В повести рассказывается об ответственной и напряженной работе коллектива областной газеты, профессиональном и моральном становлении главной героини произведения — молодой журналистки Елены Ивченко.
1.0
Приближался Новый год. Наступление предстоящего веселого праздника природа встретила полным безразличием. Не считаясь с календарем, шли бесконечные моросящие дожди. В эти обильные влагой дни томились и страдали владельцы лыж, ребятишки, давно мечтавшие о снежных долинах и взгорьях. Южная река, при первых же холодах покорно останавливающая свои волны, прячась под ледяной крышей, на этот раз неугомонно шумела, разбрасывая каскады брызг. Школьники с грустью вели разговоры о прошлогоднем снеге, ставшем для них ныне самой актуальной темой. В общем, на фронте погоды было без перемен, за исключением, пожалуй, небольших стычек между неведомо откуда пробившимся вдруг солнечным лучом и отколовшимся от тучевых громад облачком. И когда по всему городу звонко ударяли об асфальт дождевые капли, над каким-либо кварталом города неожиданно на минуту стихал дождь и солнце весело и озорно глядело вниз сквозь небольшое окно, пробитое в сплошной серой толще.
Так было в природе. Во всем остальном приметы наступающего праздника были очевидны. На судостроительный завод начали поступать с различных широт радиограммы. Как любящие дети не забывают своих родителей, так и команды рыболовецких баз, траулеров, рефрижераторов, где бы ни находились, всегда помнили о тех, кто создал их суда. Стараясь опередить друг друга, моряки посылали свои поздравления задолго до праздников. В цехах торжественно зачитывали ленты радиограмм, и они, точно чайки, прилетевшие издалека, приносили сюда свежесть моря, романтику дальних рейсов. Оживленно было на расцвеченных серпантином ламп предновогодних улицах и площадях.
В редакции областной газеты «Заря» тоже царила предпраздничная суета. Готовили новогодний номер. В месткоме разрабатывали текст поздравительной открытки сотрудникам и их семьям, искали добровольцев Деда Мороза и Снегурочку, которые должны были развозить детям подарки и поздравления; между телефонными звонками, вызовами к редактору, чтением оригиналов и гранок, составлением макетов и приемом посетителей шло обсуждение праздничных материалов номера.
— Областное сельхозуправление, наверное, подкинет нам сводочки, так что многогранная жизнь села будет отражена с превеликой полнотой, — иронически заметил заведующий сельхозотделом Марк Танчук, забежав в партотдел «стрельнуть» сигарету.
— А ты откуда знаешь? Или, быть может, у тебя договоренность с ними? — весело откликнулся заведующий отделом партийной жизни Сергиенко, вынимая пачку сигарет.
— Опыт, дорогуша, наблюдения. А опыт, брат, ценнейшее сокровище, — продолжал Марк, прикуривая и пуская первые облака дыма.
В своей комнате Танчук не курил, щадя прежде всего собственное здоровье и опасаясь неудовольствия литсотрудницы Лены Ивченко. Это ведь она, Лена, вместе с ответственным секретарем Петренко повесила над столом завсельхозотделом плакат с душераздирающей надписью: «Кури, дружище, смерть быстрей тебя разыщет». Впечатлительный Марк решил немедленно бросить курить. Но, увы, этот далеко не гладкий процесс имеет в своем развитии по крайней мере две стадии: первая — бросающий курить прекращает покупать сигареты (папиросы), но еще сравнительно широко пользуется чужими; вторая — перестает курить вовсе. Марк надолго задержался на первой стадии, не находя в себе силы перешагнуть во вторую.
Все это, как и весь облик Танчука, с фигурой необъятных размеров и круглым, розовощеким, как налитое яблоко, лицом, было поводом для постоянных упражнений в острословии у местных юмористов.
Путь Марка Танчука в редакцию не был усеян розами. Первые три заметки юному корреспонденту возвратили «из-за отсутствия ценных мыслей». Это сугубо несправедливо. Ибо чего-чего, а мыслей у автора было по крайней мере две: попасть на работу в редакцию и, главное, помочь колхозам в обмене опытом. Не поняв этого, в отделе поторопились списать письма, а заодно и их автора в архив. Но не тут-то было. Тучный и неповоротливый молодой ветфельдшер (к этому времени он успел закончить училище) оказался энергичным и настойчивым в достижении цели. После трех забракованных заметок он не сложил оружия, а с еще большим упорством продолжал атаковать редакцию, направив туда в общей сложности пятьдесят семь доплатных писем. Одно из них в конце-концов было опубликовано и сразу же вызвало интерес. Оно явилось той ложкой, которая так дорога к обеду. В южной области развивались колхозы, росло поголовье скота. А где же его содержать, если не достает животноводческих помещений? Леса, который привозили из Белоруссии и севера Украины, не хватало… Заметка о безлесном способе строительства за счет местных материалов была сразу же оценена. Областные организации рекомендовали хозяйствам воспользоваться опытом, описанным в газете.
Это событие решительно изменило отношение редакции к своему не очень-то обласканному автору. Марку послали план работы отдела и стали публиковать большинство его заметок и корреспонденций. А за три года до начала войны Танчука зачислили в штат редакции литературным сотрудником.
Возвратившись с фронта, весь увешанный медалями, старший лейтенант возглавил сельхозотдел. В совершенстве зная нравы и повадки животных, молодой завотделом, увы, явно недооценивал роль человека. И не потому ли в материалах сельхозотдела, изобиловавших подробным описанием рационов кормления пернатых и парнокопытных, частенько забывали о тех, кто за ними ухаживает. Разумеется, время сделало свое. За четырнадцать послевоенных лет Марк многое преодолел, познал, понял, но рецидивы старой болезни все же остались. На редакционных летучках Марк признавал критику абсолютно правильной и «нацеливающей отдел на новые успехи». А в отделе Марк горько сетовал на судьбу, обращаясь к литсотруднику:
— Всех бы этих критиков да в наш сельскохозяйственный, тогда бы они узнали почем фунт лиха. Целые полосы ежедневно забиваем. Не то что другие отделы. Дадут себе заметочку, что в клубе таком-то работа на очень (или не на очень) высоком уровне и — гуляй потом целую неделю! Газета без них обходится. Так можно заниматься и очерочками и всякой другой беллетристикой… Правда, Рыжуха?
Елена не разделяла взглядов своего заведующего. Она терпеливо ожидала момента когда редактор пригласит ее к себе и даст важное персональное задание написать очерк. И она его напишет, непременно напишет, да так ярко, что взволнует читателей.
Поэтому она холодно ответила:
— Очень правильно критикуют нас, Марк Андреевич.
— И я, конечно, так думаю, — тут же согласился Танчук. — К критике прислушиваться надо. На то она и критика. Я, между прочим, давно имею намерение послать тебя сделать очерк. Но с кем же я останусь?
— Так что же, мне всю жизнь не расставаться с этой комнатой?
— Почему всю жизнь? — всполошился завотделом. — Кто смеет так утверждать? Вот для праздничного номера поедешь и напишешь мировой материал. Уж кто-кто, а я уговорю Захарова тебе поручить…
Но проходили дни, редакция публиковала очерки, рассказы, зарисовки, а подписи Ивченко под ними не было. Как и прежде, она неотрывно сидела за столом с телефонной трубкой в одной руке и авторучкой в другой. Верьте или не верьте, но Леночка являла своеобразный комбинат, беспрерывно выдающий продукцию. В этот комбинат входили по меньшей мере обогатительная фабрика и обрабатывающий завод. «Выбивая» по телефону от нештатных (и далеко не всегда свободных) корреспондентов вести с полей, Елена обрабатывала немалое число заметок и по возможности обогащала их.
— Чертовская у тебя работенка, — сопел Марк, подписывая подготовленные Леной дневники сельскохозяйственных работ, «молнии», заметки и лишь кое-где меняя заголовки. — Ты их высиживаешь, как наседка. Одну от другой не отличишь. И кому, скажи на милость, эти близнецы нужны? Уже сколько раз обещали — не будем лепить однородные подборки, а печатать лишь интересные корреспонденции. Но все по-старому требуют: «Давайте подборки и все».
— Потому что вы, Марк Андреевич, только в отделе смелым становитесь, — задиристо ответила Ивченко. — А на планерках — тише воды, ниже травы. Уж так тихо говорите, что никто и не услышит, чем вы недовольны. Оттого и с отделом не считаются.
— Не считаются? — вскочил Танчук. — Ну, это уж извини. Мы основные поставщики строк, а с нами не считаются?! Вот пойду сейчас к Захарову и выскажу все начистоту. И прежде всего пускай срочно посылает тебя с интересным заданием. Хватит на телефоне висеть.
Марк рывком поднялся и решительно направился к двери.
В кабинете редактора, перед тем как собирались на планерку заведующие отделами, обычно священнодействовало трио: редактор, его заместитель и ответственный секретарь. Они предварительно обсуждали планы текущих номеров, намечали новые темы, рубрики, «фитили», вели дискуссии по наиболее злободневным проблемам. В секретариате и отделах это совещание называли «малым хуралом» в отличие от среднего и большого хуралов — планерки и летучки.
Сейчас в кабинете Захарова заседала тройка. Несколько дней назад, готовя годовой отчет, Савочкин внезапно обнаружил «белое пятно». Глубинный Чижевский район ни разу не был представлен в этом году на страницах «Зари». А год завершался.
Замредактора был разгорячен, взволнован и в то же время чрезвычайно горд своим неожиданным открытием, что, как он считал, призвано спасти редакцию от неминуемых неприятностей. Ероша на голове редкие волосы, он требовал немедленно принять самые срочные меры, чтобы в оставшиеся до конца года несколько дней коренным образом изменить положение.
Редактор устало слушал заместителя. «Увы, — наконец отозвался он, протирая стекла очков, — то, что мы за целый год не напечатали ни строчки об этом районе — упущение, но его сейчас не исправишь. Формально, быть может, и да, а по существу…»
Худые щеки Савочкина порозовели. Он заговорил еще горячей, убеждая, что «существо» — вещь весьма относительная. Но в отчете, который они отправят в вышестоящие органы, должен быть полный порядок. Поэтому сейчас надо опубликовать несколько материалов из Чижевского района. Не пожалеть для этого разворот — две полосы и запланировать в нем побольше материалов. И тогда с легким сердцем и полным правом можно указать в отчете: столько-то раз выступали.
— Зачем две полосы. Дадим уж сразу четыре — весь номер. Две полосы за истекший год и две авансом за будущий, — бросил реплику ответственный секретарь Петренко.
Крупнолицый, широкоплечий, он иронически посмотрел на щупленького зама. Губы расплылись в улыбке, открывая белоснежные зубы.
Савочкин покраснел, вскочил с места, словно готовясь ринуться в бой и дать решительный отпор насмешнику. Но Захаров не дал разгореться спору. Он призвал к тишине, раскрыл перекидной календарь, что-то записал и объявил, что в предложении Ильи Терентьевича безусловно есть рациональное зерно. Надо лишь отбросить шелуху. Конечно две полосы давать не будем. Ни к чему этот формальный акт и шумиха. Но заинтересоваться районом надо, даже необходимо. Для начала опубликуем одну корреспонденцию в предновогоднем номере.
— Но в отчете будет стоять одна палочка, — нервно проговорил Савочкин.
— Но это лучше, чем ноль без палочки, — снова съязвил Петренко. — И все по вашей инициативе, Илья Терентьевич. Тут уже ничего не скажешь.
— Так, я думаю, и решим, — снимая очки и щуря близорукие серые глаза, подытожил Захаров.
— Надо только, Василий Захарович, чтобы материал был бесспорно положительный, поднимающий дух чижевских руководителей. Иначе они на всех совещаниях будут твердить, что мы умалчивали об их делах, — уже просительно проговорил Савочкин. — Давайте покажем колхоз Смирнова. Председатель широко известен, хозяйство на хорошем счету. Будет стопроцентно положительная корреспонденция, которая…
Что последовало за словом «которая» уже никто не услышал. Ибо в этот момент послышался шум и в дверях появился Танчук, вернее, с угрожающим видом вторгся в пределы редакторского кабинета.
