В начале 1911 года на стенах парижских домов появились афиши, на которых был изображен преступник в черном плаще и черной полумаске; возвышаясь над крышами зданий, он попирал ногою Париж и заносил над ним руку, в которой дымилась бомба с зажженным фитилем… Так книгоиздатель Артем Фейар рекламировал новый роман под интригующим и пугающим названием «Фантомас».

Авторам его не откажешь в литературной отваге: без предисловий и объяснений они сразу вовлекают читателя в атмосферу тревожного ожидания таинственных и страшных событий. Герой еще не появился, но на страницы романа уже упала зловещая тень того, кто в дальнейшем будет именоваться «гением злодейства» и «королем ужасов».

Роман имел сногсшибательный успех. Каждый месяц выходила очередная книга объемом в 400 страниц убористого текста и раскупалась в мгновение ока. Всего за 32 месяца из-под пера Пьера Сувестра и Марселя Аллена вышло 32 тома. Впрочем, сказать «из-под пера» значит, в данном случае, выразиться неточно. Плодовитые авторы не писали, а диктовали свой роман, предварительно наметив общую схему действия и распределив между собой главы (один писал четные, другой — нечетные). Надиктованный текст шел прямо в типографию и возвращался к авторам в виде гранок. Ни о какой литературной редакции книг речи быть не могло; авторы следили только за тем, чтобы не возникало вопиющих несообразностей в развитии действия. Когда у престарелого Марселя Аллена спросили, перечитывал ли он когда-нибудь свои сочинения, он ответил не без самоиронии: «Достаточно того, что за свою жизнь я написал 587 томов. Прочесть их было бы свыше моих сил».

Но ведь были же у этих романов — у «Фантомаса» в особенности — миллионы читателей в разных странах и на протяжении нескольких поколений! И почти тотчас же образом «короля ужасов» завладело кино; самое массовое из искусств, оно возвращалось к его приключениям снова и снова, вплоть до недавнего времени. Именно благодаря экрану этот персонаж стал известен и у нас, поселился в нашем массовом сознании, стал героем детских игр, многочисленных комических историй и анекдотов. Надо, однако, учесть, что в популярных фильмах французского режиссера Андре де Юннебеля («Фантомас», 1964; «Фантомас разбушевался», 1965; «Фантомас против Скотланд Ярда», 1966) персонажи существенно видоизменились сравнительно с литературным первоисточником, приобрели не свойственный им первоначально юмористический, даже пародийный характер.

Так с чем же все-таки связана популярность «Фантомаса»? Коротко ответить на этот вопрос невозможно, однако в самой общей форме можно сказать, что образ таинственного злодея, созданный столько же воображением Сувестра и Аллена, сколько и давней литературной традицией, несомненно, обладает качествами мифического персонажа, он служит точкой кристаллизации для чувств и настроений, растворенных в массовом сознании и подсознании. Он становится воплощением неких неопределенных и неуловимых сил зла. Как мифический Протей, он обладает способностью принимать самые разные обличия, но сам лица не имеет. Он может возникать и исчезать внезапно, появляться там, где его ждут менее всего. Он призрачен (в основе его имени — слово «фантом») и реален одновременно. Его окружает атмосфера ужаса и тайны.

Создавая Фантомаса, Сувестр и Аллен выступали не столько как писатели, сколько как «сказители», возрождая, помимо собственной воли, древнюю фольклорную традицию. Они обладали неистощимой изобретательностью и живостью воображения. Без этих качеств им не удалось бы поддерживать интерес читателей на протяжении стольких томов. Им помогал их опыт журналистов и хроникеров уголовной хроники.

Пьер Сувестр (1874–1914) получил юридическое образование, но затем забросил адвокатскую практику ради журналистики. Он уже написал несколько романов к тому времени, когда встретился с Марселем Алленом. Их сотрудничество продолжалось вплоть до безвременной смерти Сувестра в 1914 году от гриппа-испанки. «Бедный Пьер! — вспоминал впоследствии Аллен. — Ему в то время (в момент их встречи — В. Б.) было уже тридцать лет, а мне немногим более двадцати, и он подавлял меня своей солидностью. Из нас двоих он был главным: ходил к издателям и обсуждал с ними условия договоров…»

Марсель Аллен (1885–1970) — тоже юрист, увлекшийся журналистикой. Покинув родительский дом в возрасте 17 лет, он, как говорится, прошел огонь, воду и медные трубы. В журналистике он зарекомендовал себя сенсационным интервью, которое взял у знаменитой «царицы» блатного мира по кличке Золотая каска, проникнув к ней в камеру под видом адвоката. Большой любитель путешествий и езды на спортивных автомобилях (он с гордостью говорил, что разбил более 120 машин), Аллен прожил долгую жизнь. Хотя свои собственные сочинения он никогда не перечитывал, книги других писателей любил и в своем доме на юге Франции собрал обширную библиотеку. Во время оккупации он был арестован гестапо, а когда вышел на свободу, то нашел свою библиотеку разграбленной. Это было одним из самых сильных огорчений в его жизни. Среди написанных им популярных авантюрных романов (иных он не писал) — «Парии любви», «Крики нищеты человеческой» (с социальной тенденцией в духе Эжена Сю), «Десять часов томления», «Феросиас», «Тигрис», «Фатала» и др. После смерти Сувестра он в одиночку несколько раз возвращался к «Фантомасу», написав еще двенадцать томов (последний — «Фантомас правит бал» — в 1963 году). Пробовал свои силы также в качестве сценариста и кинорежиссера.

«Фантомас», при всей причудливости изображаемых в нем событий, был достаточно тесно связан с действительностью тот времени. Развертывается ли действие в провинции или в Париже, в аристократических кругах или низах общества, в тюрьме или в полиции, обстановка, детали быта, жизненные реалии вполне точны, так что французские исследователи видят в «Фантомасе» вполне достоверный документ эпохи, непосредственно предшествующей первой мировой войне.

Сама фигура преступника-артиста, бескорыстного мастера злодеяний, бросающего вызов обществу, возникла не случайно. Политический терроризм делал первые шаги. То там, то здесь взрывались бомбы анархистов. И хотя бомб было не так уж много, каждый взрыв становился газетной сенсацией и производил огромное впечатление на французов, не привычных к подобным акциям. Опережая исторические события, среди благодушия «прекрасной эпохи», возникают апокалипсические предчувствия и настроения. Господствующая в «Фантомасе» атмосфера страха, таинственности и кровавого кошмара была навеяна не только литературными традициями жанра, но и реальной обстановкой тех лет, хотя, разумеется, воспроизведение этой обстановки или, как принято выражаться в нашем литературоведении, «отражение жизни», было для Сувестра и Аллена задачей второстепенной.

Вряд ли правомерен взгляд на популярные издания просто как на «недолитературу». Справедливее рассматривать их как особый род литературы, отвечающей определенным потребностям. Такого рода потребности и такого рода искусство существовали всегда, то есть с тех пор, как возникли сказки и изустные предания. Первоначальный культурный синкретизм не знал разделения на жанры «развлекательные» и «серьезные». И на протяжении всей истории человеческой культуры моменты ее наивысшего подъема были отмечены слиянием развлекательности и содержательности, в то время как их разделение и, тем более, противоборство характеризуют моменты культурного кризиса. Однако именно такой антагонизм возникает и усиливается в литературе нового времени, особенно в нашем столетии, когда устанавливается жесткая оппозиция между литературой «высокой» и «низкой», «серьезной» и «развлекательной», «элитарной» и «массовой».

Подлинные представители высокой культуры испытывали и испытывают потребность в преодолении такого разрыва. Замечательный французский поэт Гийом Аполлинер писал вскоре после появления первых выпусков «Фантомаса» и экранного их воплощения (киносериала Луи Фейада): «Этот необыкновенный роман, полный жизни и фантазии, написанный хоть и небрежно, но очень живописно, приобрел благодаря кино большую популярность и завоевал культурного читателя…» «Чтение популярных романов, наполненных вымыслами и приключениями, — продолжает он, — занятие поэтическое и в высшей степени интересное. Лично я всегда предавался такому чтению, хотя и спорадически, зато запоем — восемь, десять дней кряду. Мне кажется даже, что только эти книги я и читал по-настоящему, и я имел удовольствие встречать многих умных людей, которые разделяли со мной это увлечение».

Наполовину в шутку, наполовину всерьез Аполлинер даже создал «Общество друзей Фантомаса», куда, кроме него самого, вошли Пабло Пикассо и поэт Макс Жакоб. Жан Кокто восхищался «нелепым и великолепным лиризмом» «Фантомаса», а Робер Деснос воспел «короля ужасов» в стилизованных под народную балладу стихах, которыми я и закончу свое вступление:

Итак, знакомьтесь, — Фантомас, «король ужасов».

Она никак не могла найти то, что искала! Молодая женщина, торопливо завершая свой туалет, сделала недовольную гримасу и, обернувшись, воскликнула:

— Отлично, мой капитан! Видно, что ты не привык иметь дело с женщинами!

Мужчина лет сорока, с энергичным лицом, широким лбом и редеющими волосами, небрежно развалившись на диване в глубине спальни, следил глазами за движениями своей прелестной возлюбленной. С чуткостью влюбленного он угадывал, чего ей не хватает, и когда ему не удавалось предвидеть ее желание, старался как можно скорее загладить свой промах.

Он вскочил и принес из туалетной комнаты, примыкающей к спальне, вазочку из оникса с полным набором булавок всех размеров.

— Вот, моя прелестная Бобинетта, вот что оправдает меня в твоих глазах!

Она поблагодарила его улыбкой и продолжала спокойно одеваться, одну за другой доставая из вазочки булавки.

Это была рыжая красавица с массой вьющихся от природы волос, с дерзкими, ясно очерченными формами.

Была половина четвертого пополудни, и в этот грустный ноябрьский день сумерки уже затемняли первый этаж дома на мирной и почти провинциальной улице Лилль.

Уже несколько месяцев любовницей капитана-артиллериста Брока была эта пленительная женщина, носившая несколько вульгарное прозвище Бобинетта. Недостаток образования и свое низкое происхождение Бобинетта компенсировала умением приспосабливаться ко всякой среде, интуитивно угадывая все оттенки вкуса и такта, делающие из простолюдинки самую утонченную парижанку.

В отличие от нее, капитана Брока, офицера Генерального штаба, человека уравновешенного, добросовестного и упрямого, — не отшлифовало пребывание и в мире военных, и в аристократических кругах. Несмотря на незаурядный ум и профессиональные качества, которые высоко ценили его начальники, он оставался немного неловким, робким. Наилучшим местом для него были не официальные приемы или светские салоны, а батарея или бастионы крепости.

Окончив одним из лучших Политехническую школу, Брок, без всяких связей, достиг высокого положения, недавно подтвержденного постом, доверенным ему в военном министерстве. В течение первых лет военной службы Брок был занят только своими офицерскими обязанностями и подготовкой к поступлению в Военную академию. Его хорошенькая любовница не ошиблась: он отнюдь не был «человеком, привыкшим иметь дело с женщинами». Вот поэтому-то его сердце, еще очень молодое, не слишком искушенное, внезапно воспламенилось, когда капитан по воле случая познакомился с Бобинеттой.

Кто же была эта женщина?

Зная ее уже несколько месяцев, Брок не мог еще определить ни ее характер, ни даже ее социальное положение. Это в известной степени интриговало офицера, все более и более влюблявшегося…

Бобинетта закончила свой туалет, неторопливо уселась на диван рядом с офицером. Погруженный в свои размышления, он молчал.

— О чем ты думаешь? — насмешливо спросила вдруг Бобинетта. — Решаешь новую проблему или мечтаешь о брюнетке?

Брок засмеялся. Он привлек молодую женщину к себе и нежно прошептал:

— Я думаю о будущем, о нашем будущем!

— Вот еще! — возразила Бобинетта, отодвигаясь. — Ты снова о браке?

Капитан сделал протестующий жест, но молодая женщина продолжала:

— Нет, старина, ты знаешь, ничего этого не надо… Никаких цепей… никаких принуждений… Мы оба независимы, останемся так… свободными!.. Да здравствует свобода! К тому же тебе хорошо известно, что ты сделал бы глупость, женившись на мне: у меня нет никакого приданого… и потом, я не твоего круга. Можешь ли ты представить меня в салоне, болтающей с женой полковника, с генеральшей о том о сем?.. Чушь! Я такая как есть — Бобинетта!..

Броку удалось вставить слово. Его точный и ясный ум привык разбирать вопросы по порядку:

— Прежде всего, что касается приданого, то ты хорошо знаешь, моя прелестная Бобинетта, что я хочу сделать распоряжения в твою пользу… не возражай… мне доставляет удовольствие обеспечить, насколько смогу, твое скромное будущее. С другой стороны, я не светский человек, и если бы ты хотела…

Капитан опять придвинулся к своей возлюбленной и прижался губами к ее губам.

Бобинетта снова отстранила его, встала с дивана и выпрямилась, скрестив руки и мрачно глядя на офицера.

— Нет, говорю тебе, я хочу быть свободной, хозяйкой самой себе…

— Но, несмотря на все твои идеи о независимости, моя дорогая бедняжка, ты всегда в рабстве… Посмотри, если даже ограничиться одним примером, — вот уже более двух лет, как ты согласилась занять подчиненную должность у этого баварского дипломата… или австрийского, не знаю…

— Наарбовека? — спросила удивленно Бобинетта. — Но не воображай, пожалуйста, что я служанка у барона Наарбовека, а если бы и так? Мне не приходится особенно гордиться своими предками…

— Не об этом речь…

Но Бобинетта была задета, она продолжала:

— Нет, наоборот, именно об этом. Тебе все время кажется, что я выполняю какие-то унижающие меня обязанности! Я тебе сто раз рассказывала, как я оказалась у Наарбовека! Он пришел однажды в больницу, где я работала медсестрой. Его дочь Вильгельмина, ей не было еще восемнадцати лет, заболела тифоидной лихорадкой… А ему нужно было уехать и некому доверить это дитя… Меня рекомендовали Наарбовеку, я приехала, я вы́ходила Вильгельмину. Это длилось месяц, два, три… Теперь мы лучшие подруги. Эту девочку я люблю всем сердцем. Я в доме барона компаньонка. По-твоему, это роль «подчиненная», но, уверяю тебя, все в этой семье относятся ко мне с уважением. Ах! Да ты сам мог в этом убедиться — ведь именно на приеме у Наарбовека мы познакомились!

И Бобинетта метнула грозный взгляд на капитана Брока, как будто воспоминание об их первой встрече было ей не очень приятно.

Но Брок этого не заметил. Он напомнил:

— Ты не только со мной познакомилась у господина де Наарбовека, там был еще и прекрасный кирасир Анри де Луберсак…

Бобинетта, покраснев, пожала плечами:

— Ты просто глуп; лейтенант Анри обо мне и не думает… напротив, и если он посещает дом…

Брок в свою очередь прервал молодую женщину:

— Я знаю, — заметил он примирительно, не желая затевать спор, — я знаю, что он ходит ради белокурой Вильгельмины…

Брок снова привлек к себе Бобинетту; он нежно пытался усадить ее к себе на колени, но молодая женщина, все упорнее уклонявшаяся от ласк капитана, посмотрела на часы, стоявшие на камине.

— Четыре часа, — сказала она, — мне давно пора идти.

Брок проследил за взглядом своей возлюбленной и внезапно стал серьезным:

— Клянусь честью! И мне тоже пора бежать в министерство.

Оба встали. Бобинетта отыскала свою шляпу, потом перчатки, Брок прошел в рабочий кабинет, отделенный от спальни тяжелой портьерой.

— Бобинетта! — позвал он.

Когда молодая женщина, неторопливо откликнувшись на приглашение, вошла в комнату, офицер стоял перед бюро и рылся в большом ящике, где хранились разнообразные бумаги.

— Ты знаешь, моя маленькая Бобинетта, что я хочу назначить тебя моей единственной наследницей. — Капитан искал что-то среди документов. — Я хотел бы тебе показать… это насчет точного написания твоего имени, ведь вообще-то тебя зовут Берта…

Но молодая женщина, подойдя, быстро схватила листок сиреневой бумаги.

— Ах, каналья! — вскричала она, размахивая письмом и изображая гнев. — Я тебя поймала, ты писал женщине! Ах, какое начало: «Моя обожаемая малютка, какими долгими кажутся мне часы, когда я ожидаю…»

Капитан Брок расхохотался.

— Ну-ка, я еще не видел тебя ревнивой!

Бобинетта вопросительно посмотрела на него. Он объяснил:

— Но пойми, глупышка, это я писал тебе, два часа назад. Ты знаешь, я всегда боюсь, что ты не придешь на свидание, а ты ведь обычно опаздываешь!..

Успокоившись, Бобинетта помогла Броку обследовать его ящик. Здесь были семейные письма, целые страницы шифров, подлинные военные документы, даже банковские билеты. Но вскоре Бобинетта заметила свой почерк на хорошо знакомых ей листках.

Она была возмущена:

— Это ужасно, так меня компрометировать, как ты это делаешь… Смотри, это мои письма… Письма любви… интимные письма валяются бог знает где! Нет, решительно…

Брок оправдывался:

— Ты ошибаешься, моя кошечка, я храню твои дорогие послания как драгоценность, вместе… видишь, вот они все… О, их так мало, но они все целы!

— Ты уверен в этом?

— Клянусь тебе…

Бобинетта размышляла, а капитан вернулся в спальню, надеясь найти там дарственный акт.

— Пойдем со мной, Боб, — сказал он.

В спальне офицер открыл маленький секретер. Он думал, что его возлюбленная следует за ним, но она оставалась в кабинете.

— Бобинетта! — позвал он, удивленный.

Она медлила. Брок вернулся обратно и столкнулся с молодой женщиной, украдкой прятавшей что-то в карман.

Они с минуту молча смотрели друг на друга.

— Что ты там делала? — с подозрением спросил Брок.

— Ничего! — холодно заявила Бобинетта.

Но капитан, обеспокоенный и почти разгневанный, взял ее за руку.

— Скажи мне!

Рыжая красавица отпрянула назад и с вызовом сказала:

— Ну да! Я их забрала, мои письма. Мне противно, что они везде разбросаны по твоей квартире. По-твоему, это ничего, что твой денщик прочтет их в свое удовольствие… что твоя консьержка будет в курсе… Поистине у вас, мужчин, нет никакого такта, никакой деликатности.

— Бобинетта! — заклинал ее капитан. Он просил прощения, тихо, торопливо, как преступник, а Бобинетта высокомерно, с некоторым презрением, слушала его. Впрочем, вскоре она пообещала больше не сердиться.

Спустя несколько минут, взволнованная больше, чем ей хотелось показать, она умчалась, запечатлев на лбу своего любовника торопливый примирительный поцелуй.

Брок подошел к окну и стал наблюдать, как она поворачивает за угол улицы Лилль к улице Святых отцов, направляясь к набережным. В руке у Бобинетты была свернутая в трубку бумага… Брок, кажется, узнал эту бумагу, ему был знаком ее вид, ее цвет…

Оставшись один, совершенно один в своей маленькой квартирке, показавшейся ему очень печальной после ухода любимой, капитан Брок посмотрел на часы. Пять часов! Давно нужно идти в министерство!

Торопливо надевая пальто, прилаживая фуражку, капитан подошел к бюро. Броку, из-за его особых познаний в крепостной артиллерии, была поручена секретная работа по обороне фортов к востоку от Парижа и размещению штата рабочих на время мобилизации, и сейчас он лихорадочно искал в ящиках свой доклад.

Вот уже десять минут он с тревогой перерывал их и не находил ничего.

— Это невозможно!.. — кричал он, все громче браня самого себя. — Заглавие написано большими буквами, я написал сбоку красным карандашом «Секретно» и два раза подчеркнул; невозможно, чтобы эти бумаги не бросились мне в глаза…

Брок много раз перебрал все документы, вытряхнул свой большой кожаный портфель.

— Прекрасная Бобинетта, — сказал он раздраженно, — роясь здесь, устроила большой беспорядок!

Вдруг он остановился, упал в кресло, от волнения даже капли пота выступили у него на лбу. Он внезапно вспомнил о бумажном рулоне в руке его любовницы.

— Боже мой, что если?..

Он не закончил свою мысль… Бобинетта, должно быть по легкомыслию или по неумышленной оплошности, не подумав, взяла этот документ, чтобы завернуть свои письма. Да, не подумав, унесла с собой секретный план мобилизации… Ах! Вот так история! А если план затеряется? Выпадет на улице?

Брок не мог простить себе, что позволил молодой женщине рыться в его бюро. Вдруг он вскочил. Размышлять было некогда, надо было действовать, вернуть во что бы то ни стало потерянный план. Брок был уверен: документа у него больше нет.

— Алло! Я говорю с полицейской префектурой? Да? Дежурный бригадир? Прекрасно!.. Это звонит комиссар квартала Ваграм… Мне только что доставили труп одного офицера, внезапно умершего на площади Этуаль. Нужно послать ко мне одного из ваших инспекторов… У этого офицера довольно важные документы, которые я считаю нужным передать прямо военным властям… Алло! Хорошо! Вы пошлете кого-то сейчас же? Инспектор будет в комиссариате через десять минут? Отлично! Очень хорошо!

Комиссар полиции положил трубку и повернулся к полицейскому, который, стоя неподвижно в его кабинете, ожидал приказаний…

Комиссар квартала Ваграм был человек решительный. Он обладал качеством, драгоценным для полицейского: хладнокровием. Работал он уже давно, сталкивался со всеми печалями парижской улицы, вмешивался в самые потрясающие драмы, ежедневно орошавшие кровью столицу. Его восприятие не притупилось — ибо это был превосходный человек, в сердце которого всегда оставалась жалость к жертвам. Но он уже не поддавался эмоциям, в любых обстоятельствах сохраняя трезвость ума.

Несколько минут назад роковое такси, в котором капитан Брок нашел внезапную, неожиданную смерть, остановилось у дверей участка Ваграма, и полицейские внесли тело несчастного офицера. Поспешно вызванный комиссар сразу же начал расследование.

Изучая документы, находившиеся в портфеле жертвы, он сказал себе тихо:

— Черт возьми! Штат для восстановления укреплений! Приказы по восточным фортам! Эти важные бумаги я не хотел бы долго хранить у себя!

И, как мы видели, немедленно позвонил в полицейскую префектуру.

Уладив это, комиссар повернулся к полицейскому и кратко спросил:

— Вы написали рапорт?

Бравый страж порядка прикоснулся к своему кепи и вытянулся во фрунт:

— Нет еще, господин комиссар! Как только это случилось, мы принесли тело сюда, так что у меня не было времени. Но я сейчас же напишу…

Видя замешательство полицейского, комиссар пожалел его и, улыбаясь, предложил:

— Хотите, напишем вместе? Это капитан, не правда ли? Бумаги, находящиеся в его портфеле, и имя на нем позволяют заключить, что его звали Брок и что он служил в министерстве. С установлением личности ясно… его местожительством не будем заниматься. Это установят… Вместо этого уточним обстоятельства случившегося… Скажите мне, как именно все произошло?

— Господин комиссар, я совсем ничего не видел!

— А шофер такси? Вы взяли у него показания?

— И он ничего не видел, господин комиссар! Он сказал мне, что его седок собирался указать ему, как ехать, и вдруг свалился внутрь машины… он был мертв, господин комиссар!

— Позовите-ка все же этого шофера!

Но через несколько минут краткий допрос убедил комиссара, что водитель действительно ничего не видел и ничем не может помочь следствию.

Комиссар снова обратился к полицейскому:

— Но вы уверены, что жертва скончалась немедленно?

— Конечно! Господин комиссар, пока я оттеснял собравшуюся толпу, вышел врач, и это он сказал мне, что пассажир мертв.

— Хорошо! Этот врач не указал вам причину смерти?

— Нет, господин комиссар, но он дал мне свою визитную карточку.

Полицейский порылся в кармане своего плаща, вынул оттуда засаленную записную книжку. Между ее листками действительно была карточка, которую он подал своему начальнику:

— Вот, господин комиссар.

Тот посмотрел на имя: «Профессор Баррель, Медицинская академия», потом, повернув карточку, прочел вслух написанное карандашом: «Внезапная смерть, вызванная, по-видимому, явлением торможения…»

Это его не удовлетворило.

— Этот профессор не объяснил вам, что означает «смерть от торможения»?

— Нет, господин комиссар.

— Это досадно… Я не знаю, что это значит… В конце концов, мы просто приведем это слово в рапорте.

Комиссар полиции еще продолжал свой допрос, когда в дверь его кабинета постучали.

Полицейский почтительно предупредил:

— Господин комиссар, вас спешно спрашивает инспектор сыскной полиции. Он говорит, что вы его вызывали.

— Пусть войдет!

Едва инспектор появился в дверях, как комиссар полиции встал и пошел навстречу, протянув к нему обе руки.

— Это вы, Жюв! Ах, как я рад вас видеть! Как живете?

Знаменитый инспектор Жюв был коренастый человек, довольно сильный, удивительно живой, казавшийся молодым, несмотря на уже седеющие усы и немного сгорбленные, словно под тяжестью накопившейся усталости, плечи.

Его имя пробуждало воспоминания об ужасных историях, об опасностях, о сражениях с преступниками. Жюв! Этот человек уже десять лет был для всех символом ловкости, смелости, безграничной отваги и… хитрости.

…С тех пор как после ужасного дела Доллона, известного публике под названием «Смерть, которая убивает», Жюв получил официальное порицание, ничто не давало ему возможности напасть на след неуловимого Фантомаса. Ни одно преступление не сопровождалось обстоятельствами, позволявшими предполагать участие в нем таинственного убийцы. Полицейский начинал уже задаваться вопросом, не случилось ли так, что, хотя ему и не повезло с арестом этого гения преступлений, он, Жюв, все же достиг успеха? Вновь разоблачив бандита и принудив его к бегству, не лишил ли он его возможности снова приносить вред?

Несмотря на ветер, налетавший порывами и обрушивавший на Париж ледяной потоп, несмотря на ранний час и на один из тех первых мрачных ноябрьских дней, которые так печалят людей, журналист Жером Фандор, репортер популярной вечерней газеты «Капиталь», был очень оживлен и явно доволен жизнью.

В маленькой, очень комфортабельной квартирке на улице Рише, где он жил уже долгие годы, все шкафы и ящики были открыты, одежда, стоики белья лежали повсюду. На обеденном столе расположился открытый большой чемодан, который Фандор с помощью своей экономки заполнял вещами.

Занимаясь этим важным делом, и весьма вдумчиво, — потому что редко уезжают, не забыв что-нибудь существенное, — журналист весело болтал со своей старой служанкой.

— Почему, интересно, — спросил он, — вас зовут Анжелика? Анжелика Удри?

Добрая женщина была изумлена; но она привыкла к странным вопросам журналиста, и они ее мало беспокоили.

— А вас зовут Жером, господин Фандор, — возразила она вполне кстати, — и я бьюсь об заклад на что угодно, что вам трудно будет сказать, почему?

— Клянусь честью, вы совершенно нравы, мадам Анжелика, я задаю вам дурацкие вопросы; но вот что серьезно: скажите мне, куда делись мои носки?

— А вон, в углу справа, под вашими фланелевыми жилетами.

Молодой человек проверил чемодан и, удовлетворенный, на минуту присел на ручку кресла, чтобы дать еще некоторые важные указания.

— Не забудьте, когда будете подавать мне завтрак, принести газеты!

— Я всегда это делаю, — заметила мадам Анжелика.

— Верно, вы всегда это делаете; а потом разберите счета поставщиков…

Мадам Анжелика с оттенком беспокойства спросила:

— Ах, вот как, господин Фандор, вы будете долго отсутствовать?

Журналист отрицательно покачал головой и вполголоса пробормотал:

— Была бы моя воля… Но ведь вы знаете, что в моей профессии таких отпусков не бывает…

Мадам Анжелика озабоченно настаивала:

— Но тогда, может быть, господин Фандор, вы намерены сменить экономку, когда вернетесь? Однако…

Журналист запротестовал:

— Вы не в своем уме, мадам Анжелика! Я повторяю вам уже по крайней мере двадцатый раз: я еду в отпуск на две недели, и это все; мне никогда не приходило в голову расстаться с вами, напротив, я в восторге от ваших услуг… Подождите-ка… Я еду в Монако и поставлю там за вас пять франков на красное…

— На красное? — спросила мадам Анжелика, плохо понимая.

— Да, на красное… Это игра, и если я выиграю, я сделаю вам за это подарок… Мадам Анжелика, поторопитесь найти мои брюки!

Пока экономка поспешно спускалась с лестницы, журналист подошел к окну и вопрошающе поглядел на однообразно серое небо.

— Дрянная погода, как всегда, — проворчал он. Но вдруг его лицо прояснилось. — Но ведь это смешно, — сказал он себе, — огорчаться из-за парижской погоды, ведь я еду к южному солнцу. Ах, солнце!

Он удовлетворенно засмеялся. Отпуск! Столь долго ожидаемый отпуск, который он получил после двадцати двух месяцев непрерывной работы. Двадцать два месяца, во время которых он, репортер, добывающий важнейшую информацию для «Капиталь», не имел, можно сказать, ни одного дня, когда бы ему не приходилось разъезжать, распутывать авантюры и даже участвовать в преследовании преступника.

В самом начале своей репортерской деятельности он, в силу обстоятельств, оказался замешанным в разные таинственные дела, ставшие потом широко известными публике. Вступив на поприще журналиста благодаря поддержке знаменитого полицейского Жюва, молодой человек приобрел большой опыт и подлинную проницательность. Благодаря этому, он не только информировал читателей «Капиталь» лучше, чем это делали его коллеги в других газетах, но своими советами часто помогал раскрыть такие дела, перед которыми иной раз насовала даже полиция.

Наконец, Жером Фандор большей частью не удовлетворялся ролью пассивного свидетеля: он вмешивался — особенно в последние годы — в самые сенсационные преступления, самые таинственные дела, играя в них, случайно или по своей воле, активную роль.

Положение Фандора было опасно. У него были враги, и журналист, который вместе со своим другом Жювом не раз участвовал в охоте на человека, становился объектом ненависти, вызывающей тем большее беспокойство, что его противники были из тех, кто таится во мраке и никогда не сражается лицом к лицу.

И, наконец, главное — Жером Фандор, как и инспектор Жюв, не думая о том, прославится ли он или будет осмеян, привлекал общественное внимание к самой угрожающей личности века, неуловимому Фантомасу!

Но сейчас Фандор, насвистывая модную мелодию, вовсе не думал о чем-либо подобном! Он радовался тому, что через несколько часов он усядется в удобный спальный вагон, а завтра проснется на восхитительном Лазурном берегу, залитом светом, пропитанном ароматом тропических цветов, в сияющем вечном лете…

Вдруг зазвонил телефон. Одно мгновение Фандор колебался: надо ли отвечать? В принципе журналист уже «уехал» — со вчерашнего вечера он мог считать себя в отпуске и провозглашать, как некогда король Людовик XV: «После меня — хоть потоп!»

И эти слова не лишены были смысла, ибо черная туча как раз в этот момент повисла над Парижем и обрушивала потоки воды на потемневший город.

Но нельзя же, чтобы телефон звонил напрасно, надо же ответить — может быть, звонит друг?

Жером снял трубку. Секунду послушав, он инстинктивно принял почтительную позу, как будто его собеседник на том конце провода мог его видеть. Отвечал кратко и односложно:

— Да! Нет! Возможно! Не беспокойтесь! Понятно. Сейчас, патрон!

Журналист положил трубку. Его лицо утратило недавнюю веселость; молодой человек хмурил брови и нервно подергивал усы.

— Черт возьми, — выругался он. — Мне только этого не хватало!

Звонил господин Дюпон, известный депутат и, кроме того, директор «Капиталь».

Господин Дюпон, которому при первой смене кабинета прочили портфель министра, довольно редко занимался подготовкой публикаций в своей газете. Он был директором лишь номинально и чаще всего довольствовался общим руководством, предоставляя фактическое управление своему зятю, главному редактору. Поэтому Фандор был крайне удивлен, когда ему позвонил тот, кого в редакции именовали «Большой патрон». Фандор был приглашен в Палату депутатов к трем часам дня; патрон желал дать указания по поводу репортажа, особенно его интересовавшего.

Жером был заинтригован и встревожен. Но потом возмутился — ведь у него отпуск! «Впрочем, — подумал он, — «Большой патрон», возможно, ничего об этом не знает. Я пойду на свидание с ним, объясню, что уезжаю, и, черт возьми, он поручит свой репортаж одному из моих коллег».

— Мадам Анжелика, — сказал Фандор экономке, которая только что вошла в комнату, нагруженная пакетами, — поскорее давайте завтрак, потом закройте мой чемодан. Сегодня я уеду, чего бы это ни стоило!

Размышления журналиста были внезапно прерваны. Дверь открылась, и вошла очень элегантная молодая девушка.

Фандор встал, приветствуя ее.

— Присядьте, мсье, — пригласила она и села сама.

«Это его дочь, — подумал Фандор. — Вот неудача, дипломат не примет меня; с одной стороны, жаль, но с другой… эта восхитительная особа…»

— Вы просили, мсье, свидания с господином де Наарбовеком, — начала молодая женщина, — речь идет, без сомнения, об интервью? У господина де Наарбовека принцип — он не разрешает писать о нем в газетах, поэтому не удивляйтесь…

Фандор покачал головой и улыбнулся. Такое вступление ему было хорошо знакомо и вовсе не обеспокоило. Он знал по опыту, что, согласившись принять репортера, люди уже заранее сдавались. «По крайней мере пять минут я буду слушать уверения, что ее отец не желает со мной говорить; после этого он придет сам и расскажет все, что мне нужно узнать».

Поэтому Фандор слушал рассеянно. В какой-то момент он вставил:

— Ваш отец…

Но собеседница улыбнулась и остановила его:

— Извините, мсье, — сказала она, — вы ошибаетесь. Я не мадемуазель Вильгельмина де Наарбовек, как вы полагаете, я лишь ее компаньонка; осмелюсь даже прибавить — друг дома, меня зовут мадемуазель Берта.

— Бобинетта! — невольно воскликнул Фандор.

Он сейчас же пожалел о своей слишком фамильярной выходке, но молодая женщина не придала ей значения.

— Меня действительно так называют… близкие друзья, — добавила она, лукаво подчеркнув последние слова.

Фандор нашел любезные фразы в свое оправдание. Он изо всех сил старался завоевать расположение этой особы: ведь Дюпон рассказал Фандору, что последней, кто видел капитана, была как раз мадемуазель Берта, по прозвищу Бобинетта. Но по какому поводу они встретились? Каковы были их отношения? Вот это и надо выяснить.

На любезности журналиста молодая женщина ответила, что ничуть не сердится за столь фамильярное обращение.

— Увы, мсье, — заявила она с оттенком грусти, — я опасаюсь, что мое имя, мое дружеское прозвище скоро станет известным публике. Ведь я полагаю, что вы пришли к барону за разъяснениями по поводу этого несчастного дела, занимающего всех нас со вчерашнего дня… Барон де Наарбовек, мсье, не скажет вам ничего, о чем бы вы уже не знали, за исключением того — и это тоже не секрет — что капитан Брок постоянно посещал этот дом. Он много раз обедал у барона и занимался с ним разными делами. Здесь бывали многие из его друзей, офицеров: господин де Наарбовек любит общество…

— И потом, — прервал Фандор, — у него есть дочь, не правда ли?

— Да, мадемуазель Вильгельмина, — ответила молодая женщина.

— Мадемуазель, в рапорте было сказано, что вчера после полудня у вас была встреча с капитаном Броком, за несколько часов до его печального конца.

Молодая женщина пристально посмотрела на журналиста, как бы желая прочесть его мысли, понять, знает ли он, что она не только виделась с капитаном Броком, но и провела добрый час наедине с ним.

Фандор, конечно, знал об этом, но оставался непроницаемым.

Бобинетта, прекрасно владея собой и не давая повода думать, что хоть сколько-нибудь взволнована, сказала непринужденно:

— Да, мсье, вчера я была у господина капитана с поручением.

— Вы сочтете меня очень нескромным, — продолжал Фандор, притворяясь, что не смотрит на молодую женщину, но на самом деле не теряя из виду ее лица, отражавшегося в стекле, — вы сочтете меня очень нескромным, но не смогли бы вы мне сказать, что это было за поручение?

— О, конечно, мсье. Я пошла к нему по поручению мадемуазель Вильгельмины. Это связано с приемом, который намерен дать барон…

Беседа прервалась. Фандор обернулся, почувствовав, что позади него кто-то стоит.

Это был господин де Наарбовек — человек средних лет, с седыми усами, бакенбардами и эспаньолкой. Барон улыбнулся журналисту очень сердечно, с подчеркнутым добродушием.

— Извините меня, господин Фандор, что не мог сам вас принять, но у меня был гость; кроме того, мадемуазель Берта должна была вам сказать, как я смотрю на интервью…

Фандор сделал едва уловимый жест, но барон опередил его.

— О! Мои взгляды непоколебимы, но это не помешает вам, господин Фандор, выпить с нами чашечку кофе… Я очень уважаю вашего директора, господина Дюпона, а то, как он вас мне рекомендует, заставляет меня относиться к вам отныне, как к одному из наших, как к другу.

Де Наарбовек фамильярно положил руку на плечо молодого человека, смущенного таким благоволением, и повел его в соседнюю комнату. Это была библиотека. Перед большим камином стояли, непринужденно болтая, двое.

Фандор поклонился.

— Господин Жером Фандор, — представил барон. — Моя дочь, мадемуазель де Наарбовек… Господин де Луберсак, лейтенант кирасиров…

После этих торжественных представлений воцарилось молчание.

Хотя Фандор мог быть доволен тем, какой оборот принимала встреча, его, в сущности, не радовало невольное вторжение в эту семейную среду. Журналист не выносил светского общества, холодных, натянутых, искусственных приемов, где чувствовал себя, как в ловушке. Кроме того, когда взгляд Фандора упал на стенные часы, он не мог не подумать: «Если бы не этот Брок и не фантазии Дюпона, я сейчас засыпал бы в своем вагоне и катил бы к Дижону!»

Мадемуазель де Наарбовек с любезностью прекрасно воспитанной хозяйки дома предложила журналисту чашку кофе, а мадемуазель Берта подвинула к нему сахар.

Фандор поблагодарил и занялся своей чашкой, вынужденный одновременно отвечать обеим женщинам и де Наарбовеку, который, будто вдруг вспомнив, говорил ему:

— Но, господин Фандор, вы носите имя, которое многое вызывает в памяти! Вы ведь тот самый знаменитый журналист, который в течение нескольких месяцев преследовал таинственного Фантомаса?

Фандору показалось странным услышать имя Фантомаса в этой аристократической среде, где собрались люди, жизнь которых, вероятно, не омрачают никакие сложности, никакие тайны.

Однако при этих словах барона мадемуазель Берта посмотрела на журналиста с любопытством.

— Да, действительно, я много читала, — сказала она, — о странных делах, про которые только что вспомнил господин де Наарбовек. Скажите мне, мсье, могу я задать вам вопрос? Может быть, мой черед быть нескромной… после вас…

Фандор откровенно рассмеялся: она решительно очаровательна, эта молодая женщина, умная и лукавая.

Бобинетта по-мальчишески встряхнула головой и, взглянув на барона, одобрившего ее легким кивком головы, наивно спросила:

— Скажите, мсье, кто такой Фантомас?

Журналист был ошеломлен. Вопрос, который так естественно задала ему молодая женщина, как будто дело шло о самой простой вещи, — сколько раз он задавал его себе? Сколько бессонных ночей Фандор обдумывал его, никогда не находя удовлетворительного ответа.

Кто такой Фантомас?

Ведь Фандор спрашивал себя об этом уже долгие годы. Сколько раз, во время своих расследований, своих встреч и долгих совещаний с Жювом, он верил, что схватит преступника, разоблачит его, а Фантомас внезапно исчезал! Фантомас потешался над ним, над Жювом, над полицией, над всеми!

В тот момент, когда его должны были схватить, он испарялся, оставляя, как единственную улику, очередную временную оболочку, которой на этот раз пользовался и под которой на мгновение позволял себя узнать. Разгадку таких чудовищных, неслыханных, непостижимых явлений эта рыжая красотка желала получить, спросив всего-навсего: «Кто такой Фантомас?»

Тут заговорил де Луберсак, обращаясь к де Наарбовеку:

— Дорогой барон, не кажется ли вам, что нас достаточно дурачили уже несколько лет этими историями про Фантомаса? Что до меня, то искренне скажу вам, что я в это не верю. Сейчас не то время, когда бандиты могут быть так сильны, как это чудовище, если оно действительно существует.

— Но, сударь, — заметила робко мадемуазель Берта, покраснев и почти не осмеливаясь поднять глаза на красивого лейтенанта, — все однако часто говорят о Фантомасе?

Офицер бросил на молодую женщину рассеянный взгляд, и Фандор вдруг ясно понял, что если лейтенант не придает значения хорошенькой Бобинетте, то на нее, напротив, производит сильное впечатление все, что говорит или делает элегантный офицер.

Пока шла эта беседа, Фандор не мог не заметить молчаливость и печаль мадемуазель де Наарбовек. Это была изящная молодая девушка во всей свежести и блеске своих двадцати лет, с большими глазами, нежными и ясными.

