эдуард не сдается, он решил выдержать. Он размышляет с минуту и излагает мне затем свои быстрые и сжатые мысли:

«Люди живут на земле потому, что это кому-то нужно. Кому — не знаю. Может, Богу, может, космосу. Сами люди на этот вопрос не отвечают. Я тоже человек. И тоже не отвечу.

Сам я живу, чтобы спрашивать не почему, а для чего. В основе своей, наверно, для того, чтобы детей мои книги наводили на какие-нибудь хорошие мысли».

Совсем под конец Эдуард опять возвращается к рассмотрению понятия «счастье». Бывает ли у человека счастье? Возможно, иногда бывает:

«Счастлив ли я? Признаюсь, что да. Если по пунктам. Когда мне в доме подключают водопровод, я радуюсь — ведь в доме опять будет вода. Какое счастье. Раньше воду носили ведрами даже на верхние этажи. Нарубили дров и сожгли их, теперь и тепло, само собой, в дом придет. Разве это не повод для радости?..»

Через несколько недель мы опять сворачиваем на эти же темы, когда наконец сидим лицом к лицу в Хельсинки, в моем рабочем кабинете на улице Фредрикинкату. Промчалось почти два года с того времени, когда мы виделись, но этого не замечаешь: мы по-прежнему смотрим как бы в одно и то же зеркало. Мы видим друг друга, сравниваем и выводим из наших наблюдений заключения. И тот, и другой живы и чувствуют себя, очевидно, хорошо.

Стоит современный финский январь, его конец — самое холодное время года. Теперь это означает дождь и мокрый снег, сумрачные, темные дни и постоянный паводок в Ситарлаской долине; там все еще плавают лебеди и теперь совсем не улетают. Порой, бывает, выдастся какой-нибудь короткий момент поморозней, но лишь изредка. Европейская зима пришла, словно чтобы остаться.

Можем ли мы на это повлиять? Одновременно и помимо прочего мы говорим и об этом; а вообще опять перебираем понятия. Можем, если уменьшить трафик, вдруг говорит он, прирожденный автомобилист. И остается размышлять над этим уравнением. Но вскоре Эдуард уже думает и над понятием счастья, и над будущим. Сразу находится мнение и о президентских выборах: «На выборах есть все, и комедия, и разнообразный трагизм. Но факт, что выборов нет, потому что нет кандидатов. И все знают конечный результат». Он говорит, что рассуждает очень по-русски, отмечая: «Если сейчас дела идут хорошо, то завтра пойдут хуже». И восхищается итальянцами, от которых недавно услышал такую фразу: «Если сегодня дела идут хорошо, то завтра пойдут еще лучше!»

Неужели на этом и закончатся мои путешествия? Значит, таков Э. У. — своего рода Европейский Союз в России?[4] Эта своеобразный микст из плюшевого мишки, Чебурашки, Вуди Аллена, Рюмю Ээту, Пушкина и трактора. И особенно маленького любопытного мальчика, который так долго искал свою настоящую маму.

Смотрю присланные Толей на DVD передачи, которые делались в России в честь юбилея Эдуарда. У людей на улице берут интервью, все его знают, за исключением одной брюзгливой женщины. Но женщина — вылитая Шапокляк, та самая ведьма! Некий молодой человек говорит об Эдуарде: «Наш советский российский; новый наш человек», и эти слова в его устах — действительно доброжелательное и гордо выраженное определение.

Все без исключения знают Гену, Чебурашку и Дядю Федора. Интервьюируют людей, которые знакомы с Эдуардом десятки лет. Александр Курляндский: «Про Эдуарда можно было бы сказать, что это был l’enfant terrible. Он всегда все делал не так». А Юрий Энтин резюмирует: «Он говорит то, что думает». Владимир Войнович награждает Эдуарда эпитетом «агрессивный поэт». Повторяется слово «хулиган», часто из уст самого Эдуарда. Актер Олег Табаков под конец констатирует, что Эдуард остался самим собой, сохранил свое «я». И что он «пишет истории о живых душах».