— Я пришел ругаться, Василий Захарович, — поднял руку Марк. — Что же это такое? Издевательство над отделом, что ли? В октябрьском номере мы не участвовали. Собкоры все сделали. В новогоднем — очерки розданы. А нас заставляют подборки-близнецы лепить. Мы что, не журналисты? Или…
— На ловца и зверь бежит, — доброжелательно откликнулся Захаров. — Я как раз к вам сейчас и собирался. Но раз вы здесь, то отвечу сразу: журналисты вы самые настоящие, уважаемые и загружаем мы вас тоже предостаточно. А сейчас нагрузка еще больше возрастет. Да садитесь вы, Марк Андреевич, в ногах правды нет.
— Это почему же возрастет? — насторожился Танчук.
— А вот почему. Загибайте пальцы вместе со мной: Каратюк в выездной редакции на заводе — раз, Сакисян сегодня уехал на неделю с делегацией хозяйственников в Ленинград изучать передовой опыт — два, Маслова внезапно заболела — три, Сергиенко в Киеве на сессии — четыре.
— Нас мало, но мы, как говорят моряки, в тельняшках, Василий Захарович, справимся, — улыбнулся Танчук.
— Раз в тельняшках — это прекрасно. Направьте тогда, пожалуйста, сегодня же Ивченко в партотдел на недельку, от силы на две, пока Маслова или Сергиенко вернутся на работу. Договорились?
— Я бы не очень… — замялся Марк.
— Да, и, кстати, попросите ее зайти ко мне. Введу в курс работы партийного отдела. Есть для нее сразу же задание: написать о молодом коммунисте, избранном недавно в цеховое партбюро. Интересная, между прочим, личность. На областную Доску почета занесли.
Захаров прошелся по кабинету, удовлетворенно посмотрел на коллег:
— Кажется обо всем договорились?
— А Чижевский район? — напомнил Савочкин.
— Ах, да, Чижевский, — спохватился Захаров. — Поезжайте туда, пожалуйста, Марк Андреевич. Вам все объяснит Илья Терентьевич. Впрочем, нам нельзя оголять сельхозотдел. Пусть уж съездит туда Курганский. Он, кажется, не занят новогодним номером.
— Как тебя зовут, девонька?
Добрые женские глаза внимательно и ласково глядят на ребенка.
— Рыжик.
— А Леночка кто?
— И Леночка тоже.
Воспитательница детского дома печально гладит златокудрую головку. Еще одна сирота. Сколько их прошло через ее руки…
Ветер войны уже унес огонь сражений далеко на запад. Теперь пламя бушевало в логове поджигателей войны. Как бумеранг, вернулся сюда этот огонь возмездия. Его принесли неугасимый гнев, боль, страдания все выдержавших, все выстрадавших советских людей.
На Родину возвращался бывший майор, бывший весельчак, бывший муж — Иван Ивченко. Не отпуск на побывку получил офицер. Костыль, пустой рукав гимнастерки да черная повязка на левом глазу были его увольнительной. Поезд шел на восток. Припав к окну, смотрел Ивченко на бесконечно дорогие ему места. Руины… Руины… Их не счесть. Разрушенные города, сожженные села, изрытая оспой воронок земля. Она так же изранена, как и он. Но вот уже понемногу расчищаются завалы, вырастают, словно грибы, землянки. Мерцают, будто светлячки, единичные огоньки в сплошном черном мареве: то окна чудом уцелевших комнат в огромных полуразрушенных зданиях. Повсюду живут люди. Живут, работают, строят. А вот и родные степные просторы. Тянет плуг тощая корова. И в удобренную кровью землю уже бросает сеяльщик зерно. Жизнь вступает в свои права.
Уцелевшая рука тянется к карандашу, и строчки, одна за другой, ложатся на серую бумагу фронтового блокнота. Карандаш и блокнот его друзья. Им поверяет он свои мысли и чувства.
Война пришла в тот год, когда Иван Ивченко закончил Харьковский институт журналистики.
В республиканском Центральном Комитете партии, в Киеве, его поздравили и дали назначение на юг в областную газету…
— Ну, Рыжик, теперь ты увидишь уже не игрушечные, а настоящие большие корабли с мачтами и палубами, — сказал Иван маленькой дочке.
— Ура! — весело захлопала в ладоши Леночка. А потом с любопытством спросила — Папа, а почему ты называешь меня Рыжик?
— А потому, что ты принесла нам с мамой солнышко. Вот посмотри в окошко. Оно такое же, как твоя головушка.
«Рыжик». С тех пор это имя закрепилось за ней, хоть справедливости ради нужно сказать, что цвет ее волос был скорее каштановым, хоть и с рыжеватым отливом.
— Попрощаемся, Рыжик, — обнял дочь Ивченко. — Я уезжаю на работу. А когда мама сдаст госэкзамены, вы тоже поедете на юг. Будем все вместе. Поняла, Рыжик?
Но Рыжику так и не пришлось увидеть тогда настоящие большие корабли с палубами и мачтами. Вместо этого она услышала рев самолета над поездом, увидела огромное слепящее пламя, неподвижное, застывшее лицо матери. Бойцы встречного эшелона, направлявшегося на фронт, похоронили вместе с другими жертвами воздушного налета и выпускницу-отличницу юридического факультета Светлану Сергеевну Ивченко. А документы матери передали начальнику эшелона, который вез эвакуированных в глубь страны.
— Считайте и нас ее отцами, — сказал немолодой солдат.
Бойцы его отделения, ехавшие навстречу сражениям, оставили начальнику эшелона свои довоенные адреса и львиную долю солдатского пайка.
Нелегок путь на запад под обстрелами вражеской авиации и артиллерии, мотоциклетных и танковых десантов врага, но и на восток ехать — не намного лучше. Теплушки, до верху наполненные горем, сутками стояли в тупиках, переформировывались, изменяя маршруты, увозя людей в неизвестность. На одной из станций Казахстана эшелон закончил путь. В детском доме, куда попала Леночка, бережно хранили ее документы, по всем фронтам разыскивали отца. А тем временем батальонный комиссар, ничего не зная о судьбе семьи, сражался в окружении. Был дважды ранен, но оставался в строю до тех пор, пока третья пуля не настигла его. Он без сознания упал на сухой, порыжевший бурьян…
В большой светлой комнате четыре окна, четыре стола, четыре телефона. Один стол массивнее и нарядней. Он важно стоит на четырех резных дубовых ножках. На нем и письменный прибор подороже, чем на остальных: из белого мрамора. В высоком красном стаканчике десятка два очиненных карандашей. На остальных столах таких стаканчиков вообще нет. И графин с водой не чета своим собратьям. Он широк, с ручкой, закрывается не какой-нибудь притертой стеклянной пробкой, а хрустальной крышкой, увенчанной шарообразной пуговкой. К подножию нарядного стола протянулась персональная дорожка. За этим столом восседает заведующий отделом писем Яков Филиппович Курганский. Ограниченная редакционная площадь не позволила выкроить для заведующего отдельный кабинет. Поэтому завхоз редакции мобилизовал всю свою неуемную фантазию на то, чтобы любой посетитель сразу же и безошибочно определил, кто в этой комнате старший. Как трудолюбивый муравей, он тащил сюда все, что проходило через его руки. Так появилась бархатная дорожка, остаток от замредакторской, шикарный резной стул (видимо, за одним из таких гонялся в поисках клада неугомонный Остап Бендер) и огромная настольная лампа.
Курганский до самозабвения любил свой отдел. Опережая учетчиков, он зачастую сам распечатывал конверты, несущие радость или боль, спокойно-деловые или бьющие в набат. В письмах этих чувствовалась жизнь, не приукрашенная цветистыми фразами, а такая, как она есть, со всеми плюсами и минусами, радостями и горестями.
Читая строки жалоб, Курганский всегда верил в торжество справедливости и, точно врач «скорой», спешил на помощь человеку, попавшему в беду…
В первые послевоенные годы кто-то и посоветовал школьнице Лене Ивченко обратиться за помощью в редакцию, к Якову Филипповичу.
Дверь комнаты приоткрыла худенькая, бледная, взволнованная девочка.
— Входи, входи смелей, — поманил ее рукой Курганский.
Встретив сочувственный взгляд, услышав приветливое слово, девочка бросилась к Яше и громко заплакала.
А уже через несколько минут Курганский и его помощники действовали. Нужно было немедленно найти лекарство, которое могло спасти жизнь инвалида войны — Лениного отца. Лекарство уже было выслано из столицы, но… не прибыло сюда. Заведующий отделом и литсотрудница Березкина объехали одно за другим все почтовые отделения города, проверяли квитанции, накладные, ворошили посылки, прибывшие из разных областей страны. К концу дня в одном из отделений связи обнаружили маленький пакетик, подлежащий возврату из-за ненахождения адресата. Да, такого адресата действительно в городе не было и к работникам связи претензий нет. Но обратный адрес настораживает и вселяет надежду: это тот институт, который выслал лекарство.
Заветный пакетик показывают врачам. Яков Филиппович срочно звонит в столицу. Технический секретарь экспедиции института еще не знает об ошибке. Телефонный звонок огорчил ее и расстроил. Она проверяет номер отправления. Да, лекарство предназначено Ивану Ивченко. И в кровь больного вводится спасительный препарат.
А Курганский? У него уже новые заботы. Приехала издалека дивчина на постоянное жительство к подруге, а та и на порог не пускает, хотя раньше приглашала. «Редакция, помоги!». И помогла. Устроила девушку на работу и в общежитие. Разве перечислить добрые дела отдела писем даже за одну неделю? А за годы? Сколько людей стали вечными должниками и друзьями Курганского. И среди них худенькая, бледная Леночка и ее отец Иван Федорович.
Не раз наведывался к ним Яков Филиппович, стараясь скрасить трудные будни инвалида и его дочери. То занесет бутылочку растительного масла (в районе был, достал), то арбузик или дыньку (завхоз где-то раздобыл, в редакции продавали).
Рассказы отца о неутомимой, беспокойной профессии газетчика, живой пример Курганского определили дальнейший путь девушки. Окончив школу, она поступила на факультет журналистики университета. Буду такой, как Яков Филиппович, мечтала Лена. Не знала тогда Ивченко, что неутомимый и благородный газетчик не обладал одним из важнейших качеств журналиста. Часами мучаясь, просиживал Курганский над чистым листом. Факты распирали его, рвались наружу, сердце горело гневом, а на бумажном листе появлялись стандартные, маловыразительные строки. Зачастую менее значительные материалы других авторов выглядели куда эффектнее и интересней Яшиных. Это была трагедия газетчика. И на слабой струне Курганского больно играл Савочкин, шефствовавший над отделом писем.
— Сколько лет вы работаете в редакции, Курганский, и никаких сдвигов, — говорил Савочкин, перечеркивая целые абзацы.
Курганский бледнел, краснел, худое лицо его еще более вытягивалось, а кончик длинного носа покрывался капельками пота. Согнувшись над столом, Яков Филиппович уныло смотрел, как испещряется всевозможными значками, деформируется и сжимается, точно шагреневая кожа, его творение.
— Только подпись вашу не нужно править, — ворчал Савочкин, превращая корреспонденцию Курганского в небольшую информационную заметку.
Но виза Савочкина не была последней. После него и перед отсылкой в типографию оригиналы читал Петренко. И полуумерщвленная корреспонденция, как сказочный герой, воскресала. Мысли, высказанные автором, сохранялись, но приобретали более совершенную форму и остроту. Богатый фактический материал, собранный Яковом Филипповичем, его живые наблюдения, важность и проблемность корреспонденции вызывали у Петренко стремление сохранить ее для читателей, сделать более яркой, доходчивой. Между зачеркнутыми строками появлялись все новые и новые, вписанные ответственным секретарем. Вместе с корреспонденцией оживал и Курганский. Глаза его благодарно смотрели на Петренко.
— Моя тут только шлифовочка, Яков Филиппович, бархатным напильничком, — доброжелательно говорил Петренко. — Все остальное здесь ваше. К тому же тема интересная, злободневная. Это безусловно будет гвоздевой материал номера.