Вероятно, вообще она была веселой по натуре, но в этот вечер печаль омрачала ее лицо, и, несмотря на все ее усилия казаться оживленной и любезной, она не могла этого скрыть.

Де Наарбовек, не упускавший ни одного взгляда Фандора, уловил, какое впечатление произвело на него состояние девушки.

— Вильгельмина, — сказал он вполголоса, — очень взволнована ужасным случаем с нашим другом, капитаном Броком…

Барон собирался что-то еще сказать, но тут раздался саркастический голос лейтенанта:

— В итоге я утверждаю, что Фантомас — это выдумка, более или менее оригинальная, выдумка, которую сыскная полиция или даже просто журналисты подложили обществу как огромную пилюлю. И я могу говорить об этом со знанием дела, — заключил офицер, глядя на Фандора и как бы бросая ему вызов, — потому что в известной мере знаком с этими людьми.

Фандор, которого нисколько не тронули агрессивные заявления лейтенанта, очень спокойно, немного иронически смотрел на него. Однако он не понял последнюю фразу.

Но барон де Наарбовек сказал ему на ухо:

— Вы знаете, де Луберсак служит во Втором бюро Военного министерства: статистика…

Старый завсегдатай дома, Фандор открыл входную дверь в квартиру Жюва отмычкой, которую получил от него в знак особой милости, прошел коридор и направился к кабинету своего друга. Он поднял портьеру, приоткрыл дверь. Жюв был там.

— Не беспокойтесь, это я, Фандор.

Инспектор сыскной полиции был так занят письмом, которое писал, что даже не услышал шагов журналиста; при звуке его голоса он вздрогнул.

— Как, это ты? Черт меня возьми, если я ожидал твоего визита! Я думал, что ты… уехал, на Лазурный берег!

— Я надеялся уехать… Это правда… Но вы знаете, Жюв, в моем, как и в вашем ремесле, крайне глупо строить планы… Я здесь, вот и все!

Полицейский повернулся в своем кресле и внимательно посмотрел на своего друга:

— Ну, милый мой Фандор, и чему я обязан удовольствием тебя видеть?

Но Фандор, казалось, был мало расположен отвечать. Он снял шляпу, пальто, вынул из кармана пачку сигарет, вытащил одну, зажег ее. Казалось, что он находит истинное наслаждение в первых клубах дыма, поднявшихся к потолку.

— Прекрасная погода, Жюв!

Все более удивлявшийся полицейский рассматривал журналиста с особенным вниманием.

— Что с тобой, Фандор? Почему ты так себя ведешь? Почему ты не уехал? Боясь быть нескромным, я все же полагаю, что тебя занимают другие предметы, кроме дождя или хорошей погоды?

— А вас, Жюв?

— Что значит меня?

— Жюв, я спрашиваю вас, чем вы взволнованы?

Полицейский скрестил руки на груди.

— Честное слово, ты сошел с ума, Фандор! Откуда ты взял, что я взволнован?

— Жюв, вы похожи на выходца с того света!

— Правда?

— Жюв, вы не ложились спать…

— Я не ложился? С чего ты это взял?

Фандор подошел к письменному столу и указал пальцем на ряд лежащих одна подле другой сигарет, которые не были докурены до конца.

— Я уверен, Жюв, что ваш кабинет приводят в порядок каждое утро, но вот двадцать пять окурков, вы не могли выкурить эти сигареты за утро, значит вы курили их ночью, а следовательно, вы не ложились…

Жюв посмеивался.

— Продолжай, малыш! Ты меня занимаешь!..

— И, наконец, кончики ваших сигарет обгрызены, деформированы, порваны, — бесспорный признак нервного состояния… значит…

— Значит, Фандор?

— Значит, Жюв, я спрашиваю вас, что с вами, вот и все…

— Я расследую дело, которое меня интересует.

— Важное?

— Может быть.

Краткий ответ друга совсем не удовлетворил Фандора. Он отошел от камина, фамильярно сел на угол письменного стола Жюва и сказал, глядя на полицейского:

— Ну, вот что, Жюв, ответьте мне, если можете… Я уверен, и не только по вашему поведению, что происходит что-то важное. Вы очень возбуждены чем-то, о чем я не подозреваю. Могу ли я быть полезным? Вы не хотите доверить мне свой секрет?

— А ты доверишь мне твой?

— Через три минуты…

Жюв размышлял еще несколько минут и, наконец, внезапно изменившимся голосом, серьезным и чуть хриплым, сказал:

— Ты слышал о скоропостижной смерти капитана Брока? Так знай: я открыл, что это убийство. Вот какое дело меня занимает.

Услышав слова «дело Брока», Фандор не смог удержаться от резкого движения. Ах, вот оно что!

— Вы изучаете дело Брока, Жюв? — спросил он. — Очень хорошо! Я тоже! Вы прочли мою статью?

— Да, интересно…

— Но нет вывода, Жюв… Я до сих пор не мог его сделать, не имея никаких точных данных… Пришли ли вы к чему-то определенному? Знаете вы, кто нанес ему удар?

— Ты не догадываешься, Фандор?

Журналист хотел ответить, но полицейский не дал ему времени.

— Скажи мне, малыш, — спросил он, — если вдруг, без всяких предвестников такого несчастья, когда ничто не могло тебя подготовить к этому ужасу, ты осознаешь, что после шестимесячного перемирия, шести месяцев спокойствия, все твое существо снова потрясено… если ты понимаешь, что десять лет усилий и опасностей, борьбы и настойчивости были совершенно напрасны, и нет тех результатов, которых ты, казалось, достиг… и что все надо начать сначала, что ты должен снова начать ужасную схватку, ставкой в которой твоя жизнь, больше чем жизнь — твоя честь… скажи мне, Фандор, не будешь ли ты взволнован до глубины души? Потрясен?

— Что вы хотите этим сказать, Жюв?

— Что я хочу сказать, малыш? Что я хочу сказать? Ну, так слушай же! Знаешь ли ты, кто убил капитана Брока?

— Нет… Кто же?

— Фантомас!

При мрачном имени, символе ужаса и крови, Фандор вскочил.

— Фантомас! — повторил он медленно. — Фантомас! Вы обвиняете Фантомаса в убийстве капитана Брока?

Кивком головы Жюв подтвердил свои слова. Оба молча смотрели друг на друга.

Фантомас!

Погрузившись в воспоминания, Фандор снова припомнил все, что знал о жестокостях, приписываемых Фантомасу. Перед ним воскресали годы непрестанной, повседневной борьбы с таинственным преступником…

Фантомас!

Но не сам ли Жюв говорил ему — и не так давно — что в результате последней схватки неуловимый бандит вынужден был исчезнуть, бежать? Не Жюв ли утверждал, что Фантомас исчез навсегда? А теперь обвиняет его в новом злодеянии и уверен, что нужно снова сражаться с ним!

— Ты учитываешь, малыш, — заговорил Жюв, — обстоятельства драмы? Среди бела дня, на одной из самых людных улиц Парижа, офицер едет в такси, направляясь, очень возможно, на свидание в один из ресторанов Булонского леса. Машина, в которой он находится, окружена массой экипажей, его видят и в каком-то смысле охраняют сотни прохожих, и однако, не успев даже узнать, кто на него покусился (и никто этого человека не видел), он падает, сраженный выстрелом, как на войне, особым, таинственным выстрелом, сделанным из изумительного оружия… Ну, как, Фандор, разве это не преступление, достойное Фантомаса?

Но журналист еще не был убежден. Выслушав с огромным вниманием слова полицейского, он несколько минут молчал, давая себе время взвесить их ценность, понять, какой интерес они представляют.

— Жюв, — сказал он наконец, — это убийство действительно достойно Фантомаса, признаю, но все же не думаю, что его следует приписывать Фантомасу. Вы стали на этот раз жертвой своего воображения, вы заходите слишком далеко, Жюв… каждый раз, как перед вами возникает странное или сложное дело, вы видите в нем Фантомаса. Поверьте, вы преувеличиваете, не надо все взваливать на этого бандита.

Жюва нисколько не задело недоверие Фандора.

— Если ты не приписываешь дело Брока Фантомасу, то кто, по-твоему, виновник?

Фандор постарался объяснить.

— Жюв, — говорил он, — мой патрон поручил мне расследовать дело о гибели этого несчастного капитана Брока. Она, как вы знаете, произвела большой шум в официальном мире. В газете считают нужным все разъяснять, не рискуя быть нескромными. Поэтому меня просили лично заняться этим делом, хотя я должен был уехать в отпуск. Вот поэтому я и оказался у вас. Я начал расспрашивать. Я старался узнать истинные факты о жизни и смерти этого несчастного офицера. Я посетил нескольких его знакомых, интервьюировал людей, которые его знали, я смог повидаться с этой Бобинеттой, которая, по-видимому, последней видела его накануне убийства, и я тоже пришел к заключению…

— Какому, Фандор?

— К заключению, Жюв, которое совсем не связывает это дело с Фантомасом и которое, уверяю вас, имеет то преимущество перед вашим, что оно более определенное, ясное и строгое.

— Какое же, Фандор?

— Жюв, этот офицер служил во Втором бюро Генерального штаба.

— Да, дальше?

— Жюв, когда офицер из Второго бюро погибает при таких трагических обстоятельствах, это значит, что есть шпион, нанятый иностранной державой, который, возможно, был выслежен, и которому угрожал арест. Смерть этого капитана нужна была ему для своего спасения.

— Фандор, ты забываешь об украденном документе…

— О нет, Жюв, я о нем не забываю! Именно это заставляет меня думать, что речь не может идти о Фантомасе… Кража документа как мотив преступления исключает мысль об участии Фантомаса, показывая, что дело касается шпионажа. Вы не согласны со мной, Жюв?

Полицейский пожал плечами.

— Нет, я не согласен. Прежде всего, Фантомас способен на все, на кражу документа, за который иностранная держава заплатит ему, может быть, гораздо больше, чем за кражу чего угодно. И потом, малыш, шпион, изменник, служащий какой-то державе, не осмелился бы совершить такое преступление. Чтобы рискнуть на это, нужно быть Фантомасом!

Фандор ухмылялся, не скрывая от Жюва, что находит его слова наивными.

— Это ваша фантазия, — повторил он, — которая с вами всегда… Право, Жюв, я верю в смелость Фантомаса, и если бы я не знал всех ужасных тайн, которые могут скрываться за словом «шпионаж», я готов был бы сдаться… Но, видите ли, я знаю шпионскую среду, я ее изучил и говорю вам, что убийство Брока — преступление политическое.

Жюв все качал головой, не соглашаясь. Фандор продолжал:

— Жюв, поверьте мне, говоря «шпион», вы говорите о человеке, способном на все. Офицеры Второго бюро руководят разведкой; они знают все постыдные тайны, знают изменников. Они знают, кто продает и покупает Францию. Они каждый день имеют контакт с агентами из всех классов общества, с адвокатами, промышленниками, мелкими торговцами, светскими женщинами, с тысячами людей, постоянно разъезжающими по стране. Это люди, не останавливающиеся ни перед чем, если это им выгодно. Знайте, что от человека, который предает, шпионит — ибо изменник отличается от шпиона лишь размером гонорара, — всегда отрекается нанявшая его страна. Знайте, что тех, кого взяли на месте преступления, всегда судят наиболее строго, и поэтому поймите, что они не остановятся ни перед чем, чтобы не быть схваченными. Вы заявляете: это убийство, достойное Фантомаса! Ладно, но я отвечаю вам: есть шпионы, достойные сравнения с Фантомасом!

Жюв внезапно разразился ироническим смехом, — так смеются, когда считают, что собеседник говорит глупости.

— Мой маленький Фандор, — сказал он, — ты прекрасный мальчик, и, будь уверен, я питаю к тебе самую искреннюю дружбу и живо восхищаюсь тобой. Мы знаем друг друга не со вчерашнего дня, и наши отношения достаточно прочны. Все это позволяет мне ответить тебе откровенно… Ты не сердишься на меня?

— Валяйте, Жюв, вы хорошо знаете, что нет.

— Ну, хорошо! Мой милый Фандор, я могу завершить твою речь о шпионаже точно так, как ты ответил на обвинение, только что выдвинутое мною против Фантомаса. Ты сказал, что я потому думаю об этом бандите, что пал жертвой своих фантазий и всюду вижу этого короля преступности. Пусть так! Если это объяснение и не совсем хорошо, это все же объяснение. Ну, а ты, Фандор, ты видишь в убийстве капитана Брока шпионское дело, потому что ты уже некоторое время тоже во власти фантазии, фантазии о шпионаже…

И так как Фандор улыбался, Жюв продолжал:

— Давай, ответь мне искренне, правда ли, что шесть месяцев назад… подожди, как раз после убийства Доллона, ты опубликовал в «Капиталь» серию статей, касающихся дел о государственной измене?

— Действительно, но…

— Но позволь же! Правда ли, что ты узнал в это время то, что связано со Вторым бюро, с миром шпионов, и что ты был этим бесконечно поражен?

— Это верно! Но, повторяю еще раз, Жюв, именно потому, что я узнал об ужасных тайнах, существующих в этой среде, я сегодня приписываю дело Брока к шпионским преступлениям.

— Выдумки! Фандор, скажу тебе одно: убийство капитана может быть приписано только Фантомасу! Бесполезно закрывать глаза, чтобы не видеть, затыкать уши, чтобы не слышать!

— Выдумки, Жюв, никакого Фантомаса там не было. Ваше утверждение сперва поколебало меня, но теперь я продолжаю относиться к нему скептически. Перед нами серьезное дело, и в этом я согласен с вами, но это дело исключительно шпионское. Сегодня вечером я напечатаю в «Капиталь» большую статью, где, не называя имени капитана Брока, сделаю несколько намеков на него, а, главное, объясню, что такое шпионы. Я скажу там, что нельзя смотреть на них как на трусов, что, наоборот, сама эта мрачная профессия заставляет их очень часто демонстрировать исключительную храбрость. Я скажу, наконец…

— Ты скажешь глупость, малыш, но… в конце концов, ты свободен поступать как хочешь.

— Это правда, — сказал Фандор, — я свободен, Жюв, свободно могу провести пятнадцать дней в краю солнца, где я буду через несколько часов! Поэтому, черт возьми, прочтите мою статью в «Капиталь»! Объявляю вам, что я собираюсь особенно тщательно поработать над ней. А потом — на две недели!

Расставаясь с полицейским, он прибавил с усмешкой:

— Не слишком мечтайте о Фантомасе, ладно?

Опершись коленом на свой чемодан, Жером Фандор со всей силой своих мощных рук затягивал ремни.

Было воскресенье 13 ноября, пять часов вечера. Квартира журналиста была хорошо освещена: газ горел во всех комнатах, везде царил полный беспорядок.

Наконец Фандор уезжал, и, чтобы быть уверенным, что не пропустит свой поезд, молодой человек собирался пообедать на Лионском вокзале. На этот раз он не сомневался в своем отъезде, дело было верное. Остановившись посреди коридора, Фандор бросил последний взгляд на свое обиталище.

Зазвенел звонок. Молодой человек направился к двери и открыл ее. На лестнице стоял военный.

— Господин Фандор? — спросил он мягким хрипловатым голосом.

— Да, это я, что вам нужно? — ответил журналист недовольно.

Военный сделал шаг вперед, потом, как бы с усилием, с трудом произнес:

— Не позволите ли вы мне войти? Я хотел бы сказать вам кое-что.

Фандор молча, жестом руки, пригласил его войти в квартиру. Пока военный неловко входил, Фандор рассмотрел его. Это был совсем еще юноша в мундире полевой пехоты с капральскими нашивками на рукавах. Его русые волосы и светлые глаза странно контрастировали со смуглым лицом и небольшими черными усиками.

— С кем имею честь говорить?

Вопрос Фандора как будто пробудил военного от сна: он вытянулся, будто находясь перед старшим по чину.

— Я — капрал Винсон.

Фандор тряхнул головой, порылся в памяти, но напрасно: это имя ничего ему не говорило. Капрал объяснил:

— Я не имею чести быть с вами знакомым, мсье, но я вас хорошо знаю по вашим статьям…

Затем он продолжал с умоляющим видом:

— Мне очень нужно поговорить с вами…

«Еще один зануда, — сказал себе Фандор, — пришедший просить рекомендации». Однако из вежливости пробормотал:

— Садитесь, мсье, я вас слушаю.

Капрал Винсон казался очень взволнованным. Приглашение Фандора было явно кстати, потому что посетитель тяжело упал в кресло. На лбу его блестели крупные капли пота, губы побледнели; он смотрел на журналиста, бесстрастное лицо которого не располагало к исповеди.

Наконец, Винсон сделал над собой усилие и голосом, сдавленным от волнения, объявил:

— Ах, мсье, простите меня за беспокойство, но я обязан вам сказать… известить вас… объяснить вам, как я ценю ваш талант, то, как вы пишете, как близки мне мысли, которые вы выражаете в газете! А ваша последняя статья, столь справедливая, столь милосердная…

— Вы очень любезны, мсье, — прервал Фандор, — и я вам благодарен, но, если вы не возражаете, мы встретимся в другой день, так как я очень спешу…

Фандор сделал движение, чтобы встать, но капрал Винсон, понимая, что хозяин хочет сократить эту встречу, жалобно воскликнул:

— Ах, мсье, не выгоняйте меня! Если я промолчу сегодня, у меня никогда не будет мужества говорить… и тем не менее я должен…

Лицо военного выражало такое волнение, что Фандор вдруг пожалел его. Он позволил себе проявить слишком явное нетерпение, а, может, этот человек скажет что-то интересное? Нужно было завоевать его доверие, и Фандор, улыбнувшись, сказал более любезно:

— Хорошо, мсье, поговорим, если вы так этого хотите.

Капрал Винсон с минуту смотрел на Фандора. Вдруг, встав перед ним, он выкрикнул:

— Господин Фандор, я — изменник!

Фандор совсем не ожидал такого заявления. Он медленно встал со стула, подошел к военному и, положив ему руки на плечи, заставил снова сесть в кресло.

— Успокойтесь, мсье, прошу вас, — сказал он ласково, — не нужно так волноваться, успокойтесь.

Последовала реакция: крупные слезы покатились по загорелым щекам капрала, а Фандор смотрел на него, не зная, как утешить.

В отчаянии капрал Винсон лепетал:

— Да, мсье, это из-за женщины… Вы это понимаете… вы пишете, что надо жалеть таких несчастных, как я… потому что это несчастье, когда ты в сетях у женщины и не хватает денег… И потом, с этими людьми… как только тебя втянут в их дела, тебе крышка… надо повиноваться, а они все время просят еще и еще… Ах, мсье, какое потрясающее несчастье — смерть капитана Брока… Видите ли, если я стал предателем, то это…

Капрал бормотал еще какие-то неразборчивые слова, а Фандор испытывал ощущение зрителя, перед глазами которого медленно поднимается занавес, до сих пор скрывавший декорации пьесы.

Решительно он должен был поздравить себя с тем, что написал позавчера эту статью о шпионаже!

Капрал снова начал лепетать:

— Ах, мсье, вы не знаете, что значит иметь такую любовницу, женщину… которую я люблю, такую, как…

Фандор был уверен, что читает мысли своего собеседника, как открытую книгу, и поэтому не смог отказать себе в удовольствии произвести эффект. Он произнес:

— Как Боби…

Но цель не была достигнута: Винсон казался очень удивленным, как бывает, когда что-нибудь слышишь впервые.

Чтобы скрыть свое замешательство, Фандор откашлялся и потом очень быстро сказал:

— Прошу прощения, что прервал вас, вы говорили — женщина, как…

Капрал послушно повторил:

— Такая женщина, как Нишун! Нишун, моя любовница! Ах, мсье, весь Шалон знает, чего она стоит! Все знают, как зла эта рыжая, и однако… нет мужчины, который не хотел бы…

Фандор спросил с наивным видом:

— Но, мой добрый капрал, какого черта вы мне все это рассказываете?

Винсон на мгновение остановился.

— Но, мсье, — начал он очень жалобно после паузы, — потому что… потому что… Потому что я поклялся сказать вам все, прежде чем умереть!

— Чушь! — сказал Фандор. — Что же вы собираетесь делать?

Капрал ответил твердо, как о чем-то решенном:

— Я собираюсь покончить с собой!

Теперь уже Фандор настаивал, чтобы капрал сообщил ему дополнительные подробности.

История была, в общем, банальная.

Капрал Винсон служил уже пятнадцать месяцев; сын вдовы, державшей небольшую библиотеку, он был направлен в 213-й пехотный полк, в гарнизон Шалона.

Молодой человек, достаточно образованный, склонный к порядку, серьезный, был с самого прибытия в полк оценен своими начальниками. Закончив обучение, он получил нашивки капрала и, благодаря своему хорошему почерку, а также покровительству командира, был прикомандирован ко Второму бюро в качестве секретаря.

В один воскресный вечер капрал пошел с товарищами в кафешантан в Шалоне.

После концерта нескольких певиц пригласили поужинать в отдельном кабинете, и Винсон, тоже приглашенный на этот праздник, влюбился в высокую девушку с крашеными волосами, нарумяненными щеками: ее парижские манеры его совершенно покорили.

И Винсон, по-видимому, произвел хорошее впечатление на певицу, потому что она пригласила его к себе, в свою меблированную комнату.

Последовало классическое и грустное существование влюбленных, случайно встретившихся и поверивших, что они соединены неразрывной связью.

Так думал Винсон, сердце которого принимало все всерьез; а для певицы это был способ извлечь выгоду. Она все время требовала от любовника денег.

Со временем мать Винсона, возмущенная постоянными просьбами сына о денежных переводах, положила предел расходам, и он, неспособный порвать с Нишун, начал влезать в долги в городе…

И капрал поведал Фандору, как, в поисках денег, подстрекаемый Нишун, он стал тайным осведомителем иностранных шпионов, фотографировал для них военные казармы, передавал карты дорог и еще более секретные сведения, получаемые во Втором бюро. За все это ему неплохо платили…

— И вы снабжали их всем этим? — ужаснулся Фандор.

Покраснев до корней волос, Винсон едва слышным голосом признался:

— Выполняя очередное задание агентов, я говорил себе: это в последний раз! Я спрашивал себя, смогу ли выбраться из этой ужасной ловушки. Но мне не удавалось. Меня преследовали каждый день, угрожали, я вынужден был повиноваться. А потом, сейчас же после дела капитана Брока…

Фандор еле дышал, слушая капрала; он предчувствовал, что найдет связь между приключениями капрала Винсона и драмой на площади Этуаль. Но его ожидания были обмануты.

Грозные друзья приказали Винсону ближе познакомиться с капитаном Броком, которому, неизвестно кем, он был рекомендован.

— Между тем, — рассказывал капрал, — у меня бывали периоды то упадка духа, то мужества. Клянусь вам, я хотел порвать с ними любой ценой и снова стать честным человеком, но, увы, я все время был под роковым влиянием Нишун, тесно связанной с ними, и она толкала меня на путь измены. Тогда я стал просить у начальника перевода в другой гарнизон; я надеялся перейти на восток или на юг, а главное — избежать соседства с границей, одним словом, нести службу там, где невозможно заниматься разведкой — но, сам не знаю как, они узнали о моем решении; вероятно, от Нишун. И вот я действительно получил перевод, поэтому я теперь в отпуске на восемь дней, но в будущий понедельник, 21 ноября, до полудня, я должен быть уже в моем новом полку. Это 257-й пехотный полк в Вердене! Вы понимаете?

— Начинаю… — пробормотал Фандор.

— В Вердене, — повторил капрал, встав и расхаживая взад и вперед по комнате. — В Вердене, значит на той же границе, среди тех же людей, отданный на их милость! Ах! Удар был нанесен точно! Я хотел выбраться из ловушки, а попал в нее еще глубже! Теперь, — скажу вам все, мсье, — я совсем потерял голову. Я чувствую, что они крепко меня держат, что невозможно вырваться, и потом, я боюсь быть схваченным. В последние дни в Шалоне произошли события, которые меня ужасают. Я думаю, что подозревают меня, подозревают Нишун, что мои начальники следят за мной, это конец!

Капрал упал посреди комнаты, рухнув, как куча тряпья; он рыдал!

Фандору было жаль этого несчастного.

— Винсон, вы не должны умирать, подумайте о вашей матери! Послушайте, наберитесь смелости, расскажите все вашим начальникам.

Капрал покачал головой.

— Никогда! Вы говорите о моей матери — ради нее-то я и хочу себя убить. Знайте, что она из Эльзаса, она сошла бы с ума, если бы узнала, что ее сын — предатель. Сегодня вечером капрала Винсона не станет!

Наступило долгое молчание. Фандор, скрестив руки, наморщив лоб, ходил по своему кабинету.

Да, он должен любой ценой спасти Винсона! Но Фандор смотрел дальше: нет худа без добра, может быть, через Винсона и его позорные связи удастся когда-нибудь пролить свет на мрачную тайну, окружавшую смерть несчастного капитана Брока? Потому что, по-видимому, все эти дела связаны между собой.

Фандор долго убеждал Винсона. Снова и снова он красноречиво выдвигал аргумент за аргументом, обращался к его самолюбию, к его чувству долга. Когда он увидел, наконец, что бедный капрал колеблется, он резко спросил:

— Винсон, вы все еще намерены покончить с собой?

Капрал помедлил секунду, закрыл глаза и без рисовки, твердым голосом ответил:

— Да, я на это решился!

— В таком случае, — сказал Фандор, — подумайте, хотите ли вы, чтоб это уже совершилось и вы более не существовали?

Капрал удивленно смотрел на него. Фандор уточнил свою мысль:

— С этой минуты вы не существуете, вас больше нет, вы больше не капрал Винсон.

— А потом? — спросил тот.

Но Фандор прежде всего хотел получить согласие.

— Договорились?

— Договорились.

— Поклянитесь!

— Клянусь!

— Прекрасно, Винсон, — заключил Фандор, — вы теперь принадлежите мне, вы — моя собственность, я вам дам инструкции, которые вы будете строго выполнять.

Несчастный солдат все еще был удручен, но кивком головы показал Фандору, что готов сделать все, что тот прикажет.

Второе бюро Генерального штаба — эта огромная организация, чья репутация была всем известна, а официальное наименование, гласившее: «Статистическое бюро», никого не обманывало, — занимала довольно большое, хотя и очень скромное на вид, помещение в зданиях военного министерства, на третьем этаже одного из самых старых домов по улице Сен-Доминик. Службы Второго бюро располагались в длинном коридоре, занимая половину этажа в правом крыле здания.

Тот, кому случайно удавалось туда проникнуть, видел сперва довольно большой зал, в котором за деревянными пюпитрами работала дюжина секретарей Генерального штаба, молодых людей с хорошими почерками. Их часто меняли, чтобы они не были слишком осведомлены о выполняемых ими работах. Чаще всего, впрочем, эти работы были вовсе не секретны, или, по крайней мере, их смысл был так скрыт, что секретари не могли понять их важности.

За этим помещением находилась особая комната для тех работ, которые, собственно, и именовались «статистикой». Здесь посередине стоял большой стол белого дерева. Иной раз на нем громоздились папки, но большей частью разложены были карты всех частей Франции и зарубежных стран, расчерканные красным и синим карандашами, украшенные каббалистическими знаками, снабженные аннотациями.

Вокруг всей комнаты, по стенам, стояли столы, за которыми сидели офицеры этой службы, два капитана и два лейтенанта. Рядом был маленький кабинет, в котором обычно сидел заместитель начальника, майор Дюмулен. Этот кабинет не представлял собой ничего особенного и не привлек бы внимания посетителя, если бы он не знал, что в стене направо находится знаменитый опечатанный сейф, ключ от которого был только у майора Дюмулена и в котором, как говорят, были заперты самые секретные инструкции, касающиеся национальной обороны и мобилизации.

Кабинет майора Дюмулена, одной стороной выходивший к статистическому бюро, с противоположной стороны имел выход в салон, скромно обставленный креслами и кушетками зеленого бархата. Стены его были оклеены зелеными обоями. Только один стол украшал эту торжественную комнату, дверь которой была замаскирована портретом президента республики.

Именно в этом салоне принимали посетителей, получавших сюда допуск. Здесь можно было разговаривать, ничего не опасаясь; толстый ковер приглушал звук шагов, занавески и портьеры укрывали беседующих от нескромных взглядов.

Наконец, в самом конце коридора находился кабинет начальника Второго бюро, полковника Оффермана.

Офферман был очень образованным человеком; его эльзасское происхождение можно было легко определить по цвету лица, голубым глазам и светлым волосам.

Уже три года полковник руководил деликатной службой «статистики», добившейся при нем больших успехов.

Светский человек, он был принят в аристократических кругах. Утверждали, что у него, холостого и еще очень красивого мужчины, помимо профессиональных встреч в министерстве, бывали там и интимные беседы с очаровательными парижанками — и, конечно, не о национальной обороне!

— Иди сюда, Леонс! Не занимайся штатскими!

— Вон, комик!

— Нишун! Нишун! Нишун!

Гул голосов все нарастал.

В маленьком концертном зале Шалона царило возбуждение. В зале не только не было ни одного свободного места, но, несмотря на то, что дело происходило в среду, собралась самая смешанная публика. Здесь были штатские и офицеры, и, конечно, соседство мундиров и рабочей одежды порождало известные трудности.

Кафе-шантан в Шалоне не был роскошным концертным зданием. Построенный на окраине города, в обычное время он посещался солдатами, счастливчиками, получившими увольнительные, которые после классического обхода винных лавок и пивных с женщинами регулярно попадали на грязные берега этого провинциального Эльдорадо.

Теперь все собрание выкрикивало одно имя:

— Нишун! Нишун! Нишун!

Нишун была звездой труппы. Довольно красивая девушка, которая, что редко бывает в таких местах, пела почти правильно и всегда исполняла популярные песенки, так что публика могла подпевать ей хором.

Нишун каждый вечер доставались возгласы одобрения и аплодисменты. Дай зрителям волю, и певице пришлось бы с восьми часов до полуночи одной занимать сцену.

— Иди! — кричал за кулисами режиссер. — Ты готова, Нишун? Иди скорее на сцену!

— Требуют меня?

— Они все разнесут, если ты не появишься!

Нишун пробежала по лестнице, соединявшей второй этаж, где были уборные артистов, со сценой и, как послушная девочка, еще не отдышавшись от бега, вышла из-за кулис. При виде нее буря криков зрителей начала стихать. Лишь неутомимые крикуны, видя во всем этом хорошее развлечение, все еще надрывали горло, требуя ее пения.

— Ну так что? — бросила она им. — Вы хотите только меня?

Ее было не слышно в еще бушующем гаме, но видно было, что она что-то сказала… В конце концов, она была уже здесь. Солдатский партер мгновенно начал успокаиваться.

На пианино зазвучали два первых такта вступления, и Нишун, подбоченившись, начала свой куплет. Во время пения артистка всматривалась в публику, улыбаясь тем зрителям, которых близко знала.

Однако Нишун в этот вечер была, по-видимому, не в лучшей форме, потому что, приступая к третьему куплету, она вдруг забыла начало, помедлила секунду и, не останавливаясь, запела четвертый. Неважно было, что песня теряла смысл: публика этого даже не заметила и устроила горячую овацию.

Аплодировали и кричали:

— Программу! Программу!

Нишун кивнула головой, взяла из-за кулис пачку маленьких программ и спустилась на несколько ступенек, ведущих со сцены в зал.

Двадцать рук протянулись, чтобы помочь молодой женщине, она насмешливо отстранила их и начала продавать листки, проходя между тесными рядами зрителей.

На сцене появилась другая певица; эта тоже была по вкусу публике, и внимание переключилось на нее.

К тому моменту Нишун достигла уже последнего ряда стульев, которыми был уставлен концертный зал; там сидели наименее удачливые зрители, и хотя и здесь она получила немало комплиментов, программ продала меньше и собиралась было уйти. Но тут она услышала, что ее зовет низким голосом человек, завернувшийся в большой плащ и стоящий в самой глубине зала, опершись о стену.

Нишун повернулась, ища глазами того, кто произнес ее имя. Человек приоткрыл свой плащ и показал ей довольно объемистый ящик, который носил на ремне. Нишун подошла.

— Вы хотите программу? — спросила она громко.

Кивнув головой, ее собеседник сказал сиплым низким голосом:

— Приходи сейчас же после концерта! Мне нужно с тобой поговорить.

— Хорошо, — послушно сказала певица и спросила громче: — Ведь вы музыкант, не так ли?

Более не таясь, человек ответил:

— Да, моя маленькая, я музыкант, но не такой, как ты, я продаю не веселье!

И неизвестный поднял свой аккордеон.

Пока Нишун поспешно поднималась в свою уборную, торопливо переодевалась, чтобы уйти с концерта и выполнить приказ этого необыкновенного поклонника ее таланта, человек, разговаривавший с ней, покинул заведение. Большими шагами меряя извилистые улицы Шалона, он, казалось, торопился и был в дурном настроении, потому что, сгорбившись под тяжестью аккордеона, яростно стучал по земле концом своей длинной трости. Путь его был странным, он поворачивал то влево, то вправо и, наконец, дошел до маленького, довольно жалкого на вид, хотя и чистого дома, куда спокойно вошел.

Оказавшись в своей комнате и убедившись, что шторы на окне задернуты, он снял плащ с капюшоном, зажег лампу, пододвинул стул к столу. Теперь лицо было полностью освещено и его легко можно было узнать: человек, говоривший с любовницей капрала Винсона, был не кто иной, как Вагалам, нищий, убийца Брока, он же агент Второго бюро.

Вагалам ждал недолго, в дверь постучали:

— Кто там? — спросил он.

— Я! Нишун!..

Вагалам встал, открыл.

— Входи, милая подружка…

Это был уже не командирский тон: Вагалам был любезен.

Он восхищенно посмотрел на свою посетительницу и начал с комплимента:

— Красива, как всегда, дорогая! Все красивее и красивее!

Но лесть, по-видимому, не нравилась певице.

— Я думаю, что вы снова в Шалоне не для того, чтобы говорить мне это? Вы что-то рано на этот раз? Ничего серьезного, я полагаю?

Вагалам пожал плечами:

— Нет, нет, ничего серьезного! Черт возьми, как ты всегда боишься!

— Проклятье! Вы же знаете, как опасно то, чем мы оба занимаемся!

Теперь Вагалам, в свою очередь, заговорил с презрением:

— Опасно? Вот еще! Это опасно для глупцов и прочих; уверяю тебя, никто не мог бы заподозрить, что красавица Нишун служит посредником, «почтовым ящиком», между мною и Рубе.

Молодая женщина не успокоилась. Она спросила:

— Вы хотите дать мне еще что-то для Рубе?

Но Вагалам избежал прямого ответа:

— Вы не виделись с ним эти восемь дней?

— С Рубе? Нет.

— А с Нанси?

— И с Нанси тоже.

Вагалам, казалось, раздумывал.

— Хорошо, — сказал он наконец, — это неважно, потому что Бельфор приедет сюда, очевидно, завтра утром.

— Бельфор? Но это не его срок!

Ее замечание, очевидно, вызвало раздражение у Вагалама.

— Для Бельфора нет сроков, — сказал он сухо. — Я тебе уже повторял, что Бельфор сам себе господин и делает, что ему нравится, это командир дивизии.

Было ясно, что названия городов — Рубе, Нанси, Бельфор — обозначали каких-то таинственных личностей.

— Командир дивизии, — повторила Нишун, — что это значит?

— Нишун, я тебе уже говорил: никаких вопросов! Что знаешь, то знаешь. А чего не знаешь, то и не нужно пытаться узнать. — Вагалам сделал паузу, потом продолжал более мягко: — Во всяком случае, повторяю, Бельфор приедет сюда завтра утром, в половине двенадцатого или в двенадцать. Понятно, он меня не знает, не подозревает даже о моем существовании, а я и не хочу, чтоб узнал, потому что я должен иметь дело только с тобой. Я окольным путем узнал о его скором прибытии и о том, что у него будет случай с тобой переговорить. Я хочу воспользоваться этим и прошу передать ему в руки этот конверт.

Вагалам протянул молодой женщине большой пакет, запечатанный восковой печатью.

— Предупреждаю, что это очень важный документ, немалого труда стоило его добыть… бесконечного труда. Он не должен пропасть, его нужно как можно скорее доставить, скажи это Бельфору, хорошо?

Нишун, казалось, вовсе не спешила принять поручение Вагалама. Она продолжала сидеть, опустив голову, внимательно разглядывая носки своих ботинок.

Вагалам повторил:

— Ну? Чего ты ждешь?

В ответ на прямой вопрос Нишун взорвалась:

— Хватит с меня, достаточно! Больше не хочу! Это слишком опасно!

Вагалам был изумлен.

— Как, малютка, — спросил он самым мягким тоном, — ты не хочешь больше быть нашим верным «почтовым ящиком»?

— Нет!

— Ты не хочешь передать это Бельфору?

Нишун затрясла головой.

— Нет! Нет! И сто раз нет!

— Но почему?

— Потому… потому что не хочу больше! И все!

— Но, Нишун, в чем причина?

На этот раз молодая женщина встала, как будто намереваясь сейчас же уйти, боясь, что ее собеседник все-таки заставит ее принять поручение.

— Есть ли причина? — сказала она. — Хватает их! Я предпочитаю, Вагалам, сказать вам правду. Видите ли, шпионаж не мое дело. Уже три месяца я этим занимаюсь, с тех пор, как вы меня втянули… И я больше не живу, я все время дрожу от страха быть пойманной. Мне говорят: сделайте то, сделайте это! Я все время вижу новых агентов… Вы то появляетесь, то исчезаете… Это доводит до безумия! Я порвала уже с моим возлюбленным, с Винсоном! Я не хочу больше губить этих простаков. У меня больное сердце, и жить так, под постоянной угрозой, мне просто противопоказано. Вагалам, поймите, я хочу вам сказать решительно, я больше в этом не участвую! Лучше я расскажу все полиции!

Вагалам вовсе не удивился.

— Послушай, моя красавица! — ответил он. — Ты вольна делать то, что считаешь нужным, и если ты скоро получаешь наследство…

— Я не получаю никакого наследства! — прервала Нишун.

— Ну, так вот, — продолжал Вагалам, — если тебе наплевать на хорошенькие луидоры, которые я приношу каждый месяц, это твое дело, и, конечно, не такому старому приятелю, как я, настаивать. Но я думаю, что ты не хочешь поставить меня в затруднительное положение?

Нишун, казалось, колебалась. Вагалам, заметив это, настаивал:

— Пусть ты не хочешь больше помогать нам, ты совершенно свободна, повторяю, но не бросай нас в этот момент! Бельфор приедет завтра, бумага, которую я хочу ему передать, очень важна. Будь милой, возьми ее, отдай ему… и больше я не буду тебе надоедать.

— Ладно! — сказала молодая женщина. — Давайте ваш конверт, Вагалам, но знайте, что вы обратились ко мне в последний раз. — Вернувшись к своим мальчишеским манерам, она пожала руку старика и, смеясь, сказала: — Не хочу больше быть «почтовым ящиком» в Шалоне! Кончено! Это мой последний выход на сцену!

Вагалам сердечно попрощался с ней, а потом, два раза повернув ключ в замочной скважине, погрузился в долгие размышления.

— Ты, права, красотка, — бормотал он тихо, — это твой последний выход на сцену!..

— Войдите!

Дневальный робко вошел в кабинет начальника разведки Оффермана.

— Полковника просят сейчас же спуститься к помощнику статс-секретаря.

Удивленный Офферман поднял голову.

— Меня? Вы уверены, что меня?

— Да, полковник.

— Хорошо, иду.

Дневальный исчез. Офферман с минуту оставался в задумчивости, потом резко встал, приоткрыл дверь соседней комнаты и сказал Дюмулену:

— Я иду на минутку вниз, меня требует помощник статс-секретаря.

Полковник быстрыми шагами прошел по бесконечным коридорам. Пост помощника статс-секретаря был создан во время последних перемен в министерстве для депутата Маранжеволя, которому доверили деликатную задачу служить «буфером» между гражданским и военным элементами в министерстве.

«Что ему от меня надо?» — спрашивал себя полковник Офферман, входя в его кабинет.

Маранжеволь был не один в своей обширной приемной с позолоченными панелями, стены которой украшали батальные картины; перед ним, отвернувшись от света, сидел человек в штатском.

Помощник статс-секретаря встал с кресла, чтобы пожать руку полковника.

— Мсье Жюв, инспектор сыскной полиции… полковник Офферман, шеф Второго бюро, — представил он их друг другу.

Полицейский и военный молча и довольно холодно ожидали, когда помощник статс-секретаря начнет совещание. Оба не знали, зачем их пригласили; однако кое-что подозревали.

Маранжеволь в двух словах объяснил, что в результате короткой беседы с Жювом по поводу смерти капитана Брока он счел необходимым связать его с полковником Офферманом. Последний, уже несколько минут проявлявший признаки нетерпения, вдруг не выдержал. Несмотря на свое внешнее спокойствие, полковник был человеком нервным, неспособным сдерживаться.