На следующих кадрах Эдик ходит по Переделкино, чистит лес от мусора и пустых бутылок вместе со своими детьми и внуками. Весь крошечный клан в сборе: дочери Тане почти сорок лет. Ее дочь Катя тоже скоро будет взрослой; зато Танин сын от нового брака, тезка Эдуарда, еще в том возрасте, когда носят непромокаемые комбинезончики. Маленький Эдуард тоже берет пустую бутылку, кладет ее в пластиковый пакет и тащит пакет в мусор — учится таким образом чему-то новому, нацеленному на будущее. Света и Ира — барышни-подростки — опять вместе с отцом. К счастью для всех — и для них, и для самого отца.

А затем передача заканчивается, Эдуард пропадает, и камера смотрит на пустую дорогу, по которой уехала машина.

Если сам Эдуард, живущий быстрой жизнью, порой и исчезает из поля зрения, если его временами трудно застать, — в руках, к счастью, остается другое: его книги. Они где-нибудь да найдутся: если не дома, то в библиотеке, у букинистов, в книжных магазинах или, может быть, на полках у знакомых. Книги — это картины, которые можно рассматривать под разными углами зрения. Картины могут висеть на разном фоне, на разных стенах, их можно вставлять в разные рамы. Они по-разному кадрируются, представляют какие-то вещи в новом свете. На картинах всегда замечаешь что-то новое. Уж такие они «успенские».

Именно таким образом — несколькими четко озаглавленными и следующими друг за другом концами или эпилогами — заканчиваются многие детские книги Эдуарда. Следуют короткие заключительные главки, заголовки которых набраны прописными буквами. В сущности, речь идет не о концах или окончаниях как таковых, а о том, что его детские книги как будто ищут совместно с читателем естественный способ расставания с ним. Не грусть, а стремление! Расставаться всегда трудно. Поэтому за первым словом «конец» может следовать дополнение — другой конец. Сейчас так произойдет и со мной.

Как много всякого еще всплывает в памяти, когда я вижу, что приближается последняя точка. Я вспоминаю вдруг, как пару лет назад мы сидели в казино в Кулосаари первый раз вместе — мы с Эдуардом и наши жены. Антти нас туда пригласил и выполнял обязанности хозяина. Прекрасное лето, море блестело, небольшие волны чуть морщили его гладь, словно только-только тронутый заботой лоб. Три супружеские пары, все новые. У каждого из нас были свои трудности, как обыкновенно бывает в мире.

Не удивительно, что речь зашла о переменах, о том, что мы теперь собой представляли, какими себя ощущали. Никому движение к новому не далось легко. Расставание всегда расставание, и развод всегда труден. Но что думали о нас, мужчинах, бывшие жены? Я уже не помню, кто об этом спросил, но я перевел вопрос и адресовал его Эдуарду, осведомился о мнении его прежней жены Лены о муже. Ответ последовал сразу без тени улыбки.

— Каким Лена меня считает? — повторяет Эдуард и тут же продолжает немного раздраженно: — Старым и противным…

Я перевожу:

— Vanhana ja vastenmielisena.

И мы все вдруг разражаемся невольным и освобождающим смехом.

Самое важное, чтобы те, кто дает заключение, были объективны, как, бывало, говаривал мой тесть.

Любовь важна, дружба важна, труд важен. Вот несколько сжато изложенных уроков жизни дяди Эдуарда, да и часть моего собственного опыта. «Труд есть соль жизни, то, что ее созидает, поддерживает, озаряет светом. Труд и другие люди, и любовь — любовь тоже».

Это слово все еще заставляет меня настораживаться. Разумеется, любовь. Без нее жизнь все-таки немного банальна и пуста. Немного? Ну, что говорить. Любовь есть существенная часть жизни; самая существенная, если любовь действительно довелось испытать. Многие, так и не испытавшие ее, могут относиться к этому чувству с предубеждением. Наивно! Сентиментально! Бесполезно! Особенно разговоры о ней.

Так и выходит, когда у Дяди Федора появляется любимая девочка. В Простоквашино на такое смотрят с неодобрением. Особенно кот Матроскин — он просто-напросто пугается и выражает это вслух:

«— Дядя Федор, кажется, влюбился. Мы его можем потерять. Только этого нам не хватало.

Шарик говорит:

— Подумаешь, влюбился! Если бы он заболел, мы бы могли его в больницу потерять. А так ничего с ним не случится.

Матроскин не согласен:

— Много ты понимаешь. Как начнет он с этой девочкой дружить. Будет с ней гулять, цветочки подносить, на тракторе кататься, про нас и забудет.