Заходя затем к замредатора, Петренко возмущался:
— Угробили хороший материал.
— Бездарностей, вроде Курганского, терпеть не могу, — бросал в ответ Савочкин.
— Неправда, себя же вы не только терпите, но и любите.
— Вы неудачно избрали объект для нападок, Михаил Сергеевич. Уж что-что, а писать я умею, вы это сами прекрасно знаете. Мои статьи в центральных журналах и газетах печатают, — Савочкин сжал зубы, в упор глядя на собеседника. — Лучше бы секретариатом серьезнее занялись. Нет там порядка. А от Курганского какой толк? Только что предместкома. Есть у меня на примете молодой парень, выпускник университета. Вот такого бы нам. Молодежью заниматься нужно, талантливой молодежью.
— Ну, нет уж, Курганского вам слопать не дадут. А теперь, пламенный друг молодежи, скажите, что это вы поднимаете вокруг Ивченко? Проект приказа составили.
— К вашему сведению, товарищ адвокат, вчера она опоздала на дежурство.
— У нее же болен отец. Вызывала «скорую».
Все в редакции знали, что к Лене Ивченко Петренко относится уважительно, но особенно требовательно. Он считал, что молодому и способному работнику, как и молодому деревцу мало лишь солнца и тепла. Ему нужны просторы и ветры, дожди и бури, чтобы закалиться, окрепнуть, глубоко пустить корни. Деревцо может засохнуть и увянуть без света и тепла, но преждевременно состарится и пропадет, если настойчиво оберегать его от встреч со стихией. Увидел Петренко в первых работах практикантки, а затем литсотрудника живую пытливую мысль и еще не окрепший, но свой почерк, обнаружил ту искорку, которая может со временем разгореться ярким пламенем. По настоянию секретаря выпускницу университета направили в сельскохозяйственный отдел — самый трудный и беспокойный, где требовались стойкость, выносливость, трудолюбие. Тут училась она обрабатывать письма и авторские статьи, находить для «дневников полевых работ» и комментариев к ним «из-под земли» факты, оперативно выполнять самые срочные задания, и, хоть порой (и не безосновательно) Лена взрывалась, устраивая Марку Танчуку «сцены», все знали: Ивченко из сельхозотдела не уйдет. И чего бы это ни стоило — любое поручение выполнит в срок.
— У Елены отец болен. «Скорую» вызывала, — снова повторил Петренко.
— Не будьте либералом, ответственный секретарь, — жестко проговорил Савочкин. — На уроке одного или, вернее, одной Ивченко надо учить всех организованности и порядку. Не то и другие найдут причину…
— Не о таких ли, как вы, Илья Терентьевич, сказал поэт-классик? — задумчиво ответил Петренко. — Возможно, я сгущаю краски, но послушайте: «И все, что пред собою видел, он презирал и ненавидел».
— Ого! Вы меня представляете этаким могучим злым духом, — ухмыльнулся Савочкин, пригладил редкие волосы, чуть прикрывающие лысину. — Это, ежели хотите, даже лестно. Да, я злой дух для всяких нарушителей порядка. Буду оправдывать сие звание и бороться против всепрощающих ангелов, подобных вам и вашим недисциплинированным подопечным.
…Как схожи людские судьбы в годы великих потрясений — годы войны, когда из привычной житейской колеи выбиты не только одиночки, а тысячи, миллионы людей. Целые заводы, фабрики, институты меняли свою географию, а миллионы людей — годами обретенные специальности на ратный труд солдата. Под Прагой в последний день войны погиб инженер-сапер Петрусь Быховский. В его планшете среди других бумаг нашли несколько неотправленных и безадресных коротких записок:
«Дорогие! Вновь получил отрицательный ответ. Ваш адрес неизвестен. Где же вы, мои хорошие? Живы ли? Как много я думаю о вас, как жду того момента, когда сумею разыскать, обнять…»
«Опять получил безрадостное сообщение: ничего нигде не знают. Как хотелось бы обнять тебя, Поля, моя Полюшка-Поля. И тебя, сыночек».
«…Война близится к концу. Наши в Берлине. Теперь уже верю: выживу. Мне обещали сразу же после победы дать отпуск. Найду вас! Обязательно. Ждите».
Не знал сапер, что еще три года назад, темной весенней ночью, крестьяне вынули из петли и похоронили замученную фашистами партизанку Полину, его Полюшку. Маленького Сашу вместе с тяжело раненными партизанами отправили самолетом на Большую землю. Там, в Башкирии, он оказался вместе с такими же детьми, лишенными родительской ласки, домашнего очага, мирного неба. Заботливые, усталые, полуголодные чужие матери делили с ними горе и беду, успокаивали, утешали, как могли, рассказывали чудесные сказки о том прекрасном времени, когда закончится война и дети вновь возвратятся в родные, счастливые семьи. Прозвучал последний и самый радостный — победный салют. Прошагал по Москве незабываемый Парад Победы. А Саша все ждал и ждал.
Шли годы. Александр поступил в ремесленное училище одного из южных городов Украины. Его привела сюда мечта о море, которого он никогда не видел, о чудо-кораблях. Откуда пришла эта мечта? Наверно, из книг, из рассказов бывших моряков-воинов, часто навещавших их детдом. Учился Саша увлеченно. Одновременно с окончанием ПТУ успешно сдал выпускные экзамены в вечерней школе, получил аттестат зрелости. И пусть в колонне, которая выстроилась по ранжиру на заводской площади при посвящении в рабочие, Саша занимал далеко не флагманское место, ему предоставили честь выступить перед судостроителями от имени нового пополнения.
Он говорил взволнованно и очень тихо. Но радио, намного усилив звучание, разносило его слова по всей заводской площади: «Мы пришли сюда, чтобы вместе с вами строить для нашей Родины замечательный флот. Мы еще многого не умеем, но будем упорно учиться у вас, дорогие корабелы. Каждый из нас отдаст любимому делу все свои силы, использует все, чему его выучили в ПТУ. Спасибо, что вы принимаете нас в свой коллектив, присваиваете нам высокое звание рабочего».
И уже с первых дней товарищи по цеху поняли: Саша трудолюбив, пытлив, никогда не оставит работу, не выполнив задания. Для начинающего это не всегда легко и просто.
Когда пришло время служить в армии Александр попросил направить его в Белоруссию, в город, где до войны счастливо жили его родители — молодой инженер и выпускница местного медучилища. Отсюда отец на второй день войны ушел на фронт, проходивший рядом с городом. Мать работала в больнице. А когда фашисты, вступив в город, сожгли лечебницу и хладнокровно расстреляли больных, вместе с другими медиками ушла в лес к партизанам. У Вечного огня, у братской могилы, у материнской могилы принял Саша присягу служить Родине так же преданно и верно, как отец и мать.
Вскоре на судостроительный завод прибыло письмо от командира и замполита части. Обычно такие письма в первую очередь направляются родителям. У Саши родителей не было. И командование все письма адресовало заводу, ставшему для Александра и матерью, и отцом. «Мы от души благодарны вам, дорогие товарищи судостроители. Вы воспитали достойную смену. Александр — хороший солдат, отличник боевой и политической подготовки, активист, комсорг подразделения. Быховский не только умелый солдат, но и заботливый товарищ, на которого всегда можно положиться. А это у нас особенно ценится. Он смел, находчив. В колхозе, во время уборки, он вместе с товарищами сумел предотвратить пожар, угрожавший людям, технике, урожаю». В письме была вырезка из районной газеты, подробно рассказывавшая о подвиге солдата. В другом письме командование отмечало высокую дисциплинированность Быховского, его помощь товарищам в боевой и политической подготовке. Он был одним из инициаторов движения в подразделении: рядом с отличником не должно быть отстающих. К октябрьскому празднику на завод прислали фотографию Саши у развернутого знамени части, сообщили, что высокое звание кандидата партии оправдывает повседневно.
Сам Саша подробно писал своим товарищам о Белоруссии; особенно тяжело пострадавшей в годы войны, рассказывал о встречах бойцов с бывшими партизанами, в том числе с друзьями его родителей. Имя его матери носит городское медучилище.
В подразделении зачитывали весточки, которые прибывали из цеха. Солдаты радовались хорошим заводским новостям, замечательным новым кораблям, ушедшим в плавание, строительству благоустроенных домов для рабочих. Заканчивались письма традиционным пожеланием отличной службы и возвращения на родной завод. Оба эти пожелания Саша выполнил. Возвратился на завод отличник службы старший сержант Александр Быховский не один. Вместе с ним приехали двое бывших солдат, пожелавших стать корабелами, и трое выпускников школы, подшефной воинского подразделения. Сашу и его друзей встретили тепло и радушно. Школьникам предоставили возможность учиться в ПТУ корабелов, бывшим солдатам — приобрести квалификацию в цехе. С тех пор ежегодно белорусские школьники, с которыми вел переписку Саша, приезжали на учебу в ПТУ судостроителей, тесно связав свою судьбу с корабелами и ставшим им родным украинским городом.
Рядом с бывшими воинами активно трудились их младшие братья и сестры, сыновья и дочери. Как и на войне, на трудовом фронте с особой силой звучал призыв «Коммунисты, вперед!» И как тысячи других, молодой партиец Саша Быховский всем сердцем откликнулся на него. Он взял шефство над двумя пареньками, старался воспитать в них умение работать в самых сложных условиях, ценить свою профессию и гордиться ею. Позднее в цехе Сашиному примеру последовали и другие квалифицированные рабочие. Это были первые ростки, приведшие в последующие годы к широкому распространению движения наставничества на предприятии.
А в свободное время Саша со всей страстью отдавался другому увлечению — литературе. Он запоем читал книги полюбившихся ему отечественных и зарубежных литераторов, пробовал сам писать, постоянно посещал заводское литературное объединение и даже поступил на заочный филологический факультет университета. Правда, застенчивый и скромный, он не решался предлагать свои рассказы даже заводской многотиражке, считая их слабыми и безпомощными. О производственных же успехах судомонтажника знали хорошо в цехе. И ни для кого не было неожиданным, что портрет Александра Быховского появился в Театральном сквере на областной Доске почета.
Вот тогда-то Захаров и предложил Лене написать очерк о молодом коммунисте, завоевавшем авторитет и уважение товарищей. С нетерпением ждала Елена такого задания, а когда получила его, растерялась. Заранее заготовленные вопросы показались ей нарочитыми, к тому же блокнот, в котором они были записаны, она впопыхах забыла в редакции.
Беседа явно не клеилась. Паузы затягивались, ответы были краткими и односложными, как армейский рапорт.
Лена уже дважды уточнила год рождения своего героя и теперь с преувеличенным вниманием и напускной озабоченностью интересовалась его отчеством, хотя все это, откровенно говоря, было совершенно ни к чему.
— Значит, Александр Петрович? — еще раз переспросила она.
— Значит, так, — согласился Саша.
— С какого года вы работаете здесь?
Саша назвал год.
— Вы член цехового партбюро?
— Да, недавно избран.
И вновь наступила пауза. «С чего же начать?» — растерялась корреспондентка. При подготовке учебных материалов да и на практике она действовала смелей и уверенней. «А тут совсем раскисла, — мысленно отругала себя Елена, — раскисла, когда нужно оперативно подготовить живой и яркий материал».
— Каковы ваши показатели? — не найдя ничего иного, спросила Лена.
— За какой месяц?
— Ну, за квартал или за год…
— Лучше бы уточнить в конторе цеха. Могу ошибиться, — вытирая пот со лба, ответил Саша, чувствуя себя, как и журналистка, необычно скованно.
— В конторе я безусловно уточню, — кивнула Елена, тщательно записывая что-то непонятное и ненужное в блокнот. — Ваше имя впервые занесли на Доску почета?
— На областную впервые, раньше — на заводскую.
— Это очень приятно, не правда ли?..
— Конечно.
— И ваши родители вероятно гордятся этим?
Саша промолчал.
— Из вас и слова не вытянешь, — растерялась Елена. — Вы всегда такой молчаливый? Или только со мной? А я прошу помощи. Мне нужно написать о вас очерк в газету.