— Клянусь честью, мсье, — объяснил он сухим, резким голосом, глядя на Жюва, — я очень рад обстоятельству, послужившему поводом для этой встречи. Не скрою от вас, что я удивлен, и даже очень неприятно удивлен вашим поведением в последние дни в связи с этой несчастной драмой. Я полагал до сих пор, что частная жизнь офицера, в особенности офицера Генерального штаба, как бы неприкосновенна. Но мне донесли, что после смерти капитана Брока вы занялись не только тщательным расследованием обстоятельств, сопровождавших кончину, — что, возможно, ваше право и долг, — но вы еще произвели обыск у покойного, не предупредив нас заранее. Я не могу согласиться с такими действиями и рад случаю высказать вам это.

Но инспектор спокойно выдержал эту бурю. Он сказал в свою очередь:

— Хотел бы заметить вам, полковник, что если бы речь шла о естественной смерти, я ограничился бы тем, что представил вам документы, собранные полицейским комиссариатом. Но, как вам, вероятно, известно, капитан Брок был убит, и убит самым таинственным образом. Передо мной, таким образом, было преступление, расследование которого должны вести гражданские власти, а не военные. Поверьте, что я знаю свое дело и свои обязанности!

Жюв произнес эти слова очень спокойно, по крайней мере, внешне.

Полковник возразил:

— Я настаиваю на своем; вы не имели права вмешиваться в дело, касающееся только нас. Смерть капитана Брока совпала с исчезновением секретного документа — вы или мы должны его искать?

Жюв промолчал.

Офферман продолжал, обращаясь к помощнику статс-секретаря:

— Вообще я нахожу, что вокруг кончины капитана Брока слишком много шума. Этот офицер стал жертвой инцидента, который мы не можем обсуждать, и это все! Мы, военные, сторонники политики результатов. В настоящий момент у нас пропал документ, мы его ищем, пусть же нам дадут действовать! И, господин помощник статс-секретаря, я возвращаюсь к моему вопросу: какого дьявола полиция искала у капитана Брока? До чего же доходит сыскная полиция, присваивая себе недопустимую власть?

Полицейский в свою очередь взорвался:

— Господин помощник статс-секретаря, — заявил он, — я не могу принять подобного замечания! В моем досье вещественные доказательства того, что убийство капитана Брока связано с самыми таинственными и серьезными событиями. Теория, изложенная только что полковником Офферманом, не выдерживает критики! Чтобы понять что-нибудь, надо начинать с начала. Вот это начало я и принес вам, знакомство с ним стоит того, господин помощник статс-секретаря, будьте в этом судьей…

Оказавшись между двух огней, Маранжеволь был просто в отчаянии. Прекрасный парламентарий, которого в соседнем зале ожидали двадцать пять посетителей, хотел бы, как всякий политик, покончить с этим очень быстро и благоразумно; он не желал участвовать в конфликте между полковником Офферманом и инспектором Жювом, представлявшими в его глазах две общественные силы, работающие сейчас, увы, как противники, хотя у них общая цель: защита территории и граждан. Но избежать этого было нельзя!

Помощник статс-секретаря снял трубку личного телефона и сообщил секретарю, что вследствие непредвиденных обстоятельств утреннего приема не будет, и предложил Жюву объясниться.

— Клянусь богом, господа, — начал инспектор, к которому вернулось все его хладнокровие, — я не задержу вас долго. Вы знаете, при каких обстоятельствах мне удалось установить, что капитан Брок был загадочным образом убит. Я начал заниматься его частной жизнью, узнавать его связи, людей, которых он обычно посещал, с тем, чтобы понять, кому из его окружения могло быть выгодно устранить его. Я проник в квартиру Брока на улице Лилль, чтобы собрать разные сведения, имеющиеся теперь в моем досье, которые я кратко изложу вам. Установлено, что капитана Брока регулярно посещала молодая женщина, которую мы пока не смогли идентифицировать, но скоро это сделаем, Это элегантная женщина, на этом я настаиваю. Она была любовницей капитана, о чем свидетельствует письмо или, вернее, начало письма покойного к этой женщине, имя которой он, к сожалению, не назвал, а это облегчило бы нашу задачу. Это письмо, по словам экспертов, было написано за несколько часов до драмы.

Полицейский положил бумагу перед глазами слушателей. Полковник Офферман показывал всем своим видом, что не придает ей никакого значения.

После паузы Жюв продолжал:

— Я уверен, что любовницу такого человека, как капитан Брок, мы вряд ли найдем в среде полусвета. Ее надо искать в более высокой среде, более порядочной, по крайней мере, на вид, более светской. Среди знакомых капитана Брока есть семья старого дипломата австрийского происхождения, де Наарбовека.

У де Наарбовека есть двадцатилетняя дочь, мадемуазель Вильгельмина, которая на следующий день после кончины Брока была в глубоком отчаянии и большом волнении. Я не берусь утверждать, что мадемуазель де Наарбовек была любовницей капитана Брока, но… оставляю вам возможность предполагать это.

— А откуда вам известно, — спросил помощник статс-секретаря, — что мадемуазель де Наарбовек была так опечалена смертью капитана Брока?

— От одного журналиста, который был в доме Наарбовека на следующий день после драмы.

— О, журналист! — запротестовал полковник.

Жюв тонко улыбнулся.

— Это, полковник, не такой журналист, как прочие. Это Жером Фандор! Визит к австрийскому дипломату был не его личной инициативой. Он выполнял поручение, данное ему в высоких сферах. По договоренности с Дюпоном, директором «Капиталь». Военный министр пожелал…

Помощник статс-секретаря прервал инспектора:

— Мы в курсе этого, господин Жюв, однако я должен вам сказать, что особа, о которой министр желал получить сведения, была не мадемуазель де Наарбовек, а ее компаньонка, молодая женщина по имени Берта…

— А по прозвищу Бобинетта! — закончил Жюв. — Я знаю, господин помощник статс-секретаря.

— Что вы о ней думаете? — спросил Маранжеволь.

Жюв задумался, как бы не решаясь сформулировать свою мысль. Не ответив прямо, он начал снова:

— Чем больше я об этом размышляю, тем более я склонен думать, что Вильгельмина де Наарбовек была любовницей Брока. Но третье лицо стало располагать их тайной, что дало возможность очень свободного обращения с ними. Это лицо — мадемуазель Берта, называемая Бобинеттой. Известно, что она много раз приходила к капитану Броку. Что она делала у этого офицера? Чтобы понять это, достаточно заметить, что в день убийства Брок в большой спешке вышел из своей квартиры. Взяв такси на мосту Сент-Пер, Брок преследовал кого-то… С какой целью? Мы этого не знаем, но если он преследовал женщину, то я убежден, что это была Бобинетта. Каково же социальное положение Бобинетты? Я все еще не имею точных данных о ней, я жду их с нетерпением, я даже их страшусь! Потому что, господа…

Жюв на мгновение замолчал.

— Господа, если мои предчувствия верны, то Бобинетта — девушка из очень низкой среды, способная на все и давно уже вошедшая в банду преступников, самую темную и грозную на свете — банду, которую я много раз преследовал, истреблял, рассеивал, но которая без конца возрождалась, реорганизуясь, как многоголовая гидра, банду, господа… Фантомаса!

Жюв замолчал и вытер лоб.

Сухим, резким голосом полковник Офферман прервал молчание:

— Гипотезы! Правдоподобные — в том смысле, что у Брока могла быть любовница, с этим мы все согласны, — но… все это из романа!

В дверь кабинета помощника статс-секретаря тихонько постучали.

— Кто там? — спросил Маранжеволь.

Вошел посыльный.

— Прошу извинения, господин помощник статс-секретаря… Капитан Лорейль приказал доложить полковнику Офферману, что только что вернулся, и у него срочное сообщение.

— Капитан подождет! — вскричал Офферман.

— Капитан предвидел этот ответ, полковник, и велел мне прибавить, что это сообщение не может ждать.

Офферман взглядом спросил помощника статс-секретаря, как поступить.

— Идите и сейчас же возвращайтесь.

Потом, обратясь к Жюву, Маранжеволь начал:

— Правительство крайне удручено всеми этими инцидентами, приобретающими огромные масштабы. Мы вчера говорили об этом в Совете министров. Знаете ли вы, что слухи о войне распространяются все больше? Общественное мнение взволновано. Это прискорбно. Биржевой курс продолжает падать.

— Тут я бессилен, господин помощник статс-секретаря!

Пробило двенадцать часов.

В этот же самый день, рано утром, хозяин трактира «Три луны» в Шалоне был поглощен разливом вина по бутылкам. Вдруг его оторвал от занятия незнакомый голос, настойчиво окликавший с верха лестницы:

— Эй! Есть здесь кто-нибудь? Где папаша Луи?

Трактирщик, ворча, поднялся в вестибюль.

— Папаша Луи? Это я, — сказал он, — кто меня спрашивает?

Перед ним стояла весьма комическая фигура. Это была толстая женщина, одетая в светлый костюм, юбку которого спереди приподнимал большой живот, на плечи была наброшена большая разноцветная шаль. На чепце с лентами, завязанными на подбородке, развевались перья ярких цветов, но уже помятые. Густая вуалетка скрывала черты женщины, уже довольно пожилой, но несомненно желавшей казаться молодой. Ее лицо было покрыто густым слоем косметики, где без всякого разумного перехода чередовались самые резкие оттенки белого, красного и синего.

«Что за картина!» — подумал папаша Луи при виде этой милой дамы.

— Уф! — вскричала она. — Далеко же ваш домишко, папаша Луи! Честное слово, я думала, что никогда не доберусь. Ну, как тут у вас моя доченька?

Папаша Луи подозрительно смотрел на толстуху; он в жизни ее не видел, поэтому его удивляло, что она называет его по имени.

— Да кто вы такая? — спросил он ворчливо. — Я вас не знаю.

— Черт возьми! — сказала старуха, по-видимому, очень веселого нрава, потому что после каждой фразы она смеялась. — Черт возьми, неудивительно, что вы меня не знаете, потому что вы никогда меня не видели. Но вы, конечно, слышали обо мне. Я — тетка Пальмира!

Трактирщик, все более терявший терпение, напрасно пытался вспомнить.

— Тетка Пальмира? — произнес он.

— Ну да, дуралей! Тетя Нишун, вашей постоялицы. Она должна была не раз говорить вам обо мне… Я обожаю эту малютку…

Папаша Луи не помнил, чтобы Нишун хоть раз произнесла это имя, но не хотел показаться невежливым.

— Действительно, — сдался он, — это правда…

— Я ее воспитала, это дитя, потому что она осталась сиротой, бедная девочка, в возрасте четырнадцати месяцев. Я дала ей прекрасное воспитание, у нее отличное здоровье, клянусь! И ловкая притом! Точно как я, скажу вам. Ведь в нашей семье мы все кокотки, из поколения в поколение! Это не такое плохое ремесло, не правда ли? Ну, чего вы хохочете?.. Да, да, — продолжала добрая женщина, — теперь можете на меня наплевать! К счастью, у меня хороший характер… Покажите-ка мне лучше, где живет Нишун, которую я спешу обнять.

Трактирщик машинально указал старой тетке:

— В нижнем этаже, в конце коридора.

Но он загородил дорогу:

— И не думайте будить Нишун в восемь часов, она нам задаст!

— Ба! — вскричала тетка Пальмира, — когда она увидит меня… посмотрите лучше, что я ей привезла…

И она, напевая, стала показывать овощи из своей корзины.

— Не хотите ли брюкву и груши! Вот из чего можно сделать для нее мясо с овощами, первоклассное, это напомнит ей время, когда она бывала у нас в деревне…

«Клянусь честью, — подумал папаша Луи, — если Нишун проснется, они скажут друг другу пару ласковых слов!»

Тетка Пальмира постучала в дверь, но изнутри не было ответа.

— Должно быть, она спит, — заметила она.

— Еще бы! — возразил папаша Луи. — Если ложатся спать в четыре часа…

Однако продолжающееся молчание начинало тревожить трактирщика. Он попытался заглянуть в замочную скважину, но ничего не увидел, внутри был ключ. Тогда он просто-напросто вынул из кармана маленький штопор и пробуравил дверь.

Тетка Пальмира смотрела на него, улыбаясь, она подмигнула папаше Луи и толкнула его локтем в бок.

— Ну, молодчик, ты это дело знаешь! Можно подумать, что в иные вечера ты не останавливаешься перед тем, чтобы подсматривать так за своими жильцами.

Опытный хозяин приложил глаз к только что сделанному отверстию, и с его уст слетел возглас:

— Ах! Боже мой!

— Чего там? — спросила встревоженная старуха. — Что, комната пуста?

— Пуста? — повторил хозяин. — Нет! Но…

Он вытащил из кармана отвертку, одним движением руки открыл замок и бросился в комнату. Тетка Пальмира следовала за ним, причитая:

— Ах! Господи, сладчайший Иисусе, что с ней?..

Нишун, распростертая на своей кровати, показалась бы спящей, если бы лицо молодой женщины не было совершенно фиолетовым, а руки не поражали белизной и неподвижностью.

— Но она мертва! — вскричал трактирщик. — Господи, боже мой, вот история!

Тетку Пальмиру трагическое открытие папаши Луи, казалось, не слишком поразило; не проявляя эмоций, она быстро осматривалась в комнате. Но это длилось лишь секунду. Старуха вдруг запричитала, стала жалобно кричать. Она бросилась в кресло, потом перескочила на кушетку и вернулась к столу. Ах, как она страдала!

Смущенный трактирщик не знал, что делать. Он боязливо потрогал руку молодой женщины: тело было уже холодным. Одуревший от воплей тетки Пальмиры, трактирщик вдруг подумал, что должен как можно скорее известить полицию и тем избежать скандала. Замахав руками, он приказал старухе:

— Замолчите! Не поднимайте шума! Не двигайтесь! Ну-ка, сядьте в угол и сидите, пока я не вернусь. Главное, не трогайте ничего до прибытия полиции.

— Полиция! — завопила тетка Пальмира. — Это ужасно! Моя бедная Нишун, как же это с тобой случилось?

Однако, как только трактирщик удалился, старуха с замечательной ловкостью начала рыться в столе и торопливо вытаскивать бумаги, которые засовывала себе за корсаж, бросая беспокойные взгляды в сторону коридора.

Едва она закончила свой обыск, как вернулся трактирщик в сопровождении полицейского. Напрасно папаша Луи старался ввести стража порядка в комнату, где произошла трагедия. Полицейский знать ничего не хотел!

— Я же вам говорю, — повторял он басом, — что не мое дело осматривать труп. Вот господин комиссар придет сейчас и сделает законное заключение…

Прошло около десяти минут. Явился комиссар со своим секретарем и сейчас же приступил к допросу. Но в присутствии тетки Пальмиры невозможно было заниматься хоть каким-нибудь серьезным делом. Невыносимая старуха не понимала вопросов, говорила невпопад.

— Идите, мадам, идите, я вас скоро выслушаю!

— Но куда мне идти? — вопрошала тетка Пальмира.

— Куда хотите! Хоть к дьяволу! — воскликнул выведенный из себя комиссар.

— Хоть вы и комиссар, но грубиян, — возразила старая женщина с оскорбленным видом. И, уходя, прибавила: — Я отправляюсь за цветами для бедной крошки!

Опираясь на подоконник, Жером Фандор смотрел на прохожих, медленно возвращавшихся из центра Парижа после своей обычной прогулки.

Слышно было, как где-то по соседству пробило семь. Было спокойно, и все, казалось, обещало отдых, разрядку после дневных дел… Но Жером Фандор совсем не ощущал очарования этого часа. Внешне спокойный, даже небрежный, на самом деле он никак не мог вернуть себе присутствие духа. Весь день он ходил по Парижу и — случайно ли? — все время наталкивался на одних и тех же людей. Неужели за ним следили?! И естественно, Фандор спрашивал себя, не узнало ли Второе бюро о роли, которую он играл в деле Винсона. Могли ли они это узнать? Не для того ли приказали следить за ним, чтобы найти через него капрала-изменника?

«Если Второе бюро решило меня арестовать, — думал Фандор, — то ясно, что избежать этого мне не удастся. Полиция, занимающаяся шпионами, прекрасно организована, и если меня сочтут сообщником Винсона, что отчасти верно, они накроют меня в двадцать четыре часа, так что у меня не будет времени на маневр».

И, оставаясь у окна, Жером Фандор с еще большей тревогой наблюдал за прохожими, спрашивая себя, не остановится ли какой-нибудь инспектор или офицер у его дома, не поднимется ли к нему и не попросит ли у него точный адрес капрала Винсона.

«Если ограничатся таким вопросом, — думал он, — я всегда смогу сказать, что не знаю, но если меня арестуют… В этом случае банда изменников, которую я преследую, получит время справиться с делами и рассеяться, исчезнуть. Не говоря уже о том, что этот несчастный Винсон, такой симпатичный, несмотря ни на что, рассчитывающий на мою поддержку, будет немедленно схвачен…»

Вдруг новая мысль пришла ему в голову. Фандор покинул свой наблюдательный пункт, закрыл окно и схватил телефонный аппарат.

«Я действую, как дурак. Прежде всего, нужно ввести Жюва в курс всего происшедшего. Тогда, если меня схватят, Жюв займется этим, займется более горячо, чем… неважно, чем…»

К несчастью, подошел к телефону не Жюв. Фандор поговорил лишь со старым слугой и вынужден был ограничиться просьбой:

— Скажите Жюву, когда он вернется, что я не мог выйти из дома, но мне совершенно необходимо его видеть. Скажите, что я жду его срочно!

Оглушительный шум «рыжих» понемногу стихал по мере того, как наступала ночь, и поезд на всех парах удалялся от Парижа.

«Рыжие» — это были отпускники, которые в воскресный вечер 21 ноября отправлялись с Восточного вокзала, чтобы вернуться в свои гарнизоны, расположенные за четыреста километров, отделявших столицу от границы.

Драгун высадили в Реймсе, многих артиллеристов и пехотинцев в Шалоне, оттуда поезд отправился наполовину пустым. В Сент-Менуле оставили еще большую группу кирасиров и пехоту. В четыре часа утра поезд приближался к Вердену.

Капрал, которому в течение нескольких часов пришлось стоять, при отправлении из Сент-Менуля с радостью вздохнул и расположился на скамье в трехместном купе, где теперь он, наконец, был один.

Бледная заря медленно поднималась над горизонтом, окружающие деревни были еще покрыты мраком, ветер свистел, раскачивая деревья, и когда на миг затихал шум поезда, слышно было, как по крыше вагона стучит дождь.

— Дрянная погода! Дрянная местность! — проворчал капрал, сделав несколько шагов по купе, чтобы согреться.

Вполголоса он прибавил:

— Только подумать, что эта свинья Винсон с моим билетом первого класса и под моим именем катит в комфортабельном спальном вагоне к Лазурному берегу! С синенькими в кармане и с несколькими хорошенькими луидорами!

Капрал в Верденском экспрессе мысленно представил себе путь Винсона.

«Теперь он должен проехать Лион, приближается к Валансу… счастливый смертный… К теплу, к солнцу! Что он будет делать, приехав в Ментону? Наверное, поедет в Италию, а потом? Мне на это плевать. Счастливого пути, мой друг, а через шесть недель, если не забудешь обо мне, ты, как условлено, дашь о себе знать… То, что я делаю, чертовски рискованно! Занять место Винсона и уехать в Верден, где стоит его новый полк! Боже мой, все было бы хорошо, если бы я раньше служил, но ведь я никогда не был солдатом. У тебя, мой маленький Фандор, будет совсем дурацкий вид!»

Военный, который рассуждал так, сидя в купе ночного поезда, действительно был не кто иной, как Жером Фандор, в гриме, сделавшем его похожим на Винсона.

Журналист подменил собой капрала с тем, чтобы вблизи изучить шпионов, завлекших в свои сети несчастного солдата. Фандор надеялся, что не так уж рискует, затевая эту подмену. В 257-м пехотном полку, куда был назначен Винсон, того никто не видел; Фандор мог свободно занять его место.

Журналист хотел посоветоваться об этом с Жювом, но неожиданный приход Вагалама, которого Фандор знал как агента Второго бюро, спутал все карты. Вагалам явно искал Винсона. Если бы агент увидел Фандора, переодетого капралом, это, во-первых, сорвало бы план журналиста, а во-вторых, выдало бы несчастного солдата, которому он обещал свое покровительство.

Поэтому Фандор сбежал, предоставляя случаю разъяснить ситуацию.

Поезд засвистел, замедлил ход, подъезжая к вокзалу Вердена. Фандор дал выйти толпе солдат и тем редким штатским, которых этот ночной поезд доставил в важный форт.

Тщательно расправив форму, капрал, наконец, вышел из поезда. Прибывшие вместе с ним отпускники, торопясь добраться до своих постелей, поспешно исчезали. Фандор остался один в предместьи молчаливого города и спрашивал себя, куда направиться. Он заметил старого полицейского, укутанного в плащ с большим капюшоном.

— Извините, пожалуйста, — сказал он, подходя к стражу порядка. — Извините, господин полицейский, вы не могли бы сказать мне, где находится 257-й пехотный полк?

— А что вам там надо?

— Я сейчас объясню, господин полицейский: я до сих пор служил в 213-м шалонском гарнизоне; а восемь дней назад мне дали отпуск и изменили место службы, теперь я приписан к 257-му.

— Вы должны следовать в казарму Сен-Бенуа; это рядом, в пятидесяти метрах отсюда. Спуститесь по улице и увидите налево стену казармы.

Фандор, входя в свою новую роль, по-военному козырнул и большими шагами устремился в темноту, ибо, хотя уже рассветало, густой туман длил ночь. Через несколько минут он достиг казармы.

Фандор вошел в дымную комнату, где многие солдаты спали на полу, а один унтер-офицер, растянувшись на трех соломенных стульях, храпел возле печки.

При входе Фандора унтер-офицер встал, зевая. Это был сержант.

— Что вам нужно? — спросил он грубо.

Фандор по-военному отчеканил:

— Капрал Винсон, прибыл из Шалона, переведен в 257-й.

— А, прекрасно, — пробормотал унтер-офицер. — Дневальный!

Появился человек.

— Проводите капрала Винсона в укрепление. — Потом, обращаясь к Фандору, он сообщил: — Вы приписаны к третьей роте второго батальона.

Пересекая по грязи большой двор позади дневального, Фандор спрашивал себя, удастся ли ему затеянное им предприятие: в одно и то же время и обмануть французскую армию… и спасти ее!

— Вы пришли, капрал, — объявил дневальный, обращаясь к Фандору.

Он указал ему пальцем на большой зал в конце коридора, где начиналось уже беспокойное движение. В течение нескольких мгновений там раздавались вибрирующие звуки горна. Казарма, до сих пор безмолвная и спокойная, заволновалась, зашумела, как улей, наступил час пробуждения. Дневальный удалился, а Фандор стоял у двери комнаты, не решаясь войти. Это было самое тяжкое в его роли. Давая ему уроки, Винсон предупреждал о традициях казармы.

— Очень вероятно, — говорил он Фандору, — что, когда вы приедете и начнете устраиваться, вы ничего не найдете; ваша кровать, другие нужные предметы исчезнут. По вашему положению капрала вы имеете право на койку; требовать ее надо, крича во всю глотку; люди будут делать вид, что не понимают, а вы настаивайте изо всех сил, примените власть, требуйте налево и направо, и тогда все устроится.

«Хм, — говорил себе Фандор, — я не представляю, что смогу хорошо делать что-либо подобное среди солдат, самый зеленый из которых гораздо менее зелен, чем я. Однако я сделаю все, что смогу, будь что будет!»

Фандор страшился этой минуты, и вот она пришла. И журналист, спокойно путешествовавший в поезде отпускников, спокойно беседовавший на вокзале в Вердене с полицейским, не испугавшийся начальника караула, почувствовал, что его покидает уверенность в себе. Но эта слабость длилась лишь миг. Фандор вошел в комнату.

В то время, как Жером Фандор делал свои первые шаги в качестве военного в казарме Сен-Бенуа Вердена и, благодаря своей наблюдательности, за несколько часов приобрел опыт, на который другим понадобилось бы шесть месяцев, мрачный оборванец шел вслед за элегантным прохожим, направлявшимся по улице Сольферино к Сене. Было около семи вечера.

— Мсье! — позвал оборванец.

Прохожий не обернулся.

— Мсье! — настаивал мрачный тип.

Так как элегантный фланер, казалось, не замечал, что за ним следуют, человек, быстро приблизившись к нему, проворчал в свою седую бороду — впрочем, достаточно громко, чтоб быть услышанным:

— Послушайте, лейтенант… Господин де Луберсак… Анри!

Эти последние слова вывели элегантного молодого человека из себя, он почти в ярости обернулся и посмотрел на старика. Перед офицером был Вагалам.

— Я оштрафую вас на двадцать пять луидоров, — сказал офицер, едва владея голосом, дрожащим от гнева. — Вы что, совсем ополоумели, окликая меня вот так на улице? С ума сошли?

За несколько минут до этого Анри де Луберсак вышел из министерства. Было поздно, и офицер, уставший от душной атмосферы кабинетов, испытывал удовольствие от прогулки по свежему воздуху, несмотря на холод и туман, царившие в Париже. Конечно, в эти минуты он меньше всего думал об агентах, с которыми никогда не встречался, не назначив свидания заранее.

Когда Анри де Луберсак не был поглощен службой, он охотно предавался нежным воспоминаниям о встречах с прекрасной мадемуазель де Наарбовек, которую ему с некоторых пор позволили называть Вильгельминой и с которой он надеялся вскоре связать себя узами брака.

Офицер был крайне удивлен и возмущен, когда этот невыносимый Вагалам внезапно, не соблюдая обычных предосторожностей, пренебрегая благоразумием, позволил себе его окликнуть, называя имя и чин, рискуя скомпрометировать и себя, и сотрудника Второго бюро. Используя лучшее средство воздействия на таких осведомителей, он счел необходимым нанести Вагаламу удар по наиболее чувствительному месту, — кошельку.

Старик заныл, топчась вокруг лейтенанта и жалуясь, по своему обыкновению, на шаткое состояние своих финансов. Но офицер не намеревался отказываться от своего решения. Вагалам это понял и сменил тему разговора.

— Мне нужно переговорить с вами.

— Завтра? — предложил офицер.

Но Вагалам прервал его:

— Нет, сейчас же, это срочно!

— Я вас плохо понимаю, почти не слышу.

— Простудился, кашляю, дорогой господин, — объявил Вагалам гораздо громче. Затем он вернулся к своему предмету: — Нам непременно нужно поговорить. Спустимся к воде, там будет спокойнее, — и Вагалам указал пальцем на ведущую к берегу Сены маленькую грязную лестницу.

Офицер согласился. На набережной, выходившей к зданиям Почетного легиона, в это время не было никого, иначе любопытные были бы крайне удивлены, увидев элегантного молодого офицера в прекрасном мундире спускающимся на берег в обществе похожего на Квазимодо старого нищего в рваной пелерине, с аккордеоном, висящим на ремне за спиной. Офицер пошел впереди. Во взгляде Вагалама мелькнула радость, и тот, кто всмотрелся бы в него, увидел, что этот проницательный, живой, умный взгляд не имеет ничего общего с обычным выражением Вагалама.

И действительно, человек, догнавший на улице лейтенанта де Луберсака, был не Вагалам, а полицейский Жюв. Он решил выяснить реальные связи Фантомаса (он не сомневался, что Вагалам — Фантомас), а для этого принять его вид, выдать себя за него, и в его облике выявить сообщников зловещего преступника. Жюв был уверен, что Фантомас, разоблачив себя в глазах Жюва, не рискнет, по крайней мере какое-то время, появляться в облике Вагалама.

Полицейский рассчитывал сейчас выведать что-нибудь у офицера из Второго бюро, поддерживавшего наиболее тесные отношения с Вагаламом.

Кроме того, Жюв намеревался проникнуть в среду, в которой бывал бандит, чтобы найти его следы…

Лейтенант де Луберсак неожиданно спросил его:

— Ну, как дело В.?

— Дело В.? — повторил смутившийся Жюв. — Идет понемногу, нового мало. «Что, к черту, может означать это дело?» — спрашивал он себя.

Но офицер, сам того не подозревая, пришел ему на помощь.

— Наш капрал должен был прибыть сегодня в Верден?

На этот раз Жюв сообразил: речь шла о капрале Винсоне. Решительно, Жюв шел по верному пути, и, по мере того, как он будет продвигаться в своем следствии, станет ясной связь между этими людьми: Броком… Бобинеттой… Вильгельминой… де Луберсаком… Винсоном. Все эти люди, очевидно, были персонажами трагической драмы, задуманной неуловимым Фантомасом.

— Срок его отпуска, — продолжал лейтенант, — истекает сегодня утром?

Жюв подтвердил:

— Он уехал вчера вечером.

— И у вас есть новости?

— Пока нет.

— Вы поедете в Верден?

— Возможно, — на всякий случай сказал Жюв.

Офицер, меняя тему, спросил:

— Ну, а документ?

— Хм!

Получалось, что выспрашивает не полицейский, а сотрудник Второго бюро; игра становилась опасной.

К счастью, де Луберсак сам помогал ему отвечать на вопросы.

— Я надеюсь, — заявил он, — что вы скоро его найдете? Это самая неотложная ваша задача…

Жюв подтвердил это, многозначительно кивая головой. Лейтенант же продолжал:

— Вы знаете, что получите в награду пятьдесят тысяч франков…

— Ох! — возразил фальшивый Вагалам с комическим сожалением. — Минус двадцать пять луидоров штрафа!

Лейтенант улыбнулся:

— Мы это обсудим. — Потом продолжал: — После смерти любовницы капитана Брока произошел ряд событий…

— Как? — спросил Жюв, приняв крайне удивленный вид. — Любовница капитана Брока тоже умерла? Бедная девушка!

Ошеломленный офицер посмотрел на аккордеониста.

— Вы что, Вагалам? Вы совсем идиот?

— Но почему, лейтенант?

Офицер топнул ногой.

— Никакого лейтенанта, я вам говорю! Господин Анри! Просто Анри, как хотите…

Жюв понял свою ошибку.

— Вы что, Вагалам, забыли о шалонском деле? Об убийстве певицы Нишун?

— Конечно, нет, — заявил лже-Вагалам.

— Ну, так что тогда?

— Тогда, — сказал Жюв, которому пришла в голову новая мысль, — тогда… Нет, я лучше помолчу.

Анри де Луберсак настаивал:

— Говорите! Я вам приказываю!

— Ладно, — согласился полицейский, все больше входя в роль Вагалама, — если вы хотите знать мое мнение, я полагаю, что Нишун вовсе не была любовницей Брока.

Де Луберсак заспорил:

— У нее нашли письма покойного…

— Ну и что? Это подстроено.

— Кем? — удивился офицер. Потом, подумав немного, вдруг сказал: — Но вообще-то вы должны это знать лучше всех, Вагалам, потому что именно вы ее видели последним в Шалоне; вы разговаривали с Нишун в среду вечером, накануне ее смерти…

Жюв на всякий случай собирался это отрицать, но офицер продолжал:

— Вас видел трактирщик.

«Так, так», — сказал себе Жюв.

Де Луберсак торопился с вопросами:

— Кто, по-вашему, убил Нишун?

У Жюва было на этот счет мнение, но сейчас он меньше всего желал сообщить его офицеру.

— Право, я склонен думать, что это тетка Пальмира.

— Тетка Пальмира! — повторил, смеясь, Анри де Луберсак. — Вы ошибаетесь. Сегодня, мой бедный Вагалам, вы решительно глупы, но знайте, могу вам сообщить, что теткой Пальмирой был один из моих коллег по Второму бюро.

(Это был в действительности капитан Лорейль.)

Жюв поздравил себя с успехом своего пробного шара.

Лейтенант де Луберсак вернулся к первому вопросу:

— Вагалам, вы только что говорили о любовнице Брока; если, по-вашему, Нишун не имела никакого отношения к капитану, кто же тогда была эта женщина?

— Ну, тогда надо искать в высшем свете, например, среди дипломатов, — предположил Жюв. — Подумайте об окружении… де Наарбовека.

Офицер вздрогнул.

— Осторожнее, Вагалам! Взвешивайте ваши слова!

— Не бойтесь, лейт… извините… господин Анри…

— Вы, может быть, думаете, что это Бобинетта?

— Нет! — решительно сказал лже-Вагалам.

— Тогда, — с тревогой спросил офицер, — тогда это…

Жюв бросил:

— Вильгельмина де Наарбовек!

Раздался крик возмущения, и офицер, не в силах сдержаться, сильным ударом ноги свалил лже-Вагалама на грязную землю набережной.

— Скотина! — проворчал про себя Жюв, поднимаясь, — если бы я сейчас не был Вагаламом, я бы тебе показал.

Лейтенант де Луберсак расхаживал взад и вперед в крайнем возбуждении и громко говорил, пренебрегая тем, что его услышат:

— Грязные типы! Грязные людишки! Грязное ремесло! Они ничего не уважают, способны на такие инсинуации! Вильгельмина де Наарбовек — любовница Брока… Это мерзко! Какой стыд! Какая клевета! Мерзкие типы!

Жюв не пропускал ни одного слова офицера. Любовь офицера к Вильгельмине де Наарбовек перестала быть тайной для инспектора.

Наконец, де Луберсак несколько успокоился и спросил старика:

— У вас есть доказательства?

— Может быть, — уклончиво сказал Жюв.

Анри де Луберсака совершенно потрясли слова человека, которого он считал одним из своих лучших агентов. Конечно, он возмущался гнусным обвинением, но в глубине души был жестоко встревожен, потому что по опыту знал, что Вагалам никогда ничего не говорит легкомысленно и что большей частью его сведения бывают точны.

Офицер сказал:

— Послушайте, мы не можем больше продолжать нашу встречу. Завтра мы встретимся как обычно… в половине четвертого, в саду, как всегда…

Офицер быстро поднялся по ступеням и сел в проезжавшее мимо такси.

— А, вот и вы, какой сюрприз!

Мадемуазель де Наарбовек, которую сопровождала компаньонка, обернулась и улыбнулась тому, кто обратился к ней с этими словами.

— Вообразите, — продолжала молодая девушка, — ведь я только что заметила в этом зеркале, что вы идете за нами.

И она указала собеседнику на большое зеркало, украшавшее кондитерскую на углу улицы Био и площади Клиши. Это был не кто иной, как лейтенант Анри де Луберсак. Замечание мадемуазель де Наарбовек, казалось, смутило его: краска показалась на лице красавца-офицера.

Мадемуазель де Наарбовек в этот день была особенно хороша. Меховая шапочка и наполовину не закрывала волны светлых волос, цвет которых выделялся на темном фоне меха; на ней была горжетка из прекрасного горностая, а ее хрупкую фигуру окутывало длинное бархатное манто. Мадемуазель Берта была одета много проще, но не без вкуса и кокетства: жакет из толстого синего сукна подчеркивал грациозную линию ее талии, а шляпа с длинными перьями очень шла к ее неправильному, но привлекательному лицу.

Вильгельмина и лейтенант де Луберсак пошли рядом.

— А что вы здесь делаете? — спросила вдруг Вильгельмина, любопытная, как все женщины.

Несколько смутившись, офицер отвечал:

— Я шел… с визитом… Это случай… очень счастливый случай привел меня на вашу дорогу.

Между тем, офицер был явно озабочен и, казалось, не испытывал того удовольствия, которое должна была доставлять ему эта встреча. Поколебавшись, он, в свою очередь, спросил:

— А куда вы идете, Вильгельмина?

Молодая девушка взглянула на него. Глаза ее затуманила печаль, и она указала в сторону кладбища Монмартр.

— Я иду к дорогим могилам.

Офицер вздрогнул и спросил:

— Можно мне вас сопровождать?

Но Вильгельмина отрицательно покачала головой.

— Я попросила бы вас, — сказала она, — позволить мне идти одной, я привыкла молиться без свидетелей.

Молодая девушка смотрела на офицера, который покусывал свои усы и казался все более озабоченным. Она спросила:

— Что с вами, Анри?

Будто приняв важное решение, молодой человек приблизился к Вильгельмине и, снова покраснев, не осмеливаясь взглянуть ей в лицо, заговорил:

— Послушайте, Вильгельмина, я предпочитаю сказать вам все. Вы можете меня осудить, но эта тайна давит на меня, и я не могу больше держать ее тяжесть на душе! Наша встреча произошла не случайно, она была задумана… по крайней мере, мною. Уже несколько дней я обеспокоен, встревожен, ревную… я боюсь, боюсь, что вы не любите меня так, как я вас. Я боюсь, что между нами есть или, по крайней мере, было что-то… кто-то…

— Я вас не понимаю, — сказала девушка ледяным голосом.

— Я буду откровенен, Вильгельмина. Вы идете молиться… на могиле капитана Брока?

Несчастный артиллерийский офицер действительно был похоронен на кладбище Монмартр.

Все более удивляясь, Вильгельмина ответила:

— Ну, и что? Разве плохо, что я молюсь за упокой души несчастного Брока, бывшего одним из моих лучших друзей?

— Ах! — вскричал, весь дрожа, Анри де Луберсак. — Вы любили его?

На его лице было такое отчаяние, что Вильгельмина, как ни была задета подозрениями офицера, сжалилась над ним.

— Если бы вы и раньше следили за мной, мсье, — заявила она, — вы узнали бы, что я ходила на это кладбище задолго до смерти капитана Брока, следовательно…

Анри де Луберсак, сразу успокоившись, попросил у нее прощения с такой искренностью, что смягчил бы самое жестокое женское сердце. Вильгельмина была очень тронута. И, когда офицер снова спросил у нее, о ком она идет молиться, и кому предназначен большой букет фиалок, который она держала под широким манто, девушка миролюбиво ответила:

— Это мой секрет. — Но сейчас же прибавила: — Имя человека, покоящегося в могиле, на которой я иду преклонить колени, вам ничего не скажет.

Анри де Луберсак умолял:

— Вильгельмина, позвольте мне вас сопровождать!

Несколько минут молодые люди спорили: Анри де Луберсак настаивал, Вильгельмина колебалась. Наконец, офицер добился своего. Предложив мадемуазель Берте ждать их на тихой улице Рашель, лейтенант де Луберсак и Вильгельмина вошли в большой некрополь.

…Едва они исчезли за оградой кладбища, как Бобинетта, направившаяся к бульвару Клиши, вздрогнула. Перед ней стоял Вагалам.

Следовал ли он тоже за ними? Возможно. Да, Жюв шел за ними, продолжая свое расследование. Он решил выяснить, какие отношения связывали Бобинетту с Фантомасом, которого молодая женщина, возможно, знала только в облике Вагалама. Успех его маскарада быстро подтвердился: Бобинетта подошла к нему безо всякого беспокойства и недоверия и выпалила:

— Вот и вы! Вы! Долго же, — заметила она с лукавой усмешкой, — я не имела удовольствия вас видеть, дорогой господин Вагалам!

Полицейский, не отвечая, покачал головой, так как не слишком хорошо представлял себе продолжение разговора. По правде говоря, он предпочел бы увидеть Бобинетту в другом месте и в другой момент. Он предпочел бы сейчас узнать, что делают на кладбище Вильгельмина и Анри де Луберсак, но на его пути встретилась Бобинетта. Жюв привык принимать вещи такими, какие они есть; случилась встреча с Бобинеттой — он это принял.

Кроме того, молодая женщина сразу же заинтриговала его.

— Надо полагать, — заметила она, — что после вашего последнего преступления вы опасаетесь показываться на улицах?

Всегда сдержанный Жюв подавил изумление и удовлетворение, доставленное ему этими словами.

— Мое последнее преступление? — спросил он, перемежая слова приступами кашля, чтобы Бобинетта не заметила изменения голоса.

Но рыжая красотка об этом и не думала.

— Не притворяйтесь! Вы забыли, что рассказали мне, как вы убили капитана Брока?

— Да… Нет… — пробурчал Жюв. — Это уже старая история, и я никого не боюсь.

Инспектор знал теперь наверняка, что в смерти капитана Брока был повинен Вагалам, иначе говоря, — Фантомас! Круг решительно сужался.

Да, во всем он находил след Фантомаса; даже в тот миг, когда ему не удалось поймать неуловимого бандита, он во всяком случае, установил, в каком облике он скрывался. Но, увы, Фантомас тогда исчез.

Где он был?

Кто он был?

Это-то и оставалось еще открыть! Только это…

Жюв хотел было еще порасспрашивать Бобинетту, но из глубины кладбища показались два силуэта, приближавшиеся к улице Рашель.

Бобинетта с тревогой пробормотала:

— Они возвращаются!

Жюву вовсе не хотелось показываться лейтенанту де Луберсаку.

— Мне надо еще раз с тобой увидеться… — сказал он Бобинетте.

— Когда?

— Сегодня вечером.

— Невозможно.

— Тогда завтра, — настаивал Жюв.

Бобинетта отрицательно покачала головой.

— Вы хорошо знаете, что завтра я уезжаю.

— Куда?

Рыжая красавица нетерпеливо ответила:

— Это вы́ меня спрашиваете? Вы же знаете, я еду… на границу.

— Это верно! — пробормотал Жюв, не имея возможности, к великому своему сожалению, уточнить, о чем речь. — Так когда же?

Нужно было спешить, Вильгельмина и де Луберсак приближались.

— Хотите в следующую среду? — предложила Бобинетта.