— Ну и пусть они дружат, — говорит Шарик. — Настоящая дружба еще никому не мешала.

— Да? — кричит Матроскин. — А как эта дружба в любовь перейдет! А как они женятся лет через десять! А как у них дети пойдут! Много у него времени для дружбы с тобой останется?»

Шарик понимает силу любви, разлучающую с другими, и наконец пугается. Ведь ситуация опасная, сообщество может развалиться, дружба выскользнуть из рук. Но Дядя Федор не понимает озабоченности своих компаньонов, он сам хочет именно сейчас любить и быть любимым.

С этого начинается новая глава в жизни Дяди Федора, как началась и у Эдуарда. Но жизнь, тем не менее, продолжается, ибо всегда будет где-то ждать еще более свежая история того, что в свою очередь будет написано. У каждой истории конец наступает, только когда последняя страница сначала написана, а потом еще и прочитана.

Эту страницу Эдуард, на наше счастье, еще не написал. А я и не думаю опасаться за себя, а уж тем более за него. Любовь и дружба отлично уживаются под одной крышей.

Находясь в Турку в сентябре 2007 года, я забредаю в новый книжный магазин под названием Pieni kirjapuoti (Маленькая книжная лавка). Это потому, что я вижу в витрине книгу на русском, пушкинского «Евгения Онегина». Русский язык! Как так, именно в финском Турку, в нынешнем городе Коалиционной партии (на парламентских выборах 2007 года в Турку был особенно высок процент избирателей, обеспечивших поддержку Коалиционной партии Финляндии, занимающей отчетливо проевропейскую позицию, — 28 %)? Я открываю дверь и, вдохновленный Пушкиным, вхожу внутрь.

И действительно обнаруживаю всякую интересную всячину, даже детские книжки на русском, которые молодая женщина-эмигрантка заходит спросить почти на безупречном финском для своего маленького сына; мальчик послушно стоит рядом с матерью и ждет. Отыскиваются народные сказки, но они их не интересуют. А затем отыскивается «Дядя Федор».

Он годится и для матери, и для сына.

Мне нравится мир, который полон случайностей и в котором есть провидение. Я и сам покупаю несколько книг: напечатанное в Москве новое и обширное издание рассказов Шукшина, более чем 900-страничный том «Анны Карениной» Толстого. И, разумеется, что-то для Айну. И наконец для себя самую крошечную книгу, которую только могу найти. Это факсимильное издание, подготовленное издательством Kirja kerrallaan. Оно входит в серию «Произведения римских и греческих писателей. Антология переводов с введением. Под редакцией К. Й. Хидена. Издал в Хельсинки Юрье Вейлин».

И год издания подходящий, 1905, ведь он связан с судьбами нашей страны и, что интересно, также с Л. Онервой и Эйно Лейно, с первым браком и той, и другого.

У меня выступление, нужно будет говорить о Казанове, но я думаю не о нем и о XVIII веке, этой противоречивой эпохе света и тьмы, пока еще не о них. Я сажусь с пакетом книг в лобби-баре гостиницы и заказываю капучино. Раньше это местечко называлось «Марина», теперь уже как-то по-другому. Кофе приносит любезный бармен, который, когда я прошу счет, не берет плату, а хочет предложить еще капучино, потому что слышал тремя годами раньше, как я говорил о русской литературе, в особенности о Чехове. По его словам, от этого у него возникло желание почитать Чехова, что имело непредвиденные последствия. В частности, многие книги после этого показались пустыми. Опять Чехов! Он ведь, по сути дела, привел меня к Успенскому. Я спрашиваю бармена, как его зовут, получаю ответ: Артту Лейнонен.

Лейнонен, род моей матери. Род бармена тоже из Кайнуу: та же земля, те же северные корни.

Я сижу с минуту, отдыхаю и позволяю мыслям приходить и уходить. А потом пью капучино и почитываю крошечную книжку Цицерона.

У нее простое название: «Речь в защиту поэта Архия». Как все связано со всем — человек с книгой, книга с другой книгой, а затем опять с человеком. Мы принадлежим к одной общности, особенно если хотим расти и развиваться, по-прежнему идти вперед. Хотя цель никогда не видна вполне, ясно, что именно к свету нужно стремиться, несмотря на возраст и обстоятельства. Времени для этого именно столько, сколько представляется нужным.