Александр беспомощно развел руками.
— Хорошо, я побеседую с вашими товарищами и начальниками. Надеюсь, они более разговорчивы.
Саша облегченно вздохнул.
— Однако не радуйтесь преждевременно. Мне еще нужно многое узнать от вас и только от вас, понимаете? Ведь у каждого человека есть индивидуальные черточки, что-то свое особенное, именно ему присущее. Не правда ли?
Александр снял массивные роговые очки и дружелюбно посмотрел на Лену.
— Не замечал, честно говоря, в себе особых черточек, — пожал плечами.
— Не скромничайте, — оживилась Леночка. — Вы не чужды юмора — одну, значит, черточку я уже подметила. А остальное тоже уловим. Дайте только срок. Чем вы занимаетесь в свободное время?
— Учусь на заочном филологическом. Только все это не для печати…
— Конечно, Александр, — согласилась Леночка. — Вы же видите: я ничего не записываю… Но… все запоминаю.
— Все? — широко раскрыл глаза Саша.
— Абсолютно. Могу повторить, если хотите. Впрочем, это ни к чему. Еще мало собрано материала. Сейчас я поговорю с вашими товарищами. Но мы с вами еще должны встретиться, желательно во внепроизводственной обстановке. Может быть, тогда вы не будете так скованны и малообщительны.
— Согласен. В любое время и в любом месте, — горячо откликнулся Быховский.
— Значит, договорились, — смешливо скосила на него глаза Лена. — Итак, где и когда?
Диссертация Захарова продвигалась медленно. Вот уже столько лет он изучает работу областного подпольного центра, действовавшего в годы оккупации, а не все еще до конца ясно. Неожиданно теряются следы подпольщиков. Взаимоисключающие свидетельства мешают составить о некоторых единое мнение. К докторской Захаров приступил еще до прихода в редакцию. Вместе со своими учениками молодой кандидат наук рассылал письма оставшимся в живых участникам подпольной борьбы, родственникам погибших воинов подпольного центра. Со студентами пединститута побывал на родине руководителя центра, в небольшом поселке, где рос и учился будущий герой, встречался с его друзьями, соратниками. Работая затем секретарем горкома партии по идеологической работе, Захаров не прекращал изучения документов и обнаружил ряд новых имен подпольщиков. Они посмертно были отмечены наградами, признанием и уважением земляков. Уйму времени и сил отнимала ныне редакционная работа. Но как бы ни был занят Василий Захарович, он упорно трудился над диссертацией. Вот и теперь обрадовался известию о недельном семинаре редакторов в столице республики, веря, что обязательно выкроит время для того, чтобы повидаться с ветеранами подполья и поработать в архивах, тем более что, как он узнал, туда поступили новые документы.
Не будь в это время Захаров на семинаре в Киеве, все произошло бы по-другому. Но
семинар состоялся. И Василий Захарович, как известно, был его участником. А «на хозяйстве» в редакции остался Савочкин. Когда Курганский позвонил ему из Чижевского района, Илья Терентьевич возмутился:
— Что за ревизия? Вы на работе, получили задание — выполняйте. И не мудрствуйте.
— Я прошу разрешения написать об одном человеке. Передовике.
— Нет.
— Не только о нем, о бригаде, звене, — заволновался Курганский.
— Опять мудрите, — сухо проговорил Савочкин. — Об успехах всего района, поняли — всего! Но сквозь призму хозяйства Смирнова. От него оттолкнитесь. И о его победах поярче, позначительнее, поподробнее.
— По-моему, не стоит, Илья Терентьевич.
— Это еще что? — разъярился зам.
— Здесь далеко не все ясно…
— Всем ясно, а вам не ясно! — насмешливо бросил Савочкин. — Вечно философствуете. А надо работать. Ра-бо-тать надо, товарищ Курганский.
Яков Филиппович осторожно положил трубку и вышел из помещения-почты. Юридических оснований (ему, юристу, это понятно) отказываться выполнить задание у него не было. Цифры, которые ему показали в районных организациях, были благополучны и убедительны. Удои в районе поднялись в сравнении с минувшим годом, а в колхозе «Гигант», которым руководил Смирнов, даже почти вдвое. И в то же время многое настораживало. В том же колхозе «Гигант», куда он сразу же поехал, все было не так, как в сводках. Кормов не хватало. Первая дойка, на которой побывал Курганский, его разочаровала. Ничего похожего на рост. Наоборот. В соседней сельхозартели «Искра» было не лучше. Огорченный вернулся специальный корреспондент вечером в районный центр. И вдвойне огорченный и взволнованный после неприятного и острого разговора с Савочкиным поплелся в гостиницу. Хотелось побыстрей получить койку, лечь, собраться с мыслями, все обдумать, взвесить, сопоставить. Он поднялся на второй этаж в небольшой холл и опустился в кресло.
— Яша? Яков Филиппович? — услышал он вдруг удивленный и очень знакомый женский голос.
Курганский медленно поднял отяжелевшие веки. Перед ним стояла тонкая высокая женщина в сером платье. Большая черная коса стянута в узел. Немного раскосые глаза смотрели на него радостно и настороженно. Морщинки, перерезавшие лоб и лучами рассыпавшиеся у глаз, выдавали уже не первую молодость.
— Боже мой! — не веря своим глазам, испуганно проговорил Курганский. — Неужели это ты? — Он вскочил с кресла.
— Я.
— Маша! — Курганский протянул к ней руки. — Откуда? Когда? Какими судьбами?
Он быстро задавал вопросы, словно боясь, как бы эта неожиданная, немыслимая, невероятная встреча не оборвалась.
— Милая…
Он обнял ее и, все еще не веря случившемуся, поцеловал в щеки, лоб, губы.
— Не надо, Яша, хватит… — чуть отстранив его, тихо проговорила Маша. — Пойдем ко мне, вниз…
Они спустились на первый этаж в небольшую комнату, заставленную мебелью. Маша усадила гостя на диванчик, сама примостилась на единственном стуле.
— Каким чудом здесь? Почему столько лет не писала? Почему не отвечала? Где ты была все эти годы? — не дожидаясь ответа, вновь спросил Курганский.
— Долго рассказывать. А теперь вот хозяйка этой гостиницы.
— Придумали работенку для боевого офицера!
— Я уже давно отстрелялась, Яша.
— Неправда.
— Могу паспорт показать.
— После того, когда тебя увезли в госпиталь, я всюду писал, искал.
— Я получила твои письма… — грустно ответила Маша.
— У тебя кто-то есть? — в упор спросил Курганский.
— Возможно! — с вызовом бросила Маша.
Он почувствовал фальшь в ее голосе.
— Извини.
— Ничего. Дело житейское. А какова твоя судьба, комбат? Небось уже детишек мал мала меньше?
— Были да сплыли. Поразлетались. Только не мои. Братишки: троица… Все в люди вышли. Свои семьи завели. Вот так. — Он тяжело и продолжительно закашлялся.
— Не женился? Ты же еще молодой, Яша, красивый.
— Не пришлось. Та, которую любил, забыла. Да, пожалуй, с таким приданным, как моя троица, и не взяла б…
— Взяла бы. Только не смела.
Мария тяжело поднялась, подошла к столу, включила чайник. И вдруг острая боль обожгла грудь Курганского. Он увидел, как напряженно, медленно шла Маша, прихрамывая на ногу, не сгибая колена.
— Маша, родная, — хрипло проговорил Яша, целуя ее руки. — Дорогой ты мой человек! Зачем же спряталась, зачем ушла… от счастья?
— А пришло бы оно, Яша? Быть тебе в тягость? Ты же орел, а я… — Маша горько улыбнулась. — Одна нога прострелена, другую чуть выше колена — долой. Куда тебе с таким инвалидом? Камнем висеть на шее?
— Перестань сейчас же… — Яков прикрыл ей рот рукой. — Ты же не знаешь, как я ждал. Не знаю почему, но любовь, один раз осчастливив и тут же осиротив, больше не приходила. Я был привязан к своим младшим братишкам. За каждого готов отдать всего себя. Но то, что приносит неизбывную радость и тревогу, грусть, смятение, озарение, все это пришло и ушло с тобой.
— Не нужно так, Яшенька, — ласково, по-матерински сказала Мария. — Не надо, родной. Если бы ты знал, сколько раз я рвалась ближе к тебе! Но уезжала все дальше и дальше. Я заочно окончила институт, выпускала многотиражку в совхозе, была корреспондентом в Голодной степи.
— И никто не появлялся на твоем пути?
— Зачем, Яша?
— Прости.
— Я удирала, если вдруг замечала чье-то более, чем обычное к себе отношение, чей-то интерес к своей особе, чье-то желание сблизиться. Сюда приехала не так давно, к тетке. Ее уже нет. Была литсотрудником в районке, моталась по селам. Несколько месяцев по просьбе Толи Червоненко, нашего редактора, работала ответственным секретарем, но трудно. Не по мне. Еле дождалась пока прислали к нам из университета нового секретаря и ушла. Устала. Думала отдохну, наконец, от всего, а не смогла. Одна, четыре стены, протез — слишком унылая математика. Попросилась куда-нибудь. И вот — хозяйка этого учреждения. Здесь все-таки веселей, — продолжала Маша. — Всегда среди людей. Много приезжих из областного центра. Расспрашиваю их о редакции, о тебе. И — легче. Кое-кто обещал от меня привет передать. Я просила: не надо, он, мол, меня почти не знает. А тебя хвалят. Говорят, внимательный, чуткий. Ты всегда таким был.
— Бессердечный я, если не смог тебя разыскать. Из-под земли, а найти. Но теперь уже не убежишь, не исчезнешь никуда, поняла: никуда!
— Не спеши, Яша. Сколько лет прошло, не та я девочка, которую ты знал…
— Перестань! — почти выкрикнул Курганский.
— Не буду, товарищ капитан. Но пойми: привыкли мы оба с тобой к одиночеству. Наверно и несовместимость уже к семейной жизни выработалась. Сумеем ли ее преодолеть? И как тебе перед людьми оправдаться: привел в дом молодую, здоровую красавицу-жену.
— Перед какими людьми? Перед кем мы в ответе? Пусть радуются вместе с нами. Запомни раз и навсегда.
Стенные часы пробили три раза.
— Можно у тебя остаться? Или в номер пойти? — робко опросил Курганский.
— Куда уж теперь… Всех разбудишь.
В предновогоднем номере нижняя часть третьей полосы — подвал — отводилась для будущей корреспонденции Курганского.
— Этого требует сложившаяся обстановка, — объявил на планерке Савочкин, ставя ударение на слоге «сложившаяся». — Мы в долгу перед чижевскими руководителями. Это дело большой политики.
Чтобы осознать всю значительность этого почти легендарного события, нужно объяснить, что предоставление сотруднику редакции «подвала» для еще не написанной статьи явление довольно редкое. Несмотря на свое непривлекательное название «подвал» — предмет мечты литературных сотрудников всех рангов. О «своем» подвале мечтают и выпускники университетов, впервые севшие за редакционный стол, и искушенные в битвах за место на полосе газетчики, отдавшие всю сознательную жизнь печати. С какой гордостью, торжественностью звучат слова:
— А сегодня, между прочим, напечатан мой подвал…
Требований к «подвалу» много. Он должен быть злободневным и значительным по идее, интересным и волнующим по содержанию, отличным по мастерству исполнения, «ставящим» вопросы и «поднимающим» проблему. Это все, правда, не мешает появлению иногда сырых и серых статей, в том числе и подвальных, но тут уже вопросы качества продукции, которые остаются актуальными не только в редакции.
Сроки один за другим проходили, а корреспонденции Курганского все не было. Взволнованно мерил шагами кабинет Петренко, не знавший о телефонных переговорах Якова с Савочкиным. Секретарь с тревогой поглядывал на уже сверстанную полосу завтрашнего номера. Место для подвала Курганского оставалось незаполненным. А дело было так. Днем Курганский еще раз позвонил заместителю редактора. Первые собственные наблюдения да и Машины рассказы убеждали, что сводки и рапорты не полностью соответствуют действительности.