— Да, — сказал Жюв.

И, немного поколебавшись, полицейский прибавил:

— Мы пойдем в театр… О, то есть в кино… на улице Пуассоньер, в девять часов.

— Всегда в темные места, — лукаво заметила Бобинетта.

У них едва хватило времени обменяться еще тремя-четырьмя словами; через мгновение таинственный аккордеонист исчез в дымном кабачке.

Бобинетта вернула равнодушное выражение лица. Офицер, очень бледный, и Вильгельмина, глаза которой покраснели, присоединились к ней; они медленно удалились.

Хотя Фандор уже четыре дня был пунктуальнейшим, корректнейшим, самым блестящим из французских капралов, хотя он наилучшим образом заменил несчастного Винсона, каждое утро он просыпался не без некоторой растерянности…

Винсон-Фандор неохотно вставал в такую рань, это было ему труднее всего. А потом, едва успев одеться, он погружался в кошмарную жизнь, полную непрерывных страхов и разнообразных тревог.

Не пройдя в свое время военную службу, Фандор все время должен был играть роль капрала наугад. И каждое его движение, каждый приказ, который он должен был отдавать людям своего отделения, заставлял его с ужасом спрашивать себя, не ошибся ли он, не услышит ли иронического окрика.

«Да, здорово было бы, — думал молодой человек, — если бы меня поймали. Не расстреляют ли меня, чтобы отбить охоту затевать подобные полицейские репортажи?»

Фандор не хотел признаться себе в безрассудстве своего поведения. Он скрывал от самого себя свое неблагоразумие и старался думать, что у него была веская причина так действовать… Но в глубине души он не был убежден, что это приключение окончится счастливо.

В это утро Жером Фандор проснулся, ощущая более определенное беспокойство, чем когда-либо.

Накануне дежурный адъютант во время вечерней поверки отозвал его в сторону и протянул листок бумаги.

— Вот ваша увольнительная на день, Винсон, — сказал он. — Заранее поздравляю! Вы четыре дня не покидали корпус и найдете, как провести вечер…

Фандор улыбнулся, отдал честь и пошел спать. Но сон долго не шел к нему.

«Увольнительная на день? — думал он. — Черт меня возьми, если я когда-нибудь ее просил! Что же это может значить? Кто мне ее подписал?»

Он думал и о том, что еще в десять часов утра, на разводе, войсковой почтальон отдал ему почтовую открытку с напечатанным на машинке адресом, отправленную из Парижа и изображавшую дорогу от Вердена к границе. Напрасно Фандор искал какую-нибудь фразу, которая объяснила бы, кто ее отправил, и что она должна означать; он ничего не нашел. Но теперь перед ним забрезжил свет.

Когда он принимал в своей квартире Винсона, тот говорил ему:

— Самое ужасное в шпионаже это то, что никогда не знаешь, кому ты должен подчиняться, кто тебе должен отдавать приказы, кто твой начальник. В один прекрасный день вы узнаете, что у вас отпуск, в этот день вы получаете каким-нибудь образом указание какого-нибудь места… Вы туда идете, встречаете там людей, которых не знаете, которые задают вам вопросы — иногда незначительные, иногда серьезные… И вы должны решать, кто перед вами — ваши ли начальники-шпионы или же вы попали в западню, расставленную вам службой контршпионажа. Приходится рисковать. Свидания, на которые идешь со спокойной душой, уверенный, что не вернешься под конвоем двух жандармов, бывают редко. Невозможно требовать объяснений… Нельзя ожидать помощи в случае опасности. Шпионы не знают друг друга, от них отрекаются те, кому они служат, они жалкие винтики, затерянные в громадном механизме… Неважно, что их сломают, их легко заменить!..

Сопоставив события, Фандор пришел к следующему заключению: «Мне дали увольнительную, которую я не просил, значит, ее для меня попросили. Кто? Это мог быть только главный агент, уже встречавшийся с Винсоном, или, по крайней мере, соответствующий шеф шпионов в Вердене, которому сообщили о приезде Винсона. Я получил открытку от неизвестного. На ней была воспроизведена дорога, которую я знаю: дорога из Вердена к пограничному посту. Я пойду на прогулку по этой дороге и, надеюсь, встречу там кого-то».

Было ровно семь часов утра, когда Фандор предъявил свою увольнительную сержанту у ворот казармы.

— Еще один отправляется развлекаться, — проворчал тот. — Проходите, капрал.

На лице Фандора была радостная улыбка, но в глубине души он был далеко не так весел. Фандор думал, что неплохо было бы немного схитрить. Вместо того, чтобы направиться прямо на дорогу из Вердена, он побродил некоторое время по городу, кружил, возвращался и, наконец, убедился, что никто за ним не следит. Только после этого он решился выйти на дорогу.

Большая дорога была безлюдна, поля простирались вокруг, пустые и печальные.

Фандор шел более часа прямо вперед, когда на повороте ложбины заметил автомобиль, остановившийся у дороги. «Это не мои люди, — подумал капрал, издалека определив, что это богатые туристы, — но я доволен, что мне встретились хоть какие-то человеческие существа».

Молодой журналист направился к автомобилю. Там были двое: элегантный господин в широкой, дорогой меховой шубе (он сидел за рулем) и довольно молодой аббат, весь укутанный в одеяла, пледы, кашне, спасавшие от холода и позволявшие видеть лишь его глаза.

В момент, когда Фандор подходил, он услышал, как аббат раздраженно говорил вышедшему из машины спутнику:

— Ну, так что же, дорогой друг, что происходит? Поедет еще ваша машина?

Элегантный водитель отвечал священнику сдержанно, тоном комического отчаяния:

— Дорогой аббат, это лопнула не правая передняя шина, а задняя левая!

— Мне надо выйти?

— Ни в коем случае! Не двигайтесь с места! Знаете, что нужно сделать? Я сейчас поставлю машину на домкрат и одним движением руки заменю эту шину.

Фандор был лишь в нескольких метрах от автомобиля, когда шофер прибавил, слегка повернувшись в его сторону:

— К несчастью, мой домкрат плохо действует, и я не знаю, смогу ли один справиться с ним.

«Очевидно, — подумал Фандор, — следуя указаниям Винсона, я не должен колебаться». Он предложил:

— Не могу ли я вам помочь?

Шофер улыбнулся:

— Вы очень любезны, капрал! Я не откажусь от вашей помощи.

Он с большим трудом вытащил из багажника домкрат, который на первый взгляд не показался опытному глазу журналиста плохо действующим. Фандор помог снять колесо, камера которого, действительно, пропускала воздух.

— Вот, мсье, — сказал он.

Шофер кивнул и поставил на землю камеру, которую он собирался надеть на место испорченной.

— Далеко ли мы от Вердена? — спросил он.

— Пять или шесть километров, — ответил Фандор.

— Только?

— Только, мсье.

— Это Верден виден там внизу? Вон та колокольня в тумане?

— Это не колокольня, мсье, это труба складов.

— Новых складов?

— Да, мсье.

— Я думал, что они еще не достроены.

— О, они еще не достроены, — ответил Фандор, — но скоро будут закончены, это дело полугода.

— А, хорошо, хорошо. А скажите, по пути, которым мы следуем, нет железной дороги?

— Нет, мсье, проектировали стратегическую линию, но работы еще не начаты.

Шофер улыбнулся и, продолжая работать, сказал:

— С французской администрацией все проекты так долгосрочны!

— О, да!

Наступило молчание. Очень заинтересованный, Фандор думал: да, судя по всему, это не просто туристы…

— Уф! — выдохнул шофер, вставая. — Осталось только надеть эту шину. Господин капрал, если бы вы захотели помочь мне…

— Конечно!

— О, не сразу, дайте мне немного отдохнуть. У меня заломило поясницу.

Незнакомец сделал несколько шагов по дороге и, еще раз указав Фандору на горизонт, спросил:

— Красивый здесь обзор… Вы знаете эту местность, капрал?

— Ну, как… неплохо…

— Тогда вы сможете дать мне некоторые сведения. Что это за другая большая труба там, внизу? Видите, между теми двумя деревьями?

— Это труба завода, где льют колокола.

— Ах да, верно, я слышал, как говорили об этом заводе. Но кажется, что он очень близко.

Фандор покачал головой.

— Так кажется. По дороге до него еще добрых одиннадцать километров.

— Так много? А с птичьего полета это рядом.

— Да, так кажется.

Шофер настаивал:

— Но, как вы думаете, капрал, сколько отсюда по прямой туда? Вас в полку учили, наверное, рассчитывать расстояние?

На этот раз Фандор уже не сомневался. Человек, говоривший с ним, несомненно был тем шпионом, с которым он должен был встретиться. И Фандор вспомнил, чему учил его капрал Винсон:

«Когда имеешь дело с новым главным шпионом, можешь быть уверен, что он подвергнет тебя чему-то вроде небольшого экзамена, учинит тебе настоящий допрос, чтоб представить себе твои способности».

Но молодой человек размышлял лишь минуту. Он ответил:

— С птичьего полета, я полагаю, здесь не больше четырех километров, дорога делает длинный поворот.

— Хорошо, хорошо! — одобрил шофер. — Я тоже сказал бы так, вы вряд ли намного ошиблись… Вы давно в этом гарнизоне в Вердене?

— О нет, лишь несколько дней.

— Не скучаете?

— Отчего бы?

— Я хочу сказать: не слишком ли строга дисциплина?

Фандор попытался прояснить ситуацию.

— О! — ответил он, — мне не на что жаловаться, я так легко получаю увольнение…

Но таинственный турист не понял намека или сделал вид, что не понял.

— Это замечательно! — сказал он. — Черт знает, почему, но иногда молодые солдаты даже в свободные дни не знают, как развлечься. А у вас, капрал, есть здесь знакомые?

— Увы! Нет, мсье, я никого не знаю в Вердене.

— Ну, хорошо, раз вы были так любезны, я, если хотите, представлю вас людям, которые вас развлекут.

Настал черед Фандора спрашивать:

— У вас друзья в Вердене, мсье?

— Я знаю кое-кого… и аббат, который меня сопровождает, тоже. Но вот идея! Господин капрал, приходите сегодня вечером, в семь часов, в типографию братьев Норе; это добрые товарищи, и вы найдете там молодых людей вашего возраста. Я смогу вас им представить, они вам непременно понравятся и, не сомневайтесь, будут вам полезны.

Собеседник Фандора явно подчеркнул слово «полезны». Он запустил мотор и прыгнул в машину, сказав:

— Еще раз спасибо, капрал, за вашу помощь. Я не предлагаю довезти вас до Вердена, так как в моей машине только два места, но повторяю вам… до вечера!

Фандор повторил:

— До вечера!

«Никакого сомнения! Это шпион. Но я в жизни не видел этого человека, это совершенно новое лицо, я нисколько не продвинулся в своем деле. И что ждет меня сегодня вечером на этом проклятом свидании?»

Праздник был в разгаре. В ярко освещенных залах Елисейского дворца теснилась элегантная толпа. Здесь были известные парламентарии, представители высших коммерческих кругов Парижа, но и немало неизвестных, каким-то образом получивших пригласительные билеты на этот официальный прием.

Прошло пятнадцать дней с тех пор, как принц Ио представил свои верительные грамоты и был окончательно аккредитован в качестве посла микадо в Париже. Вот в его-то честь президент республики устроил в этот вечер прием. Благородный японец с усталыми чертами и тонкой улыбкой в углах рта, в национальном костюме, украшенном вышивками, стоял в центре последнего зала.

Старый дипломат с некоторым презрением рассматривал смешанную публику, которая, собравшись в залах Елисейского дворца, позволяла составить довольно дурное представление об аристократии Третьей республики. По-видимому, принц Ио с грустью вспоминал о праздниках, при дворе своего августейшего повелителя — праздниках, конечно, более изысканных, более тонких, более духовных, где встречалось только прекрасное, где малейшие события рассматривались с деликатностью, где все свидетельствовало об ультра-рафинированной цивилизации, восхитительной цивилизации старой Японии, по сравнению с которой наша парижская цивилизация было просто деревенским варварством. Несколько в стороне от залов, где толпились приглашенные президентом, пришедшие большей частью полюбопытствовать и повосхищаться дворцом, в салоне, вход в который охраняли два привратника — в дипломатическом салоне — находились важные лица, со скучающим видом обсуждавшие государственные дела. Те, кто проходили мимо этого салона, указывали на них пальцами и смотрели с любопытством. Эти лица были в каком-то смысле гвоздем празднества.

— Смотрите, это министры!

Президент республики, стоя у камина, разговаривал с одним из них. У него тоже был скучающий, пресыщенный вид, вид человека, вынужденного уважать глупые формальности неизбежного протокола.

Еще дальше, за рядами пальм, без малейшего вкуса расположенных в одну линию, приглашенные проходили в оранжерею Елисейского дворца. Туда охотнее всего удалялись те редкие женщины, которые оживляли своими вечерними туалетами слишком большое скопление черных одежд, официально принятых для президентских празднеств.

Повсюду, однако, виднелись яркие мундиры сухопутных и морских офицеров, служащих при кабинете, при посольствах, в военных органах президента республики, и во всех залах, несмотря на чарующую музыку оркестра, на всех лицах была гримаса скуки.

Шел первый антракт после начала показа фильмов. На экране изображен был красный петух, марка кинематографической фирмы. Зал осветился, и стали видны голые стены и облезлый потолок заведения на улице Пуассоньер, известного под названием «Синема-концерт модерн».

Среди многочисленных зрителей, заполнивших скамьи амфитеатра, находилась странная пара: мрачный старик с большой белой бородой и красивая рыжая девушка, одетая очень просто.

Едва зажегся свет, как старик, торопливо вставая, прошептал своей спутнице:

— Я хочу выкурить сигарету.

Молодая женщина кивнула в знак согласия, и старик сейчас же ушел, а она, оставшись на месте, равнодушно смотрела на публику, в большинстве своем состоявшую из женщин. Официанты с деловым видом бегали между рядами зрителей, выполняя заказы; воздух был пропитан пряным запахом апельсиновых корок и горячего кофе.

Кино на улице Пуассоньер было местом, которое не посещалось светскими людьми, — и не потому, что оно находилось далеко от центра Парижа. Дело в том, что обычная тамошняя публика была далеко не изысканной.

Улица Пуассоньер проходит вдоль Северной железной дороги и связывает внешние бульвары с укреплениями. Вокруг нее идут сомнительные кварталы Де ля Вийетт и Ля Шапель, пользующиеся дурной славой, поэтому обычными посетителями «Синема-концерт модерн» были сутенеры и проститутки, населявшие этот район Парижа. Иной раз сюда боязливо заходили мелкие буржуа из окрестностей, скромные лавочники, но они старались занимать ложи или передние кресла, чтобы не смешиваться с подозрительным народом, обычно занимавшим места в партере и на балконе.

Жюв-Вагалам выбрал для свидания это странное место, не желая привлекать к себе внимание. Конечно, полицейский мог встретиться с Бобинеттой в одном из кабачков, которых немало в этих кварталах, но он предпочитал не возбуждать подозрений у Бобинетты, которая, оставшись с ним с глазу на глаз, могла бы по каким-нибудь признакам понять, что он не настоящий Вагалам. Для его целей лучше всего подходило место, где сама программа зрелища требовала постоянной темноты. Поэтому, как только зажегся свет, Жюв нашел предлог, чтобы выйти наружу и на время покинуть Бобинетту.

Отойдя на несколько шагов от входа в заведение и ожидая звонка, возвещающего конец антракта, Жюв потирал руки, довольный тем, как идет следствие, и какой оборот принимают события. Менее чем за час, пока они были вместе, Бобинетта почти полностью рассказала ему, чем она занималась эти восемь дней. Уверенная, что говорит со своим таинственным шефом, молодая женщина сообщила Жюву, что ее поездка к границе увенчалась успехом и что комбинация с капралом Винсоном была «сногсшибательна». В восхищении от успеха своего предприятия Бобинетта рассыпалась в похвалах этому капралу Винсону, все понимавшему с полуслова.

То, что говорила Бобинетта, было бы совершенно ясно настоящему Вагаламу, но для Жюва тут оставалось немало непонятного. Тем не менее, один факт был для него очевиден: капрал Винсон был одним из самых смелых предателей, самых больших прохвостов, каких только можно себе представить! Бобинетта сказала еще, что приближается момент, когда будет нанесен главный удар, ибо завтра Винсон будет в Париже. Жюву уже сообщили, что капрал Винсон, за которым следила контрразведка, постоянно получал увольнительные в гарнизоне Вердена, и утром первого декабря должен приехать в Париж. А сейчас был вечер 30 ноября.

Но инспектор не смог выяснить у молодой женщины, с какой целью приезжает капрал. Он не решался быть слишком настойчивым в своих расспросах, опасаясь задавать слишком наивные вопросы, которые возбудили бы подозрения у Бобинетты.

Трель звонка известила зрителей об окончании антракта. Жюв, ковыляя, горбясь, маленькими шажками медленно вернулся в зал и занял свое место рядом с Бобинеттой.

В течение нескольких минут мнимый старик и рыжая красавица проявляли, казалось, интерес к развертывающемуся перед их глазами кинематографическому зрелищу. Фильмы быстро сменяли друг друга, представляя то охоту на тюленей в северных морях, то комические сцены ограблений, в которых всегда насмехались над полицией. Однако Жюв снова принялся незаметно расспрашивать Бобинетту.

Молодая женщина была далеко не глупа. Но полицейский был мастером в искусстве заставлять говорить. Теперь он стал нарочно подвергать сомнению слова своей спутницы. И чем большим скептиком он представлялся, тем больший энтузиазм и уверенность в успехе важного дела проявляла Бобинетта; в конце концов лже-Вагалам добился от нее такого исключительно важного сведения:

— Ведь я вам говорю, недоверчивый старик, что капрал В. должен привезти с собой чертеж этой вещи.

На всякий случай Жюв заметил:

— Чертеж… это хорошо, но недостаточно!

Бобинетта пожала плечами и почти громко, вопреки благоразумию, вскричала (впрочем, ее голос заглушался оркестром):

— Я же говорю вам, что у меня в руках дистанционный ключ, артиллерийское орудие, предназначенное для агента из Дьеппа. Вы очевидно забыли детали, касающиеся этого предмета? Изготовление его так сложно, что без чертежа его конструкции объект не имеет никакой ценности. Объект уже у нас, он в моих руках. А завтра, благодаря Винсону, мы получим и чертеж. Если вы после этого не уплатите мне свой долг, то можете быть уверены, что я больше не буду вам служить!

Теперь Жюв все понял; он гарантировал Бобинетте получение всей суммы, хотя и не знал, какой именно. Расплата предстояла совсем не в той монете, на которую рассчитывала молодая женщина.

Сейчас у Жюва было одно желание: во что бы то ни стало увидеть знаменитый «объект».

Когда Бобинетта наконец поняла, чего он хочет, она вытаращила на него глаза.

— Да вы что, Вагалам? Я же не гуляю с этой вещью в руках!

— Наоборот, я думаю, что ты надежно хранишь ее.

— Разумеется.

— Но я настаиваю на своем намерении…

Почти в ужасе молодая женщина воскликнула:

— Вы хотите прийти ко мне?

— Именно…

— Но как же? Вспомните, Вагалам, что завтра рано утром я освобожусь от этой вещи…

— До тех пор у меня есть время ее увидеть. Мне необходимо ее изучить, подержать в руках. У меня на это есть свои причины.

В действительности Жюв решил забрать у Бобинетты этот драгоценный предмет, а потом арестовать виновную.

Бобинетта пыталась отговорить его.

— Вы же знаете, что я живу в доме барона де Наарбовека, и что малейший шум может вызвать тревогу… Нас захватят врасплох!

Полицейский отрицательно покачал головой.

— Нам нечего бояться, через час я намерен быть у тебя.

— Но как же вы войдете? — спросила Бобинетта, постепенно отступавшая под нажимом своего господина.

Лже-Вагалам объяснил:

— Ты войдешь одна, открыто. Но как только ты поднимешься в свою комнату, расположение которой я знаю, ты откроешь окно, чтобы я мог проникнуть в нее снаружи.

План был смел, но осуществим. Вдоль дома действительно шла толстая водосточная труба, которую поддерживали основательные металлические скобы, выпуклые и закрепленные на выступающих карнизах. Для умелого человека это устройство было настоящей лестницей, но Вагалама могли увидеть снаружи, особенно с площади Инвалидов!

Лже-Вагалам и Бобинетта ушли из кино и взяли такси, решив сойти у Александровского моста. Они тщательно обсуждали способы проникнуть в особняк барона де Наарбовека. У въезда на мост машина остановилась. Вагалам расплачивался с шофером, а Бобинетта в это время, как было условлено, быстро удалилась по направлению к дому де Наарбовека.

Идя к себе, Бобинетта не могла отделаться от странного чувства. Конечно, она привыкла к смелым предприятиям феноменального Вагалама, но на этот раз ей казалось, что у ее шефа слишком много дерзости, что он позволяет себе лишнее, и, сомневаясь в нем, молодая девушка дрожала. Кроме того, Бобинетта начала испытывать какое-то едва уловимое беспокойство, ей вдруг показалось, что ее ведут к пропасти…

Барон де Наарбовек и его дочь Вильгельмина, удобно расположившись в библиотеке перед огнем, пылавшим в камине, дружески беседовали. Из-за многочисленных светских обязанностей у отца и дочери редко бывали случаи такого нежного уединения.

В этот вечер молодая девушка радостно, с блестящими глазами рассказывала барону де Наарбовеку тысячи пустяков из своей повседневной жизни. Но потом они коснулись более деликатного и более серьезного предмета: было произнесено слово «брак», и Вильгельмина покраснела, опустив глаза.

— Мое дорогое дитя, — объявил барон, — у Анри де Луберсака большое будущее, он очень мил, у него значительное состояние и известное имя; эта партия тебе вполне подходит.

Но девушка внезапно опечалилась.

— Увы! — прошептала она, как бы вглядываясь в далекую мечту. — Увы! Милый отец, я ничего не скрываю от вас и охотно признаюсь, что всем сердцем люблю Анри… и он тоже… Но я не знаю, что он подумает, как только придется сообщить ему тайну моего происхождения.

Барон де Наарбовек пожал плечами:

— Милое мое дитя, в этой тайне, которую ты считаешь чудовищной, нет ничего позорного для тебя. Если до сих пор я считал нужным представлять тебя знакомым как мою…

Но тут дверь библиотеки открылась, на пороге появился лакей и объявил:

— Там пришла женщина с сыном и хочет видеть господина или мадемуазель: она говорит что-то о новом конюхе.

Де Наарбовек с удивлением смотрел на слугу, но Вильгельмина объяснила отцу:

— Действительно, я забыла вас предупредить: я ждала сегодня вечером молодого человека, конюха, который должен заменить Шарля.

И, повернувшись к лакею, застывшему у двери, она сказала:

— Попросите, пожалуйста, мадемуазель Берту заняться ими!

— Извините, мадемуазель, что я вас побеспокоил, но мадемуазель Берты нет дома и…

— Хорошо, — прервала Вильгельмина, — иду.

Женщина с сыном, о которых докладывали, только что вошли в курительную. Оба посетителя почтительно поклонились появившейся девушке.

У кандидата на должность конюха барона де Наарбовека была прекрасная выправка, и он казался более интеллигентным, чем обычно бывают конюхи.

Мадемуазель Вильгельмина была приятно удивлена этим, однако, как обычно, попросила показать рекомендации. Женщина, сопровождавшая молодого человека, показала их.

— Я его мать, — сказала она громко.

Мать настолько же не понравилась молодой девушке, насколько понравился сын. Это была вульгарная, тяжеловесная, карикатурная особа; большая разноцветная шаль плохо скрывала ее тучность. Лицо этой мегеры было излишне накрашено, а под густой вуалью виднелись большие очки в золотой оправе.

«Ох! Ну и личико», — подумала Вильгельмина. Такие вульгарные люди были ей всегда неприятны, и молодая девушка не сумела скрыть неприязнь к матери конюха. Но та, казалось, ничего не замечала и с увлечением перечисляла достоинства своего сына, бросая нескромные и любопытные взгляды вокруг. Странная и малоприятная особа, по правде говоря!

Фандор думал, что спит с открытыми глазами.

С тех пор, как случайности полицейского расследования, которым он занялся, заставили его перевоплотиться в Винсона, он уже привык к солдатской жизни. Казарма стала для него «его казармой». Просыпаясь, он не удивлялся, увидев справа от себя большую голую стену, выбеленную известкой, а слева перегородку с многочисленными надписями такого, например, рода: «Еще 653 дня стрелять…», «Да здравствует увольнение в запас!»

Но в это утро Жером Фандор проснулся совсем в иной обстановке. Приоткрыв глаза, он увидел вокруг себя мебель, настоящую мебель. Он находился в комнате отеля, впрочем достаточно скромного. Луч света отражался в небольшом выщербленном зеркале, висевшем над туалетным столом, грязный и потрескавшийся мрамор которого украшали тазик и фарфоровая мыльница.

В центре комнаты — стол, у его кровати — стул, на который он накануне вечером бросил свою военную одежду; на комоде с болтающимися ящиками, которые нельзя было задвинуть, лежал его чемодан.

Фандору не хотелось просыпаться. В постели было тепло, а комната казалась очень холодной.

«Это просто несчастье, — думал Фандор, — регулярно вносить квартирную плату, иметь на улице Рише квартиру, пусть не роскошную, но вполне пригодную для жизни, и спать в отеле Армии и Флота, в комнате, где платят сорок су за ночь…»

Но надо было вставать. В утешение себе Фандор подумал: «Раз «они» приготовили мне эту комнату, полагаю, что у «них» хватило деликатности заранее заплатить за нее!»

Он немного посидел на кровати, потом вдруг снова лег и закрыл глаза — на этот раз для того, чтобы собраться с мыслями.

Момент был серьезный, и журналист, готовый снова встретиться с опасностями, должен был хорошо обдумать то, как обернулись события. Два дня назад адъютант подозвал его:

— Капрал Винсон, у вас отпуск на восемь дней. Вы можете покинуть казарму завтра в полдень.

Фандор уже столько раз получал такие неожиданные увольнительные, что нисколько не удивился.

— Спасибо, лейтенант! — ответил Фандор машинально. Но потом он стал нетерпеливо ожидать прихода полкового почтальона, который, без сомнения, принесет ему открытку, назначающую тайное свидание с агентами, для которых он должен будет действовать.

Но на этот раз принесли не открытку, а самое настоящее письмо. Фандор открыл конверт и вздрогнул, прочитав: «Мой нежно любимый…»

«Вот как? — подумал молодой человек. — Я уже получаю любовные письма…»

Ему, действительно, принесли любовное письмо. Таинственное послание гласило: «Я так давно тебя не видела, но раз у тебя отпуск на восемь дней, я могла бы вознаградить себя за твое отсутствие. Давай встретимся в первое же утро после твоего приезда в Париж? Я думаю, ты, как обычно, остановишься в отеле Армии и Флота на бульваре Барбеса. А я ровно в половине двенадцатого буду на углу улицы Риволи и улицы Кастильон. Мы сможем вместе пообедать. До скорого! Целую тебя».

Скрытый смысл письма был совершенно ясен Фандору. Речь шла о передаче чертежа дистанционного ключа, который он обещал. Не колеблясь, лже-Винсон решил отдать чертеж… изобретенный им самим.

— Поедем туда! — бормотал мнимый капрал. — Может быть, в Париже я, наконец, окажусь лицом к лицу со знакомыми?

И Винсон-Фандор точно следовал намеченной для него программе. Он приехал поездом в Париж, остановился в отеле Армии и Флота. Теперь он должен был спешить, чтобы не опоздать на свидание на улице Риволи.

«Надеть ли форму? Нет! Не надо… Это опасно и неинтересно… В конце концов, я даже не знаю в лицо того, с кем встречусь сегодня утром, а я всегда должен помнить о возможной ловушке контршпионажа. Но вот какая мысль… я пойду на это свидание не только в гражданской одежде, но без грима, просто как Фандор. Конечно, в этом случае мое свидание не состоится, но такой пустяк вовсе не обескуражит моих типов. Они знают мой адрес в отеле и назначат мне новую встречу, куда я приду уже как капрал Винсон, если сочту это удобным».

Он быстро спустился по шаткой лестнице «дворца», где провел ночь, без удивления узнал у лакея Октава, что его номер заранее оплачен за три дня, предупредил, что, возможно, вернется лишь к вечеру, и отправился на бульвар Барбеса.

Фандор окликнул фиакр.

— Отвезите меня на Вандомскую площадь, — сказал он кучеру, — высадите у колонны.

Фандор, выйдя из экипажа, прогуливался под аркадами улицы Риволи, как вдруг увидел вдалеке женщину, идущую ему навстречу.

Молодая женщина, которую он с любопытством рассматривал, шла, не замечая его, медленно и грациозно, останавливаясь, чтобы посмотреть на витрины лавок.

Фандор, узнавший ее, не мог больше сопротивляться своему любопытству; он подошел и приветствовал ее, сняв шляпу:

— Мадемуазель Берта! Мадемуазель Берта!

Захваченная врасплох, Бобинетта остановилась, узнав журналиста.

— Ах, господин Фандор! Как поживаете?

— Очень хорошо… А вас, мадемуазель, я и не спрашиваю, ваш цветущий вид говорит сам за себя!

Бобинетта улыбнулась.

— А как вы оказались здесь?

— Что за вопрос? Я гуляю под аркадами. Я здесь часто гуляю.

Бобинетте пришлось оправдываться:

— О! Я не это хотела сказать, сударь! Я спрашиваю вас, как случилось, что, находясь в Париже, вы ни разу не посетили господина де Наарбовека, который приглашал вас заходить на чашку чая. Мы как-то говорили о вас. Барон сказал, что не видит вашей подписи в «Капиталь» и что вы, наверное, в отъезде.

— Да, мадемуазель, я только что вернулся в Париж. А у барона все благополучно?

— О да, сударь.

Фандору хотелось задать еще и другие вопросы, но было ясно, что эта беседа на ходу стесняет молодую девушку. Было невежливо затягивать разговор, и, после нескольких малозначительных фраз, Фандор распрощался с красавицей.

Журналист снова принялся разгуливать и проверил часы. Было без четверти двенадцать; среди редких прохожих Фандор не замечал никого, достойного внимания. Молодой человек с нетерпением ждал еще пять минут, десять минут; наконец в час он решил вернуться в отель.

«Что же это значит? — думал он. — Должен ли я думать, что никто не пришел на встречу с капралом Винсоном? Или же, скорее, что я не смог опознать пришедших на эту встречу, а они, понятно, ушли, не увидев никакого капрала?»

Придя на бульвар Барбеса, Фандор нашел там пневматичку, адресованную капралу Винсону. В ней говорилось: «Мой нежно любимый, любовь моя, извини, что я не встретилась с тобою сегодня утром на улице Риволи, как было условлено: это было невозможно. Приходи туда же в два часа, обещаю тебе быть точной… Приходи, конечно, в форме, я хочу посмотреть, какой ты красивый в военном мундире».

Фандор прочел и перечел эту пневматичку, озабоченно наморщив лоб.

— Это мне очень не нравится, — сказал он себе. — Почему обязательно в форме? Может быть, они знают, что я приходил без нее сегодня утром? Но тогда?.. Бог видит, мне кажется, что приходит время вернуться в гражданскую жизнь!

Они подъезжали к Руану. После быстрого спуска дорога повернула направо, она вилась теперь по склону холма, ограниченная с одной стороны Сеной, с другой — крутыми прибрежными скалами, а вдалеке, в серой дымке на горизонте, возвышалась руанская святыня, предмет поклонения всей округи — Нотр Дам де Бон Секур.

Они уже въехали в предместье города, и машина, замедлив ход, должна была пробираться между тележками огородников, которые, выехав откуда-то, длинной чередой продвигались к столице Нижней Сены.

— Мы остановимся в городе? — спросил журналист священника.

— Да, я думаю, что нам нужно взбодриться и, кроме того, у меня есть поручение к владельцу одного из гаражей.

«Внимание! — подумал Фандор. — Поручения, которые выполняет этот аббат, могут быть интересными. Берегись! При малейшей опасности, мой маленький Фандор, при малейшем признаке того, что этот кюре что-то скажет о твоей скромной личности, даю тебе две минуты, чтобы удрать во все лопатки, не прощаясь и не благодаря…»

Но молодой человек знал Руан. Он знал, что, направляясь в Барантен, машина, обогнув широкую площадь, окруженную новыми казармами, должна следовать по набережной, пересечь весь город из конца в конец, выехать к знаменитому мосту-парому и, наконец, вернуться на шоссе.

«Если мы не отклонимся от своего пути, если мы остановимся у одного из гаражей, которые расположены вдоль набережной, все будет хорошо… в случае тревоги, я думаю, что через сто метров мне встретится один из трамваев, курсирующих по Руану, я вскочу в него, и черта с два кюре осмелится бежать за мной».

Машина тем временем достигла моста через Сену в конце улицы Жанны д’Арк. Путешественники находились теперь в самом центре Руана. Шофер обернулся.

— Позволит ли мне господин остановиться? — спросил он у священника. — Мне нужны вода и бензин.

Аббат указал пальцем на гараж:

— Остановитесь там.

Едва автомобиль встал у тротуара, а шофер начал с трудом открывать многочисленные бидоны для бензина, как священник устремился внутрь гаража.

— А неплохо размять ноги! — сказал Фандор, без каких бы то ни было объяснений следуя за ним по пятам.

Но это, казалось, нисколько не беспокоило аббата. Он подошел к хозяину гаража:

— Скажите, друг мой, не получали ли вы, случайно, депеши на имя аббата Жандрона?

— Да, господин аббат. Это вы?

— Это я.

Пока священник распечатывал полученную телеграмму, Фандор с самым флегматичным видом курил сигарету и ломал голову над тем, как прочесть депешу, которую его дорожный товарищ изучал с помрачневшим лицом, нахмурив брови. Но прочесть текст было невозможно.

Когда машина начала снова разворачиваться, Фандор решился спросить:

— Вы получили неприятные известия?

— Нет, нисколько.

— Но телеграмма всегда вызывает тревогу, не правда ли?

— В этой не было ничего такого, чего бы я уже не знал, или, по крайней мере, не предполагал. Только некоторые дополнительные инструкции.

Фандор более не настаивал.

Священник объяснял шоферу:

— Вы выедете из Руана не по шоссе, а по маленькой, извилистой… новой дороге. Высадите нас у отеля, который называется, помнится, таверна «Цветущий перекресток».

— Красивое название, — заметил Фандор.

— Глупое название, — отвечал священник, — дом вовсе не на перекрестке, а кругом, по правде сказать, так мало цветов, как только может быть. Но это неважно… пристанище хорошее, стол порядочный. Впрочем, вы сможете судить сами, вот и таверна.

Автомобиль, действительно, резко затормозил, и опытный шофер ввел его под небольшую арку, образующую ворота. Умело развернувшись, он остановил машину в большом дворе, где было полно отпряженных телег, конюхов, крестьян, приехавших на воскресенье, в длинных нормандских блузах, таких тяжелых, что они придавали им вид картонных кукол.

К путешественникам приблизился толстяк, совершенно лысый, с приятным лицом и широкой улыбкой, позволявшей убедиться в таком же малом количестве зубов, как и число волос на его голове. Это был владелец таверны.

Фандор с изумлением рассматривал это характерное лицо добряка, на каждый вопрос священника отвечавшего самой лучшей из улыбок своего беззубого рта.

— Могли бы вы подать нам обед? — спросил священник.

— Конечно же, господин кюре…

— Есть у вас три комнаты для нас?

На этот раз лицо доброго хозяина потеряло свою радостную уверенность.

— Три комнаты? Ах, нет, господин кюре! Это совершенно невозможно. Но мы все-таки придумаем, как поступить. У меня есть мансарда для вашего шофера и комната на две постели для вас и господина капрала. Это подойдет, я думаю?

— Да, очень хорошо, очень хорошо, — поблагодарил Фандор в восторге от того, что ни на минуту не потеряет из виду своего спутника.

Но тот, наоборот, был очень недоволен.

— Как? У вас нет двух комнат для нас? Я не терплю спать с кем-нибудь в комнате. Я не привык к этому и не смогу отдохнуть в таких условиях.

— Господин кюре, все полно… у меня свадьба…

— Хорошо, нет ли рядом еще отеля, где я мог бы…

— Нет, господин кюре, здесь только у меня отель.

— А церковный приход далеко?

— Но, милый аббат, — запротестовал Фандор, — прошу вас, возьмите себе эту комнату, а я посплю где-нибудь, неважно где… на стульях в столовой.

Священник пожал плечами:

— Ну, ну, капрал, не говорите пустяков. Нам предстоит еще ехать завтра утром, совсем ни к чему быть разбитыми от усталости. В конце концов, мы как-нибудь устроимся, а дурная ночь быстро пройдет.

Фандор кивнул головой. Ему решительно везло, события ему благоприятствовали.

Священник не дал ему времени для размышлений.

— Подайте нам сейчас же обед, — приказал он.

Пока готовили еду, а приветливая нормандка накрывала на стол в маленькой комнате со странными обоями, где было изображено множество черных петухов с красными гребешками, что производило впечатление мрачной декорации, священник ходил взад и вперед по двору. Фандор не спускал с него глаз.

Но вот что было удивительно: садясь за стол, аббат забыл прочесть молитву!

«Любопытный священник!»

Удивление мнимого капрала Винсона еще больше возросло, когда через несколько минут он увидел, что аббат с огромным аппетитом накинулся на вкусную снедь.

«Черт возьми! Я ведь не грежу, сегодня 1 декабря, и мне знаком епископский ордоннанс, приказывающий поститься, а мой аббат ест гуся! Хозяин только что предлагал нам рыбу, я хорошо понял, почему, но, кажется, этот священник не обязан соблюдать пост… если только он священник…»

Фандор все более сомневался, что это аббат, и еще более — что это мужчина. Он удивлялся тонкости черт лица, изяществу рук, отмечал грациозность движений…

Когда покончили с десертом и последним стаканом сидра, аббат встал, предложив отправиться спать.

«Даю голову на отсечение, что этот аббат, священник, кюре — женщина! — думал Фандор. — Все же это слишком глупо: спать в одной комнате с женщиной и, может быть, хорошенькой женщиной, и делать вид, что храплю рядом с кюре!»

Но, пошучивая, молодой человек был все же обеспокоен.

«Если я не ошибаюсь, если это женщина, то передо мной новая тайна, и я не понимаю ни сути ее, ни цели. Возможно, это доказывает, что мы должны где-то встретиться с мужем или любовником этой дамы… Внимание, Фандор! Берегись опасности! Даю тебе добрый совет: не смыкай глаз этой ночью!»

Как только дверь за ними закрылась, а священник внес в комнату загадочный предмет, так интриговавший его спутника, и заботливо установил его в ногах своей кровати, мнимый капрал и, вероятно, столь же мнимый кюре пожелали друг другу спокойной ночи.

— Я до смерти хочу спать, — объявил Фандор, снимая сапоги.

— Я тоже.

Священник присел на стул, занявшись маникюром, а журналист подошел к двери, объясняя:

— Я не могу спать в отеле, когда дверь номера не заперта. Можно, я закрою ее на ключ?

— Пожалуйста!

По правде говоря, Фандор задумал было хитрость, применявшуюся английскими сыщиками, — неожиданно толкнуть человека, за которым наблюдаешь. В девяти случаях из десяти, как утверждают, мужчина ответит грубыми ругательствами, женщина же употребит, естественно, более умеренные выражения.

«Но не могу же я вдруг, ни с того ни с сего, свалить с ног этого человека», — думал Фандор, продолжая раздеваться. Священник все еще полировал ногти.

— Вы не ложитесь, господин аббат?

— Сейчас, сейчас…

Он снял ботинки, расстегнул воротник и растянулся на своей постели.

Фандор последовал его примеру.

— Вы спите одетым? — спросил он.

— Я не могу спать раздетым не в своей собственной постели; я погашу свечу, капрал?

— Гасите, господин аббат!

«Да, мой кюре — женщина, а у этой женщины — стыдливость кюре!»

Между тем, пожелав своему компаньону спокойной ночи, Фандор рекомендовал себе не смыкать глаз. Молодой человек был даже чрезмерно осторожен.

Не прошло и десяти минут, как кто-то пожелал войти в комнату и, убедившись, что дверь заперта, подергал ее, как будто удивляясь ее сопротивлению.

— Кто там? — спросил Фандор.

— Хорошо… хорошо… не беспокойтесь, — ответили ему.

«Кто-то ошибся дверью», — подумал журналист и снова погрузился в размышления.

«Сегодня у меня была приятная прогулка, но завтра, в Дьеппе… эта поездка может кончиться очень плохо… Одно из двух: либо мне придется заняться краденым орудием, и в этом случае я должен буду участвовать в дьявольски опасной игре, либо мой лже-кюре разоблачит меня… Это не очень-то забавно!»

Но размышления Фандора снова были прерваны. Кто-то опять попытался войти в комнату.

— Кто там? — еще раз спросил журналист.

Найдя дверь запертой, посетитель уже уходил, не отвечая.

Жером Фандор с минуту прислушивался. Слышно было только спокойное дыхание аббата, спящего или притворяющегося, что спит.