Так делал Цицерон. Как же он защищал поэта Архия? Я думаю, читая, о минувшем мире, а затем об Эдуарде, России, обо всем с ней связанном; о писательском труде, лучшей литературе; нашей дружбе. Цицерон пишет об этом так:

«Ты спросишь, Граттий, меня, почему же так сильно я восхищаюсь этим поэтом? Потому, что дает он моей душе отдохнуть от судебного этого шума, успокоить мой слух, утомленный злословием споров на форуме. Неужели ты думаешь, что может хватить у меня материала, когда ежедневно мне приходится здесь говорить по делам столь различным, если б свой дух не воспитывал я на поэзии? Может ли выдержать ум столь напряженный труд, если бы он не нашел облегченья в занятиях этой наукой?»

Это было сказано больше двух тысячелетий назад. Хорошо продуманное и написанное слово даже в архаичном переводе пронзает сердце человека и тем не менее оставляет того в живых, целее прежнего.

Почитываю «Гарантийных человечков». Эта опубликованная по-русски в 1975 году книга (перевод на финский Мартти Анхавы вышел в 1978 году) ничуть не хуже «Крокодила Гены» или «Дяди Федора». Исходное место действия произведения — интересное: внутри каждого прибора живет маленький гарантийный человечек, которые ремонтирует часы, радиоприемник, пылесос, холодильник или же какую-нибудь другую штуковину, пока гарантийный срок не истек. Только тогда он едет обратно на завод ждать новой командировки.

Уже один только мир человечков забавляет ребенка и взрослого; да и — почему бы нет — война с мышами, и причины и последствия войны. И даже достижение мира: необходимость мира для жизни.

Каким же красивым и забавным русским языком Успенский пишет «Гарантийных человечков». Описывая часы с кукушкой, Эдуард характеризует отверстие с дверкой, из-за которой появляется кукушка, словами «окошко для кукушки». Хотя я пытаюсь перевести это на финский точно (akkunainen kakaselle), выражение все-таки не то же самое: пропадает поэзия и аллитерация. При переводе на другой язык так бывает часто. Даже и в этом пути языков расходятся.

Расходятся, да; а как же я могу расстаться с Эдуардом даже в конце книги, когда я к нему привык. Однако в «Гарантийных человечках» я нахожу размышления человечка, живущего в часах с кукушкой, Ивана Ивановича Буре, о трудности расставания и ответы ему других гарантийных человечков. Расставание могло бы произойти и так:

«— Ну что же, — сказал Буре, — давайте на всякий случай прощаться. Очень я к вам привык. Сдружился за это время. Я теперь как осиротею.

— Ничего, — успокоил его Пылесосин. — Может, кто у вас новый появится. В стиральной, например, машине приедет.

— То ли появится, то ли нет, — возразил Буре. — А потом, пока я к ним привыкну, пока подружусь, как с вами, им уже и уезжать пора.

— Не прав ты, Иван Иванович, — сказал Холодилин. — Почему мы, гарантийные, хорошо на свете живем? Да потому, что мы не привыкаем друг к другу, а сразу ладим. Мы к каждому мастеру подходим так, будто всю жизнь его знали. И не просто знали, а как хорошего человека. Верно, Рессорыч?

— А что? Все путем…»

И гарантийные человечки расстаются немного спокойнее.

А дорога все бежала и бежала назад. И становилась все короче и короче. Все путем.

А ничего другого уже не нужно. Теперь уже добрались до финиша, до конечной станции. И я тоже заканчиваю книжку на манер Успенского простым и ясным русским словом:

Конец

Один смешной слоненок, 1965

Крокодил Гена и его друзья, 1966

Вниз по волшебной реке, 1971

Дядя Федор, пес и кот, 1974

Гарантийные человечки, 1975

Школа клоунов, 1983

Колобок идет по следу, 1987

25 профессий Маши Филипенко, 1988

Год хорошего ребенка, 1989

Меховой интернат, 1992

Про Веру и Анфису, 1992

Профессор Чайников, 1993

Подводные береты, 1993

Клоун Иван Бултых, 1993

Пластмассовый дедушка, 1993

Красная рука, 1993

Тетя Дяди Федора, 1994

Дядя Федор идет в школу, 1996

Поучительные рассказы про мальчика Яшу, 1997

Любимая девочка Дяди Федора, 1997

Зима в Простоквашино, 1997

Жаб Жабыч Сковородкин, 1999

Лжедмитрий Второй, настоящий, 1999

Таинственный гость из космоса, 2004

Привидение из Простоквашино, 2005

Жаб Жабьи метит в президенты, 2007

История про девочку со странным именем, 2008

История Гевейчика, гуттаперчевого человечка, 2009

Деревня Чебурашей, 2010

Дедушка и бабушка. Железнодорожник Михаил Иванович Успенский и Вера Петровна. По номерам на груди можно подумать, что они репрессированы. Но это 1905 год. Такие номера давались для учета всем участникам переписи населения, проводившейся в то время. Фотограф неизвестен. Архив Э. Успенского

1937 год. Мать Эдуарда Наталья Алексеевна. С матерью у Эдуарда связаны, пожалуй, самые тяжелые впечатления в жизни. Фотограф неизвестен. Архив Э. Успенского

Отец Эдуарда Николай Михайлович в 1937 году. На этом снимке очень хорошо видно, что именно гены отца в большей степени повлияли на формирование личности Эдуарда Успенского. Архив Э. Успенского

Отец Эдика в 1941 г. в санатории. Еще не началась война. Николай Михайлович в середине слева. Архив Э. Успенского

Официальный семейный портрет. Бабушка Вера Петровна, как всегда гордая, знает себе цену. Именно бабушка помогала Эдику ориентироваться в действительности, давала житейские советы. Рядом отец, старший брат Игорь, Эдик, мать. Архив Э. Успенского

Эдик и мать. О такой близости Эдик мечтал, но мечта реализовалась только на этом снимке. Эдик в 8-ом классе. Вплоть до 7-ого учеников стригли наголо. Архив Э. Успенского

Отчим Эдуарда, чиновник КГБ товарищ Пронский, и его жена. При отчиме жизнь Эдика стала труднее. 1954 г. Архив Э. Успенского

Пионерский отряд вожатого Эдика Успенского. Он — в середине, в пионерском галстуке и с открытым пионерским взглядом. В первом ряду в центре — директор школы «П.ё.С.» Окуньков. Справа от директора — старшая пионервожатая, которая обещала поцеловать Эдика, если тот сделает свой подшефный класс передовым. 1954 г. Архив Э. Успенского

Школьные товарищи Артур и Игорь. Эдик справа. Снимок сделан на фоне Кремля — символа высшей власти в России. Архив Э. Успенского

Студенту Эдуарду Успенскому 23 года. Он будущий инженер. Архив Э. Успенского

Эдуард и Римма (первая жена) в Ленинграде в отпуске. 1963 г. Архив Э. Успенского

Анатолий Алексин и Сергей Михалков — «лучшие друзья» Эдика в Союзе писателей. Конец 80-х. Фото Славы Помигалова. Архив Э. Успенского

Эдуард в Киизамо (декабрь 1977 г.) в новой, только что купленной шапке. Его ждет путешествие по северной пустыне Финляндии. По фотографии заметно, что он не у верен, у дастся ли ему вернуться к цивилизации. Фото Ханну Мякеля. Архив Ханну Мякеля

Валентина Морозова — секретарь отдела скандинавской литературы в Союзе писателей. Несмотря на все запреты и инструкции, ей пришлось допустить иностранцев к Успенскому. Фото Ханну Мякеля. Архив Ханну Мякеля

Инженер изучает прибор, чтобы починить его. Похоже на то, как Эдуард работает с книгой: едва уловимый поворот, и возникает «чистый звук» — гармоничный ансамбль персонажей. Начало 70-х гг. Архив издательства «Отава»

Писатель и его переводчик — Эдуард Успенский и Мартти Анхава. Переводчик так чувствует русский язык и стиль писателя, что кажется, будто книга изначально написана на финском. Правда, дядя Федор при переводе превратился в дядюшку Федю, но это не исказило смысл произведения. 1977 г. Фото Кая Нордберга. Архив издательства «Отава»

«Вниз по волшебной реке» друзья путешествуют в баре гостиницы «Сеурахуонэ» в 1980 г. На снимке Томас Анхава и его жена поэтесса Елена Анхава — отец и мать переводчика Мартти Анхава. Писателя Алпо Руута плохо видно из-за затылка Эдика. Получилась плохая фотография. Но люди-то все хорошие! Фото и архив Ханну Мякеля