— Разрешите остаться на несколько дней и все проверить на месте, — попросил Яша.
— Скорее передавайте материал, его ждут, и возвращайтесь, — резко бросил Савочкин и, не попрощавшись, прервал разговор.
Но хвалебной корреспонденции о знаменательных успехах района Курганский не передал. Савочкин метался из комнаты в комнату. В 10 вечера он подал сигнал: заполнить пустоту. В полосу втиснули рецензию на книгу «Педагогические советы родителям учащихся младших классов». Статья эта лежала в запасе полгода и, вероятно, пролежала бы еще столько же, если бы не аварийный случай. Ночью Савочкин связался по телефону с секретарем районной газеты Шабадашем. Объяснив причину столь позднего телефонного вторжения, он срочно попросил передать в текущий номер что-либо яркое об успехах «Гиганта» и всего района. И вместо подвальной статьи Курганского в номере от 31 декабря на первой странице появилась информация. Она была набрана жирным шрифтом. Над заметкой стоял броский заголовок, придуманный замредактора: «Гигантская работа „Гиганта“. Чижевский район смело берет новые рубежи». В информации сообщалось о крупном перевыполнении обязательств по производству молока.
— Положение я спас, — сказал дежурному секретарю Савочкин, — но Курганскому это даром не пройдет. Такие поступки не остаются безнаказанными.
И на следующий день рядом с текстом поздравления сотрудников с Новым годом, вывесили приказ:
«За срыв важного задания заведующему отделом писем и рабселькоров Я. Ф. Курганскому объявить строгий выговор. Расход по командировке отнести за его счет». Под приказом стояла подпись заместителя редактора. Это был первый выговор Курганскому за всю его многолетнюю работу.
Очерк Ивченко «Саша» на летучке заметили. Критик — заведующий партотделом Сергиенко, сказал, что молодая журналистка в целом справилась с заданием. Интересно показано взаимоотношение личности и коллектива. Более осторожно высказался Петренко:
— Не будем перехваливать… Стиль еще не ровный, порою лирические, прочувствованные строки перемежаются с сухим, канцелярско-информационным текстом. А в целом неплохо, совсем неплохо показан внутренний мир героя, его интересы, мысли, мечты. Чувствуется, что автор гордится своим героем — рабочим-судостроителем, если хотите, смотрит на него влюбленными глазами. Правда, Леночка? А как же сам герой смотрит на автора? — не удержался секретарь от шутки, вызвавшей общее оживление.
— Наверно так же, — подал реплику Танчук.
Лена, сидевшая в углу большой комнаты, где проходила летучка, не откликнулась. Только глаза ее задорно глядели на секретаря.
Спустя несколько дней в редакции появился Саша.
— Привет ударнику комтруда! — весело воскликнул заведующий промышленным отделом Сакасян, сам в прошлом судосборщик. — Теперь вся область, прочитав очерк, тобой восторгается.
Сакасян подвинул гостю стул и протянул портсигар.
— Спасибо, не курю, Марат Аванесович.
— Правильно делаешь. Не надо курить, тем более чужие сигареты. Они вдвое вреднее, — подмигнул смуглый, курчавый Сакасян и с места в карьер перешел на серьезный тон.
— Слушай, друг, а почему должны писать только о тебе?
— Не понимаю, — смутился Саша.
— Сейчас поймешь: почему ты сам нам не пишешь? Ведь столько интересного на заводе. Ты что, слепой? Какие люди, а? Какие дела! Все послевоенные годы Красное знамя у завода.
Саша молча вынул из книги тетрадный листок и протянул заведующему промотделом.
— Слушай, так зачем же я тебя агитировал, пыл свой тратил? — усмехнулся Сакасян. — Хитер ты, брат! Но молодец. Утер нос старым проверенным кадрам. А почему под псевдонимом? Что за скромность? Пусть передового карабела знают и как нашего рабкора. Добро? Молчание знак согласия. — Сакасян умолк, начал читать заметку. Затем одобрительно кивнул: — Читай послезавтра в номере под своей фамилией, попытаюсь пробить на первую полосу. Теперь все: лиха беда начало. Лед тронулся — половодье неизбежно. Я говорю — можешь верить. Приходи почаще. Жду тебя всегда, разумеется, с интересной информацией. — Он проводил гостя до дверей.
И то ли Марат Аванесович «пробил» или интересная информация о начале строительства научно-исследовательского судна сама проложила себе дорогу, но на третий день Саша и его друзья в час обеденного перерыва читали и перечитывали набранную мелким шрифтом заметку.
— Надо отметить это выдающееся событие, — смешливо потирая руки, сказал бригадир Ваня Гусаренко. — На минеральную воду гонорара, думаю, хватит?
В своем синем берете с пуговкой, в больших роговых очках, невысокий, худощавый Александр стал часто появляться в отделах «Зари» с тетрадными листками. В коротких заметках Быховский писал о рационализаторах цеха, критиковал тех, кто маринует их предложения, информировал о производственных рекордах, отдыхе и быте судостроителей. К Сашиным писаниям корифеи местной печати относились доброжелательно. В газетных водах есть свой флот, свои большие корабли, которым уготовано большое плавание. Александр не принадлежал пока к числу авторов фундаментальных статей, передовиц, ярких очерков или острых фельетонов. Он был катерком-трудягой, неутомимо курсирующим в подверсточных водах, пришвартовываясь маленькой заметкой к берегу большого материала. Правда, порой его заметки читали с неменьшим интересом, чем пространную статью.
Саша уже несколько месяцев активно сотрудничал в газете. Но в общие тетрадки Быховский записывал не только информации для газеты — в основном перечисление фактов и фамилий. Здесь были и меткие характеристики друзей по работе, и короткие наброски их портретов, и случайно услышанные, запомнившиеся фразы, диалоги, шутки, пейзажные зарисовки.
Не стоит осуждать Сашу за то, что первые информационные заметки, принесенные в редакцию, были лишь поводом, чтобы увидеть Лену. В один из таких дней Быховский тихонько подошел к приоткрытой двери сельхозотдела и заглянул. В комнате находилась только Елена. Склонившись над бумагами, она сосредоточенно работала. Автоматическая ручка совершала странные, но, видимо, необходимые пируэты: то мчалась по бумаге, что-то вписывая, то беспощадно черкала, отсекая текст, то останавливалась, выжидая, пока у ее хозяйки появится более точное и емкое слово.
— A-а, Саша? — оглянулась, почувствовав на себе взгляд, Елена.
Она отложила авторучку, вынула из сумочки маленькую приколку. Затем приподняла упавшую на глаза прядку волос, словно взвешивая ее в руке, и закрепила приколкой. Саша с ласковой улыбкой наблюдал за этой нехитрой операцией, смотрел на золотую укрощенную прядку, родинку у левого глаза. Затем коснулся теплой ладонью прохладных пальцев Лены.
— Саша, я, наверно, очень смешная — растрепанная, да? — смущенно спросила девушка, не отнимая руку. — Зарапортовалась, смотрите. — И показала на груду бумаг, лежавших в папке. — Все это для газеты. Да не глядите на меня так пристально, сглазите, — весело добавила она.
Этот невысокий очкарик в смешном берете с пуговкой занимал ее мысли все больше. Его карие, почти всегда прищуренные глаза, ласково глядящие из-за стекол, мягкая улыбка, бледные щеки, в минуту смущения загоравшиеся ярким румянцем, вызывали симпатию. «Добрый и хороший, — думала Елена. — Как тепло говорили о нем товарищи: „золотые руки, золотое сердце, золотая голова“. Ну, пусть благородного металла по случаю занесения на областную Доску почета и выдано чересчур щедро, с походом, все же не зря так любят его в цехе».
Саша расстегнул пальто и вынул из бокового кармана пакетик.
— Подснежники? Мне? Спасибо, Саша. Только напрасно вы их в карман закупорили. Но ничего, в воде они быстро поправятся.
Лена налила в стакан воду из графина и расправила подснежники.
— Какая прелесть! Я очень люблю цветы.
— И я тоже.
— Но за что мне, Саша? Если как автору, пусть не нашумевшего, но все же и не раскритикованного на летучке в пух и прах очерка, то еще понятно, — лукаво улыбнувшись, сказала Елена.
— Не только, как автору, — смущенно ответил Саша.
— А за что еще? В жизни я невезучая, Саша, имейте это в виду… — неожиданно серьезно проговорила девушка.
— У вас в семье кто-то тяжело болен? — осторожно спросил Александр.
— Зачем вам? Это уже среда личная, запретная, — жестко произнесла Елена. — Ни в каких сожалениях не нуждаюсь.
— Почему так резко? Просто знакомые ребята-студенты говорили, что на университетских вечерах и праздниках вас не встречали.
— Плохо, очевидно, смотрели. Иногда бывала.
— Нет, — тихо, но твердо, ответил Саша. — Не были.
— Была. Однажды была…
…Елена хорошо помнила тот один-единственный предмайский вечер выпускного года. Виталий появился перед ней веселый, счастливый, возбужденный.
— Поздравь! — раскрыл университетскую многотиражку. — Спасибо за помощь. Зарисовка о Федоренко произвела фурор. Даже в газете напечатали. Надо отметить.
— Ты, кажется, уже это сделал.
— Не придирайся. Я же сегодня именинник. Пойдем ко мне. Там старушка кое-что приготовила. Познакомишься с предками.
— Нет, Виталий. Не надо. Ну кто я им? Явлюсь как одна из претенденток на руку их гениального сына. Так, что ли?
— Как любимая, единственная и неповторимая, — продекламировал Виталий и нетерпеливо добавил: — А вообще не дури. Они о тебе уже давно догадываются. Поехали, а потом отвезу тебя домой.
И не дождавшись ответа, накинул ей на плечи кофточку, привлек к себе и поцеловал в щеку.
За столом родственники наперебой расхваливали именинника. Кто-то с пафосом распространялся о высокой миссии юристов и журналистов.
Мать потихоньку увела Елену в другую комнату.
— Я хотела бы с вами поговорить… Давно вы дружите с Виталием? И как далеко зашла ваша дружба? — тихо спросила Маргарита Сергеевна придвигаясь к гостье.
— А мы не дружим, — неожиданно с вызовом ответила Лена. — И не бойтесь. Просто вместе выполняли задание кафедры.
— Зачем вы скрываете? Я ведь все вижу, — забеспокоилась Маргарита Сергеевна, — по вашим и его глазам. Он во всех тетрадях рисует ваш профиль.
— Не только мой… Там наверно целая галерея: и Клава, и Таня, и Люба…
— Было. Но теперь только вы… Но я прошу вас не спешите. Вам нужно раньше получить дипломы, устроиться. А там уж видно будет…
— Раньше самолеты, ну а девушки потом? — услышал последнюю фразу подошедший к ним Виталий. — Так в реальной жизни, мама, не бывает… Только в кино.
И он разлил в рюмки вино. Пили за здоровье именинника, за его настоящие и будущие успехи, за его подругу Леночку.
Потом все разошлись и они остались вдвоем: Елена и Виталий.
— Не уходи, прошу тебя… Какая разница вчера, сегодня или завтра? Ты все равно моя. Навсегда, — горячо убеждал ее Виталий.
Она отталкивала его руки, шептала: «нет», но он, не чувствуя боли, ничего не слыша, целовал ее губы, шею, грудь…
Все могло быть иначе. И когда на следующее утро Шабадаш смущенно бормотал, что, если она настаивает, он готов выполнить свой долг, Елена холодно ответила: «Ничего не помню, наверно, тебе спьяна померещилось». Одно лишь слово «нет» написала она и в ответ на длинное послание Шабадаша. Он жаловался, что судьба, вернее, комиссия по распределению забросила его в глубинный уголок, завидовал выпускникам, оставшимся в городе, сообщал, что готов хоть сейчас приехать к ней, чтобы не расставаться уже никогда.
А сердце надеялось, ждало настоящего большого чувства, как ждет иссохшая земля благодатной влаги, чистой и светлой. Не оно ли сейчас пришло?..
— Сознайтесь, Саша, я наверно очень смешная, растрепанная! — вновь повторила Лена. — Иначе вы бы не рассматривали меня, как музейную редкость. Правда?