«Кроме того, — думал Фандор, восстанавливая ход своих рассуждений, — черт знает, что говорилось в телеграмме, полученной сегодня в гараже? Мне кажется, что мой аббат был ею сильно взволнован. Мне даже показалось, что, прочтя ее, он внимательно на меня посмотрел. Это плохо!»

В дверь третий раз постучали или, вернее, попытались войти в комнату.

Фандор вне себя выскочил из постели и, схватив с ночного столика ключ, быстро открыл дверь и выглянул в коридор.

— Кто там? — спросил он. — Это, в конце концов, надоело!

Перед ним стоял крестьянский парень, с изумлением глядевший на журналиста, выбежавшего в одной рубашке.

— Что вам надо?

— Понятно, что! — отвечал тот, указывая на дверь, которую Фандор держал приоткрытой. Журналист взглянул. На секунду он онемел от удивления, потом разразился хохотом. На двери какой-то шутник прикрепил кнопочками надпись «WC».

Ему было ясно теперь, почему три человека пытались войти в комнату, не дав себе труда постучать. Фандор пожал плечами, сорвал надпись, снова закрыл дверь и собирался поспать. Но когда он комфортабельно улегся на подушку, новая мысль возникла в его уме: «Бьюсь об заклад, что, невзирая на его спокойное дыхание, мой священник вовсе не спит. Клянусь, что это он нашел средство прикрепить такую надпись, чтобы быть уверенным, что нас все время будут беспокоить и не дадут ему заснуть… Мне начинают надоедать все эти приключения. Если бы я только убедился, что мой приятель действительно спит, то я бы тоже…»

И Фандор начал пересказывать себе «Сида», чтобы быть уверенным, что бодрствует.

— Помиримся? — предложил Жюв. Полицейский протянул свою большую, сильную руку. — Заключим мир, искренне, без всякой задней мысли!

Лейтенант де Луберсак стоял перед инспектором сыскной полиции. Не колеблясь, он принял предложение и пожал руку Жюва.

— Договорились, сударь.

Двое мужчин некоторое время молчали, как бы не решаясь возобновить беседу. Они стояли неподвижно, несмотря на ветер, яростно завывавший и выбрасывавший на берег большие пенные волны.

Инспектор и офицер находились на молу порта в Дьеппе. Было три часа дня, и в этот холодный декабрьский день далекий флот выглядел мрачно. С востока шла буря, и редкие рыбачьи суда, рискнувшие в такую погоду выйти в море, торопливо направлялись и порт.

В это время Фандор, обладавший редким даром справляться со своей усталостью, тоже бодрствовал.

Убежденный теперь, что лже-кюре намерен впутать его в опаснейшую авантюру, он решил не спать и не спал. Гости, приглашенные на свадьбу, топали до позднего часа, и журналист, слышавший каждый шаг в коридоре, все пьяные песни, которые горланили в столовой добрые нормандцы, поздравлял себя с этим шумом, мешавшим ему заснуть.

Но, в конце концов, и самые веселые из гостей улеглись, шум прекратился, а заря еще не занималась. Фандор неподвижно лежал в своей постели и, борясь со сном, продолжал размышлять. Он убеждал себя, что если сам не смыкает глаз, то и священник, его сосед по комнате, тоже не отдыхает. Если он, Фандор, не доверяет аббату, то ясно, что аббат не больше доверяет капралу Винсону.

Время тянулось бесконечно, между ударами стенных часов, казалось, проходили века, а утро все не наступало.

«Если бы мой кюре заснул, — думал Фандор, — я бы тут же сбежал: но я уверен, что у моего приятеля глаза открыты!»

Но все же пытке журналиста должен был прийти конец. Понемногу в комнату начал пробиваться через занавески неясный свет, на полу появились тени, запел петух, во дворе послышался голос конюха. Начинался день…

— Вы проснулись, капрал? — спросил, наконец, священник тихим голосом, с предупредительностью человека, опасающегося потревожить спящего.

— Совершенно, господин аббат. Как вы отдохнули?

— Спал крепким сном.

«Так я тебе и поверил!» — подумал Фандор, отвечая, в свою очередь:

— И я тоже. После такой усталости…

— Не встанете ли вы первым, капрал? Когда вы закончите свой туалет, я начну мой. И мы не стесним друг друга.

— Но, господин аббат, я не хочу заставлять вас ждать, вставайте сначала вы.

— Нет, нет! Без церемоний!

Фандор не настаивал. Он был вполне доволен предложением своего дорожного товарища. В два счета, так, как он привык в казарме, мнимый капрал Винсон был побрит, одет… готов.

— Дорогой аббат, — объявил он затем, — если вы не возражаете, я пойду проверю, встал ли шофер, и скажу ему, чтобы он готовил машину.

— Я хотел вас об этом просить, капрал.

Едва закрыв за собою дверь, Фандор иронически поклонился своему спутнику.

— Желаю всего наилучшего, — сказал он, — надеюсь, что теперь вы попадетесь на моем пути лишь тогда, когда Жюв будет наготове и предложит парочку заслуженных вами браслетов!

Журналист не собирался, конечно, будить шофера. Он вышел во двор и поздоровался с хозяином отеля.

— Мы очень хорошо провели ночь, — сказал он, — мои товарищи собираются, а я посмотрю, в порядке ли машина.

Фандор был опытным водителем, он прекрасно знал, как управлять автомобилем. Он не колебался. Накануне в Руане машина была полностью обеспечена бензином и водой, ему нужно было лишь включить мотор.

Молодой человек быстро проделал необходимые манипуляции, потом сказал смотревшему на него с любопытством хозяину:

— Если меня спросят, скажите, что я немного прокачусь по дороге и через три минуты вернусь.

Фандор прыгнул на сиденье, машина вырвалась со двора на дорогу, в направлении Руана.

«Нет, — подумал Фандор, неожиданно притормозив. — На мне военная форма, есть риск, что меня заметут. Я так и вижу, как какой-нибудь служака подходит ко мне на вокзале… Может быть, обо мне уже сообщили. А я вовсе не хочу быть арестованным. Если же появиться на каком-то маленьком, неизвестном вокзале, то можно преподнести любую выдуманную историю, и кассирша самым невинным образом продаст мне билет в Париж». И без всяких колебаний Фандор повернул к Барантену.

Погода была хорошая, день обещал быть ясным. Фандор наслаждался этой утренней прогулкой по нормандской деревне.

«Вероятно, теперь придется покончить с моей ролью солдата, — думал он. — С одной стороны, настоящий Винсон наверняка за границей и ему уже нечего бояться… А я уже знаю в лицо главных шпионских шефов: братьев Норе в Вердене, элегантного туриста и мнимого кюре. Я буду продолжать свое расследование в шкуре Фандора, а Жюв поможет мне и не выдаст военным властям».

Он въехал в деревушку Барантен. Ему встретилась крестьянская телега. Фандор остановился и спросил у возницы:

— Я немного сбился с пути, сударь; не будете ли вы любезны указать мне, где ближайший вокзал?

— Вам нужно ехать в Мотвиль, капрал. Повернете на первом перекрестке, а дальше все прямо, и точно приедете к вокзалу.

Журналист поблагодарил и снова включил мотор.

Несколько минут спустя, увидев по одну сторону дороги рощу, которая может скрыть его от посторонних глаз, Фандор развернул авто и выехал прямо в поле. Остановив машину, он вышел и сказал:

— Все-гаки, прогулка была хороша… Но взять эту машину взаймы было бы гораздо опаснее, чем оставить ее здесь.

И Фандор рассмеялся, подумав о растерянных физиономиях священника и шофера, так бесцеремонно покинутых им в отеле.

Медленно, не торопясь, Фандор направился к вокзалу.

Журналист ошибался, предполагая, что священник в отеле «Цветущий перекресток» остолбенеет, заметив его исчезновение.

Когда шофер проснулся и увидел, что уже девять часов, он вздохнул, подумав: «Боже мой! Что запоют мои господа? Надо было пуститься в путь в восемь часов, теперь уже девять, а я еще не готов».

Бравый шофер торопливо оделся и выбежал во двор отеля. Не увидев там своей машины, он подумал, что еще спит. Что это значит? Кто мог уехать на ней? Он выбежал на улицу, но и там, разумеется, не было никакого автомобиля.

«Нет! Неужели?! — думал он. — Неужели ее украли?»

Хозяин отеля уехал за провизией в Руан. Конюхи, которых начал допрашивать шофер, не могли дать ему никаких объяснений.

— Может быть, кто-то из ваших господ решил проехаться? — спросил один из них.

— Хотел бы я на это посмотреть! — ворчал шофер. — В конце концов, это не их вещь, и я не служу у них! Просто этот кюре пришел вчера в мой гараж и нанял меня, так сказать, на небольшую экскурсию. Хотел бы я посмотреть, как он или его солдат позволят себе прикоснуться к моему мотору… Я им покажу, кто я такой!

Фермеры и конюхи во дворе хохотали, потешаясь над яростью этого человека. Ему посоветовали:

— Ты знаешь, в какой они комнате? Поди посмотри, там ли они. Прежде, чем орать, надо быть уверенным, что для этого есть причина.

Шофер прыжками преодолел лестницу и постучал в дверь комнаты, где случайные господа провели ночь. Но сколько он ни стучал, сколько ни дубасил кулаком, ответа не было.

Охваченный тревогой, не понимая, что происходит, шофер решился открыть дверь. Он всунул голову в комнату, оглядел ее, и у него вырвалось:

— Будь я проклят!

Комната была пуста.

Поминая всех чертей, шофер поспешно спустился с лестницы и накинулся на возвратившегося хозяина отеля:

— Где мой кюре?

Толстяк с изумлением посмотрел на него.

— Ваш кюре?

— Да, мой кюре! Или его капрал? Где они?

— Где они?

Вокруг, смеясь, толпился персонал отеля. История становилась забавной.

— А моя машина, которую я не могу найти? — продолжал шофер. — Вы знаете, где она?

Теперь, в свою очередь, возмутился хозяин отеля.

— Ваша машина, добрый мой господин, ваш автомобиль? Но ведь капрал уехал на нем уже два часа назад. Он сказал, что проедется…

— А кюре был с ним?

— Нет, кюре ушел вскоре после него. Он сказал мне, что идет на почту отправить телеграмму. Неужели меня обманули?

Шофер не ответил, он без сил рухнул на стул.

— Черт возьми! — сказал он. — Эти мерзавцы сперли мою тачку!

В отеле горячо обсуждали это происшествие. Один из фермеров предложил нанять машину и пуститься вдогонку… Но, к счастью, к шоферу понемногу возвращался разум.

— Это не такое уж большое несчастье, — говорил он. — Один наряжается священником, чтобы поверили, что все честно, у другого нашивки капрала, и верят, что это серьезно… А потом оказывается, что эти шакалы — просто разбойники с большой дороги, которые нанимают машину, чтобы ее украсть… а потом смываются, не прощаясь…

Он встал и обратился к хозяину, который машинально продолжал искать во дворе исчезнувшее авто.

— Скажите, где здесь жандармерия? Нужно предупредить полицию по телеграфу, может быть, удастся их поймать? За два часа они могли уехать далеко. Хотя они ушли порознь, но, наверное, потом встретились…

Достойный хозяин отеля «Цветущий перекресток» сказал, что он в полном распоряжении несчастного шофера. В этой истории он тоже пострадал, потому что было маловероятно, что беглецы вернутся: как истый нормандец, он мало тревожился о краже машины, за которую не считал себя ответственным, но очень волновался по поводу потерянных лично им восемнадцати франков.

— Я пойду с вами, — объявил он с важным видом, — я тоже подам жалобу.

В жандармерии их принял сам бригадир, который после первых же слов перебил их с веселым видом:

— Очевидно, у вас пропала машина? Красная, большая, четырехместная машина?

— Да, да! Вы ее видели?

— А не был ли у нее номер 1430-Ж7?

— Точно! Она здесь?

— Погодите! А обивка на сиденьях кожаная?

— Да! Да!

Жандарм молча улыбался.

— Ну, — объявил он наконец, — можно сказать, что вам повезло! Я могу сразу сказать вам, где ваша машина.

Шофер остолбенел.

— Вы знаете, где она?

— Конечно. Как раз сегодня утром, четверть часа назад, ее нашли в поле, на земле папаши Флори, в полутора километрах от вокзала в Мотвиле… Представляете, папаша Флори, увидев ее, подумал, не упала ли эта машина ночью с неба…

Хозяин отеля и шофер молча смотрели друг на друга. Ни тот, ни другой не могли понять, зачем, украв машину, беглецы бросили ее так близко, посреди поля. Что за цель у них была? Какого дьявола понадобилось этим странным путешественникам?

Два часа спустя большая белая кобыла, которую вот уже десять лет никак не удавалось продать, усталым шагом довезла шофера до поля папаши Флори. Узнав свою машину, он с облегчением перевел дух. Она была в прекрасном состоянии, и по положению рукояток шофер заключил:

— Тот, кто ее вел, ловкач… Он тут же понял, как ее развернуть и замедлить ход. Это кюре? Или капрал? Конечно, капрал! У кюре слишком белые руки, он побоялся бы повредить свои ногти.

Шофер пустился в путь, пробираясь сквозь толпу крестьян, с утра сбежавшихся со всех окрестных ферм, чтобы посмотреть на автомобиль, который свалился ночью на поле папаши Флори. Машина с трудом выбралась из грязи на большую дорогу.

— Желаю всего доброго, дамы и господа, — говорил шофер крестьянам, которые иронически следили за его усилиями.

Наконец, он пустил машину на полную скорость, стремясь скорее добраться до таверны «Цветущий перекресток».

В то время, как совершенно невиновный шофер был арестован за кражу, о которой он не подозревал, Жюв и Анри де Луберсак, продолжая ждать прибытия кюре и капрала Винсона, проводили ночь на набережных порта.

Когда стало рассветать, лейтенант Анри де Луберсак, шагавший рядом с Жювом, сделался вдруг неразговорчивым. Он односложно отвечал на слова своего спутника, а вскоре совсем замолчал.

Жюв, улыбаясь, посмотрел на офицера: «Думаю, что он теперь в стране грез. Он стоя спит!»

По-братски обняв молодого человека, почти не сознававшего, куда он идет, полицейский повел его к будке таможенника, где несколько часов назад прятался сам. Жюв устроил там своего товарища, уверенный, что Анри де Луберсак сможет отдохнуть, оставаясь, на случай нужды, достаточно близко от него; он раскурил новую трубку и снова начал ходить вдоль набережной.

Жюв был в нервном и очень злом настроении. Он не мог даже определить, почему, но этот внезапный перерыв в их путешествии его беспокоил. Жюв больше всего боялся, как бы шпионы, за которыми он охотился, не узнали, что за ними следят.

«Очевидно, эти люди работают на Фантомаса, — говорил он себе. — А Фантомас должен наблюдать за полицией: ему это легко, так как он знает полицию, а она его нет… лишь бы только он не узнал о нашем приезде в Дьепп; молю небо, чтобы эти два предателя по дороге не выявили наших агентов…»

И прогуливаясь взад и вперед, делая каждый раз, регулярно и неутомимо, по сто шагов, Жюв все время поглядывал на тонкий силуэт голландской яхты, которая слегка покачивалась на морских волнах. Ах, если бы Жюв мог узнать секрет таинственного судна! Если бы найти предлог для обыска, познакомиться с его экипажем! Может быть, там и нашлись бы ответы на все вопросы.

На набережных, пустынных в это время, уже появились матросы. Они тяжелой походкой, раскачиваясь, направлялись к рыбачьим судам.

Жюв проверил время. «Неплохо бы пойти в комиссариат — узнать, нет ли новостей».

И он быстрыми шагами вернулся к будке, где все еще спал Анри де Луберсак.

— Лейтенант! Проснитесь, лейтенант!

Анри де Луберсак спал так крепко, что Жюв вынужден был потрясти его за плечо, чтобы разбудить.

— Лейтенант, извините, что бужу вас, но я хотел бы отлучиться на несколько минут… в комиссариат…

Офицер, понятно, поспешил сменить Жюва, а полицейский отправился за известиями. Он пришел на почту в тот самый момент, когда маленький телеграфист держал в руках депешу из Лондона на его имя. Депеша дрожала в руках Жюва, когда он читал ее текст, показавшийся ему непостижимым: «Сегодня утром, в четыре часа, я узнал сбежавшего в Лондон капрала Винсона в тот момент, когда он выходил из вокзала Виктория-Стейшн. Я последовал за ним, я знаю, где он. Что делать? Жду указаний. Л.»

Все завертелось перед глазами Жюва.

«Капрал Винсон в Лондоне! Сегодня утром он выходил из вокзала Виктория-Стейшн! Однако эта депеша точна, я не могу сомневаться в ней, как и в агенте, ее пославшем… это очень искусный сыщик… никакой ошибки быть не может! Ясно, что Винсон нашел сегодня ночью возможность продолжить свой путь, обманув бдительность стражей, которых я послал по его следам в Руан. Он добрался до какого-то пункта на берегу и на неизвестном судне сегодня ночью переехал пролив, под носом у меня и де Луберсака. И мы не смогли это предотвратить. Ах, черт! Черт!»

Жюв двадцатый раз перечитывал телеграмму, ругаясь и проклиная себя.

— Вы не должны двигаться с места до прихода господина комиссара, — сказал он вдруг дежурному, — вы отдадите ему эту телеграмму, попросите ее сохранить и распечатывать все депеши, которые могут еще прийти на мое имя. Я сообщу телеграфом, куда мне адресовать их в Англию.

— В Англию?

— Да, я немедленно туда уезжаю, на туристском судне Кука, которое отправляется, если я не ошибаюсь, через час. Ясно?

Жюв поспешно вернулся к лейтенанту Анри, который продолжал мерить шагами набережную, и, чтобы вернуть себе обычную бодрость духа, поколебленную сном, курил одну сигару за другой.

— Прочтите это, лейтенант! — сказал Жюв, протянув ему листок бумаги с копией телеграммы. — Эти проклятые люди нашли средство оставить нас с носом, — прибавил он. — Но и у меня в запасе есть немало трюков, и приключение еще не кончено.

Лейтенант Анри был, в свою очередь, поражен.

— Что вы будете делать, Жюв?

— Спешно поеду в Лондон… а вы, лейтенант?

Анри де Луберсак размышлял.

— Нет, — сказал он наконец. — Прежде всего, я не имею права ехать за границу без разрешения, я не свободен, как вы, и не могу действовать так, как сочту нужным. Кроме того, я думаю, что у меня много дел в Париже. Несомненно, наблюдая за Бобинеттой, которая, судя по вашим вчерашним словам, замешана почти во все эти интриги, мы откроем весьма интересные вещи. Пока вы будете вести расследование в Лондоне, я займусь тем же в Париже. Вы согласны со мной, Жюв?

— Согласен.

Жюв проводил до вокзала лейтенанта, который теперь, решив вернуться в столицу, казалось, очень спешил.

— До полудня нет экспресса, — объявил он, — но мне незачем терять утро на ожидание. Я поеду в обычном поезде.

Лейтенант Анри де Луберсак устроился в вагоне первого класса и через несколько минут, когда кондуктор удалился, сердечно пожал руку Жюва.

— Успеха вам!

— Спасибо, — отвечал Жюв, — а вам, лейтенант, мужества!

Это последнее пожелание Жюв высказал блестящему офицеру не случайно. У него не было никаких иллюзий насчет того, что чувствовал в данный момент лейтенант Второго бюро.

«В любое другое время, — думал он, — де Луберсак счел бы своим долгом поехать со мной в Лондон, мало считаясь с военными правилами. Кроме того, служа во Втором бюро, он, как я думаю, выше этих правил. Он мог бы получить разрешение и по телефону. Так вот, если он захотел вернуться в столицу, то лишь потому, что спешит скорее увидеться с Вильгельминой, раскрыть ее тайну. Надеюсь, когда все разъяснится, он простит мне мою ложь… Это честный человек. Он выполнит свой долг, а когда выполняют свой долг, то счастье редко изменяет!»

— Еще виски, старина?

— О, нет! Я не решаюсь, мы уже и так напились!

— Да, да! Как выпьешь старого шотландского, жизнь кажется прекраснее, а девочки в баре красивее!

Двое пьяниц, обменявшись этими словами, торжественно чокнулись, сидя на своих табуретах, позволявших им опираться на высокий прилавок бара.

Однако, если один из них, худой молодой блондин, одним глотком осушил свой стакан виски с содовой, то его товарищ, крупный, бритый, со слегка лысеющей головой, лет тридцати пяти на вид, неловко наклонил свой, и его содержимое пролилось на пол.

Стаканы были снова наполнены официанткой, и так быстро, что худой молодой человек вряд ли что заметил; он машинально выпил еще стакан, а его товарищ, явно желающий его напоить, только пригубил.

Выло шесть часов вечера, и в этот неприветливый декабрьский день возбуждение царило в баре Роберта, где на аперитив собиралась самая странная публика.

Роберт — это большое и роскошное заведение в Лондоне, открывающее свои двери в сумерки и закрывающее их только в самые поздние ночные часы.

Здесь в толпе людей всех национальностей, из самых разных стран, можно было встретить женщин полусвета, населяющих в Лондоне окрестности Пикадилли. В экстравагантных шляпах, платьях кричащих цветов, не лишенных, впрочем, элегантности, эти лондонские дамы каждый вечер собирались перед обедом у Роберта.

Здесь они затевали самые искусные интриги, завязывали знакомства с богатыми иностранцами, встречались со своими возлюбленными, как правило, темными личностями.

Как только наступали сумерки и деловые люди начинали возвращаться из Сити, Роберт бывал полон; они рассаживались за столы, толпились у бара, шум разговоров сменялся монотонным и непрерывным жужжанием.

Играл цыганский оркестр, скрытый в углу. В зале было трудно дышать: в воздухе плавал ароматный табачный дым, клубы знаменитого «морского», которым набивали свои трубки и элегантные джентльмены, и самые пролетарские посетители.

Вот в этом-то поразительном, переполненном помещении дружески беседовали двое пьяниц.

Светловолосый молодой человек с черными усиками, с любопытством слушая откровения своего приятеля, прервал его вопросом:

— Но что у тебя за профессия, Томми?

Толстяк, смеясь, ответил:

— Но я ведь тебе уже сказал: я клоун по профессии, музыкальный клоун… то есть, я пою, танцую, исполняю комические песенки, переодеваюсь в негра, играю на банджо…

И как бы в подтверждение своих слов, чтобы показать свое умение, весельчак запел популярную тогда в Лондоне песенку.

Светловолосый юноша спросил еще:

— Из какой страны ты приехал, Томми?

Человек, выдававший себя за клоуна, немедленно ответил:

— Я? Я бельгиец. А ты, Батлер?

Молодой человек забормотал довольно робко, подбирая слова, будто говорил неправду:

— Я, хм… я канадец… я еду из Канады. Совсем недавно, всего три месяца…

— Три месяца? — переспросил вдруг толстый Томми.

Батлера, казалось, взволновал этот вопрос; он подавил дрожь.

— Да, да, — подтвердил он.

Клоун не настаивал. К тому же его товарищ растерянно, с озабоченным лицом, продолжал:

— Да, и мне здесь очень трудно, потому что я очень плохо знаю английский. Я пытался найти работу, но напрасно.

— Что ты умеешь делать?

— Мало что…

— То есть, ничего… Ну, а все-таки?

Батлер выговорил медленно:

— Я знаю счетоводство.

Клоун расхохотался.

— Это немного тебе даст!

— Ну, а что же я должен делать?

Его толстый друг положил ему руку на плечо. Покровительственным и торжественным тоном он объявил:

— В мире есть лишь одна карьера — театр! И только одна профессия — артист! Посмотри-ка на меня, не преуспел ли я? И это не получив никакого образования, потому что моим родителям плевать было на мое будущее! Я уже в ранней юности смог зарабатывать себе на жизнь, а теперь, в цвете лет, могу заработать целое состояние.

Возможно, клоун преувеличивал, но его простоватая элегантность, толстая цепочка от золотых часов, изобилие фунтов в жилетном кармане подтверждали, что ремесло артиста достаточно прибыльно.

Молодой Батлер наивно заметил:

— Я бы не желал ничего лучшего, как попасть в театр, но я ничего не умею делать.

Его товарищ, без сомнения, ожидал такого ответа; он пристально посмотрел на молодого человека, на которого виски уже начало оказывать свое действие.

— Послушай, — таинственно пробормотал клоун на ухо своему другу, — я тебя знаю совсем недавно, но ты мне симпатичен, и я испытываю к тебе большую дружбу… скажи мне, ты тоже?

Батлер дрожащей рукой поднял свой стакан и провозгласил:

— Клянусь тебе!

— Хорошо! Вообрази, что именно сегодня, прогуливаясь по берегу Темзы, я встретил одного импрессарио, с которым давно знаком; это мой добрый товарищ по имени Поль. И он как раз ищет молодого артиста на самые простые роли. Ты прекрасно с этим справишься, старина Батлер! Поверь моему опыту!

— Право, не знаю, смогу ли я… — колебался Батлер.

— Ну да! Ты сможешь! — настаивал толстый клоун. И так как Батлер все еще не решался, он продолжал: — У меня свидание с импрессарио как раз во время обеда; он должен быть в нижнем зале. Хочешь, я пойду его поищу? И мы втроем обсудим дело.

Батлер задал странный вопрос:

— А куда надо ехать? В какую страну?

— Ну, в Бельгию, естественно! Импрессарио — бельгиец, как и я… Мы соотечественники.

И посчитав, что его товарищ, наконец, принял решение, клоун спустился на первый этаж искать импрессарио.

Батлер, оставшись один, вздохнул и осушил еще стакан виски.

В обширном вокзале Черинг-Кросс локомотив разводил пары. Хлопанье закрывающихся дверей сменили сухие щелчки, и по свистку служащего в безвкусном мундире, поезд тронулся, миновал застекленный перрон и двинулся к мосту через Темзу. Это был дуврский экспресс «Континентальная почта».

В купе первого класса устроились три пассажира; они курили дорогие сигары, лица их были возбуждены, щеки покраснели и лоснились, как у хорошо пообедавших людей.

Это были Жюв, капитан Лорейль и капрал Винсон.

Если бы несчастный юноша сохранял хладнокровие, если бы поглощение крепких напитков и прекрасных вин не вызвало в нем излишнего оптимизма и самоуверенности, дезертир-предатель, который все время должен был находиться начеку, не позволил бы увезти себя таким образом двум людям, которых он почти не знал. Полицейский и капитан долго убеждали своего спутника, и он, сдавшись, позволил уверить себя, что они едут в Дувр, где сядут на судно до Остенде, а оттуда доберутся до Брюсселя, где, как они говорили, его будущее будет обеспечено.

Поезд проезжал Лондон по виадуку над бесчисленными крышами огромного города, простирающегося более, чем на двадцать километров. Потом поезд окутала темнота, становившаяся все плотнее по мере того, как он удалялся от города. Теперь слышно было только слабое и монотонное постукивание колес; от отопления становилось жарко, и пассажиров начало клонить в сон.

Несчастный Винсон быстро задремал; его укачало, и меньше чем через полчаса он уже крепко спал. Жюв и капитан тревожно бодрствовали, мечтая о том, чтобы эта поездка как можно скорее завершилась.

Жюв прошептал:

— До сих пор все шло хорошо, но самое трудное впереди; я сомневаюсь насчет Дувра.

— Вы правы, — заключил капитан, — это действительно самый деликатный пункт во всем деле.

Они выехали в девять часов вечера, а в десять минут двенадцатого поезд, который без остановки пересек весь юго-восток Англии, замедлил ход и свистнул, прежде чем войти в туннель, ведущий через крутой спуск к Ламаншу.

Поезд пошел еще медленнее и, наконец, достиг берега, где должен был высадить своих пассажиров, едущих на континент. Служащие уже вызывали пассажиров, предлагая им разделиться на две группы, в зависимости от того, ехали ли они в Бельгию или во Францию.

Винсон, иначе Батлер, еще спал глубоким сном. Жюв решил пока его не будить — у него было намерение дождаться последней минуты перед отходом пакетбота, чтобы заманить туда своего попутчика, которого он уже считал пленником.

Капитан Лорейль бродил по набережной и ждал, флегматично куря сигару.

— Пошли, Батлер! — закричал вдруг Жюв и потряс юношу за плечо. Тот вскочил, открыл глаза и пробормотал заплетающимся языком:

— Что такое, что вам надо?

— Ну, старина, проснитесь же, надо идти на судно!

Смущенный капрал встал, пошатываясь и от опьянения, и от сонного оцепенения, услышал как служащие кричат, объясняя публике:

— Пароход «Виктория» — в Остенде, пароход «Эмпресс» — в Кале!

— Поспешим! — сказал Жюв, вытаскивая своего спутника из вагона.

Кругом стоял густой туман, и если бы не сильные электрические прожекторы, зажженные на большой мачте каждого пакетбота, было бы невозможно найти эти пакетботы, и отыскать сходни, соединявшие их с набережной.

Жюв с притворной сердечностью взял под руку мнимого Батлера, что было нелишне: несчастный шатался, двадцать рад спотыкался на ходу, скользил на рельсах, цеплялся за канаты на набережной.

Жюв подталкивал его к сходням; через две секунды они уже были на борту корабля, и Винсон, машинально прочитав надписи на спасательных кругах, заметил, что там написано «Эмпресс».

— Но как же так? — спросил он с усилием, будто что-то беспокойно предчувствуя. — Разве сейчас не говорили, что это судно идет в Кале, а «Виктория»…

Жюв сумел скрыть свое волнение и с видом дружеского покровительства, который его до сих пор выручал, воскликнул:

— Нет, старина, ты все спутал: это «Виктория» идет в Кале, а мы на «Эмпресс» — в Остенде!

Прожектор на мачте вдруг погас; предшествовавшая суматоха уступила место тишине, слышны были только команды капитана машинному отделению и дребезжанье звонков. Освещенный теперь только палубными огнями, пакетбот вышел в море.

Над Ламаншем стоял густой туман, сирена гудела непрерывно; обычно в это время года пролив бывал спокойным, но так как жестокий ветер дул с юго-запада всю вторую половину дня, море сильно волновалось. И едва корабль вышел из Дуврского порта, качка ощутимо дала о себе знать.

Жюв не был моряком, но он не страдал морской болезнью. Наоборот, он предпочитал шторм, иначе Винсон, успокоившись, мог попытаться выяснить, где он находится.

Если бы капрал, поняв, что происходит, отказался высадиться в Кале, Жюв, скорее всего, не смог бы заставить его это сделать. Следовательно, капрала нужно было оставить в заблуждении, пока они не окажутся на французской земле.

Капитан Лорейль остался в Дувре, уверяя, что у него еще много дел в Англии. В действительности офицер, считая, что он не обязан арестовывать преступников, предпочел не ехать дальше.

Но несчастный Винсон мало что соображал и еще меньше способен был понять хитрость Жюва. Он страдал от морской болезни.

— Сколько мы будем ехать? — спросил он умирающим голосом.

Жюв, зная, что переезд длится час, ответил:

— Три часа.

За этот срок пакетботы обычно проходят расстояние от Дувра до Остенде.

Глядя на страдания несчастного, Жюв не без сочувствия говорил себе: «Право, когда он увидит, что мы приехали так быстро, это, по крайней мере, слегка утешит его».

Ламанш становился все более бурным, на палубе уже трудно было оставаться. Моряки ходили взад и вперед, предлагая пассажирам, не желавшим спуститься в каюты, непромокаемые покрывала и пропитанные воском пелерины.

Через полтора часа ужасная пляска парохода внезапно прекратилась, утомительная сирена умолкла; шум судна сменила тишина; «Эмпресс», уменьшив скорость, подходил к гавани Кале.

«Решающая минута!» — думал Жюв.

Если ему удастся заставить Винсона высадиться, со свободой капрала будет покончено! На французской территории он сейчас же будет арестован.

Жюв смотрел на своего спутника, развалившегося на скамье. Обильные возлияния у Роберта, непривычный обед в одном из шикарных ресторанов в окрестностях Лейстер-сквера, а затем мужественная борьба с тошнотой превратили несчастного капрала в жалкую тряпку. Жюв поднял молодого человека, едва стоявшего на ногах. Охваченный жалостью, полицейский сделал знак служащему, тот подхватил Винсона под левую руку, а Жюв поддерживал правую. По-прежнему ничего не замечая, Винсон ступил на французскую землю.

Толпа пассажиров заполняла обширный зал, где таможенники проверяли содержимое багажа; но Жюв, стараясь, чтобы его спутник не заметил французскую форму, повел его левее. Перед ними вдруг вырос человек; Жюв тихо сказал ему:

— Едем в ваше Бюро!

— Вы одна, Вильгельмина?

Молодая девушка, выходившая из особняка на улице Фабер, была приятно удивлена: перед ней стоял лейтенант де Луберсак.

Было около трех часов дня, и мадемуазель де Наарбовек собиралась пройтись по магазинам. Она явно была рада встрече с офицером, которого не видела уже несколько дней и не знала, в Париже он или нет. Увидев его, Вильгельмина поняла, что он воспользовался первой же свободной минутой, чтобы посетить ее.

Это было верно. Лейтенант де Луберсак, которого терзали всё те же мысли, а беспокойство росло с каждым часом, решил во что бы то ни стало сегодня же встретиться с девушкой и добиться решительного объяснения.

— Я действительно одна; даже… более, чем когда-либо…

— А ваш отец? — спросил де Луберсак.

— Уехал сегодня утром; я завтракала без него.

С некоторым колебанием лейтенант спросил:

— А мадемуазель Берта?

Вильгельмина подняла на будущего жениха свои большие ясные глаза и сказала серьезно:

— От нее нет никаких известий уже несколько дней; кажется, Берта исчезла!

Офицер ничего не сказал. Он машинально приноровил свой шаг к шагам молодой девушки и, помолчав, снова спросил:

— Куда вы идете, Вильгельмина?

Мадемуазель де Наарбовек объяснила, что собиралась пройтись по магазинам, но это совсем не спешно. Она чувствовала, что Анри хочет поговорить с ней. У девушки был слишком решительный характер, чтобы уклоняться от объяснения.

— Может быть, погуляем немного и поговорим?

Де Луберсак согласился. Молодые люди перешли площадь Инвалидов, поднялись на улице Сен-Доминик и бульвару Сен-Жермен, потом вышли на улицу Бонапарт, считая, что Люксембургские сады — удобное и приятное место для предстоящего им решительного объяснения.

— В вашей жизни, дорогой друг, — заговорил офицер, — есть много таинственного, что меня занимает и тревожит. Простите мою нескромность… Вы знаете о моих чувствах к вам — они искренни и серьезны; я от всего сердца люблю вас, и единственное мое желание — соединить наши судьбы. Но мы должны знать друг о друге все…

Вильгельмина давно ждала той трудной для нее минуты, когда ей придется доверить Анри де Луберсаку тайну своей жизни; она решилась. Молодые люди находились в этот момент на площади Сен-Сюльпис; вдруг с потемневшего неба упали крупные капли дождя. Вильгельмина сказала дрожащим голосом:

— Войдем в церковь, нам будет там спокойно, и, я думаю, под кровом этого святого места вы не усомнитесь в истинности моих слов. Ведь это будет почти исповедь…

Встревоженный этим вступлением, Анри де Луберсак молча согласился; пара вошла под арку. Пропуская вперед Вильгельмину, де Луберсак вдруг оглянулся и с любопытством посмотрел на фиакр с опущенными шторами, только что остановившийся поблизости.

— Что такое? — спросила молодая девушка, встревоженная поведением своего спутника.

Де Луберсак признался:

— Мне показалось, что за нами следят… — и сейчас же прибавил: — Это неважно, работая в разведке, я всегда должен этого ожидать.

— Да, — заметила молодая девушка, — у вас тоже свои секреты.

— О, это только профессиональные секреты. Я чист, о моей жизни можно честно рассказывать всем, — с невольной суровостью сказал офицер.

Вильгельмина с горечью почувствовала это, и крупные слезы скатились из-под ее ресниц.

Они сидели за перегородкой, в темноте; Вильгельмина рассказывала вполголоса. Сначала она призналась Анри, что она не дочь барона де Наарбовека, ее настоящее имя — Тереза Овернуа.

Это ничего не говорило офицеру.

Вильгельмина, или Тереза Овернуа, объяснила, что ее раннее детство прошло в старом замке на берегу Дордони, где она жила вдвоем со своей бабушкой, маркизой де Лангрюн. А потом, в один мрачный декабрьский день, произошло ужасное несчастье: маркиза была таинственно убита, как предполагали — молодым человеком Шарлем Рамбером.

После этой драмы жизнь Терезы переменилась. Сироту взял под свое покровительство отец Шарля, достойный старик Этьен Рамбер, давний друг маркизы де Лангрюн. Он рекомендовал девочку английской аристократке леди Белсам, муж которой за несколько месяцев до этого тоже был таинственно убит. Тереза жила у этой леди и привязалась к ней всем своим любящим сердцем.

Но несколько месяцев спустя ее покровитель Этьен Рамбер погиб в кораблекрушении; Вильгельмина уехала с леди Белсам в Англию.

Мирно протекли два года, за это время Тереза познакомилась у своей приемной матери с иностранным дипломатом, бароном де Наарбовеком. Потом леди Белсам уехала во Францию, и однажды Тереза узнала, что несчастная там погибла.

Барон де Наарбовек, единственный человек в мире, который с этого времени проявлял к ней интерес, через полгода приехал, чтобы разыскать ее. Он увез Терезу и Париж, где выдавал ее за свою дочь, уверяя, что у него есть для этого очень серьезные причины.

Однако, несмотря на тайну, которой барон де Наарбовек окружил молодую девушку, он относился к ней прекрасно, много раз помогал распутывать ее финансовые дела и сообщил ей, что у нее большое состояние, которое придется когда-то получить за границей. Он не сказал, где…

Вильгельмина вдруг прервала свой рассказ. Она поспешно встала и указала на тень, промелькнувшую в глубине алтаря.

— Вы видите? — спросила она таким тревожным голосом, что эта тревога передалась и Анри де Луберсаку.

— Мне тоже кажется, — признался офицер, — что кто-то прошел мимо. Но это неважно!

Тереза Овернуа побледнела.

— Только бы за нами не следили! — пробормотала она.

Офицер спросил:

— Кого вы боитесь?

Убедившись, что рядом нет никого, кто мог бы слышать ее слова, Тереза решилась сказать все.

— Вы спрашиваете себя, конечно, милый друг, почему моя жизнь все эти годы была окружена такими таинственными предосторожностями; вы хотели бы знать, почему барон де Наарбовек старается изо всех сил, чтобы мое истинное имя оставалось неизвестным. И вы правы: я уже давно задавала себе тот же вопрос. Когда несколько недель назад я впервые заговорила об этом с бароном де Наарбовеком и сказала, что хочу, наконец, стать той, кто я есть, то есть Терезой Овернуа, мой приемный отец ответил, что это невозможно, что произойдут ужасные несчастья. Я настаивала. Я хотела знать, какие несчастья, и барон де Наарбовек сообщил мне следующее. По его словам, со времени смерти моей бабушки, нас — меня и всех моих близких — преследует не только ужасный рок, но и некое существо, которое, по неизвестным причинам, постоянно стремится сеять смерть и страх среди тех, кто нас окружает. Барон де Наарбовек не хотел говорить об этом, но я его заставила. И вот так я понемногу узнала подробности тех драм, которые омрачили мое детство и раннюю юность. Читая в библиотеке старые газеты, я заметила, что во всех делах, частных или даже судебных, которые так или иначе нас касались, фигурировало одно и то же имя, имя грозное и легендарное, имя, о котором думают, но боятся его произнести…

Молодая девушка еще больше понизила голос и сказала:

— Имя Фантомаса!

Анри де Луберсак был ошеломлен. Рассказ Вильгельмины показался ему неправдоподобной историей, придуманной с целью ввести его в заблуждение. Он полюбил эту девушку, считая ее искренней, честной, чистой, воспитанной в благородной, изысканной среде, — и вдруг на его глазах разверзлась пропасть между ним и той, которая теперь казалась ему авантюристкой.

Множество мелких фактов вспомнилось лейтенанту, и среди них один, может быть, самый важный: что соединило в доме де Наарбовека самого барона, его приемную дочь и загадочную мадемуазель Берту, чья роль в занимавших Анри де Луберсака делах была более, чем подозрительна?

Между тем Вильгельмина продолжала свою исповедь. Она доверчиво открывала сердце лейтенанту, молчание которого принимала за одобрение.

— Фантомас! — говорила она. — Сколько раз мне снилось это ужасное существо! Сколько раз я боялась, что он обратит свое страшное внимание на мою достойную жалости особу. Барон де Наарбовек, как будто предчувствуя что-то, не раз старался меня успокоить, но, по странному совпадению, всякий раз, как мы заговаривали о Фантомасе, происходила драма, поражавшая нас и заставлявшая вспоминать прежние факты его чудовищного существования.

Де Луберсака все меньше и меньше трогали слова молодой девушки.

«Все это комедия, и комедия довольно грубая, придуманная, чтобы отвести мои подозрения».

Теперь офицер принял решение. Он встал, подошел к Вильгельмине и спросил ее в упор:

— Вильгельмина де Наарбовек, или Тереза Овернуа, это все равно, я хочу знать правду, признайтесь: вы были любовницей капитана Брока?