Художник Виктор Чижиков (Чиж), отец Олимпийского мишки. В 1980 г. в Финляндии вышла книга «Вниз по волшебной реке» с его рисунками. О том, что это человек замечательный, можно догадаться, едва услышав его голос. Фото и архив Ханну Мякеля

Финская секретная делегация в Мелихово во время книжной ярмарки в Москве в 1981 г. Кто стоит на земле, к сожалению, неизвестно. На первой ступеньке — Пааво Хаавикко, поэт и издатель, далее: Сергей Иванов, Эдуард, Ханну Мякеля, Марья Кемппинен, начальник отдела детской книги в издательстве «Отава», и Анатолий Галилов. Фото Мартти Анхава. Архив Мартти Анхава

Эдуард в своем духе: веселит близких и читателей. Радость свободная, непосредственная, добрые шутки-импровизации… Лето, избушка, дочка, собака — все хорошо в этом мире. «Все к лучшему в этом лучшем из миров» (Вольтер, «Кандид»), Окно открыто всему миру. Клязьма, 1970 г. Архив издательства «Отава»

Книга — лучший друг Эдуарда в Финляндии. Ведь здесь, среди чужих людей, без языка и друзей, он чувствовал себя порой одиноким. В избушке на берегу озера Лиесъярви. 1981 г. Фото и архив Мартти Анхава

Директор Ленинградского государственного кукольного театра (сейчас Санкт-Петербургский театр марионеток им. Е. С. Деммени) Наталья Лунева. Снимок сделан перед спектаклем «Страшный господин Ау». 1981 г. Архив Ханну Мякеля

«Банда четырех» — в первом ряду писатели Антти Туури и Эрно Паасилинна, сзади Эдуард Успенский и Ханну Мякеля. Какие мы уже старые и все-таки молодые! Хамеенлмина,1982 г. Архив Ханну Мякеля

Друзья гуляют в Клязьме. Как будто ищут офис для «нового русского» — NOKIA. В обстановке строгой секретности. На снимке: Анатолий Галилов — Толя, Мартти Нарва — Маем (тогда — один из директоров Nokia), Антти Туури — Антоша и Эдуард Успенский — Ээту по-фински. Эдик по-русски. 1989 г. Снимал пятый мушкетер Ханну Мякеля. Архив Ханну Мякеля

Эдуард в Ситарле в доме Ханну Мякеля. Старый дом находится в глухом лесу на горке, над рекой. Соседи далеко. Эдик задумчивый, грустный: людей вокруг мало, телефон не звонит. Одинокий путешественник оживлялся, только когда мог позвонить в Москву (сотовых телефонов тогда не было). Фото и архив Ханну Мякеля

Малышка счастлива. Хотя Чебурашка больше девочки, никому не придет в голову его бояться. Петербург, 2006 г. Фото Ханну Мякеля. Архив Ханну Мякеля

Стас — попугай-жако, умная птичка с красивым голосом. Ему так и не удалось переехать в Финляндию к владельцу — Ханну Мякеля. Фото и архив Ханну Мякеля

«Маленькая мафия» в Питере. Команда на подъеме. Анатолий Юрьевич, Ханну Мякеля, Эдуард Николаевич и Володя Смирнов — бывший чемпион мира по ледяному спидвею. Архив Ханну Мякеля

«Добыча святого Петра» — линь и лещ, которых Эдик поймал с помощью ловушки. Какую уху мы из этого делали! Солнце сияет, счастье есть. 2005 г. Фото и архив Ханну Мякеля

Эдуард и его дочка Татьяна. Молодой отец счастлив. Он не знает, как сложится ее жизнь, но наверняка желает ей счастья. Архив Эдика Успенского

Автор путает: Г. А. Усиевич, именем которого названа улица в Москве, — большевик, революционер, сподвижник В. И. Ленина.

Вношу правку: стихи на самом деле звучат так:

Небо чисто, как ангела совесть,

И как это в нем самолеты держатся?

Весь век жить так вот, беспокоясь,

А бывает, что хочешь вешаться.

10-й класс, Э. У.

«Лови момент» (ред.)

По-фински инициалы E.U. совпадают с аббревиатурой Euroopan Uniom (прим, автора).