— Нет, неправда. Все равно…
Он не успел закончить фразу, как раздался пронзительный телефонный звонок. Заведующий промышленным отделом Сакасян разыскивал Быховского. В информации не было уточнено принято ли судно государственной комиссией.
— Звоните на завод, не то сюда прибежит Сакасян и тогда вам до ночи не вырваться. Будет читать нотации, давать указания, советы.
Она не ошиблась. К сельхозотделу решительным шагом направлялся Марат Аванесович. Пока выяснилось, что комиссия приняла судно, и Саша выслушал многочисленные наставления, как впредь писать, уточнять и проверять факты, Лены в отделе уже не было. Александр с грустью спускался по лестнице, кляня и завотделом, и информацию. С досадой хлопнул входной дверью и в ту же секунду радостно заулыбался. Лена терпеливо ждала его на улице, недалеко от подъезда.
Редакционные четверги отличались от других дней недели, по крайней мере, тремя признаками: к четырем часам дня все отделы и секретариат успевали сдать в набор материалы для очередного и последующего номеров газеты, хотя в остальные дни процесс этот затягивался порой до вечера, сопровождаясь нередко напоминаниями и упреками.
Кабинет печати приобретал торжественный вид: открывали крышку почти всю неделю бездействующего рояля, на гладко полированном длинном столе появлялись цветы. В зависимости от времени года это были или молочно-нежные ландыши, щедро дарящие свой пряный аромат, или бархатистые надменные, но абсолютно лишенные запаха калы и гладиолусы, багрово-красные гвоздики и тюльпаны или сочные, душистые, сверкающие свежестью лепестков розы.
Вслед за машинным бюро, первым прекращавшим работу, сотрудники закрывали комнаты и направлялись в кабинет печати на свидание с артистами местных или гастролирующих театров, с популярными солистами-вокалистами, приезжавшими в областной центр, с известными писателями и поэтами, чтецами, крупными учеными, новаторами.
Елена и Сакасян пригласили Быховского на очередной «четверг». И сегодня он вместе со всеми слушал популярного столичного чтеца.
— Хорошо, правда? Вы любите поэзию? — шепнул Саша сидевшей рядом с ним Лене.
— Очень!
Елена зачитывалась стихами с детства. Многие знала наизусть.
Особенно увлекалась Лермонтовым. Никто другой так не был ей дорог, как мятущийся, ищущий бурю, но бесконечно одинокий, точно белый парус в безбрежном море, — гений-поэт. Мир поэтических образов, глубоких характеров, любви и ненависти, пусть порой слепой и необузданной, неоправданно дикой, мир грусти и счастья, боли и радости, навсегда остался в ее сердце.
Девушка мечтала о работе в отделе культуры редакции, где особая близость к театру, литературе, искусству, общение с любимыми исполнителями так удивительно привлекают и манят.
— Нет, к сожалению, вакантных должностей в культотделе, — разочаровал ее Петренко, — там Барабаш работает давно и небезуспешно. Да и Маяцкая у него в помощниках. Придется вам, Леночка, пока начинать с сельскохозяйственного. Но не падать духом! Там не менее увлекательно, уверяю. А встреч с интересными людьми, пожалуй, и больше. Если, разумеется, уметь находить их. Вот так.
Заметив, что его слова не произвели особого впечатления, Петренко приподнялся и, доверительно глядя на нее, весело заявил:
— Между прочим, к вашему сведению, я не пропустил ни одной премьеры в театрах, хотя и не сижу в культотделе, а до вечера корплю за этим огромным столом, заваленным рукописями. И на концертах, представьте, тоже бываю не так уж редко. Да, да, перед вами образцово-показательный типаж, идеал, с которого надо брать пример, — усмехнулся он. — И берите пример, пока не поздно.
Елена рассмеялась.
— Да, что я, Захаров — вот это театрал, — уже серьезней и восторженней продолжал он. — «Иркутскую историю» шесть раз у нас смотрел. В Москве был — снова пошел. Его ночью разбуди — о всех театральных новостях расскажет, квалифицированную характеристику актерам даст. И в культотделе не числится. Так-то. И Сергиенко тоже не в отделе культуры работает, партийный ведет, а как знает и любит искусство! Его пейзажи во Дворце судостроителей экспонировались. На республиканскую выставку, возможно, пойдут. Так что старая поговорка верна, девочка: не место красит человека, и даже не оно, если хотите, определяет его увлечение. Журналист где бы ни работал — интеллигент. Вернее, должен им быть. Так я считаю. И читать должен не только собственные корреспонденции. Ну вот я и произнес торжественно-воспитательную речь, — вновь улыбнулся Петренко, — повторил прописные истины, хотя они вам еще в школе и университете трижды надоели. Но что поделать? Должность такая: надо напоминать истины особенно тем, кто хочет в культотдел, а пойдет в сельскохозяйственный.
Петренко прошелся по комнате и уже без улыбки, задумчиво сказал:
— А вообще-то вы правы. Не хлебом единым жив человек. Хоть хлеб — это главное, но «мир без песен не интересен».
После «четверга» Елена и Саша вместе вышли из редакции. Северный ветер, буйствуя и подгоняя, ожесточенно бил то в спину, то в грудь, забирался за воротник, обдавал пригоршнями дождя лицо, раскачивал и гнул молодые деревца.
— Помните? Люди мыслят о лютне, о лире, — сказал Саша, останавливаясь. — С вами, Леночка, мне хочется говорить только о чем-то нежном, поэтическом. Вы, наверное, стихи пишете?
— В детстве было, — смутилась Лена. — Но все какие-то школярские, стенгазетные: «стол», «пол», «вол», «кровь», «любовь», Ужас! Бросила. Лучше читать хорошие стихи, чем писать плохие. Правда?
— Как сказать, — уклонился от прямого ответа Саша. — Автор всегда недоволен им созданным.
— Поэт — это призвание, но он еще должен постоянно быть в движении, путешествовать, набираться впечатлений, — Лена стряхнула с волос серебристые капельки. — У него впечатления накапливаются годами, как листочки в тетрадке: всю жизнь, каждый день, каждый час, но… «лишь божественный глагол до слуха чуткого коснется, душа поэта встрепенется». Понял? Встрепенется…
— Вдохновение, порыв, — согласился Саша.
Разогнав тучи и открыв усыпанное золотистыми осколками небо, ветер счел свою обязанность выполненной и внезапно стих. В помощь городским фонарям пришла луна, освещая освеженные и умытые дождем деревья, дома, улицы.
— Вот именно, вдохновение… — после минутной паузы проговорила Лена. — А мои школьные вирши к праздникам годились бы, пожалуй, только для макулатуры. Поэтического таланта, увы, не получилось.
— Зато вы преуспеваете в журналистике. Диплом с отличием. Работаете в областной газете. И вообще…
— Что вообще? — внимательно посмотрела на Сашу Елена.
— Самая лучшая, — еле слышно ответил Быховский.
— Вы говорите правду, Саша? — так же тихо спросила Лена.
— Чистая правда, Елена Ивановна, Леночка, честное слово. Самая, самая на свете….
Встреча с Машей взволновала и ошеломила Курганского. Теперь он постоянно думал о ней и все, что казалось забытым навсегда, снова оживало в памяти. Яша отчетливо вспоминал каждый день, начиная от первого знакомства в Шауляе (тут Маша приняла взвод его батареи) до Кенигсберга, где ее тяжело ранило. Как мало им было отпущено дней для короткого и тревожного счастья видеть друг друга, украдкой обняться, сказать что-то при встрече. Они стыдились этой пробуждающейся любви в такое неподходящее и суровое время, стыдились и одновременно радовались тому, что она пришла, заполнила их сердца, расцвела точно куст сирени в стужу и непогоду. И теперь, почти полтора десятилетия спустя, Курганский с особой силой ощутил, что все это вновь вернулось к нему и уже никуда не уйти от этого радостного и щемящего чувства. Он совсем не думал о минувших без нее годах, ему казалось, что их вовсе и не было этих долгих лет разлуки, что просто-напросто запоздала их весна, как запаздывает поезд в пути.
Яков Филиппович сидел за редакционным столом, просматривал подготовленные к сдаче в секретариат странички, а перед глазами была Маша, молодая и та, которую он встретил теперь в райцентре, грустная и улыбающаяся, встревоженная и счастливая. Думы о неожиданной встрече настолько овладели Курганским, что он, пожалуй, единственный в редакции безучастно отнесся и к резким словам Савочкина, и к приказу, висевшему на редакционной доске объявлений. Но остальные недоумевали: все это так не похоже на Курганского, так не вязалось с его абсолютной точностью, аккуратностью, дисциплинированностью. На планерке Савочкин сообщил, что Курганский прогулял эти дни в районе, заведя флирт с начальницей местной гостиницы.
— Извинитесь немедленно! — вскочил Яков.
— Как вам нравятся эти страсти-мордасти? — драматически воскликнул замредактора.
Рассчитанный на внешний эффект возглас Савочкина, однако, не нашел поддержки, а лишь усилил недоверие к приказу и к мерам, принятым заместителем редактора. Секретарь партийного бюро Сергиенко после планерки зашел к Курганскому. Ни разу не перебив его и не задавая вопросов, он с глубоким сочувствием выслушал исповедь уже много познавшего одинокого человека, ветерана войны о боях, о потерянной и вновь обретенной любви.
— Извини, Яков Филиппович, что я вторгся в твое заветное, — проговорил наконец Сергиенко. — Я понимаю, как тяжел тебе этот разговор. На партбюро я сам доложу обо всем. И твоя докладная, и, кстати, письмо, которое мы получили из района, мне кажется веской причиной, чтобы не печатать в газете панегирика.
Заседание партийного бюро состоялось в тот же вечер.
— Дано задание — надо его выполнить, разбиться вдребезги, а выполнить, — начал свою речь Савочкин.
— А если оно неправильное по существу? — спросил Сергиенко.
— Этого не может быть. Вот данные статуправления, — Савочкин развернул на столе бумажную простыню, усеянную цифрами. — Вот сводка, которую я взял в сельхозуправлении. Вполне объективный и единственно достоверный источник. Я согласен извиниться за то, что, может быть, недостаточно корректно высказался о фронтовом друге Курганского. Моя ошибка — признаю и прошу меня простить, но верить сомнительным и случайным заявлениям некомпетентных лиц, субъективным оценкам и не верить официальной отчетности — это, простите, не только благодушие, а преступление. А если еще, исходя из этого, срывать важнейшее редакционное задание — преступление вдвойне. И партбюро не может пройти мимо этой расхлябанности. Хорошо, что я все-таки спас положение.
Удовлетворенный своей ролью, Савочкин опустился на стул.
— Спасли или наоборот? — бесстрастно спросил Сергиенко.
— Спас! Поверьте моему опыту.
— А не поторопились ли, Илья Терентьевич? — задал вопрос член партбюро, сотрудник отдела пропаганды Зинченко.
— Думаю, что нет, — ответил Савочкин. — Интуиция меня пока еще не подводила.
— Мне не понятно, — поднялась Елена. — Наш товарищ с легким сердцем поехал положительный материал писать. Но у него возникли сомнения, и он попросил разрешения проверить факты. Почему ему не дали этой возможности?
— У нас ежедневная газета, а не ежемесячник, — отпарировал зам. — Дорога ложка к обеду…
Курганский говорил тихо и спокойно. Он не касался личного, а объяснил причину, по которой не мог, не имел права передать хвалебную корреспонденцию.
— Понятно? — спросил Сергиенко, обращаясь к присутствующим.
— Мне вполне, — первым откликнулся Савочкин. — Грубое нарушение партийной и трудовой дисциплины.
— Не все понятно, — откликнулся заведующий отделом культуры Барабаш.
— Не все, — эхом повторила Лена. — Не понятно, каково истинное положение дел в колхозе «Гигант» да и в районе. Сигналы серьезные. Надо все проверить на месте.