— Что вы говорите?! — воскликнула девушка, гордо выдержав взгляд офицера. Вильгельмина смертельно побледнела, губы ее дрожали. Ей вдруг стала ясна недоверчивость человека, которому она в своей невинности раскрыла сердце.

Огромная пустота воцарилась в этой чистой душе… Несчастная чувствовала, как ситуация, действительно странная, но вовсе не бесчестившая ее, превращала ее в парию, ставила не только вне человеческих законов, но и вне законов любви. Какое-то мгновение она думала объясниться, оправдаться… но отступила…

Разве теперь это важно, если Анри потерял к ней доверие, если мог бросить ей в лицо такое обвинение?

— Вы оскорбляете меня, — сказала девушка, — возьмите назад свои слова; я требую извинений!

Офицер возразил:

— Мне не в чем извиняться. Я не верю вам, мадемуазель!

Девушка поспешно направилась к двери, сбежала по ступенькам церкви и вскочила в проезжавший фиакр. Офицер, который последовал за ней, услышал ее последние слова, брошенные презрительно:

— Прощайте, сударь, навсегда!

Анри де Луберсак пожал плечами. Возможно, он испытывал угрызения совести, во всяком случае — неуверенность…

Вдруг он вздрогнул: мелькнул чей-то силуэт, какая-то неопределенная фигура, словно тень, показалась под церковной аркой и быстро скрылась. На этот раз Анри де Луберсак не сомневался, что во время его свидания с Вильгельминой за ними следили!

В тот же день, когда Вильгельмина де Наарбовек и Анри де Луберсак окончательно расстались на ступенях церкви Сен-Сюльпис, происходили странные события.

Было около полудня, когда капрал Винсон, после прибытия в Париж заключенный в тюрьму Шерш-Миди, услышал, что кто-то поворачивает ключ в двери его камеры. Двое тюремщиков позвали:

— Батлер!

Несчастный изменник вышел в коридор.

— Батлер, — сказал один из тюремщиков, старый служака с медалью за Тонкин, — вас переводят в здание Военного совета, где вы займете камеру № 26. Наша тюрьма только для осужденных, а вы пока еще обвиняемый и не можете тут оставаться.

Все это имело мало значения для мнимого Батлера; из всех этих объяснений он понял одно: чтобы перебраться из тюрьмы в камеру в здании Военного совета, он должен перейти улицу Шерш-Миди в сопровождении двух тюремщиков. Несчастный капрал задрожал от волнения при мысли, что его позор хоть на миг станет достоянием любопытной толпы. Но бедняга был вынужден сказать себе, что это лишь начало его крестного пути, что ему придется еще вынести неприятные допросы, ужасные очные ставки, что он должен будет когда-то предстать перед своей обожаемой матушкой, — и этого он боялся больше всего. Потом будет суд в Военном совете, в присутствии публики, приговор; разжалование перед войсками; наконец, казнь. Капрал, не сумевший умереть вовремя, должен был вооружиться мужеством, чтобы испить горькую чашу до дна.

— Пошли! — скомандовал один из тюремщиков.

Капрал покорно дал надеть на себя наручники и в сопровождении двух тюремщиков вышел из тюрьмы. Дневной свет ударил ему в глаза, заставив зажмуриться, и капрал пошатнулся, но тюремщики его поддержали.

Вокруг было множество прохожих, но они не обращали никакого внимания на эту вызывающую жалость группу: между тюрьмой и Военным советом, здания которых находились друг против друга, постоянно водили заключенных и обвиняемых.

Тем не менее, капрал, очевидно, был очень сильно взволнован, потому что неожиданно, глубоко вздохнув, почти захрипев, он рухнул на землю. Тюремщики подняли его и буквально донесли до входа в Военный совет. Несколько любопытных, удивленных необыкновенной бледностью заключенного, который, казалось, был в обмороке, хотели было войти следом. Но стражники поспешили запереть ворота, ведущие во двор Совета, и, прежде чем отвести капрала в камеру, посадили бесчувственного беднягу на стул в будке сторожа.

Сторож предложил уксус, они растерли им несчастного; один из тюремщиков похлопал его по рукам. Все было напрасно, заключенный Батлер не подавал признаков жизни.

— Право, лучше было бы перенести его в камеру, — сказал обеспокоенный сторож. — Может быть, когда его уложат на тюфяк, он придет в чувство? Кроме того, надо поискать дежурного врача.

Двое тюремщиков, которых тоже беспокоило странное состояние узника, приняли совет сторожа и перенесли заключенного на убогое ложе в камере № 26.

— Ну, так чего тебе налить?

— А что можно?

Жоффруа, по прозвищу Бочка, стукнул кулаком по столу, за которым сидел, с риском сокрушить аккуратную стопку блюдечек, которая в этот ранний вечерний час точно указывала, сколько стаканов уже выпито.

— Что можно? — вскричал он. — Да что хочешь! У меня нет привычки скупердяйничать; когда я спрашиваю: «Старина, чего тебе налить?» — это значит: «Выбирай!» Вот!

Собеседник Жоффруа Бочки нисколько не удивился такому великодушию своего товарища.

— Давай прейскурант! — ответил он.

И, взяв в руки карту вин, — если только можно было так назвать смятую, грязную, всю в пятнах, бумагу, — он принялся с трудом разбирать странные названия различных спиртных напитков.

Товарищ Жоффруа Бочки был маленьким тщедушным человечком, заслужившим кличку «Мальфишю» (оборванец).

— А теперь, старина, скажи, почему тебя столько времени не было видно? — спросил Мальфишю, который, изучив «прейскурант», решил, наконец, заказать официанту «густое пюре». — Что с тобой случилось?

Жоффруа Бочка одним глотком осушил свой стакан; он откинулся назад, оперся о стену и, положив кулаки на стол, вытянув ноги, казалось, разглядывал потолок кабаре.

В этом притоне на улице Монж воздух был смрадный от смеси запахов алкоголя и табака. Кабаре тускло освещал единственный газовый фонарь, висевший в центре зала.

— Черт возьми, — ответил, наконец, гигант, — ты меня не видел потому, что не видел, вот и все, Мальфишю! Других объяснений нет… Да, кстати, ты помнишь, что я выдержал экзамен для назначения в форт Галле?

— Да, помню, мы неплохо выпили в тот день!

— Это правда, Мальфишю! Впрочем, за это платила моя сестра Бобинетта… Но ты помнишь, что мне отказали? Хорошо! Меня все-таки взяли в Галле… А потом, из-за одной пустяковой истории, я отколотил одного из тамошних.

— Ты отколотил?

— Отколотил, — мрачно ответил Жоффруа Бочка, — вот так отколотил…

Гигант поднял свой огромный кулак и изо всей силы ударил по стоявшему перед ним столу. Результат последовал немедленно: старый расшатанный стол развалился. По залу пробежал льстивый шепот одобрения.

Впрочем, несмотря на чудовищную силу, у Жоффруа был очень мягкий нрав, кроме тех редких минут, когда, встречаясь с друзьями и предаваясь чрезмерным возлияниям, он терял голову.

— Как только, — продолжал он, — я двинул шефа, и он распластался на тротуаре, меня схватили, а на следующий день выгнали вон.

При воспоминании об этой неудаче Жоффруа, который был очень горд службой в форте Галле тем, что он как бы государственный «функционер», осушил новую рюмку абсента.

— Дьявол! — вновь заговорил он. — Ведь меня ожидала нищета. Конечно, я кое-что сберег, я раздал кое-какие долги — туда и сюда, в бистро… наконец, я избежал большого риска оказаться за решеткой…

Мальфишю мрачно свистнул:

— Ну, и как же ты выкрутился?

— Это, как говорится, вопрос удачи… Мне помогла Бобинетта.

— Твоя сестренка?

— Она пройдоха, не правда ли? Кроме того, она училась, была медицинской сестрой в Ларибуазе. Короче говоря, у нее были деньги. Я рассказал ей о моих бедах… Она дала мне деньжат, и я мог подождать.

— Пока тебя не возьмут куда-нибудь?

— Нет. Боби сказала мне так: вот тебе деньги, братишка, это все, что у меня есть, и не возвращай, пока не выпутаешься.

— И ты выпутался? Как?

Жоффруа Бочка ответил не сразу. Может быть, он вспомнил что-то неприятное, а может быть, просто не хотел рассказывать своему другу Мальфишю, что делал последние несколько месяцев. Он маленькими глотками пил свой абсент, глядя в пространство.

— Ну, в общем, я выпутался.

— Я тебя спрашиваю, как?

— Я тебе говорю, что выпутался.

Мальфишю больше не настаивал.

— Ты расплатился с сестренкой?

Жоффруа расхохотался.

— Дудки! — ответил он. — Еще чего захотел! Я расплатился бы с ней, если б знал, что с ней сталось… она покинула Ларибуаз, уехала, не оставив адреса… Я уж думал, что она померла, и грустил, потому что она была хорошая девчонка, как вдруг позавчера получил от нее весточку. Она назначила мне свидание.

— Ты сказал ей, что бываешь здесь?

— Разумеется…

Пробило двенадцать с половиной. Хозяин «Плачущего теленка», притона, где большой Жоффруа и его друг проводили вечер, громовым голосом объявил:

— Теперь, сынки, меньше, чем за семь су, я не подаю!

Протестов не было. Все знали, что по своей коммерческой изобретательности хозяин «Плачущего теленка» после половины первого ночи отказывался обслуживать своих клиентов меньше, чем за семь су.

К этому времени Жоффруа уже остался один. Под предлогом слабого здоровья Мальфишю удалился.

Жоффруа заказал еще одну порцию, порцию из двух стаканов; он выпил их один за другим, скучая в ожидании. Бобинетта сказала ему, что придет между четвертью и половиной первого. Ее все еще не было, и, конечно, Жоффруа ушел бы, если бы возвышавшаяся перед ним стопка блюдечек, за которую должна была заплатить Бобинетта, не принуждала его ждать свою сестру.

Наконец Бобинетта пришла, слегка запыхавшаяся и оробевшая. Собираясь встретиться с братом, элегантная компаньонка Вильгельмины де Наарбовек весьма разумно отказалась от своего обычного туалета. Со времени своей поездки в Руан и встречи в поезде с лейтенантом Анри, она также сочла за лучшее не появляться больше в доме дипломата. Она просто написала ему, что заболела.

На самом же деле, Бобинетта поселилась в скромном отеле на улице Ля Шапель и там, ожидая развития событий, пыталась понять, что подумал лейтенант Анри, что знает полиция.

Бобинетта была очень испугана арестом Вагалама, происшедшим на ее глазах. Когда агент Мишель схватил того, кого она считала своим господином, она подумала, что и ее сейчас уведут в участок. Но Вагалам ее не выдал. Полиция не стала ею заниматься, но она чувствовала, что вокруг нее сплошные ловушки, что теперь уже не до шуток, что нужно во что бы то ни стало исчезнуть, иначе попадешь в руки тех, кто ищет виновных и в смерти капитана Брока, и в убийстве Нишун, и в похищении документа, и, наконец, в исчезновении знаменитого орудия.

Тревога Бобинетты росла тем больше, чем меньше она понимала, что происходит. После ареста Вагалама у нее была только одна мысль: как можно скорее освободиться от орудия, переправить его за границу…

Но в Руане Бобинетту ждал ужасный сюрприз. Полученная в гараже телеграмма, так заинтриговавшая мнимого капрала Винсона и в каком-то смысле ставшая причиной его бегства из «Цветущего перекрестка», была послана Бобинетте… Вагаламом! Как Вагалам, арестованный накануне на ее глазах, мог послать ей депешу?

В этой депеше, написанной шифрованным языком, Вагалам рекомендовал ей как можно скорее и чего бы это ни стоило отделаться от капрала Винсона, который вовсе не капрал Винсон, а контршпион. (Он понял это, наблюдая за номером капрала в отеле Армии и Флота.)

Бобинетта решила бежать. Теряя голову, совершенно обезумев от страха, она пешком ушла в Руан в то время, как Фандор ехал в Мотвиль. Она оставила в комнате орудие, через несколько часов послужившее поводом для ареста шофера. Впрочем, как потом Бобинетта узнала из газет, его быстро освободили, арест не имел никаких оснований.

Потом Бобинетта встретила лейтенанта Анри, присутствовала на вокзале Сен-Лазар при аресте мнимого Винсона и окончательно поняла, что тучи над ней сгустились…

Она написала барону де Наарбовеку, что заболела и нуждается в нескольких днях отдыха, и переехала в отель. И вдруг Бобинетта получила новое письмо, подписанное Вагаламом.

Конечно, она подчинилась указаниям, данным в этом письме. Ее больше беспокоило то, что Вагалам на свободе, чем то, как он узнал ее новый адрес. У нее было уже немало доказательств могущества бандита, и она хорошо знала, что он никогда не выпускает из вида тех, за кем считает нужным следить.

За несколько дней до этого, тоскуя и стремясь найти себе поддержку, она написала своему брату Жоффруа, назначив ему свидание в «Плачущем теленке»…

— Устраивайся, — предложил Жоффруа Бочка, сажая Бобинетту рядом с собой, и тут же прибавил:

— Что будем пить?

Бобинетта заказала «дамское угощение» или, как шутливо заметил хозяин «Плачущего теленка», «сироп из смородины».

Бравый Жоффруа с наивной откровенностью рассказывал свои путаные истории о полученных и покинутых местах, полученных и нанесенных ударах кулаком. Бобинетта, более скрытная, ограничилась тем, что сообщила брату: у нее все хорошо и спокойно.

— Вообрази, — сказала она ему, — я теперь компаньонка у старой дамы, русской, у которой, как я думаю, были некогда затруднения с полицией в ее стране.

— Полиция! Я не очень люблю полицию.

«И я тоже», — подумала Бобинетта. Но она воздержалась сказать это вслух и прибавила:

— У нее бывает много людей. Эта старая дама, моя госпожа, занимается, как я думаю…

Но тут Бобинетта остановилась и побледнела, как полотно. В кабаре входил человек — это был старик, спина его сгибалась под тяжестью аккордеона.

Это был Вагалам…

Бобинетта настолько неудачно скрыла свою тревогу при виде Вагалама, входящего в кабаре «Плачущий теленок», что Жоффруа, как ни лишен он был наблюдательности, все же заметил состояние сестры и спросил:

— Ты знаешь, что ли, этого типа? Чего ему от тебя надо? Если он к тебе пристает, я его сейчас выкину вон!

Любезное предложение брата привело молодую женщину в ужас. Да, этого еще не хватало! Нужно было любой ценой избежать подобных осложнений, тем более, что Вагалам явно не случайно пришел в кабаре: он хотел с ней поговорить.

— Успокойся, Жоффруа! — сказала она. — Я не знаю этого человека, он мне не докучает.

Бобинетта обдумывала, где ей лучше переговорить с Вагаламом. В этом кабаре?

Она сомневалась. Лучше бы уйти из притона, а старик, если сочтет нужным, встретится с ней на улице.

Бобинетта сказала:

— А теперь, мой милый Жоффруа, мне пора идти.

— Идти? В чем дело, Бобинетта?

— Дело в том, что я занята, и зашла только справиться о твоем здоровье, Жоффруа.

Гигант казался смущенным.

— Это правда? — протестовал он. — Ты уже удираешь?

Вместо ответа Бобинетта предложила:

— Позови хозяина, вот тебе луидор; уплати за все, что ты выпил, и оставь себе остальное.

Этот веский аргумент моментально утешил Жоффруа.

— Хорошо, — сказал он, — раз ты платишь, мне нечего сказать, но все-таки ты поступаешь странно. Назначаешь мне свидание, а потом, не проведя вместе со мной и пяти минут, улепетываешь…

Но Бобинетта его уже не слушала. Торопливо пожав руку брата, она вышла из кабаре, свернула с улицы Монж и медленно двинулась вперед, уверенная, что Вагалам тут же ее догонит.

В этот поздний ночной час шоссе было абсолютно пустынно, ни один прохожий не встретился молодой женщине, которая старалась избегать света, кое-где падавшего на дорогу из кабаков, подобных «Плачущему теленку».

Молодая женщина шла, не оборачиваясь. Вдруг она почувствовала, что кто-то, ускоряя шаги, идет за ней и вот-вот ее догонит. Сухая рука притронулась к ее плечу: Вагалам шел рядом со своей сообщницей. Бандит не терял времени на бесполезные знаки вежливости. Он мрачно спросил:

— Этот гигант — твой брат?

Бобинетта кивнула головой и, в свою очередь, спросила задыхаясь:

— Значит, вы на свободе?

Вагалам пожал плечами.

— Значит, вас отпустили?

Вагалам несколько секунд колебался. Надо ли ему говорить молодой женщине, что он и не был арестован? Что было два Вагалама? Бандит уклонился от ответа.

— Ускорим шаг! — сказал он, не отвечая на вопрос Бобинетты. — Погода дрянная, нам надо укрыться в убежище.

— Где это?

— Увидишь… у друзей…

Бобинетта не настаивала. Ей было все равно, куда ее ведет Вагалам, ее тревожило другое. Она повторила:

— Значит, вас отпустили?

Вагалам понял, что должен ответить, — он заметил, что Бобинетта с недоверием рассматривает его.

— Бобинетта, ты просто глупа! — сказал старый аккордеонист. — Человек, которого арестовали в твоей комнате, был полицейским агентом, принявшим мой облик, чтобы обмануть тебя. А ты поддалась этому, как дурочка!

Бобинетта озадаченно посмотрела на бандита.

— Но тогда, — сказала она вдруг, — если полицейский загримировался Вагаламом, значит, он знает, что вы преступник? Значит, вас преследуют! И это полное безумие — прийти на встречу со мной, я же им известна! Почему вы не переоделись?

Вместо ответа бандит засмеялся.

— А, может быть, у меня есть план, есть не известная тебе причина, Бобинетта? Но оставим это. Вернемся к лже-Вагаламу. Как же ты не поняла, что это обман? К счастью, твоя необыкновенная наивность не имела серьезных последствий. Кроме, впрочем, глупости, с которой ты позволила им вернуть орудие, когда удирала от поддельного капрала Винсона… Это мы еще обсудим!

— Но, — прошептала Бобинетта, — могла ли я поступить иначе?

Вагалам бросил на нее такой взгляд, полный презрения, что сомнения исчезли — перед ней был ее господин.

Она лишь осмелилась еще спросить:

— Как вы узнали мой адрес в Ля Шанель? Я его никому не давала.

— Допустим, что я за тобой следил! — и, сменив тон на повелительный, ужасный человек спросил: — У тебя нет больше вопросов? Теперь, полагаю, моя очередь спросить, что с тобой происходит.

Бобинетта опустила голову.

— Вы должны это знать, — пробормотала она. — Прибыв из Руана, я решила не возвращаться к барону де Наарбовеку и сбежала в Ля Шапель, а вы мне сразу написали, чтобы я нанялась в компаньонки к некой Ольге Димитровой. Я была там, она меня наняла… и сейчас я у нее.

— С твоей стороны было идиотством искать себе убежище в отеле. Полиция, стоило ей только захотеть, тут же тебя схватила бы. Поэтому я и отправил тебя к одной из моих старых приятельниц… или, по крайней мере, к особе, которой я мог тебя рекомендовать. Ну, хорошо! Бобинетта, придется тебе покинуть и этот дом!

Молодая женщина опустила голову, смирившаяся, заранее готовая выполнять любые приказы Вагалама. Она только робко спросила:

— Куда же я поеду?

— Далеко отсюда…

— Почему?

Вагалам ответил, злобно улыбаясь:

— Потому что у Жюва хорошие глаза, потому что Фандор — да, и он тоже, — начинает неплохо видеть. Круг сужается! Я-то ничего не боюсь, я всегда найду средство уйти от них… я не из тех, кто попадает в мышеловку… но ты, с твоей простотой… тебе самое время спрятаться от полиции. Я дам тебе денег… слышишь, Бобинетта? Через пять дней около одиннадцати часов вечера, ты, переодетая цыганкой, должна быть на дороге в Версаль у первого километрового столба слева, сразу после ангаров аэропланов… Ты хорошо поняла?

Бобинетта, вся дрожа, спросила:

— Одетая цыганкой… Почему, Вагалам?

— Не твое дело! Ты только должна делать то, что я тебе сказал! — Вагалам порылся в карманах; протягивая молодой женщине небольшую записную книжку, он прибавил: — Между страницами ты найдешь два банковских билета по пятьдесят франков, этого более чем достаточно, чтобы переодеться и загримироваться, как надо; остальные деньги я дам тебе перед самым отъездом, потому что я отправляю тебя за границу.

Маленькими темными и таинственными улицами бандит привел свою спутницу к какому-то тупику, в конце которого стоял высокий дом. В первом этаже половину фасада занимала большая лавка, и, хотя там были спущены железные шторы, по пробивающимся лучам света можно было понять, что внутри еще не спят.

Вагалам, как всегда грубо, положил руку на плечо Бобинетты.

— Внимание! — приказал он. — Теперь не до шуток! Ты пойдешь со мной, я представлю тебя моим здешним друзьям. Я веду тебя сюда лишь для того, чтобы в течение тех пяти дней, которые ты еще проведешь в Париже, ты знала, где меня найти, если это понадобится. Понимаешь? Ты должна написать мне письмо и отдать его владелице этой книжной лавки.

— Книжной лавки? — переспросила Бобинетта.

— Да. Это книжная лавка.

Вагалам по-особому постучал в железную штору лавки: три отдельных удара, потом еще два. В замке повернули ключ, дверь открылась; бандит вошел, толкнув впереди себя Бобинетту, которая, совершенно ослепленная, оказалась после темной улицы в очень красивой и ярко освещенной лавке.

— Здравствуйте, Софи! — дружелюбно сказал Вагалам молодой женщине, стоявшей перед ним. — Ничего нового сегодня вечером?

— Ничего нового, Вагалам.

Бобинетта между тем осматривалась вокруг, удивляясь необыкновенному изобилию больших томов книг, комплектов газет, которыми полон был магазин.

— Софи, — продолжал Вагалам, — я привел к вам новую подругу, верного друга. Может случиться, что в один из ближайших дней она принесет вам письмо для меня.

Владелица магазина с любопытством оглядела Бобинетту и спросила:

— А братья предупреждены, Вагалам?

— Пока нет, но я представлю им мою приятельницу при первом же удобном случае.

Вдруг раздались частые удары в дверь, послышались голоса:

— Открывайте! Открывайте! Это полиция!

Бледная от ужаса Бобинетта бросила отчаянный взгляд на Вагалама.

Однако бандит нисколько не казался взволнованным. Он направился к двери лавки и приложил глаз к скважине, пытаясь рассмотреть тех, кто явился в такой поздний час. Но через секунду Вагалам отшатнулся:

— Черт возьми! Это не то, что я думал! Это бригада сыскной полиции! Полицейский Жюв! Агент Мишель! Но — хладнокровие, Софи! Если они явились по доносу или даже следили за мной, они здесь ничего не найдут! Главное, спокойствие!

В два прыжка Вагалам очутился около Бобинетты, бледной и онемевшей от страха, схватил ее за руку и потащил в глубину зала, в тот закоулок магазина, где не было книг. Оказавшись там, Вагалам приказал Бобинетте:

— Придержи свои юбки ногами! Не кричи! Не бойся!

— В конце концов, майор, я Жером Фандор! — вскричал журналист.

Его беседа с правительственным комиссаром Военного совета продолжалась уже целый час.

Почти неделя прошла с того дня, когда, волею майора Дюмулена, Жером Фандор поселился в камере № 27.

Его молодость, горячий темперамент и бодрость мало соответствовали строгому тюремному режиму; период почти безумия, бешенства сменила глубокая апатия; он страдал от своего бессилия, уверенный, что Жюв, который, несомненно, делал все возможное, чтобы вытащить его из этой истории, явно потерпел неудачу.

Единственным развлечением Фандора, если это можно так назвать, были долгие и утомительные послеобеденные часы в кабинете майора Дюмулена, ведущего следствие.

Репортера раздражали эти бесконечные разговоры, по его мнению, нисколько не продвигавшие дело, и он невзлюбил как майора Дюмулена, вечно ворчащего, перегруженного делами, с трудом разбирающегося в документах из своих досье, так и его маленького заместителя, лейтенанта Сервена, с мягкой походкой, женственными движениями, напомаженной головой, и, наконец, унтер-офицера администрации, совершенно одуревшего от исправления своих протоколов.

В начале каждого допроса майор Дюмулен старался быть спокойным, логичным, уравновешенным, но мало-помалу его натура брала верх: он горячился, бесился; не привыкший к дискуссиям, он не переносил, чтобы его взгляды, его образ мыслей оспаривали.

Фандор уже в двадцатый раз настаивал на подлинности своей личности, а офицер, стуча рукой по досье, отвечал:

— Очевидно… очевидно… не приписывайте мне того, что я не думаю… я признаю, что вы — Жером Фандор, по профессии журналист — если это можно назвать профессией. Но вопрос не в том. Мне необходимо выяснить, как и когда человек, называющий себя Фандором, выдал себя за капрала Винсона.

Журналист устало пожал плечами и сказал:

— Я уже говорил вам это майор, прочтите еще раз мои позавчерашние показания. Могу повторить…

— Значит, вы утверждаете, что до 13 ноября не выдавали себя за Винсона?

— Утверждаю, майор.

— Но это, как и все в вашем деле, надо еще доказать! — вскричал тот.

— Это нетрудно, майор, потому что на свете нет человека, который мог бы быть одновременно в двух разных местах. Если я в Париже, значит я не в Шалоне или Вердене — и наоборот!

Офицер качал головой, видимо, подыскивая аргументы против логики обвиняемого.

— Вот еще! — сказал он. — С такими ловкачами, как вы, постоянно маскирующимися и меняющими облик с той же легкостью, с какой я меняю подворотнички, никогда не знаешь… Кроме того, — объявил он, — в вашем случае есть вещи посерьезнее.

— Какие же, господи? — растерянно спросил Фандор.

Дюмулен принял таинственный вид.

— Об этом мы еще поговорим, а раньше проведем очную ставку, о которой вы просили. Лейтенант Сервен, посмотрите, здесь ли свидетели.

Жером Фандор вздрогнул. Предстоящей очной ставки добивался именно он. Конечно, он не отрицал, что выдавал себя за капрала Винсона с того дня, когда тот официально должен был приступить к службе в 257-м полку в Вердене. Но следовало установить, не подменял ли Фандор подлинного капрала раньше, еще в Шалоне, — военные власти придавали этому огромное значение.

Фандор подумал, что проще всего поставить его лицом к лицу с солдатами, знавшими Винсона в Шалоне, и, конечно, они скажут, что Винсон, которого им здесь показывают, не тот Винсон, которого они знали. Уступая его настояниям, Дюмулен затребовал двух людей из Шалона, которые служили бок о бок с Винсоном.

Солдаты вошли в кабинет и остановились перед офицером.

Прочтя на листке имена свидетелей, Дюмулен высокомерно спросил:

— Илуар и Тарботтен! Вы — солдаты 2-го батальона 213-го пехотного полка и выполняете функции дневальных при штабе?

Солдаты единодушно отвечали:

— Да, майор.

— Вы знаете капрала Винсона?

— Да, майор.

Дюмулен указал на Фандора и спросил:

— Это он?

— Да, майор, — еще раз повторили оба солдата.

Но в этот момент лейтенант Сервен обратил внимание своего шефа на то, что свидетели ответили утвердительно, даже не повернув головы в сторону псевдо-Винсона.

Майор рассердился и закричал:

— Болваны, прежде чем сказать, что кого-нибудь знаете, надо на него посмотреть. Посмотрите на капрала!

Солдаты повиновались.

— Это капрал Винсон?

— Да, майор!

Офицер настаивал:

— Вы уверены в этом?

— Нет, майор!

Несмотря на безнадежное положение, в котором он оказался, Фандор не мог не улыбнуться, глядя на одуревших храбрых воинов.

Майор Дюмулен просто выходил из себя.

— Ах, так, вы издеваетесь над нами? Я вас засажу под арест на восемь суток, если вы будете продолжать вести себя так глупо! Думайте, что вы делаете… Вы знаете хотя бы, зачем вы здесь?

Обменявшись взглядом с товарищем, чтобы решить, кто из них заговорит, Тарботтен, менее робкий, чем Илуар, объяснил:

— Сержант сказал нам, майор, что нас посылают в Париж, опознать капрала Винсона, значит…

— Значит… — подхватил Илуар, — мы его и опознали!

И оба, гордые своей исполнительностью, заключили:

— Приказы надо выполнять!

Майор побагровел; ударом кулака он сбросил со стола три папки и вскричал, обращаясь к лейтенанту Сервену:

— Я не понимаю капитана из штаба, который из всех своих солдат выбрал самых больших идиотов! Чего, к черту, можно добиться от таких молодчиков?

Затем он спросил у своего подчиненного:

— Провели ли обратную очную ставку? Показали им тело настоящего капрала Винсона?

Лейтенант ответил утвердительно.

— И что они сказали?

— Ничего определенного; они были очень взволнованы видом умершего; черты его лица уже изменились… Из них ничего не удалось вытянуть.

Тут взял слово Фандор:

— Майор, я очень удивлен, что вы сочли нужным привлечь только этих двух солдат; это, по меньшей мере, странно. Я имею право требовать, чтобы процедура следствия, которое вы против меня ведете, была более серьезной. Чиновник обязан быть беспристрастным и…

Майор вскочил. Он наклонился через стол к Фандору, который тоже встал, и угрожающе спросил:

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, — заговорил возмущенно журналист, — что вы ведете себя по отношению ко мне с возмутительной пристрастностью!

Казалось, майор Дюмулен вот-вот задохнется, так его оскорбили слова Фандора.

— Но ведь я честный человек! — вскричал он, забывая о протоколе.

И майор был прав. Это был самый достойный, самый уважаемый из офицеров, и, занимаясь с такой горячностью порученным ему делом, он собирался вести его без малейшей враждебности, с максимальной ответственностью.

Конечно, Фандор произвел на него неприятное впечатление; конечно, его оскорбляла мысль, что штатский, журналист, осмелился насмехаться над армией; конечно, у него были серьезные подозрения о виновности Фандора. Но, тем не менее, майор считал нужным тщательно соблюдать инструкции, руководствуясь при этом самым искренним стремлением вести следствие без предвзятости, пролить свет на эту запутанную историю.

Майор прекрасно отдавал себе отчет в том, что очень трудно доказать, будто Фандор в мундире Винсона действовал некоторое время в Шалоне. Но если это было так… Словом, этот вопрос необходимо было выяснить в первую очередь.

Подавив свой гнев, офицер сказал протокольным тоном:

— Фандор…

Но остановился и бросил гневный взгляд на двух солдат, которые по-прежнему стояли, вытянувшись, посреди комнаты.

— Что вы здесь делаете? — заорал он.

Солдаты молча отдали честь.

— Лейтенант, выкиньте их отсюда… и чтоб их здесь больше не видели! Больше не видели!

Потом, испытывая жестокую необходимость подышать воздухом, походить, размять мускулы, прежде чем снова работать головой, Дюмулен объявил:

— Мы продолжим допрос через пять минут!

…Майор успокоился, к Фандору тоже вернулось хладнокровие, журналист понимал, что только что происшедшая смешная сцена была в его пользу, и у него возродилась надежда.

Допрос возобновился.

Однако, теперь уже не обвиняемый и неумолимый следователь смотрели в лицо друг другу — теперь беседовали и спорили два светских человека.

— Фандор, — начал майор любезно, — вы, вероятно, были вовлечены в банду случайно… я не знаю, по каким именно причинам. Назовите нам ваших сообщников; вам это зачтется!

Фандор отвечал в том же тоне:

— Нет, майор, я никуда не был вовлечен и не занимался шпионажем; я выдал себя за капрала Винсона только для того, чтобы точно установить связи, которые этот несчастный обязался поддерживать с агентами иностранной державы; я собирался сообщить обо всем правосудию.

— Иначе говоря, — уточнил майор Дюмулен, — вы хотели заняться контршпионажем?

— Если хотите.

Офицер иронически улыбнулся.

— Так всегда говорят! За время моей службы, господин Фандор, мне три или четыре раза приходилось вести дела о шпионаже; так вот, у виновных всегда был один аргумент, именно тот, который себе избрали вы. Я продаю секретные данные, говорит предатель, чтобы получить взамен еще более важные. Эта система защиты не выдерживает никакой критики!

— Другой у меня нет, — заявил Фандор.

— Хорошо, — продолжал майор. — Совет учтет это.

Фандор встревожился, его положение странным образом становилось все тяжелее. Журналист спрашивал себя, как ему выбраться из этого переплета.

И тут майор Дюмулен, который хорошо обдумал свои действия и только ждал подходящего момента, решил нанести журналисту новый удар.

— Фандор, — сказал он, — сообщники, которых вы отказываетесь назвать, возмещали вам расходы?

— Что вы понимаете под этим? — спросил журналист.

— Не давали ли вам денег?

— Нет.

— Подумайте хорошенько и будьте откровенны.

Фандор добросовестно порылся в памяти — и вздрогнул.

Ему внезапно вспомнилось приключение в типографии братьев Норе. Нужно ли было отрицать очевидное? Это было ему не свойственно. Однако, Фандор решил пока ничего не рассказывать о том, что ему стало известно; поэтому он настаивал на своем:

— Нет, майор, я не получал денег от шпионов.

Офицер повернулся к секретарю и отчеканил:

— Отметьте это, секретарь, подчеркните красным карандашом. Это заявление — одно из самых важных.

Майор порылся в ящике своего стола, вынул оттуда запечатанный конверт, а из него извлек другой. Фандор с любопытством следил за его действиями.

Наконец, из третьего конверта майор вынул три смятых банковских билета и показал их Фандору.

— Вот, — сказал он, — три билета по пятьдесят франков со следующими номерами: А4998, О4350, У5108. Их нашли в ваших вещах в казарме Сен-Бенуа в Вердене. Вы признаете, что эти билеты принадлежат вам?

— Как я могу это знать? — спросил Фандор. — Банковские билеты не отличаются друг от друга.

— Отличаются нумерацией, — сказал офицер, — впрочем, охотно верю, что вы не записываете номера билетов, которые проходят через ваш бумажник. Но нам легко доказать, что те билеты, которые сейчас у меня в руках, принадлежат вам.

— И чем мне это грозит? — с тревогой спросил Фандор.

Дюмулен после паузы объяснил:

— Эти билеты были исследованы антропометрической службой, и на них обнаружены ясные отпечатки ваших пальцев. Я надеюсь, господин Фандор, — иронически продолжал офицер, — вы не отрицаете точности службы Бертильона?

— Нет, — ответил Фандор просто, — я ее полностью принимаю.

Офицер был удовлетворен.

— Значит, вы признаете, что эти билеты принадлежали вам?

— Да, конечно.

Снова обратившись к сержанту, исполнявшему обязанности секретаря, офицер приказал:

— И это отметьте красным карандашом, это признание важно, очень важно.

Потом майор спросил в упор:

— Фандор, знали ли вы капитана Брока?

— Нет, майор.

— Вы его знали! — настаивал офицер.

— Нет, майор, — повторил Фандор и, вновь охваченный беспокойством, спросил:

— А что?

— А то, — слегка запинаясь, сказал майор Дюмулен, — а то, что… Знаете ли вы, что у таинственно убитого капитана Брока украли документ, касающийся плана мобилизации?

— Я это знаю.

— Но это не все, — продолжал Дюмулен. — У несчастного офицера украли еще и известную сумму денег. У Брока была привычка записывать в блокнот точные суммы денег, которыми он владел, и номера своих банковских билетов. Так вот, из его ящика исчезли банковские билеты, имевшие номера А4998, О4350, У5108. Они-то и были найдены у вас.

Фандор был совершенно сражен этим последним известием. Все складывалось против него! Да, он попался, попался, как мышь в мышеловку! Откуда эти билеты, которые были найдены в вещах Фандора в Вердене? Черт возьми, это же очень просто, билеты были переданы в руки одного из братьев Норе, типографов; а он, Фандор, так легкомысленно их принял!..

Неужели с самого своего отъезда из Парижа Фандор был разоблачен бандой изменников, которую он сам хотел разоблачить; неужели охотник сам попал в ловушку…

Да, эти негодяи заманили его в чудовищные сети! С каждой минутой Фандор все яснее чувствовал, что он окончательно запутался. И вдруг его охватила страшная тревога: кто же мог быть так могуч, так ловок, так грозен, чтобы так одурачить его, чтобы сам Жюв не смог спасти своего друга? Лишь один человек на свете был способен на это…

Да, теперь Фандор уже не сомневался в том, что все это — дело рук ужасного, ненавистного, неуловимого Фантомаса! И журналист напрасно пытался обрести душевное равновесие. Он беспорядочно лепетал объяснения, оправдания, обвинял братьев Норе, давших ему эти билеты.

Майор Дюмулен был убежден, что следствие сделало огромный шаг вперед. Он завершил допрос торжественной фразой, которая должна была добить несчастного журналиста:

— Фандор! Теперь вы обвиняетесь не только в измене и шпионаже, но, на основании сделанных вами официально признаний, я с этой минуты обвиняю вас в убийстве капитана Брока и в краже у него документов и денег!

Погода все еще была дождливой, по хмурому парижскому небу под порывами ветра одна, за другой проплывали темные тучи, но холода все еще не наступили.

По дороге из Ско, отвернувшись от ветра, пытаясь защитить себя от шквала, медленно шла цыганка. Несомненно, только очень важное свидание могло заставить эту женщину в такой час и в такую погоду оказаться на большой дороге.

На соседней церкви часы пробили одиннадцать вечера, и буря, казалось, удвоила свое неистовство. Но что было до этого несчастной девушке, повторявшей про себя:

— Вагалам сказал мне, что он будет у первого километрового столба за авиационными ангарами; я должна туда идти, и я приду!

Да, эта цыганка была Бобинетта. Еще раз слепо подчинившись своему господину, Бобинетта шла на таинственное свидание, назначенное ей бандитом пять дней назад.

Она брела по пустынной дороге, несмотря на препятствия, которые встречались на ее пути, словно удерживая от безумного предприятия, мешая достичь цели. Под хрупкой внешностью утонченной парижанки в Бобинетте скрывался отважный дух. Она умела принимать решения и выполнять их. Это не значило, однако, что отважная «цыганка» ничего не боялась. Напротив, она была подавлена темнотой этой ужасной ночи. Ей казалось, что в пустоте огородов, раскинувшихся справа и слева от нее, слышатся время от времени мрачные звуки, и это бросало ее в дрожь.

И потом, чего хотел от нее Вагалам? Бобинетта даже не знала толком, кто он такой. Но она была умна и не могла не заметить некоторых совпадений, некоторых деталей, которые заставили ее почувствовать, допустить, как вполне возможное, что загадочный аккордеонист — не кто иной как… Фантомас!

Фантомас!

Три мрачных слога неопределенной и страшной угрозой звучали в ее измученном мозгу. Ко всем уже известным ей тайнам, ко всем тем, которые она еще только предчувствовала, прибавлялась неизвестность этого свидания и переполняла ужасом ее сердце.

Вагалам назначил встречу на дороге из Ско, чтобы передать ей деньги, отправить ее за границу, сделать недосягаемой для полиции… Правду ли он ей сказал? Таковы ли в действительности были намерения бандита?

Размышляя и быстро шагая вперед, Бобинетта подняла голову, пытаясь сориентироваться. Накануне, из страха заблудиться и не успеть на свидание, назначенное ей Вагаламом, она отправилась по дороге из Ско и познакомилась с местностью, где следующей ночью должна была встретиться с ним. Теперь она могла сообразить, что находится уже недалеко от километрового столба, таинственного конечного пункта своей ночной прогулки. И вдруг Бобинетта почувствовала новый приступ страха.

Слева от дороги, окаймленной большими деревьями, которые зимой, без листвы, казались призраками, она увидела что-то темное, какое-то черное — чернее ночи — пятно. Что это такое? В ту же минуту в ночи раздался странный крик, долгий, мрачный, глубокий, несущийся будто из ада, ворчанье, зов, — она не могла найти ему названия… Она остановилась, дрожа, заледенев от ужаса, с бьющимся сердцем. Может быть, ей послышалось? Бобинетта замерла, не осмеливаясь сделать хоть шаг.

Вдруг, сквозь порыв ветра, со свистом пробежавшего по деревьям, она услышала ясный, сухой, повелительный голос Вагалама.

— Иди же, дуреха! Почему ты остановилась?

Бобинетта сделала над собой усилие и шагнула вперед; через несколько секунд она подошла к Вагаламу и спросила:

— Вы слышали?

Она не могла успокоиться, вспоминая о таинственном, поразившем ее, звуке.

Вагалам пожал плечами.

— Слышал, — ответил он, — ветер воет, дождь льет, деревья клонятся долу… вот и все!

— Но ведь кричали?

— Кто кричал? Мы здесь одни, Бобинетта, ты одна со мной. Я думаю, ты не испугалась?

— Нет, Вагалам, я не испугалась, но…

— Но ты дрожишь, — докончил бандит с каким-то фальшивым смехом. — Он взял ее под руку. — Иди! Иди в убежище!