— Ну что ж, — развел руками Сергиенко. — У нас прижилась, пусть не очень хорошая, но традиция. Кто предлагает — тот и выполняет. Есть предложение командировать самого молодого члена партбюро Елену Ивановну Ивченко в Чижевский район. Нет возражений? Я доложу о нашем мнении Василию Захаровичу, тем более что он послезавтра приезжает.
Вечерами Саша спешил в редакцию «Зари». Иногда он приносил в промышленный отдел заметку, затем спускался вниз и в условленном месте ждал Лену. Вдвоем они бродили по опустевшим окраинным улицам, разыскивали в парке свободную скамейку и, опустившись на нее, забывали обо всем: видели только друг друга, слышали только шепот губ. Они искренне возмущались прохожими, которые лениво шествовали мимо скамеек, проявляя явно излишнее любопытство, одобряли тех, кто проходил быстро «красноармейским шагом». Воскресные дни проводили вместе. С утра, нагруженные всякой снедью, встречались у трамвайной остановки и направлялись в самый далекий густой и приветливый лесопарк. Тут, на лоне, пусть не очень первозданной, но все же менее «цивилизованной» природы, где и скамеек-то нет и любопытных взглядов поменьше, они отдыхали, рассказывали друг другу смешные и грустные истории. Саша придумывал их начало. Умолкал, прерывая повествование на самом интересном месте, и Лена подхватывала эстафету, продолжала устный рассказ, затем вновь подключался Саша… Импровизация, веселая и печальная, серьезная и пустяковая, радовала и забавляла их. Приносили они в парк новые книги, журналы и вслух читали наиболее интересное. День заканчивался, как правило, походом в театр или концертный зал филармонии, если не считать по крайней мере еще двух часов, уходивших на расставание — на споры о только что увиденном, на милые, всякий раз повторяемые неповторимые слова…
В одно из воскресений Быховский решился прочитать ей свой рассказ. Лена слушала его с неподдельным удивлением. Как мало она все-таки знает его — этого рабочего паренька и студента-заочника, насколько значительней, совершенней то, что он читал, его заметок, которые появлялись в газете. В основе рассказа был случай из жизни цеха. Сверловщица Катя Свердюк, скромная, ничем не выдающаяся девушка, взяла к себе двух детей погибшего на испытательном стенде вдовца — слесаря Микитенко. Отнюдь не исключительный, хотя и о многом говорящий случай. Как легко в рассказе сбиться на сентиментальное «душещипательное» сюсюкание. Но Саша точными мазками рисует обстановку в цехе, рассказывает о людях, неприметных в буднях, но проявляющих себя в минуту принятия жизненноважных решений. Запоминаются ребята, решившие вместе с Катей Свердюк «подставить свое плечо», сообща содержать, воспитывать и вывести в люди детей ремонтника Микитенко. Это Петя Сафронов, принявший на себя руководство молодежным участком, Илья Петушенко — групкомсорг, слесарь Софья Дорошенко, Витя Сирченко, потребовавший считать авторами своего рационализаторского предложения всю бригаду, так как каждый внес свою долю и этим подвел его к рационализации, книголюб и книгоноша Костя Фоменко, снабжающий ребят новыми книгами, и жених Кати Свердюк монтажник Захар Тверской, решительно рассорившийся со своей возлюбленной из-за какого-то пустяка, но предложивший немедленно оформить их брак, узнав о ее поступке.
Саша закончил чтение. Лоб его покрылся испариной.
— Порвать? Только честно! — спросил он, закрыв общую тетрадь.
— Это ты всегда успеешь, — ответила Лена. — По-моему, надо продолжать работу.
— То есть?
— Изгонять трафарет, его там еще немало, да и ситуацию подобную я, кажется, уже встречала. Но это не так важно, мне кажется. Важнее углубить характеристики и отбросить лишнее.
— А есть?
— Лишнее? — удивилась Елена.
— Нет. Смысл продолжать.
— По-моему, да, — также серьезно и односложно ответила Лена.
— Ты сейчас умрешь со смеху, — осмелев, залпом проговорил Быховский и, сорвав с головы берет, лихо подбросил его. — Я уже написал четырнадцать рассказов. Можешь казнить или миловать, но каюсь: совершил.
О том, что Лена явно решила миловать, свидетельствовали ее дальнейшие действия. Она закрыла тетрадь, аккуратно завернула ее в газету и положила в свой, освободившийся от провизии, портфель.
— Прочту сама этот рассказ внимательно, — объяснила она. — Можно по тексту пройтись авторучкой?
— Предел мечты! — наполовину восторженно, наполовину смешливо воскликнул Саша и притянул к себе Лену.
— Посмотрим, будешь ли ты таким ласковым, когда я принесу рассказ после правки. Но без паники, договорились? За тобой всегда остается право автора: отвергать то, что тебе не нравится.
— Все понравится, я уверен.
— Не будь соглашателем. Отстаивать свое, если оно тебе дорого, тоже мужество.
— Буду отстаивать до конца, — шутливо продекламировал Александр.
— Но… если после правки получится лучше, упрямиться тоже не надо.
— Не буду упрямиться, — Саша поднял обе руки, — и заранее благодарю.
Спустя неделю Елена принесла выправленный рассказ. Внизу были отмечены те погрешности, которые, по ее мнению, исправить может только сам автор.
За лето и первый месяц осени Лена прочитала, а Саша переработал все четырнадцать рассказов. «Это событие надо немедленно отметить, — весело сказал Саша, — оставить его без внимания было бы исторической несправедливостью. И я на это не пойду».
— А если конкретнее? — поинтересовалась Лена.
— Конкретнее? Пожалуйста. Я предлагаю обширнейшую и разнообразнейшую программу: парк культуры и отдыха, а в нем, как известно, кафе «Турист», танцплощадка, эстрада и, соответственно, эстрадные концерты… Кто «за» — поднимите руки!
Лена подняла одну руку, Саша — две.
— «Против» — нет! Воздержавшихся? Тоже нет. Принято единогласно, — торжественно отметил Александр.
Ранняя осень на юге — вторая весна. Спадает нестерпимый летний зной. Изнуряющая жара хоть порой и бросается в решительные контратаки, подымая ртутный столбик, но все же оставляет одну позицию за другой. Легче дышится. Все чаще шумят грозы и теплый душ щедро поливает иссушенную суховеями землю. Листья на деревьях еще сохраняют зеленую свежесть. И лишь некоторые из них покрываются веснушками — первым признаком приближающегося увядания.
Елена и Саша бродили по аллеям парка, радуясь солнцу, теплу, зелени. Вместе с ребятишками, точно дети, взлетали на качелях, от души хохотали, глядя на себя в комнате кривых зеркал, дружно аплодировали участникам самодеятельного цирка, толпились в очереди, ожидая столики в кафе.
На танцплощадке было многолюдно. Чинно кружились друг с другом, стараясь казаться взрослыми, школьницы, может быть, впервые пришедшие сюда. Осторожно вели своих дам мужчины далеко не первой молодости, познавшие, видимо, уже и сердечно-сосудистые недуги, и тяжесть ожирений. Подскакивали, тряслись, отчаянно размахивая руками, лихие парни в крикливых костюмах и их пестро одетые партнерши.
Лена любила танцы. Ей нравились и плавные легкие скольжения, и бурные вихревые па. В эти минуты она отвлекалась от всего, слышала только музыку, покоряясь ей и ритму танца.
Смолк оркестр.
— Развлекаемся? — услышала Елена иронический возглас.
Отпустив партнершу, к ним пробирался стройный рослый парень.
— Развлекаемся, — в тон ему ответила Елена. — А ты?
— На краткосрочном семинаре. Забежал сюда размяться, вспомнить, что такое город.
— Знакомьтесь, — посмотрев на обоих мужчин, спохватилась Лена.
— Быховский.
— Шабадаш.
Как быстро идет время. Еще совсем недавно Виталий Шабадаш был в десятом классе, а теперь специалист с университетским образованием. Но насколько далек он от того, чего ждал, на что надеялся. Пожалуй, намного дальше, чем в те школьные годы, когда вместе с дядей Егором выезжал на археологические раскопки. Виталий с детства воспитывался у дяди. Известный археолог, участник многих экспедиций стремился привить племяннику любовь к далекой истории своей Родины, своего края.
— Вот этот неприметный черепок, эта кирка, эта наскальная надпись, — показывал он старинные вещи и фотографии, вывешенные на стенах кабинета, — помогают нам, Витя, изучать историю человечества, да, да, человечества, вводят в глубокие тайны прошлого. С незапамятных времен люди стремятся раскрыть, разгадать эти тайны.
Дядя рассказывал и перед мысленным взором школьника возникали, словно на телевизионном экране, живые картины давно минувших лет: Вавилон, шестой век до нашей эры, царь Набонид ведет раскопки. Он ищет в фундаментах построек надписи древних царей. Трудятся ученые, воины, рабы. Весел, радостен Набонид, не знает ни он, ни его окружение, что через несколько лет их родину завоюет персидский царь Кир.
Сменяется кадр: Древний Рим. Первый век до нашей эры. Страстно и вдохновенно доказывает свою правоту философ и поэт Лукреций. Вот перед ним какие-то надписи. Это схема периодизации истории: каменный век, бронзовый, железный. Ее и отстаивает ученый.
А вот на экране густой серый туман. Ни солнца, ни звездочки на небе. Это эпоха раннего средневековья. Прекращены все археологические изыскания. Наука под запретом.
Виталий напряженно глядит и тяжело дышит. И снова на экране яркий свет. Веселые лица. В археологические экспедиции направляются первые участники — эпоха Возрождения. А это что? Это уже 18 век. Раскопки знаменитой Помпеи, засыпанной еще до нашей эры вулканическим пеплом…
Дядя Егор вынимает из книжного шкафа золоченый альбом. На первой странице портрет Петра Первого. — Читай. Это его указы.
Виталий узнает, что великий Петр глубоко интересовался археологией, повелевал собирать в земле или на воде все, что «зело старо и необыкновенно».
— Перейдешь в шестой класс, поедешь со мной в экспедицию.
Лицо мальчика розовеет, глаза счастливо светятся.
— Честно?
— Честное пионерское, — усмехается дядя.
Он сдержал слово. Вместе со взрослыми Виталий вел раскопки насыпи славянорусских курганов, радовался находкам, учился у дяди определять их ценность. С тех пор все летние каникулы он проводил с экспедицией. Однажды столичный фотокорреспондент запечатлел мальчика на месте раскопок. В журнале появился снимок под названием «Сын экспедиции» с широкой текстовкой, рассказывающей о страстном увлечении школьника. Когда Виталий был в девятом классе, дядя умер. Умер внезапно, на работе, во время раскопок. Инфаркт настиг его в момент наибольшего напряжения, накануне весьма важных открытий. Шабадаш оставил дядин дом и переехал на юг, к матери. Она уже давно рассталась с отцом Виталия, не простившим ей слишком вольный образ жизни, когда он был на фронте. Отец вскоре вторично женился и уехал в Индию строить металлургический завод. Он регулярно присылал сыну посылки и экзотические подарки, вызывавшие зависть соучеников. Маргарита Сергеевна недолго горевала и вышла замуж за вдовца.
— Залог мира и взаимной адаптации по крайней мере в первые годы, — сказала она перед оформлением брака, — в том, чтобы ни моих, ни твоих детей пока с нами не было. Они будут напоминать о прошлом и отравлять настоящее. А это нам совсем ни к чему. Деньги им высылать — другое дело.
Тогда-то и отправила Маргарита Сергеевна Виталия к своему брату.
Прошли годы, и теперь он возвращался домой. Встреча была радушной, торжественной. Стол уставили яствами, выделили Виталию отдельную комнату.
— Ох и соскучилась по тебе, сыночек, — грустно сказала мать, обнимая Виталия. — Ушел малышом, возвратился взрослым. Теперь уж никогда не отпущу от себя.
— Действуй смелей, — говорил за столом отчим, нетерпеливо подымая рюмку. — Наполняй тарелку, не стесняйся, икорку бери красненькую, черненькую. Она чертовски хороша после тоста. Балычок там, семгу не забудь. Вот так. А теперь поднимем рюмашки за союз старшего и младшего поколений, за самостоятельность и деловитость.