И Вагалам повел молодую женщину к темному пятну; Бобинетта все еще не могла определить, что это такое.

— Пойдем сюда, — говорил он, — в таком месте мы никогда еще не разговаривали… а теперь поговорим.

Через несколько секунд они были возле цыганского фургона, стоящего у дороги.

— Твое будущее жилище, — сказал Вагалам, показывая совершенно ошеломленной Бобинетте фургон, — но еще не время отправляться, нам нужно сказать несколько слов, только нам двоим, Бобинетта!

Бандит был с головы до ног укутан в какой-то темный плащ. Бобинетта видела только его силуэт, ей не видно было его лица, спрятанного под широкими полями мягкой фетровой шляпы. Да и это-то она рассмотрела лишь при редких отсветах молний.

Однако она дрожала: она ясно поняла, что в последних словах ее господина крылась какая-то мрачная угроза!

— Что вы хотите сказать? Что вы мне приказываете?

Вагалам сделал несколько шагов вперед, потом вернулся и стал прямо перед молодой женщиной, прислонившейся к цыганскому фургону.

— Бобинетта, — сказал он, — слушай меня! Слушай меня внимательно! Потому что, клянусь богом, может быть, это последние слова, которые ты слышишь! Скажи мне, что может быть более презренно, более низко, более отвратительно, более постыдно, чем предательство, расставленная западня? Мышеловка, приготовленная для того, кто всегда был твоим другом и защитником? Скажи, Бобинетта, кто более ненавистен, чем Иуда, предающий поцелуем? Скажи мне, Бобинетта, кто менее достоин жалости, чем преступник, выдающий своего сообщника? За деньги, за безделушки, или из страха, или чтоб спасти себя?

И так как Бобинетта молчала, испуганная и онемевшая, Вагалам схватил ее за плечи и грубо потряс, толкнув к ступенькам фургона.

— Ну, отвечай! Отвечай, Бобинетта! Я тебе приказываю!

— Я вас не понимаю! Я боюсь.

Бандит разразился хохотом.

— Вот как? Ты меня не понимаешь? Ты боишься? Так вот: раз ты боишься, значит понимаешь! Бобинетта, ты знаешь, что я тебе скажу? В чем я тебя упрекну? В чем я тебя заставлю покаяться?

Словно в предсмертном бреду, Бобинетта заклинала:

— Но вы сошли с ума, Вагалам! Что вы подумали? Сжальтесь… сжальтесь!

Бандит снова заговорил серьезным, резким голосом; каждое его слово казалось пощечиной, хлеставшей несчастную по лицу.

— Бобинетта, ты в странном заблуждении! Я не из тех, кого просят сжалиться… Я не знаю такого слова. У меня нет этой слабости и никогда не было! И не будет никогда и ни к кому!

Он секунду помолчал и затем, будто охваченный внезапным гневом, продолжал:

— Ты думаешь, что я сумасшедший? Вот как? Бобинетта, ну, что ты за женщина, если пытаешься меня обмануть? Как же ты безумна, думая, что сумеешь одурачить меня! Ты воображаешь, что можешь завлечь меня в западню с помощью жалких слов, которые способен найти твой женский ум, ты хочешь заставить меня изменить решение, направить мою месть к иной цели. Ты хочешь за меня решить, что я буду делать. За меня? За меня!!!

Бобинетта хрипло спросила:

— Кто вы, Вагалам? Скажите мне!

— Кто я? Черт возьми! Ты это спрашиваешь? Ты хочешь это знать? Ну, что ж! Пусть свершится твоя воля! Это твое последнее желание! Кто я? Смотри!

Медленно, твердым и надменным движением Вагалам скинул свой длинный плащ. Он бросил шляпу к своим ногам и со скрещенными руками, глядя прямо на Бобинетту, резко сказал:

— Посмей произнести мое имя! Посмей назвать меня!

Перед Бобинеттой высилась ужасающая фигура. Тот, кто только что был нищим, сбросив свой плащ и шляпу, предстал вдруг перед ней не сгорбленным стариком, а молодым, сильным, мускулистым мужчиной. С головы до ног его обтягивало черное трико. Даже руки были скрыты под черными перчатками.

Бобинетта не видела его лица: оно пряталось под черной маской; были видны только глаза, огненные, завораживающе пристальные.

Этот человек без лица, не похожий ни на кого другого, эта безымянная маска, это тело статуи… все так точно определяло его тайну, что Бобинетта уже через четверть секунды, все осознав, закричала нечеловеческим, умирающим голосом:

— Фантомас! Вы — Фантомас!

Наслаждаясь ужасом бедной девушки, бандит не торопился отвечать.

— О да! — сказал он наконец. — Я — Фантомас! Я тот, которого все ищут, которого никто не видел, никто не может узнать. Я — Преступление! Я — Ночь! У меня нет лица, потому что и у ночи и у преступления нет лица! Я — неограниченное могущество! Я тот, кто смеется над любой властью, любыми силами! Я господин над всеми и надо всем, над мгновением и над вечностью. Я — Смерть! Ты сама это сказала, Бобинетта; Я — Фантомас!

Несчастной показалось, что она уже не дышит. Ноги ее подкосились, голова шла кругом, она упала на колени:

— Сжальтесь! Мой господин! Сжальтесь, Фантомас!

Он снова засмеялся:

— Фантомас и жалость? Что за микроскопические мозги у тебя, Бобинетта! Что за посредственный ум! Пробовать поставить рядом слова: Фантомас и жалость! Какая насмешка! Фантомас никогда никого не милует! Фантомас приказывает, а тот, кто ему сопротивляется, исчезает!

— Но что я сделала? Господин Фантомас, что я сделала?

— Что ты сделала? — спокойно заговорил он, — что ты сделала? Ты хотела меня предать! Ты указала полиции, Жюву или Фандору, моим личным врагам, тем, кто желает моей смерти, единственным людям, которым до сих пор удавалось нарушить мои планы, убежище террористов, где, как ты думала, меня могли схватить…

— Я не делала этого! — рыдала Бобинетта. — Клянусь вам!

Но Фантомас был убежден, что девушка его предала. На этот раз его необыкновенная проницательность ему изменила; он не подозревал, что Жюв мог узнать этот адрес у капрала Винсона.

— Ты умрешь! — сказал он. — Но пусть не говорят, что я, Фантомас, убил своей рукой кого-нибудь из тех, кто мне служил. Ты умрешь, но не от моей руки! Я обрекаю тебя на смерть, но не я тебя убью!

Фантомас остановился; он снова смеялся, смеялся потому, что Бобинетта, слыша его угрозы, упала без чувств на землю… Он смеялся, потому что отчаяние этой женщины, распростертой сейчас на грязной земле, забавляло его, потому что он, Фантомас, бывал счастлив, когда заставлял страдать, и особенно — когда мстил!

Через несколько дней, 28 декабря, Первый военный совет должен был вынести приговор по странному, совершенно уникальному делу журналиста Жерома Фандора, следствие по которому очень быстро, по-военному, провел правительственный комиссар Дюмулен. Журналист обвинялся в многочисленных преступлениях, среди которых наименее серьезным был шпионаж!

Ожидались сенсационные прения сторон и большое стечение народа. Президента Совета, полковника Маретена, уже осаждали многочисленными просьбами о входных билетах; было ясно, что если не принять серьезных мер, то скромный маленький зал Совета в день процесса будет переполнен.

Запертый в мрачной камере, которая уже две недели была его суровым и однообразным обиталищем, несчастный Жером Фандор не подозревал о шуме, вызванном в парижском обществе делом, героем которого ему предстояло стать. То падая духом, то вновь обретая надежду, журналист страдал в четырех стенах, где он задыхался нравственно и физически. Конечно — и в этом он отдавал следователю справедливость — заключение Фандора было по возможности мягким; его неплохо кормили, он мог получать книги из библиотеки. Но заключенного меньше всего занимало его питание, а читать глупые романы или тоскливые стихи, которыми его снабжали военные власти, он не был расположен.

Фандору хотелось связаться с кем-нибудь вне тюрьмы. Конечно, самой большой его мечтой было свидание с Жювом, но полицейскому, которому предстояло участвовать в процессе в качестве свидетеля, строго-настрого было запрещено появляться в тюрьме.

Конечно, Фандор мог бы встретиться со своим адвокатом, но журналист с негодованием отказался от него уже с самого начала своего заключения, предпочитая вести защиту сам.

Впоследствии он сообразил, что поддержка адвоката, возможно, позволила бы ему наладить связь с внешним миром, но, и осознав это, Фандор не захотел отступить от своего решения, не желая, чтоб это было воспринято как капитуляция.

Ах, если бы он мог получить газету, просто газету, он был бы удовлетворен! Но делать было нечего, чтение текущей прессы строго запрещалось.

В течение долгих часов, проведенных в камере наедине со своими мыслями, несчастный Фандор более, чем когда-либо, оплакивал свое полное одиночество, потому что, если не считать Жюва, у него не было ни одного близкого человека, ни одного родственника, который мог бы утешить его, прошептать ему на ухо слова нежности и преданности.

Бессонными ночами Фандор вновь и вновь вспоминал свое детство, столь тяжелое и необычное с момента, когда он покинул колледж, потом ужасную драму — убийство маркизы де Лангрюн, преступление, в котором его, Шарля Рамбера, юношу, не достигшего восемнадцати лет, обвинил собственный отец!

Он восстанавливал в памяти последовавшую за этим бурную жизнь «настоящего парии», который, прячась от полиции, скрываясь от всего мира, вынужден был все время переодеваться, выдавая себя за самых разных людей; отвергнутый отцом, он не знал и любви своей матери, несчастной женщины, потерявшей рассудок и запертой в сумасшедшем доме.

И, наверное, единственной искрой счастья, пробившейся сквозь безысходный мрак этой юности, была встреча юного Шарля Рамбера с Жювом, который поверил в его невиновность, взял его под свое покровительство, окрестил его Жеромом Фандором. Жюв помог ему начать новую жизнь!

С того времени робкий молодой человек, подавленный несчастьями, распрямился; обретя мужество и надежду, он вступил в смелую борьбу за жизнь. Он страстно, самозабвенно занялся журналистикой.

По натуре активный, наблюдательный, склонный к анализу, Фандор не ограничивался скромной и незаметной ролью простого информатора; он преследовал виновных, интересовался жертвами и постепенно стал незаменимым помощником Жюва.

Вместе с инспектором сыскной полиции Фандор был тогда вовлечен в таинственные, феноменальные преступные дела, которые в течение многих последующих лет потрясали Париж и всю Францию. Он стал одним из самых ожесточенных противников неуловимого Фантомаса и боролся против него с жаром и страстью, ибо понимал несомненную причастность «Гения Преступления», как называли это чудовище, к несчастьям и перипетиям своей собственной судьбы.

Эпизоды его жизни проходили перед Фандором, словно кадры фильма на киноэкране. С нежным и печальным чувством, с грустным сожалением и не оставляющей его надеждой, он вспоминал очаровательную и трогательную Элизабет Доллон, которую он не переставал любить…

Казалось, это произошло вчера и, однако, было уже так далеко от Фандора, — таинственное убийство брата молодой девушки; преследование убийцы Фандором, сделанное им вместе с Жювом открытие, что убийца Жака Доллона не кто иной, как неуловимый Фантомас.

Фантомас!

Несомненно, мрачный бандит стал причиной поспешного отъезда Элизабет Доллон, нежно признавшейся Фандору в любви. Из-за Фантомаса Фандор не смог связать свою жизнь с этой восхитительной девушкой; из-за Фантомаса он не смог найти то место на земном шаре, которое она избрала в качестве своего убежища. Жива ли она еще? Увидит ли ее когда-нибудь Фандор?

Когда же ход размышлений неизбежно возвращал журналиста к сегодняшнему дню, Фандор каждый раз приходил к заключению, что если он находится в тюрьме по несправедливому, ошибочному обвинению в самых чудовищных преступлениях, то и этим он тоже обязан Фантомасу!

Ах! Выйти бы на день, на час, подышать воздухом, увидеть небо, солнце, хоть минуту поговорить с Жювом! Фандор охотно пожертвовал бы своей жизнью, если бы кто-нибудь мог выполнить его желание. Но, увы, стены камеры были прочными, и Фандор напрасно выходил из себя от нетерпения, а часы текли так медленно…

В этот вечер размышления журналиста прервал скрежет ключа, поворачивающегося в скважине большой двери его камеры. Когда дверь приоткрылась, Фандор услышал конец разговора между тюремщиком и неизвестным:

— Я вас предупреждаю, милейший, — говорил знакомый Фандору голос, — что мой секретарь вскоре ко мне присоединится.

Тюремщик отвечал:

— Все в порядке, мэтр, я предупрежу своего товарища, потому что через десять минут он меня сменит.

Фандор вопросительно поднял глаза. Кто-то входил в его камеру… адвокат в мантии!

Взглянув в лицо посетителя, Фандор в изумлении замер. Под мантией адвоката он узнал того, чье лицо глубоко запечатлелось в его памяти, хотя он встречался с ним лишь однажды.

— Наарбо… — сорвалось с его губ.

Но вошедший резким жестом прервал его и торопливо закрыл за собою дверь камеры. Затем необычный адвокат подошел к Фандору и сказал вполголоса:

— Не подавайте вида, что узнаете меня. Да, я — барон де Наарбовек, но мне удалось пройти к вам только с помощью обмана.

Озадаченный журналист молча смотрел на дипломата. Ему хотелось задать тысячу вопросов, которые так и вертелись на языке, но Фандор не знал, с чего начать. Кроме того, стоило лучше подождать: барон де Наарбовек наверняка хотел сообщить ему нечто необыкновенное.

Барон объявил вконец удивленному Фандору:

— Не спрашивайте, как мне удалось проникнуть к вам, не возбуждая подозрений у тех, кому поручено вас охранять… Доброе дело никогда не пропадет втуне, — продолжал после паузы де Наарбовек, — если только не имеешь дело с неблагодарным. Помните ли вы, что несколько недель назад, когда вы пришли взять у меня интервью по поводу прискорбного убийства капитана Брока, я попросил вас дать слово, что вы не опубликуете обо мне никаких подробностей, которыми журналисты обычно любят украшать свои статьи?

— Конечно, помню, — ответил Фандор.

— Признаюсь, — продолжал барон, — что я очень мало рассчитывал на вашу скромность… Журналист, черт возьми! Я был приятно удивлен, что вижу перед собой тактичного человека. С тех пор я внимательно следил за вашими мрачными приключениями… Перейду прямо к своей цели: я вытащу вас из этого дела!

Фандор обеими руками схватил руки де Наарбовека и с жаром пожал их.

— Ах! Сударь, неужели это правда!

Дипломат поспешно открыл тяжелый адвокатский портфель, который принес с собой, и вынул оттуда черную мантию, похожую на его собственную, шапочку, темные панталоны.

— Возьмите, — продолжал он, пока совершенно ошеломленный Фандор рассматривал этот странный гардероб, — возьмите, поскорее одевайтесь, и мы выйдем вместе.

Фандору казалось, что сердце его остановилось. Не сошел ли вдруг Наарбовек с ума? Что означали эти слова? Не шутка ли все это?

Фандор колебался, а Наарбовек, не показывая, что заметил его волнение, торопливо настаивал:

— Необходимо, чтобы вы вышли отсюда, я знаю, где найти доказательства вашей невиновности, мы не можем терять ни минуты, кроме того, я сам, как дипломат, крайне заинтересован, чтобы был найден документ, украденный у капитана Брока! Я знаю, где он, я хочу, чтобы именно вы вернули его правительству. Это будет самое веское доказательство вашей невиновности, какое только можно дать!

Фандору казалось, что он грезит, и он машинально надевал странную одежду, которую столь таинственно принес ему барон.

Разумеется, Фандор спрашивал себя, что же, кроме простого чувства благодарности, побудило дипломата, пренебрегая опасностями, проникнуть к заключенному и стать его сообщником в побеге? Но Фандор в своей полной приключений жизни видел столько странных и непостижимых вещей, что ему было незачем вникать в такие детали.

За несколько секунд журналист закончил свой туалет. Затем двое мужчин, держась рядом, прислушались к внешним звукам; они тихонько приоткрыли дверь камеры, де Наарбовек бросил быстрый взгляд в коридор тюрьмы, куда выходили двери полудюжины камер. Не слышалось ни одного подозрительного звука, коридор был пуст.

Де Наарбовек вывел Фандора из камеры.

— Самое трудное, — прошептал он на ухо журналисту, — это открыть двери тюрьмы. К счастью, я предупредил тюремщика, что жду моего секретаря… будем надеяться, что, увидев нас, он примет вас за него, и мы выиграем от этой путаницы.

Военная тюрьма парижского Военного совета — необычная тюрьма, и именно поэтому план де Наарбовека мог оказаться удачным; если бы его пытались осуществить в тюрьме Санте или в тюрьме Рокетт, он, несомненно, провалился бы.

Военный трибунал занимает старинный особняк. В апартаментах второго этажа, служивших некогда для приемов, а теперь разделенных на маленькие комнаты, — установлены письменные столы, и только главный салон превращен в зал заседаний. В первом этаже, где, очевидно, в прошлом веке находились кухни и другие подсобные помещения, устроена собственно тюрьма. Именно в этих комнатах, превращенных в камеры, обвиняемые ждут часа, когда предстанут перед судьями.

Никому не могло прийти в голову, что низкая, почти не заметная дверь в вестибюле напротив лестницы, ведущей на второй этаж, есть не что иное, как вход в тюрьму. В действительности же каждый, кто входил в эту дверь, оказывался в тюремном коридоре.

У входа в тюрьму обычно стоял страж, задача которого была не столько наблюдать за заключенными и препятствовать их бегству, сколько открывать двери тем, кому нужно войти в это мрачное место. Поэтому ночью наблюдение становилось менее бдительным.

Де Наарбовек знал, что решено было, вплоть до дня процесса над Фандором, назначить еще одного стража, заступавшего на пост в шесть часов.

Было уже больше шести часов. По всей вероятности, когда мнимые адвокаты постучат изнутри, их должен будет выпустить именно этот новый охранник. Наарбовек не без волнения постучал указательным пальцем в форточку на двери, прикрытую тяжелой шторой.

Раздались шаги, дверь приоткрылась, появился силуэт стражника, и Фандор с облегчением вздохнул: он не знал этого охранника.

— Как? — воскликнул караульный, отдавая честь людям в мантиях. — Вас двое?

— Естественно, любезный, — отвечал Наарбовек совершенно спокойно, — разве ваш товарищ не предупредил вас, что со мной будет мой секретарь?

— Я понял так, что он еще придет, — сказал стражник. — Я не знал, что он уже там.

Но барон де Наарбовек прервал его, со смехом сказав:

— И мы вместе выходим… что же может быть естественнее?

— Это ваше право, — пробурчал стражник. — Вы уже закончили допрос обвиняемого Фандора?

Тюремщик хотел войти в коридор, чтобы проверить, хорошо ли заперта дверь камеры.

Наарбовек остановил его.

— Милейший, — сказал он, сунув серебряную монету ему в руку, — в этой одежде нам неудобно выходить на улицу. Будьте любезны, приведите ко входу во двор фиакр.

Тюремщик, отложив заботу о двери камеры Фандора, провел двух адвокатов во двор и подождал у ворот, пока проедет какой-нибудь экипаж. Вскоре у тротуара остановился автомобиль. Секунда, и барон де Наарбовек в сопровождении бледного от волнения Жерома Фандора оказался в такси; помахав рукой почтительному стражу, который низко поклонился, он дал шоферу адрес: «Во Дворец правосудия!»

Однако, доехав до улицы Ренн, барон де Наарбовек изменил пункт назначения.

— Ну, господин Фандор, что вы скажете теперь?

— Ах, барон! Как мне выразить вам свою признательность! Но, может быть, теперь вы мне все объясните?

Де Наарбовек улыбался странной и таинственной улыбкой. Продолжая молчать, он с удовольствием смотрел на журналиста, изумление которого возрастало.

Дерзко покинув тюрьму Военного совета, Фандор и барон де Наарбовек поспешно пересекли весь Париж. Понятно, они воздержались от поездки во Дворец правосудия; по указаниям барона, такси поднялось по улице Лепик, потом на Монмартр и, немного поплутав, остановилось на маленькой пустынной и мрачной улице, перед домом довольно жалкого вида, фасад которого освещал раскачивающийся вдалеке газовый фонарь.

Фандор вслед за бароном вошел под темный свод; затем два человека, которые в адвокатских мантиях выглядели довольно странно, прошли через маленький заросший садик и остановились у павильона. Они вошли туда, по винтовой лестнице поднялись на второй этаж; дипломат повернул выключатель, и журналист увидел, что вместе со своим спасителем находится в большой мастерской художника, довольно хорошо обставленной.

Плотные занавески скрывали широкое окно, потолок был высок, как в мансарде. Чтобы построить такую мастерскую, нужно было соединить три или четыре комнаты, поэтому посреди нее высились многочисленные железные столбы, нарушавшие гармонию обширного зала.

Де Наарбовек, войдя, сразу снял свою мантию, под ней оказался элегантный костюм.

Журналист тоже скинул счастливую для него одежду адвоката, которая помогла ему бежать. На нем остались черные панталоны, принесенные Наарбовеком, и рубашка. У Фандора не было куртки, а его военный китель и красные штаны капрала остались в камере.

Вдоволь насладившись удивлением Фандора, барон де Наарбовек спросил:

— Знаете ли вы, господин Фандор, где мы находимся?

— Не имею ни малейшего представления, — ответил журналист.

— Так вот, — объявил де Наарбовек, подойдя к журналисту так близко, как будто боялся, что громкая речь будет услышана, — вам знаком, по крайней мере, по имени, один загадочный человек, сыгравший важную роль в делах, жертвами которых были и мы с вами. Не скрою от вас, что мы находимся в доме этого человека.

— И его имя? — пролепетал Фандор.

— Его имя — Вагалам!

— Вагалам!

Конечно, Фандор знал этого дьявола во плоти! Вагалам, агент Второго бюро, которого Фандор некоторое время — и вполне справедливо — принимал за шпиона, работающего на две стороны! Не он ли был преступником, совершившим все кражи и преступления, которые расследовались?

Однако Фандор вспомнил о своем разговоре с Жювом на другой день после убийства капитана Брока, когда инспектор утверждал, что преступник — Фантомас.

Но тогда, сказал себе Фандор, который не следил, как Жюв, за таинственными метаморфозами мрачного аккордеониста, какая же связь между Вагаламом и Фантомасом? Все спуталось в голове журналиста.

Барон де Наарбовек, казалось, читал мысли журналиста:

— Ваш друг Жюв, полицейский самого высокого класса, уже долгое время ожесточенно преследует нашего сегодняшнего хозяина, Вагалама, в доме которого мы находимся… Это преследование принесло Жюву немало неудач и доказало, что Вагалам не так глуп, как кажется, и, может быть, инспектор в этом скоро убедится еще раз, однако…

Но Фандор, внезапно охваченный беспокойством, прервал барона де Наарбовека:

— Мой друг Жюв не подвергается никакому риску? — спросил он. — Умоляю вас, скажите мне правду, потому что, если я на свободе…

Но де Наарбовек не дал ему говорить:

— Внимание, господин Фандор! Может быть, вы забыли, что сбежали и что в данную минуту ваше бегство уже обнаружено… Не будьте так самоуверенны! А кроме того, не тревожьтесь о судьбе вашего друга Жюва.

Затем он резко сменил тему:

— Вагалам, у которого мы находимся, имел сотрудника, вернее, сотрудницу. Это была молодая особа, которую вы знали, мадемуазель Берта, иначе Бобинетта. У Бобинетты были недостатки, серьезные недостатки, но мир ее праху, не будем об этом более говорить, она их искупила!

Встревоженный Фандор спросил:

— Значит, Бобинетта умерла?

У него мгновенно возникла мысль, что молодая женщина погибла от руки неуловимого и таинственного убийцы, которого не удавалось даже увидеть… Но в этот момент стенные часы пробили десять, с последним ударом свет вдруг погас, и мастерская погрузилась в глубокий мрак.

Не успел Фандор сообразить, что произошло, сделать хоть один жест, как почувствовал, что его схватили, сначала закутали в покрывало или какое-то большое полотнище, а потом с невероятной грубостью связали, лишив его возможности двигаться.

Таинственные руки надели ему на лицо что-то вроде маски, нахлобучили что-то, вероятно, шляпу, на голову; затем Фандор понял, что его привязывают к одному из столбов, стоявших в мастерской от пола до потолка.

Совершенно ошарашенному журналисту показалось, что он слышит далекий голос:

— Как умерла Бобинетта, так умрешь и ты… от руки Фантомаса!!!

Действительно ли он слышал эти слова? Не галлюцинация ли это, не сам ли он кричал? Ведь Фандор, мысли которого до сих пор были заняты Вагаламом, вдруг подумал о Фантомасе.

Напрасно стараясь освободиться, порвать связывавшие его веревки, Фандор вспомнил о бароне Наарбовеке и, невзирая на возможный риск, крикнул:

— Наарбовек, ко мне!

Ответа не было; через какое-то время Фандор услыхал далеко, очень далеко от себя, приглушенные вздохи. Потом мастерская снова осветилась. Стало все видно! Можно было действовать!

Фандор, глаза которого не были завязаны, хотя лицо покрывала плотная маска (он чувствовал ее прикосновение к своей коже), живо оглядел таинственную мастерскую, где только что произошли такие необыкновенные события. Но перед ним было зрелище еще более потрясающее.

На пороге двери, которую он сперва не заметил, неподвижно, сурово стоял человек, при виде которого Фандор едва не потерял сознание. Ибо он видел уже этого человека, это странное, загадочное, грозное существо, он видел его — о! всего два или три раза в жизни и всегда лишь на мгновение, — но при столь трагических обстоятельствах, в таких необычных случаях, что этот облик навсегда запечатлелся в его памяти…

Без сомнения, это был его широкий черный плащ, его капюшон, его маска…

Перед Фандором стоял Фантомас.

Фантомас!

Журналист сделал отчаянную попытку порвать свои путы. Но, делая нечеловеческие усилия, от которых сгибались его плечи, не сводя глаз с ужасного Фантомаса, Фандор заметил, что неуловимый бандит делает точно те же движения, что и он. Журналист присмотрелся внимательнее и увидел веревки, связывающие ноги Фантомаса, сковывающие его тело!

Вдруг Фандор вскрикнул. Не сон ли это?

Может быть, он спал и проснулся? Не сошел ли он с ума? Да кто же перед ним? Он сам, Фандор, вернее, его отражение в зеркале, стоявшем в нескольких метрах от него. Фандор… у которого был облик Фантомаса!

— Что же вы решили, мадемуазель? Предпочитаете разноцветные кокарды или ленты того же оттенка? У нас есть и то и другое, на выбор, из сатина лучшего качества!

Так как Вильгельмина де Наарбовек колебалась, продавщица из «Дамского рая», которая в этот вечер в доме барона показывала девушке разные товары, продолжала:

— Кокарды разных тонов идут очень хорошо, они забавные, но ленты тоже производят прекрасное впечатление, и они более изысканны.

Чтобы ответить что-нибудь, приемная дочь барона де Наарбовека сказала:

— Пожалуй, я возьму и то, и другое.

Продавщица «Дамского рая» разложила перед молодой девушкой весь ассортимент товаров для бала.

— У нас сейчас есть смешные бумажные чепчики, — говорила она, — чтоб покрывать папильотки; это совсем ново и очень забавно. У нас есть и маленькие саше с рисовой пудрой…

Вильгельмина де Наарбовек, которая, казалось, совсем не думала о выборе аксессуаров для котильона, кратко принимала или отвергала предложения продавщицы. Последняя все больше удивлялась равнодушию клиентки. В конце концов Вильгельмина поняла, что говорит невпопад, с минуту подумала и, наконец, сказала решительно:

— Боже мой, мадам, ведь мой отец, барон де Наарбовек, предоставил вашей фирме кредит на доставку нам костюмов для котильона. Вы лучше меня знаете, что для этого нужно; я прошу вас, выберите сами и пришлите нам счет.

Продавщица рассыпалась в уверениях: мадемуазель де Наарбовек может не сомневаться, никогда еще не было более элегантного, изысканного, богатого котильона, чем тот, который будет у нее. В глубине души продавщица, весьма довольная тем, что Вильгельмина так облегчила ее задачу, удивлялась: почему эта девушка, которая могла выбрать что угодно, совершенно не проявила интереса к котильону и балу, который, вероятно, давали в ее честь?

— Ах, если бы все клиентки были такими, как вы, мадемуазель, — сказала молодая женщина, собирая товары, разбросанные по столу, — и мы могли бы осуществлять свои идеи, мы создавали бы восхитительные вещи!

Вильгельмина молча улыбалась; продавщица спросила ее:

— Мадемуазель, мы делаем одинаковые розетки из лент для вас и вашего партнера в котильоне. Не можете ли вы мне сказать, какого роста этот господин, потому что мы должны подогнать длину лент?

Вильгельмина вдруг вздрогнула и, казалось, взволновалась. Грустная мысль пришла ей на ум. Увы! Ее партнером в котильоне должен был стать Анри де Луберсак!

Девушка надеялась во время бала представить блестящего офицера обществу как своего будущего жениха. Но произошла тягостная встреча в церкви Сен-Сюльпис, после которой светские отношения, так же, как и любовные, казались окончательно порванными. Кто же поведет ее в котильоне? Да разве теперь это важно для нее?

Вильгельмина ответила изумленной ее равнодушием продавщице:

— Ей-богу, мадам, я не знаю роста моего партнера по той простой причине, что не знаю, кто он.

Продавщица ушла; Вильгельмина де Наарбовек, поднявшись в библиотеку, оставалась там, грустная и задумчивая.

Девушка была одна в большом доме; ее отец все еще был в отъезде, мадемуазель Берта исчезла, и вокруг Вильгельмины были только слуги, которых она держала на расстоянии.

Мало заинтересованная теперь в организации этого бала, которого она раньше ждала с такой радостью, девушка думала о том, что нет ничего печальнее на свете, чем приготовления к празднику, который принесет тебе одни страдания.

Особняк де Наарбовека уже перевернули вверх дном декораторы и электрики. Только к вечеру стихли громкие удары молотка; мебель, привычные домашние предметы были сдвинуты со своих мест; из холла все вынесли, нарушили уют библиотеки, чтобы подготовить этот послезавтрашний бал, этот проклятый бал, где по приглашению барона де Наарбовека соберется самое изысканное светское общество.

Барон давал этот бал, чтобы упрочить свое положение дипломата, до сих пор находившегося вне штата; теперь, однако, его статус приобретал официальный характер, так как барон де Наарбовек скоро должен быть аккредитован в ранге посланника. Кроме того, на этом балу, где будет весь Париж, де Наарбовек намеревался объявить о помолвке Вильгельмины с лейтенантом де Луберсаком.

Увы, этот последний проект рухнул.

Вильгельмина, сидя одна в библиотеке, глубоко задумалась, глядя на большой конверт с красной печатью, где были верительные грамоты, которые барон должен был вручить президенту республики, также обещавшему прибыть на бал.

Ах, если надежды дипломата осуществились, то отнюдь не так обстояло с надеждами бедной девушки, теперь видевшей перед собой только мрачное будущее. Сердце Вильгельмины терзал не только грубый разрыв с ней Анри де Луберсака; ей казалось, что вокруг нее все рушится: постепенно исчезала семейная близость с де Наарбовеком. Конечно, дипломату нужно было постоянно уезжать по делам, но Вильгельмина страдала от одиночества, чувствуя себя покинутой.

В течение долгих месяцев она была искренне привязана к мадемуазель Берте, и вот молодая женщина, вносившая в дом веселье и бодрость, внезапно исчезла, ничего не сообщая о себе, не говоря, что с ней случилось. И Вильгельмина подозревала, что это исчезновение вызвано серьезными, очень серьезными причинами.

Все это сильно огорчало несчастную девушку; вот уже несколько недель, взволнованная таинственными драмами, происходившими вокруг нее, она жила в страшном напряжении и более чем когда-либо видела все в черном свете…

Вошедший слуга оторвал Вильгельмину от ее мыслей, доложив:

— Господин де Луберсак спрашивает, может ли мадемуазель его принять?

Вильгельмина порывисто встала с дивана. Подавив свои чувства, она спокойно ответила лакею:

— Пусть войдет.

Через несколько секунд взволнованный офицер, опустив голову, вошел в комнату.

— Вы здесь, сударь? — надменно спросила Вильгельмина. Но у Анри де Луберсака уже не было того агрессивного и высокомерного вида, который так глубоко ранил девушку во время их последней встречи в церкви Сен-Сюльпис.

— Простите меня, — прошептал он.

— Чего вы хотите?

Лейтенант кирасиров почти жалобно, едва слышным голосом попросил:

— Прощения!

Со времени своего драматического свидания с Вильгельминой, когда он узнал настоящее имя девушки — Тереза Овернуа, офицер много думал и теперь горько сожалел о своем грубом поведении.

Конечно, человек цельный, с живым темпераментом, он был глубоко взволнован необычными признаниями девушки, которую любил.

Страдающего от ревности Анри де Луберсака особенно тревожил исключительно важный для него вопрос, не была ли Вильгельмина любовницей капитана Брока. Поэтому, когда молодая девушка заговорила о своей жизни, никак не объясняя свои отношения с покойным, Анри де Луберсак заключил, что Вильгельмина скрывает истину.

Но мало-помалу офицер пришел в себя и начал рассуждать здраво. Он говорил себе, что Вильгельмина не стала бы для собственного удовольствия выдумывать себе такую странную биографию. Почему же он не поверил ей?

Анри де Луберсак, с истерзанным сердцем, пошел тогда к Жюву и рассказал ему историю Вильгельмины. Полицейский отнесся к ней не так скептически, как офицер, и, казалось, вовсе не удивился, услышав, что ту, которую считали дочерью барона де Наарбовека, зовут Тереза Овернуа.

Это совпадало с предположениями Жюва; это объясняло ему, почему девушка ходит молиться на могилу леди Белсам. Жюв понимал, как признательна должна быть Тереза Овернуа английской аристократке, приютившей и воспитавшей ее.

Кроме того, это дополняло другие соображения Жюва, о которых инспектор не сообщил лейтенанту де Луберсаку; полицейский чувствовал, что существует неуловимая связь между бароном де Наарбовеком, личностью, в общем, довольно странной, и грозным Фантомасом. Жюв спрашивал себя, не один ли и тот же это человек…

Жюв обвинил Вильгельмину в том, что она любовница капитана Брока. Он делал это с целью спровоцировать объяснение Луберсака с девушкой, из которого инспектор надеялся извлечь кое-какую информацию. Объяснение произошло. Теперь Жюв отказался от своей недостойной клеветы и старался разуверить лейтенанта де Луберсака.

Офицера несколько удивила эта резкая перемена мнения Жюва, но полицейский вооружился такими убедительными аргументами, что влюбленный, который только того и хотел, чтобы его убедили, быстро сдался. Однако оставалось еще оправдать себя в глазах той, которую он так оскорбил. И Анри де Луберсак отважился на встречу с мадемуазель де Наарбовек.

Офицер, склонившись перед девушкой, умолял ее о прощении:

— Вильгельмина, если бы вы знали, как я сожалею о грубых и несправедливых словах, которые вам сказал!

Молодая девушка, еще пылая негодованием при мысли о его подозрении, ледяным тоном ответила:

— Возможно, что я прощу вас, но это все, на что вы можете надеяться!

— Значит, вы больше меня не любите?

— Нет, — твердо сказала Вильгельмина.

Молодой человек задыхался от подступавших к горлу рыданий.

— Ах, Вильгельмина, жестокая Вильгельмина! — вскричал он страдальчески, — вы не подозреваете, что вы со мной делаете… Но, увы! Я должен признать, что заслужил это. Теперь позвольте мне, в свою очередь, сказать вам: прощайте, прощайте навсегда!

Вильгельмина молчала, спрятав лицо в ладонях.

Офицер продолжал:

— Скоро я покидаю Париж. Я просил о переводе, и в министерстве предупредили, что меня пошлют в Африку, на передовые посты в Марокко. Я унесу с собой, Вильгельмина, ваш обожаемый образ и сохраню его в своем сердце до последнего своего дня.

Офицер медленно направился к выходу, понимая, что навсегда разрушил в сердце девушки любовь, которую она к нему испытывала.

Но в момент, когда он выходил, тихий призыв сорвался с губ Вильгельмины:

— Анри!

— Вильгельмина!

Они, рыдая, бросились в объятия друг друга. Нет, эти два существа решительно были предназначены друг для друга, они слишком пылко и искренне любили, чтобы разлучиться.

Помирившись на этот раз навсегда, молодые люди строили самые нежные и увлекательные планы на будущее. Был уже поздний час ночи, и обычные звуки замерли в доме.

Вильгельмина вдруг прервала беседу.

— Анри, — сказала она с упреком, — знаете ли вы, что уже миновала полночь!

Офицер извинялся:

— Мне кажется, будто я только что пришел.

— Вы хотите скомпрометировать вашу невесту, милый лейтенант? Можно ли оставаться у нее так поздно?

— К тому же, — шутливо сказал офицер, — она совсем одна в доме.

— Это правда, — признала Вильгельмина, — барон де Наарбовек еще не вернулся. — И, грозя пальцем своему жениху, девушка продолжала: — Спасайтесь, спасайтесь!

— Вильгельмина!

— Анри!

Прежде чем расстаться, жених и невеста обменялись еще одним долгим поцелуем любви.

Фандор долго смотрел на свое отражение блуждающим взглядом. Ему казалось, что он в ужасном сне, в безумном кошмаре.

Что означало это одеяние? Кого он должен был ждать? Зачем его так загримировали?

Без сомнения, Вагалам, преступный владелец павильона, где он находился, прибегнув к хитрости, сумел, непонятно как, связать его, набросить ему на лицо эту черную маску, закутать его в широкий плащ. Но к чему этот мрачный маскарад?

И Фандору все слышалась мрачная угроза:

— Ты умрешь от руки Фантомаса!

Фандор был храбр. Как только прошло первое потрясение, которое он испытал, увидев себя пленником, связанным, лишенным возможности защищаться, он подумал:

«Я схвачен и приговорен к смерти! Ну, что ж, пусть будет так. Раз суждено умирать, сумеем, по крайней мере, умереть мужественно! Я боролся против Фантомаса, иногда мне удавалось схватить этого бандита, должно же было случиться, что в один прекрасный день он возьмет реванш! Это ему на милость я отдан в эту минуту… я проиграл партию! Я плачу́! Мне не на что жаловаться…»

Журналист не хотел восставать против жестокой судьбы. Это не было фанфаронством, он принимал смерть как нормальное следствие его жизни, его добровольного участия в битве против Фантомаса.

И Фандор ждал с чувством бесстрастного смирения, почти с любопытством. Он ждал смерти. Он ждал того, что должно случиться фатально, неизбежно; он считал секунды; он слушал глубокое молчание мастерской; он говорил себе:

— Почему он не здесь? Надеется ли он, что я испугаюсь? Что я закричу? Что я буду драться за себя? Или он придумал долгую пытку, и я буду агонизировать здесь один, подвергаясь мучениям, которых я еще не могу вообразить?

Вдруг бесшумно, легким движением, звук которого заглушала толщина портьер и ковров, открылась дверь мастерской, и вошли люди, человек двадцать, — торжественные, серьезные, таинственные.

Все они были в черном, к лицам плотно прилегали черные бархатные полумаски, совершенно не позволявшие увидеть их черты.

Фандор прямо смотрел на незнакомцев, а они отворачивали глаза, казалось, не желая на него глядеть.

Без слов и жестов они дошли до центра комнаты и выстроились полукругом, лицом к Фандору.

Один из них, по-видимому, главный, стал в стороне, скрестив руки, подняв голову, глядя на журналиста. И в молчании комнаты человек, наконец, заговорил, обращаясь к своим товарищам:

— Братья, вы поклялись любыми средствами защищать дело России, Польши, клянетесь ли вы по-прежнему?

— Клянемся! — ответили загадочные маски.

— Братья, я пришел к вам из моего изгнания, потому что наши мне сказали: их руки не дрогнут, их воля непоколебима, их сердце чисто! Братья, я пришел к вам, потому что осознал, что буду командовать храбрыми и доблестными! Братья, вы готовы на все ради нашего дела?

— Мы готовы!

Затем человек, который вел себя как руководитель, приблизившись к заговорщикам, которые все еще стояли, опустив головы, громко сказал:

— В Париже есть человек, который принес нам, террористам, много зла. Человек, который навлек на нас презрение общества, совершая самые отвратительные преступления и сваливая ответственность за них на нас! Этого человека я, Троков, обещал вам выдать с тем, чтобы вы отомстили… смотрите, братья, он перед вами! Я вам его отдаю!

Заговорщики все как один вперили взгляд в Фандора. Раздались крики бешенства, ненависти, сарказма, угроз:

— Фантомас! Фантомас!

Фандор не упустил ни одной детали этой сцены.

«Вот она, последняя хитрость бандита!»

Да, черт возьми, он хорошо понимал, что все это значит.

Троков, этот знаменитый глава заговорщиков, это… Фантомас!

Он обманывал тех, кто смотрел на него как на апостола; ему нужно было избавиться от Фандора, убить его, и он ловко передал эту миссию своим товарищам, выдав его за Фантомаса; он предоставил им совершить это преступление, возложив, таким образом, на них ответственность за все последствия, которые могло иметь убийство журналиста.

Слушая, как его называют Фантомасом и угрожают ему, Фандор в какую-то долю секунды подумал, а не крикнуть ли ему изо всех сил: «Я не Фантомас! А ваш Троков — предатель!»

Но зачем? Мог ли он противостоять ослеплению этих людей? Кто когда-нибудь видел Фантомаса? Кому знакомо его лицо? Кто мог установить, Фантомас перед ними или нет?

Он видел, что террористы относились к Трокову с безграничным обожанием, мог ли он его разоблачить, представить его в истинном свете? Такая попытка была бы безумием, жалким криком о милосердии. Он только унизил бы себя…

Фандор не был трусом!

И в приступе энергии журналист решил: «Я покажу Фантомасу, что Жером Фандор достоин бороться с ним! Что он сумеет умереть, как умер бы сам Фантомас! Нельзя давать этому чудовищу права презирать меня так, как презираю его я».

Фандор молчал… Он умрет, не сказав ни слова!

Между тем, один из заговорщиков подошел к журналисту:

— Ты слышал, Фантомас? Ты слышал, что сейчас умрешь? Что ты можешь сказать в свою защиту?

Фандор упорно не отвечал.

— Фантомас, ты не хочешь говорить? Ты хочешь умереть молча? Дело твое! Но мы должны увидеть твое лицо, узнать тебя живым, чтобы быть спокойнее, когда увидим тебя мертвым… я срываю твою маску!

Террорист уже поднял руку, когда Троков бросился вперед.

— Не тронь его! — сказал он. — Этот негодяй принадлежит мне! Не оскорбляй, брат, того, кто есть и кого больше не будет! Мы судьи, мы не палачи!

И, повернувшись к заговорщикам, Троков спросил, повысив голос:

— Вы доверяете мне? Хотите отдать мне этого человека? Он должен умереть от моей руки! У меня больше, чем у вас, прав на него… Это я завлек его сюда, я поставил его перед вами!

И более мягко, оставив тон декламации, но предотвращая возможный спор, террорист продолжал:

— Мы избрали этот дом, чтобы в нем погиб этот человек; мы устроили эту мастерскую, чтобы в ней прошли его последние минуты; никто из нас не должен сюда возвращаться; нельзя, чтоб полиция, которая, быть может, узнала о нашем собрании, смогла в последний момент отнять у нас нашу добычу; нас подстерегают, за нами охотятся, нас предают — вы знаете это! Уходите! Оставьте мне этого человека! Оставьте меня одного здесь, одного с Фантомасом! Чтобы я имел время убить его так, как он должен умереть!

Фандор больше всего боялся медленной смерти; он смирился с тем, что падет жертвой Фантомаса, но он не мог не содрогнуться при последних словах бандита.

Тот, несомненно, был удивлен бесстрастным поведением журналиста, и поэтому решил помучить его, чтоб вырвать у него просьбу о милости.

— Брат, мы верны тебе и сделаем так, как ты приказываешь!

Троков повернулся к Фандору, грозя кулаком:

— Готовься, Фантомас! Готовься, ты скоро искупишь свою вину!

И с этой угрозой главный заговорщик, подталкивая своих товарищей, заставил их выйти из мастерской и исчез вместе с ними.

«Троков вернется! — думал Фандор. — Дело сделано! Он прав, мне осталось только готовиться, только быть храбрым!»

Но как только террорист закрыл за собой дверь мастерской, чей-то задыхающийся голос прошептал на ухо Фандору:

— Скорее, скорее, Фандор! Вы поняли, что Троков — это Вагалам, это Фантомас! Во что бы то ни стало нам надо взять над ним верх!

Журналист не мог повернуть голову, но он чувствовал, что его развязывают… еще мгновение, и он освободился! Он, спотыкаясь, сделал три шага и с наслаждением расправил плечи, занемевшие от долгой неподвижности.

Рядом с ним, с сочувствием наблюдая за его первыми свободными движениями, стоял… Наарбовек.

— Вы! — сказал Фандор.

— Я! Фандор, я вам потом все объясню… Возьмите! Вот револьвер! Ах, бандиты, они и меня схватили, они и меня обрекли на смерть, но мне удалось вырваться… Держите! Троков вернется, мы отомстим…

Действительно, послышались тяжелые шаги человека, поспешно поднимавшегося по лестнице. Троков возвращался…

Обезумев, все еще находясь под властью пережитого, Фандор, сжимая в руке револьвер, устремился к двери мастерской, готовый прыгнуть на человека, который, ничего не подозревая, входил в комнату.

Фандор закричал, обращаясь к Наарбовеку, стоявшему наготове с другой стороны двери:

— Не убивайте его! Если это Фантомас, он нам нужен живым!

Но Наарбовек не успел ответить. Дверь мастерской, распахнувшись, ударила дипломата и на мгновение помешала ему принять участие в борьбе.

Фандор бросился вперед, схватил Трокова за глотку и покатился с ним по земле, крича:

— Ко мне, Наарбовек! Фантомас! Фантомас! Ты в моих руках! Сдавайся!

Нападение Фандора было таким внезапным, резким, неожиданным, что Троков не сумел его избежать… два человека сплелись в яростном поединке.

Наарбовек тоже включился в борьбу, крича:

— Ты умрешь! Ты умрешь!

Все это продолжалось, однако, лишь несколько секунд. Как только Фандору удалось схватить Трокова за руки, и он думал, что бандит уже не двинется, последний сумел освободиться, и изумленный журналист услышал знакомый голос:

— Черт тебя возьми, Фандор, внимание! Надо схватить Наарбовека! Смелее!

Но мастерская снова погрузилась во тьму, хлопнула дверь и Фандор, грубо отброшенный кем-то в центр мастерской, понял, что этот человек убегает, и закричал:

— Он ускользнет! Он ускользнет!

В эту минуту Фандор уже не понимал, где он, что он говорит, кто здесь с ним, кто только что убежал… Но его растерянность продолжалась лишь секунду, потому что голос, услышанный им в разгар драки, голос, назвавший его по имени, продолжал говорить, очень спокойно и весело. Это был голос Жюва! Он произнес:

— Какая глупость! Эти спички никуда не годятся… А, вот, одну можно зажечь…

И в неверном свете спички Фандор увидел… Трокова, который спокойно взял канделябр, зажег свечу, потом бросился в кресло и спросил:

— Теперь скажи, Фандор, какого дьявола ты переоделся Фантомасом? Для заключенного в военной тюрьме это не так уж удобно…

Фандор не верил ни своим глазам, ни ушам. Как? Троков — это Жюв? Троков, которого он принял за Вагалама, за Фантомаса, только что угрожавшего ему смертью, — это инспектор полиции? Не спит ли он? Может быть, на него так повлияла близость смерти?

У Фандора был такой ошеломленный вид, что Жюв-Троков, сказал, улыбнувшись:

— Ну, мой маленький Фандор, постарайся прийти в себя и ответить мне ясно… ладно?

Но журналист не находил слов:

— Вы! Жюв! Вы — Жюв!

Полицейский пожал плечами:

— Наконец-то! Я вижу, что мне придется говорить первому, потому что ты, кажется, еще не в состоянии принимать участие в беседе. Хорошо! Слушай: я знал, что террористы воображают, будто я один из их главарей: Троков… главный заговорщик — таково мое последнее превращение! Так вот, я узнал сегодня вечером, что эти болваны думают, что схватят Фантомаса; их созвали сюда, чтобы судить этого бандита. Я сопровождал их, сказав, что это я, Троков, их собрал. Улавливаешь? Теперь объясню тебе, что произошло, когда мы вошли. Знаешь ли ты, что, привязанный к своему столбу, ты здорово смахивал на Фантомаса? Ты смотрелся так сногсшибательно, что несколько минут я готов был поверить, что передо мной действительно Фантомас, подлинный Фантомас! К счастью, я увидел твои руки, я узнал их. И как только я сказал себе: этот Фантомас — мой маленький Фандор, — у меня была лишь одна мысль: заставить уйти моих заговорщиков и освободить тебя! Но, когда я вернулся, ты и Наарбовек бросились на меня так грубо, что я уж и не думал спастись! Боже мой! Если бы ты выстрелил из револьвера, ты мог бы меня убить — меня, Жюва, а после этого и ты, Фандор, пал бы жертвой…

Жюв остановился, взглядом предлагая Фандору продолжить. И Фандор, понимая теперь суть этого удивительного приключения, договорил:

— Наарбовека! Наарбовека, который и есть Фантомас!

Жюв скрестил руки:

— Наконец-то ты догадался: Вагалам, Наарбовек, Фантомас — это один и тот же бандит! И, как всегда, это бандит, лица которого мы не знаем, которого ни ты, ни я не способны опознать, потому что, будь уверен, он так же гримируется Наарбовеком, как и Вагаламом.

Но Фандор вдруг выпрямился.

— Жюв! Жюв! Мы безумны, что сидим здесь и рассуждаем, ведь Наарбовек сейчас скроется. Он не мог уйти далеко! Фантомас, без сомнения, должен пойти к себе, — ведь, понимая, что разоблачен, он наверняка решил исчезнуть навсегда! Мы не должны дать ему убежать! Ради бога, Жюв, поспешим!

Но полицейский не двинулся с места.

— Я прощаю тебе твою наивность, — сказал он спокойно, — потому что ты только что пережил такие страшные минуты. Подумай, Фандор, прошло уже три минуты, как Наарбовек убежал! И ты воображаешь, что мы еще успеем схватить его? Это ребячество!

— Но я говорю вам, Наарбовек должен обязательно вернуться к себе, надо устроить там западню и поймать его!

С усталым жестом Жюв ответил:

— Мы не можем арестовать Наарбовека!

— Почему! Что вы этим хотите сказать?

— Фандор, ты еще не знаешь последней хитрости, последнего замысла этого негодяя. Я имею право схватить Фантомаса, но, повторяю, я не могу коснуться Наарбовека!

И так как Фандор глупо таращил глаза на полицейского, Жюв продолжал:

— То, о чем я говорю, для тебя, вероятно, китайская грамота. Поверь мне, Фандор, я не вправе пока доверить тебе эту тайну, но не сомневайся! Увы, Наарбовек неприкосновенен! Оставим это… Лучше расскажи, каким образом ты явился разыгрывать Фантомаса в пустынной мастерской, когда я воображал, что ты спокойно сидишь в Шерш-Миди?

Спокойствие Жюва передалось его собеседнику. Фандор догадывался, что если полицейский не отчаивается, то у него должно быть оружие против Фантомаса, причем верное. Жюв был не из тех, кто предается иллюзиям.

Фандор рассказал Жюву о необыкновенном способе, которым он вышел из военной тюрьмы, и, рассчитывая на доверие полицейского, закончил свой рассказ, спросив:

— Что же мы теперь будем делать?

Но полицейский, готовый к этому вопросу, покачал головой.

— Фандор, давай уточним. Ты должен был сказать: что мне делать? что вы будете делать? Если ты веришь мне, Фандор, и будешь умницей, ты быстренько вернешься в тюрьму Шерш-Миди и попросишь, чтобы тебя снова заперли. Твой побег — это серьезная ошибка. Бежать, значит признать себя виновным. А так как ты невиновен, то вернись в тюрьму. Обещаю тебе, что ты долго там не останешься.

— А вы, Жюв? Что планируете вы?

Жюв встал, походил и сказал самым естественным тоном:

— О, я! Это очень скучно рассказывать. Прежде всего я должен переодеться, этот костюм мне не нравится. А потом я должен не опоздать на поезд, Фандор… Да, не гляди на меня такими круглыми глазами. Я должен переодеться и уехать поездом.

— Суд идет, господа, встаньте!

— Оружие на плечо!

— Вольно!

Эти команды следовали одна за другой с удивительной быстротой; они сейчас же исполнялись. На две последние часовые, расставленные полицией в зале заседаний, отреагировали лишь коротким стуком ружейных прикладов о пол, но среди штатских, составлявших большую часть аудитории, продолжался смутный шум. Это был шорох юбок, звук двигающихся скамеек, торопливый шепот разговоров.

Однако в зал уже входили по одному и направлялись к месту заседания трибунала — длинному столу, покрытому зеленым сукном, — военные судьи из Первого военного совета и торжественно усаживались на соответствующие места.

Эти офицеры — семь человек — были в парадных мундирах, с саблями на боку, эполетами на плечах и с положенными им плюмажами на касках или кепи.

Было 28 декабря, заседание начиналось в час пополудни; оно привлекло столько людей, потому что Совет должен был слушать исключительное дело Жерома Фандора.

Председательствовал драгунский полковник с тонким, энергичным лицом, светлыми волосами, остриженными бобриком, слегка поседевшими на висках. Его помощниками были два майора, один — пехотинец, другой — артиллерист. Капитан морской пехоты также входил в число судей, наконец, в трибунале заседали два лейтенанта, один — гусар, другой — инженер. И с краю стола, едва поместившись, сидел толстый адъютант обозно-транспортных войск.

Справа от трибунала, перед столом, заваленным объемистыми папками, заняли место офицеры, которые должны были выполнять роль прокуратуры: майор Дюмулен, более багровый, чем когда бы то ни было, лейтенант Сервен, такой ухоженный, такой напомаженный, с пробором на боку, сделанным столь тщательно, что казалось, будто элегантный офицер в парике; рядом с лейтенантом сидел седой старик, офицер администрации, выполнявший функции секретаря.

Правительственные комиссары сидели спиной к окнам, выходившим в обширный сад; напротив них находилась скамья подсудимых, охранявшаяся двумя солдатами с примкнутыми штыками; за этой скамьей был еще один стол — для защитника.

Середину зала заседаний занимала большая кирпичная печь с чешуйчатыми трубами, из нее сыпались вокруг угольки; устарелое отопление еще действовало в старинном здании Военного совета и создавало у публики чувство какой-то патриархальности, совсем не соответствовавшей событиям, разворачивавшимся обычно в этих старых стенах.

Ряд пехотинцев делил зал пополам. Дальше стояли узкие скамьи, где теснились представители судебной прессы. А еще дальше, без конца толкаясь, почти влезали на плечи друг к другу журналисты и размещалась толпа любопытных, с которой обращались довольно небрежно, предоставляя им устраиваться, кто как сможет. Для того, чтобы попасть сюда, нужно было постараться! Весь Париж добивался милости присутствовать на этом заседании, число входных билетов на которое было строго ограничено.

Едва несколько утих интерес, вызванный появлением членов Совета, внимание толпы переключилось на героя этой сенсационной авантюры.

Жером Фандор, сдержанный, слегка взволнованный, казался равнодушным к немому допросу сотен смотревших на него глаз. На журналисте была форма капрала Винсона, хотя он просил и умолял вернуть ему гражданскую одежду.

Заключение правительственного комиссара требовало прежде всего установить по закону, является ли человек, представший перед Первым военным советом, капралом Винсоном, или нет. Это, без сомнения, должно было выясниться быстро, но оставалось исследовать еще другие пункты. Суд должен выяснить, какую роль сыграл обвиняемый в таинственных делах с убийствами и шпионажем, которые уже несколько недель потрясали всю Францию.

Фандор не хотел, чтобы его защищал адвокат, но закон требовал, чтобы он все же был назначен, и к нему приставили молодую знаменитость из коллегии адвокатов, господина Дюрюль-Бертона, который, не занимаясь собственно защитой, был подготовлен гораздо лучше, чем журналист, к тому, чтобы спорить с военными судьями о деликатных проблемах компетенции, встававших в связи с этим процессом.

Аудитория в общем была благосклонна к Фандору.

Его знали как журналиста с хорошей репутацией, знали, что он оказывал огромные услуги обществу, честным людям.

Были, конечно, люди, которые считали, что Фандор вполне мог играть совсем не патриотическую роль в этих делах о шпионаже, которыми занимался Совет.

— Мы начинаем допрос свидетелей, — объявил полковник, председатель Военного совета.

Он заставил зал умолкнуть, и сержант, выполнявший в суде функции пристава и старательно читавший имена по списку, который держал в руке, также замолчал. Число свидетелей было значительно, и чтение длилось десять минут.

Люди, вызванные в Совет, были большей частью военные, офицеры или солдаты, принадлежавшие к гарнизону либо Шалона, либо Вердена. Фандор узнал среди них несколько знакомых лиц, которые запечатлелись в его памяти за время краткого пребывания в казарме Сен-Бенуа.

Назвали Жюва (журналист вздрогнул), и полицейский приблизился к трибуналу, дал возможность установить, что он присутствует, затем, в соответствии с законом, покинул зал заседаний, как и другие свидетели.

Именно по совету Жюва Фандор явился обратно в тюрьму, и присутствие друга в зале очень успокоило его.

Разве не Жюв сказал Фандору тем загадочным, торжественным тоном, каким говорил иногда:

— Ты должен, малыш, предстать перед судьями, но я очень ошибусь, если во время слушания дела не произойдет инцидент, в результате которого правительственный комиссар должен будет уничтожить свое обвинительное заключение от первого до последнего слова. И тогда, — заключил, улыбаясь, Жюв, — ты удовлетворенно вздохнешь, и так же вздохнет майор Дюмулен, потому что, насколько я его знаю, его должна бесить необходимость выступать перед столь избранной аудиторией, какая соберется на твоем процессе!

Вспоминая эти слова, Фандор все больше успокаивался, он абсолютно доверял Жюву; он хотел надеяться, что, благодаря ему, все пойдет хорошо.

— Обвиняемый, встаньте!

Президент Совета обращался прямо к Фандору. Он смотрел на него своими светлыми, почти белыми, фарфоровыми глазами, в которых нельзя было найти ни мысли, ни чувства.

Фандор встал.

Полковник, который не был профессиональным чиновником, держал перед глазами печатный формуляр, незаменимый путеводитель каждого председателя Военного совета. Офицер, крайне пунктуальный и более всего желающий избежать малейшей ошибки в форме, требовал, чтобы адвокат не забывал вставать, делал паузы между каждым из своих вопросов и взвешивал свои слова.

Прошел час. Жюв, за решеткой для свидетелей, заканчивал свои показания. С самого начала допроса Фандора стало ясно, что нельзя продолжать разбирательство, если не будет сперва установлена личность, представленная военным судьям в качестве обвиняемого. Единственным свидетелем, который мог сообщить правосудию точные данные об этом и подтвердить или опровергнуть заявления Фандора, был Жюв. Поэтому, как только началось слушание дела, полицейского попросили занять свидетельское место и рассказать, что он знает.

О! Жюв многое знал о Фандоре и, опуская детали, казавшиеся ему излишними, он быстро изложил историю его полной приключений карьеры, не сообщая, однако, Совету, что Жерома Фандора на самом деле зовут Шарль Рамбер.

Но свидетельства Жюва не снимали проблему — по крайней мере, в том, что касалось серьезных обвинений в шпионаже и государственной измене и еще более серьезного обвинения в убийстве, тяготевшего над Фандором.

И полковник-председатель воскликнул, когда Жюв закончил свои показания, а точнее — панегирик Фандору:

— Все это очень хорошо, господа, очень хорошо… но дело все более осложняется, и кто же нам его распутает?

Внезапно из глубины зала прозвучало ясное и четкое слово:

— Я!

Это заявление произвело сильное впечатление. Но что это?

Шутка? Провокация?

Члены Совета изумленно переглянулись, а в аудитории началось движение, люди, скопившиеся в глубине зала, хотели узнать, кто осмелился сделать такое сенсационное заявление.

Председатель нахмурил брови и, обведя своими светлыми глазами аудиторию, спросил:

— Кто это сказал?

Тот же односложный ответ, ясный и точный, прозвучал еще раз:

— Я!

Между тем, с трудом пробираясь через публику, кто-то приближался к военному трибуналу и, обойдя печь в середине зала, прошел за загородку, предназначенную для свидетелей.

В толпе пробежал шум.

— Тишина! — закричал полковник и, гневно взглянув на аудиторию, прибавил угрожающе: — Предупреждаю вас, что при малейшем беспорядке я немедленно очищу зал; мы здесь не для шуток, и я никому не позволю комментировать происходящие события!

Водворив относительное спокойствие, полковник посмотрел на особу, занявшую место для свидетелей. Жюв, отодвинувшись, предоставил ей возможность обратиться к трибуналу.

Это была молодая, элегантная женщина в черном меховом манто; темная вуаль скрывала ее черты, однако и через вуаль можно было заметить необыкновенную бледность лица, а аудитория, видевшая только спину таинственной пришелицы, заметила, что ее норковая шапочка покрывала великолепную гриву рыжих волос.

— Это вы сказали «я»? — спросил полковник.

Несмотря на волнение, молодая женщина произнесла почти твердо:

— Да, сударь.

— Кто вы, мадам?

Таинственная особа мгновение собиралась с духом, казалось, сделала над собой огромное усилие и, машинально приложив руку к груди, заявила:

— Меня зовут Берта, мадемуазель Берта, но меня больше знают под прозвищем Бобинетта.

Шепот снова пробежал по залу. Конечно, для очень многих личность мадемуазель Берты была совершенно неизвестна, но со времени убийства капитана Брока было немало разговоров о Бобинетте; смутно слышали, что эта молодая и красивая особа была знакома с офицером, что она последней говорила с ним накануне его смерти. Что же касается судей Военного совета, то они лучше, чем кто-либо, знали это имя и подозревали об отношениях, связывавших эту молодую женщину и семью де Наарбовека, которую некоторые считали причастной к драматическим событиям, шесть недель назад занимавшим Второе бюро, а потом и всю французскую армию.

Когда успокоилось первое волнение, вызванное неожиданным вмешательством Бобинетты, полковник спросил:

— Мадемуазель, почему вы позволили себе прервать слушание дела?

— Вы спросили, сударь, кто распутает это несчастное дело, и я ответила «я», потому что готова все вам сказать. Это не только долг, к которому меня принуждает совесть, но это сейчас самое большое мое желание.

Удивленные судьи с обеспокоенными лицами тихо совещались. Среди них не было согласия, а майор Дюмулен, который с самого начала слушания дела не переставал гневаться, отрицательно качал головой, показывая этим, что он решительно против того, чтобы слушать этого свидетеля, столь дерзким образом нарушившего величие дебатов.

Но официальный защитник Фандора, мэтр Дюрюль-Бертон, догадываясь о колебаниях членов Совета, уверенно и авторитетно вмешался:

— Господин председатель, я имею честь просить немедленно заслушать этого добровольного свидетеля.

Полковник переговорил со своими помощниками и объявил:

— Мы заслушаем этого свидетеля. — Затем он обратился к Бобинетте: — Вам предоставляется слово, мадемуазель, но до этого поклянитесь говорить правду, всю правду, ничего кроме правды. Поднимите правую руку и скажите: «Клянусь в этом!»

— Клянусь в этом!

Вначале робкая и взволнованная, но понемногу осмелевшая, мадемуазель Берта рассказала о событиях своей бурной жизни до того дня, когда случай свел ее с бароном де Наарбовеком. Забота о юной Вильгельмине завоевала ей признательность богатого дипломата и его дочери и сделала ее близким им человеком.

— Ах, будь проклят этот день! — вскричала Бобинетта. — День, с которого начались наихудшие несчастья, тем более действовавшие на меня, что я постепенно начала сознавать себя их причиной.

— Что вы хотите сказать? — прервал правительственный комиссар.

— Я хочу сказать, — объяснила молодая женщина, — что если капитан Брок убит, то это моя вина; я хочу сказать, что если у него исчез секретный документ, то это я его взяла… я была его любовницей… я виновата в его смерти!

Всеобщее глубокое молчание последовало за этим сенсационным заявлением. Судьи, правительственный комиссар, адвокат Фандора и сам Фандор не знали, что и думать, не могли достаточно собраться с мыслями, чтобы поставить самый простой вопрос. Только Жюв, почти скрытый за печью, оставался бесстрастным.

Но Бобинетта продолжала:

— Моим злым гением, господа, был бандит, которого вы знали как Вагалама. Вагалам, агент Второго бюро Генерального штаба, официально занимавшийся контрразведкой. Да! Но, господа, Вагалам в то же время был шпионом против Франции, предавал ее иностранной державе. И еще хуже! Это он убил капитана Брока, вы должны знать, что он — убийца и певицы Нишун… Да, Вагалам сделал меня своей вещью, своей рабыней. Увы! Я не могу сваливать все на него и утверждать, что только из-за постоянных его угроз я предавала все: мою страну, любовь ко мне капитана Брока, у которого я украла документ, касающийся мобилизации, украла деньги, банковские билеты. Эти билеты, господа, вы нашли в руках несчастного Жерома Фандора, они явились одной из главных улик против него… Но если я так поступала, то не из жажды денег, которые мне давали, даже не из-за обещаний будущего большого состояния, которыми отводил мне глаза Вагалам… нет, с горя, из ненависти, из любви!

Дюрюль-Бертон вдруг встал и наклонился к молодой девушке, которая при этих последних словах почти падала:

— Говорите! Говорите, мадемуазель! — вскричал он.

Бобинетта медленно продолжала:

— Да, из любви; и это признание стоит мне дороже всего, ибо оно глубоко ранит мою душу. Да, если я уступила предложениям гнусного Вагалама, если я позволила ему увести меня на ужасный путь шпионажа и измены, то лишь из-за безответной любви, которую я испытываю к одному человеку… человеку, сердце которого занято… к лейтенанту Анри де Луберсаку.

Полковник резким жестом прервал молодую женщину:

— Довольно, мадемуазель, довольно! Вы не должны произносить здесь это имя. Будьте добры продолжать ваши показания, касающиеся шпионажа.

Бобинетта взяла себя в руки и с редкой энергией рассказала подробно, как согласилась спрятать знаменитое орудие; как она помогала Вагаламу осуществить его смелый план передачи этого объекта за границу; как она переоделась священником, чтобы сопровождать капрала Винсона в Дьепп. Она не знала тогда, что имеет дело с Жеромом Фандором. Только по дороге, из телеграммы Вагалама, она узнала, что капрал-шпион и солдат, сопровождавший ее — два разных человека.

— И кто же убил настоящего капрала Винсона несколько дней назад, когда он переходил улицу Шерш-Миди? Может быть, вы этого не знаете, господа, а я знаю… Это убийца капитана Брока, убийца певицы Нишун, это Вагалам… всегда он!

— Вагалам, — продолжала Бобинетта, воодушевляясь все больше и больше, — Вагалам! Вы спрашиваете, кто это, и ищете его среди воров, среди секретных агентов, среди этого гнусного сброда, который вертится вокруг ваших штабов, чтобы выведать какой-нибудь секрет, купить чью-нибудь совесть, продать какой-нибудь документ! Поднимите глаза, господа, взгляните повыше… еще выше… ищите выше Генерального штаба, среди сливок общества… политиков, членов правительства… думайте об аккредитованных здесь представителях иностранных держав…

Бобинетта не могла продолжать. Майор Дюмулен, который уже несколько минут назад встал со своего места, поспешил к ней; офицер резким жестом запретил ей говорить и, решительно повернувшись к президенту Военного совета, потребовал:

— Полковник, господин президент… я настаиваю на продолжении процесса при закрытых дверях! Нельзя произносить подобные обвинения публично! Я заклинаю вас, процесс должен идти при закрытых дверях!

В свою очередь встал и адвокат, и спокойно, что странно противоречило поведению правительственного комиссара, сказал:

— Я согласен с прокуратурой, господин президент, и прошу вас объявить о закрытом процессе.

Полковник утвердительно кивал головой, глядя на майора Дюмулена и на Дюрюль-Бертона. Но, пока судьи тихо совещались о формальностях, необходимых для объявления, майор Дюмулен, которому что-то сказал лейтенант Сервен, снова вмешался и сказал:

— Господин президент, господа члены Совета, ввиду серьезности заявлений свидетельницы, я требую ее немедленного ареста!

Едва офицер успел это произнести, как раздался крик. Жюв, догадавшийся о намерении Бобинетты, бросился к ней, но успел лишь подхватить на руки падающую молодую женщину. Бобинетта, несомненно, уже давно приняла свое решение, избрав Совет местом, где она даст показания, оправдывающие Фандора: не желая переносить унижения тюремного заключения, так как была слишком горда для этого, она выпила содержимое маленького флакона, до этого спрятанного в рукаве.

— Несчастная! — воскликнул Жюв. — Она отравилась!

Неописуемый беспорядок возник с этой минуты в зале заседаний. Вопреки увещаниям пристава, комиссара, усилиям солдат, публика, опрокидывая скамьи, бросилась вперед и окружила молодую женщину.

Если бы Фандор хотел убежать, не было бы ничего легче, но журналист об этом и не думал. Он был слишком взволнован, слишком ошеломлен лавиной событий, происшедших менее, чем за два часа.

— Заседание закрыто! — гневно кричал полковник, понимая, что это единственное, что можно сделать. Восстановить порядок в зале он уже не мог.

— Бежим, Фандор, поспешим! Мы опоздаем!

Жером накинул пальто и, спускаясь по лестнице своего дома за Жювом, который перепрыгивал через две ступеньки, кричал полицейскому:

— Жюв, может быть, вы объясните мне, наконец, куда вы меня везете, почему вы заставили меня надеть костюм; почему вы сами оделись в протокольный фрак… на моей памяти, никогда его на вас не видел?

Жюв вдруг остановился.

— Это факт! Это верно! — сказал он. — Меня всегда забавляет возможность заинтриговать. Это очень глупо… Фандор, мы едем на бал.

— На бал?

— Именно! И я полагаю, что мы там заставим кое-кого потанцевать… наилучшим образом.

— Кого же?

— Хозяина дома!

— Жюв, вы говорите загадками…

— Ничего подобного! Знаешь ли ты, Фандор, к кому мы едем?

— Я вас об этом и спрашиваю, Жюв.

— Хорошо, я тебе отвечаю: мы едем к Фантомасу… чтоб его арестовать…

Жером Фандор, казалось, потерял дар речи.

— Но, боже мой, — сказал он наконец, когда Жюв, прыгнув в экипаж, усадил его рядом с собой, — что вы хотите сказать, Жюв? Неужели вы хотите арестовать Наарбовека? Ведь это невозможно — вы сами мне говорили, не объясняя, почему?

— Это правда.

— Или что-то уже изменилось?

— Нет, не изменилось!

Фандор не скрывал более своего нетерпения. Он схватил руку Жюва и сказал гневно:

— Ах, так? Не будем играть словами! Это слишком серьезно, Жюв, не навязывайте мне вашу постоянную иронию! Вы уверены, что Наарбовек — это Фантомас, но вы клялись мне, что арестовать Наарбовека невозможно, и, тем не менее, вы объявляете мне, что мы собираемся арестовать Фантомаса… что же вы хотите сказать?

Вместо ответа Жюв вынул свои часы и указал пальцем на циферблат.

— Смотри, Фандор, сейчас ровно половина одиннадцатого, не правда ли? Мы будем у Наарбовека без четверти одиннадцать; мне нельзя будет его арестовать… Но ты увидишь, что без четверти двенадцать, самое позднее — в полночь, мне представится возможность схватить Фантомаса… и я уж этого не упущу!

— Жюв, вы несносны с вашими тайнами!

Двое мужчин разговаривали, стараясь поднять себе настроение, но их голоса дрожали, потому что всякий раз, как они произносили слово «Фантомас», имя этого страшного бандита, обоих охватывало мрачное чувство.

— Милый Фандор, — отвечал Жюв, на этот раз серьезно, — извини меня, что я не так откровенен… Я сказал тебе, что Наарбовека нельзя арестовать и, вместе с тем, сообщил, что мы собираемся арестовать Фантомаса. И все это верно, потому что все подчинено одной воле, воле, которой я, к несчастью, не могу располагать, воле, которая должна сегодня вечером устранить последнее стесняющее меня препятствие, то, что мешает мне немедленно схватить бандита. Именно оно позволяет этому чудовищу все еще брать надо мной верх, чувствовать себя в полной безопасности.

— Чья же воля, бог мой?

— Воля короля! — И Жюв прибавил мягко: — Прошу тебя, не расспрашивай меня больше! Я не могу ничего больше сказать!

Фандор понял: полицейский, действительно, пока не может или не имеет права все объяснить до конца.

Жюв пожал руку журналисту.

— Спасибо, Фандор!

Взволнованные, они быстро обнялись.

— Ты знаешь, — прибавил Жюв, — мы снова рискуем жизнью. Я уверен в окончательной победе, но шальной выстрел из револьвера…

Но Фандор с лихим видом прервал его:

— Все будет хорошо! Уж не хотите ли вы, чтобы я испугался вашего страшилища?

В эту минуту экипаж выехал на мост Александра.

Особняк барона де Наарбовека сиял огнями. Пока на первом этаже армия слуг превращала огромное помещение в зал для ужина, где приглашенных должны были к концу праздника рассадить за маленькие столы, в салонах на втором этаже бал был в разгаре. По этому случаю из них была вынесена вся мебель, и только библиотека, в конце анфилады салонов, осталась нетронутой и оказалась заставленной более, чем обычно, столами, креслами, круглыми столиками, которые некуда больше было убрать.

Оркестр исполнял самые популярные вальсы, и толпа радостно кружилась, толпа многочисленная, элегантная и изысканная.

Мадам Парадель, жена министра иностранных дел, дружески беседовала с хозяином дома. Глядя на Вильгельмину, которая проходила мимо, она сказала:

— Очаровательная девушка! — и с озабоченным лицом продолжала: — Но вы должны быть в отчаянии, дорогой барон! Я слышала, что ваши новобрачные собираются ехать в Центральную Африку… Отправиться к дикарям! Это ужасно!

— О! Это несколько преувеличено, мадам, — возразил, смеясь, дипломат. — Мой будущий зять, Анри де Луберсак, действительно, покидает Генеральный штаб, но в чине капитана, а его начальники посылают его вовсе не к неграм, как вы думаете, а просто в Алжир! В прекрасный гарнизон.

— Я надеюсь, — сказала министерша, — что вы скоро нанесете визит вашим новобрачным.

Барон почтительно поклонился, и, так как его собеседница отошла от него, воспользовался этим и направился к галерее, соединявшей лестницу с салонами.

Два посетителя, которые не ускользнули от проницательных глаз хозяина дома, медленно приближались к нему.

Наарбовек подавил волнение и спросил безупречно корректным тоном:

— Вы приглашены, господа?

— Конечно, — ответил один из прибывших, — вы можете быть уверены, что мой друг Фандор и я сам никогда не позволили бы себе…

— Но я знаю, знаю, господин Жюв, — перебил барон, — более того, я вас ждал!

Ироническая улыбка блуждала на губах де Наарбовека, а Жюв невозмутимо продолжал:

— Мы желали бы также принести вам сегодня вечером поздравления, на которые вы имеете право!

— Разумеется! — воскликнул де Наарбовек. — Вы, без сомнения, говорите о браке Вильгельмины?

Жюв покачал головой:

— Нет, барон, эти поздравления я берегу для господина де Луберсака и мадемуазель Терезы… простите, мадемуазель Вильгельмины…

Нарочно сделав эту оговорку, Жюв смотрел прямо на дипломата, но тот не моргнул глазом:

— Что же вы хотите сказать, господин Жюв?

— Я хочу сказать…

Жюв запнулся. Незаметно толкнув своего соседа локтем, — он хотел быть уверенным, что Фандор не упустит ни одного его слова, — он продолжал:

— Я хочу сказать, дорогой барон, что, как я недавно узнал, вы получили новое назначение и только что вручили ваши верительные грамоты; они будут завтра утверждены, а значит, вы с этого вечера являетесь дипломатическим представителем Гессен-Веймара? Прекрасно! Я думаю, господин посланник, вы удовлетворены этим назначением?

Де Наарбовек поклонился, улыбаясь, и ответил:

— Оно действительно дает некоторые преимущества…

Жюв перебил его:

— Ну, как же! Ведь вы, так сказать, окончательно вошли в официальную среду… а, кроме того, вы пользуетесь неприкосновенностью!

Так как он подчеркнул это слово, де Наарбовек, как бы не понимая скрытого смысла этих слов, повторил:

— Действительно, сударь, я теперь пользуюсь неприкосновенностью. — И он продолжал насмешливым тоном: — Удобное преимущество, не так ли?

— Очень удобное! — признал Жюв.

Но тут толпа вновь прибывших разлучила собеседников. Хозяин дома удалился в глубину салона, а Фандор потянул полицейского за рукав и, став в углу у окна, тихо спросил его:

— Жюв, Жюв! Что означает эта комедия?

— Увы, Фандор, это не комедия.

— Де Наарбовек — посланник?

— Да, Фандор, Гессен-Веймарского королевства. Он назначен уже восемь дней назад…

— И он неприкосновенен?

— Естественно; в соответствии с международным правом, всякий дипломатический представитель, аккредитованный при иностранной державе, является неприкосновенным… где бы он ни находился. По этой же причине в доме посольства он находится в своей стране, у себя! В этом особняке де Наарбовека на площади Инвалидов, Фандор, в самом центре Парижа, мы не во Франции, а в Гессен-Веймаре. Ты понимаешь все, что вытекает из этой ситуации… но не все еще кончено… Извини, у меня дела…

Полицейский вдруг оставил Фандора. Скользя между многочисленными черными костюмами, Жюв подошел к одному из гостей, стоявшему в одиночестве и, казалось, с любопытством смотревшему на происходящее вокруг.

Это был молодой еще человек, лет тридцати пяти, со светлыми, искусно подстриженными усами, концы которых были закручены на немецкий лад. Подойдя к нему и поклонившись, Жюв прошептал с глубоким почтением:

— Ах! Спасибо, что вы пришли, спасибо, Ваше Величество!

— Здесь, сударь, я принц Людвиг фон Кальбах, уважайте мое инкогнито и действуйте скорее, прошу вас; мое присутствие в Париже никому не известно, я хочу, чтобы так это и осталось, и, как вы знаете, надеюсь, что меня не знает мой… этот… человек…

Жюв хотел было заверить, что желание государя будет соблюдено, но кто-то тронул его за руку. Он увидел лейтенанта де Луберсака, объявившего ему с сияющим лицом:

— Ах! Господин Жюв, как я счастлив вас видеть! Но, чуть не забыл, вас только что искал господин префект!

— Прекрасно, лейтенант, — ответил инспектор полиции, — я сейчас с ним повидаюсь, но пользуюсь встречей, чтобы поздравить вас…

И полицейский пошел к префекту полиции, который стоял в стороне, на галерее над холлом. Он был озабочен.

— Жюв, вы здесь по службе?

— И да, и нет, господин префект.

Тот посмотрел на него с удивлением.

— Я объясню вам это позже, господин префект, — объяснил Жюв, — это еще одно очень запутанное дело…

К ним подходила Вильгельмина де Наарбовек. Девушка сияла красотой и счастьем. Она увидела полицейского и сказала, увлекая его в салон:

— Сударь, как хорошая хозяйка дома, я заметила, что вы не танцуете, разрешите мне представить вас нескольким прелестным девушкам?

«Черт возьми! — подумал Жюв. — Этого еще не хватало!..»

Он искусно отступил, а затем, нарушая принципы самой элементарной скромности, последовал за полковником Офферманом, беседовавшим, и довольно таинственно, с бароном де Наарбовеком.

— Работа Второго бюро… — говорил офицер.

Жюв больше не слушал. Перед ним был префект, он теребил свою бороду, что было знаком некоторой нервозности; он снова отвел полицейского в сторонку и спросил без всякого предисловия:

— Жюв, о чем думает сыскная полиция?

— Не знаю, господин префект…

— Как? — продолжал тот. — В этом салоне есть гость, о котором мне не сообщили, и однако… ввиду его важности! Это поистине необыкновенно! А вы тоже не знаете, Жюв, что у барона де Наарбовека сегодня в гостях король?

— Да, — сказал Жюв, — я это знаю. Фридрих Христиан II.

Префект был задет спокойствием полицейского.

— Вы это знаете, вы это знаете, — проворчал он, — а администрация даже не подозревает! Но, если вы столько знаете, то скажите, что он здесь делает, этот король?

— Он приехал повидаться со мной, — объявил Жюв.

— Жюв, вы сошли с ума!

— Нет, господин префект, лучше поймите…

Внезапно прервав свою речь, полицейский приблизился к монарху и тихо сказал ему несколько слов. И префект полиции с неописуемым удивлением увидел, как король, внимательно выслушав слова полицейского, кивнул головой, вышел из салона и пошел на галерею, куда выходили разные комнаты (самая дальняя из них была библиотека).

Жюв, тайком взглянув на часы, вдруг затрепетал. Лицо его стало серьезным. Он поискал глазами барона де Наарбовека, подошел к нему и предложил:

— Господин де Наарбовек, не могли бы мы немного поговорить? Не здесь, впрочем… Может быть, например…

— В библиотеке? — предложил де Наарбовек, смерив взглядом полицейского; их взгляды, тяжелые, почти угрожающие, скрестились.

Дипломат продолжал:

— Это вам подходит, сударь?

— Прекрасно! — ответил Жюв.

— А что вы собираетесь сделать во время этой беседы? — продолжал де Наарбовек.

Жюв ответил ясно:

— Разоблачить Фантомаса и затем арестовать его!

— Как вам угодно! — заключил дипломат.