— Очень правильно! — поддержала мужа хозяйка. — И все дядины причуды забудь. Пора уже по-настоящему заботиться о будущем. А то непутевый Егор, пусть земля ему будет пухом, закрутил тебе голову, надоумил перелопачивать грунт.
— Вы напрасно так, мама, — возразил Виталий. — Это очень интересно и важно. Особенно для изучения эпох, когда еще не было письменности.
Виталий поднялся, заговорил горячо:
— Письменность ведь появилась только пять тысяч лет назад. Только пять тысяч! А предшествующий период развития человечества — около двух миллионов лет. Сравните две цифры: 5 тысяч и 2 миллиона. И все, что происходило за это время, стало известно лишь благодаря археологии.
— Два миллиона — это убедительно, — улыбнулся отчим, — поднимем рюмашки за них.
— Даже письменность на первые две тысячи лет — египетские иероглифы, вавилонскую клинопись, греческое линейное письмо открыла все та же археология, — вдохновенно продолжал Шабадаш. — Это же чудо, настоящее чудо.
— За вавилонскую, как она там, клинопись, да? И за все это чудо. Будем здоровы, — снова провозгласил отчим.
— Твой дядя многого добился, собирая черепки? — ухмыльнулась мать.
— О, конечно, — не почувствовав насмешки, ответил Виталий. — Его знают археологи в Москве, Ленинграде и в других городах.
— Я спрашиваю совсем о другом, — уточнила хозяйка. — О жизненных благах. Ты еще совсем непрактичный ребенок, хоть уже в девятом классе. Много Егор накопил для себя? Вот Андрей Степанович, — она показала на мужа, — достоин подражания. И дом, как видишь, не пустой, и хлеб, и к хлебу. Машина в своем гараже. А ты — раскопки…
— Ну при чем же здесь гараж? — кипятился Виталий. — Вы просто не понимаете, не отдаете себе отчета, как эти раскопки нужны.
— Не будь наивным ребенком. За себя бороться надо. Реальную, понимаешь, реальную жизнь знать. Думаешь, Андрею Степановичу сразу повезло? О, сколько преград было. Но он их обошел, кого добром, кого злом сковырнул. И стал тем, кто он есть. И между прочим, по моей инициативе: уметь обойти, выйти вперед не так просто.
— Соревнование? Правильно. Надо идти вперед, обгоняя других, добиваясь победы, — согласился Виталий.
Мать и отчим расхохотались.
— Нет, ты так и остался ребенком, говоришь языком газетных статеек. Сколько ты там получал на этих раскопках?
— Да разве в этом дело, мама? Я узнавал, познавал.
И вновь его ответ вызвал смех супругов.
— Вот я возьму тебя на свои (он подчеркнул «свои») раскопки, — откликнулся отчим. — Посмотришь, где по-настоящему клад отрывают.
Конечно же, мать не рассказала Виталию, что отчим, еще в недавнем прошлом активист, толковый и талантливый инженер, ради наживы и корысти бросил родное предприятие, свой коллектив, сколотил бригаду шабашников. Пользуясь нехваткой кадров и материалов, они по договорам вели строительство и монтаж котельных, кормоцехов в колхозах. Незаконно, правдами и неправдами, доставали оборудование, зашибали бешеные деньги. Не рассказала она сыну, что товарищи отчима перестали с ним здороваться, с презрением осудили его поступок.
— Поедешь со мной — не пожалеешь, пустым не воротишься, — вновь повторил Андрей Степанович.
И во время каникул Виталий поехал. Вернулся удивленный и изумленный. Такой суммы не получал даже дядя, не то, что он, начинающий и, по сути, ничего не умеющий юнец. Шабадаш купил себе модный костюм, магнитофон, мотоцикл.
— Ты что это шабашником заделался? — спросил Виталия соученик Костя, живущий по соседству.
Юноша промолчал, а вернувшись из школы, рассказал все матери.
— Завидует! — коротко резюмировала Маргарита Сергеевна. — Семья у них большая, на зарплату отца живут. Но проучить надо. Пусть не лезет в чужие дела. Сваргань-ка анонимку, закрой ему рот.
Виталий оторопел. Анонимку? На Костю? Лучшего друга? Ведь именно Костя первым привлек к себе новичка, когда Шабадаш переехал к матери и поступил в их школу.
— Это подло, — отозвался Виталий.
— Как хочешь. Ему простишь — другие заклюют. Думаешь, Андрею Степановичу легко? Много недоброжелателей расплодилось. Завидуют, что он за месяц больше, чем они за полгода, зарабатывает.
Первую анонимку Виталий писал под диктовку матери. Затем уже без ее помощи оболгал претендента на золотую медаль Володю Зыбкина. «Пользуется шпаргалками, списывает с книг. Так любой пятерку получит», — бросил он на классном собрании в отсутствии Володи.
И в то же время Виталий мог быть совсем иным, тут уж ни прибавить, ни убавить. Он помогал, не жалея времени, отстающим ученикам.
— Прошу, прошу, — доброжелательно приглашал он к себе домой второгодников Севу Попова и Вову Колкина. И вместе с ними до ночи просиживал над задачами, разбирал теоремы, выводил формулы. И уж кто-кто, а родители этих ребят до небес превозносили Шабадаша — его бескорыстие, общественную активность и гуманность. Отстающие школьники действительно подтянулись. И пусть не блистательно, но все же закончили школу. И слава о Виталии распространилась по всей школе, шагнула в районный и городской отделы народного образования. И то, что Шабадашу присудили золотую медаль не только никого не удивило, но и почти единодушно было расценено, как абсолютно правильное решение. Куда теперь? Конечно, в археологический. Пусть у кое-кого и более высокие заработки, чем у археологов, да и хлопот поменьше, чем у них, — его влечет любовь к познанию далекого прошлого, страсть к раскопкам и поискам.
— Археология изучает прошлое, а нас интересует будущее, — сказала мать Виталия, отвергая археологический факультет и связанный с этим переезд в другой город.
— Но ведь у него тяга, влечение, — возразил отчим, — не будем ломать ему жизнь. Хватит, что я ради денег… Пусть едет с богом.
— Дурь! Дурь и блажь! — резко бросила Маргарита Сергеевна. — В нашем городе такого факультета нет, а вновь расставаться, ехать неизвестно куда ради того, чтобы потом всю жизнь искать старые черепки… Нет, лично я за другое. За журналистский факультет нашего университета. Туда всегда огромный наплыв, а это говорит о многом.
— Нет и нет, — решительно ответил Виталий. — Я не манекен и распоряжаться собой не позволю.
— Вот ты как заговорил! — возмутилась Маргарита Сергеевна. — Тогда как знаешь. Езжай куда хочешь, хоть на Северный полюс, но на меня не рассчитывай…
— Тронут до глубины души столь нежной заботой, — отозвался Виталий. — Что ж, не помру, сам себе за лето заработаю, подамся, как это не противно, к Андрею Степановичу в шабашники.
— А отчим тебя не возьмет, — чеканя слова, проговорила Маргарита Сергеевна. — Там работы сворачивают. Приходится отказываться даже от опытных людей.
— Тогда попробую обойтись без вашей помощи.
Полтора месяца Виталия не было дома. Узнав адрес ближайшей археологической экспедиции, он поехал туда. Но без дяди все было не так, как раньше. Его, как не имеющего специальности, зачислили разнорабочим и попросили заниматься своим прямым делом, по сути, отстранив от поисков. Фотография «Сын экспедиции», опубликованная несколько лет назад в популярном издании, тоже особого впечатления не произвела.
— Спрячьте подальше журнальчик, — посоветовал руководитель экспедиции, — и не занимайтесь, пожалуйста, саморекламой. Вы были школьником, а теперь — вон какой вымахал. И не надо считать себя вундеркиндом и предъявлять претензии. Вас, надо полагать, интересует характеристика. Но со своей основной работой вы справляетесь весьма посредственно. Ничем, кроме, пожалуй, излишнего самомнения, себя еще не проявили.
Уязвленный Виталий взял расчет и без характеристики выехал в Москву. Столица, увы, тоже не встретила колокольным звоном честолюбивого абитуриента. Медалистов было хоть пруд пруди, штатных работников экспедиций и музеев, имеющих производственный стаж, — еще больше. На каждое место претендовало по нескольку человек. Переволновавшись, Виталий не проявил присущей ему эрудиции на собеседовании и, получив четверку на первом экзамене, потерял преимущества медалиста и вернулся домой.
Вскоре выпускник школы № 21 Виталий Шабадаш стал студентом университета. В аудитории рядом с несколькими вчерашними школьниками парни и девчата из сел и заводов. Многие уже поработали в заводской или совхозной многотиражке, познали труд литработника районки. Ходили в зной и непогоду пешком в ближайшие колхозы, месили сапогами невысыхающую грязь, «голосовали» на дорогах. С рассветом посещали фермы, поднимались в горы к чабанам. Парни и девчата с непонятным для Шабадаша восхищением рассказывали обо всем этом, радуясь тем немногочисленным заметкам, которые удалось опубликовать в газете. Бодро звучала в общежитии и на самодеятельных вечерах известная песенка, не вызывавшая у Виталия особого энтузиазма: «Трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете. Если б снова начать, я бы выбрал опять бесконечные хлопоты эти».
Нет, если б снова начать, Виталий, теперь уже студент третьего курса, хорошо бы подумал и спустя год вновь попытался поступить на археологический. Все, все, для чего старался и старается (он это отчетливо ныне понял) только иллюзия, мираж. «Закончишь факультет журналистики и перед тобой блистательная будущность. Не перелопачивать землю в поисках обломков туалета какого-нибудь фараона, а формировать широкое общественное мнение, — убеждала мать, юрист по образованию. — Ты ведь способный, умный, можешь быть международным комментатором, к голосу которого прислушиваются тысячи или даже миллионы, главным редактором или собственным корреспондентом где-нибудь за границей, — размечталась она. — Представляешь, министры приглашают тебя на пресс-конференции, выдающиеся деятели искусства — на персональные выставки или театральные премьеры, главы государств дают интервью, деловые люди добиваются свидания с тобой»…
Увы, университет не обеспечивал ничего похожего. Его выпускники, как правило (за небольшим исключением) направлялись в районные газеты или на целину, подолгу ожидали очереди на комнату, вели полукочевой образ жизни. Уже впоследствии наиболее одаренных приглашали и в аппарат центральных газет, журналов, на телевидение или радио, посылали собственными корреспондентами за рубеж. Но это все потом. И наиболее даровитых!
Поняв это с опозданием (но так и не осознав всей будничной сложности журналистской работы и за границей, и в центральной печати), Виталий захотел было перевестись на философский факультет. Но проректор посоветовал Шабадашу не философствовать, а продолжать учиться на своем факультете.
Теперь оставалась надежда зацепиться в аспирантуре или получить направление в крупный город. И Виталий старался во всю. Его безукоризненный матрикул допускал на свои странички только «пятерки». Но университет не школа, хотя и в нем порой при определении достоинств будущего специалиста исходят только из пятибалльной системы. Соратница анкет по учету кадров, скольких талантливых людей не заметила ты, пятибалльная система? Сколько получивших диплом с отличием проявляли свою несостоятельность при первой же буре в открытом море жизни.
И все же вуз — не школа. В этом Виталий убедился, когда вернулся с практики. Недовольно качал головой бывший журналист, а ныне доцент университета Александр Петрович Синченко, читая заметки и корреспонденции Шабадаша. Ни искринки жизни, ни капли волнения, сухой набор корявых, затертых до основания бесстрастных фраз. А ведь это рассказы о людях, их делах, их судьбах… Еще и еще раз перечитывал Синченко привезенные Шабадашем материалы. Искал хотя бы намеки на призвание.
— Не туда, пошли, Шабадаш, не туда, — огорченно вздыхал преподаватель. — Тут кроме знания теоретических дисциплин должна быть искорка… понимаете, искорка, призвание. Прочитайте корреспонденции Ивченко, Волкова, Резниченко да и других ваших сокурсников и вы сами поймете цену вашим творениям. Нельзя писать так казенно, без чувств, надежды, без мечты…
— Я не восхищающаяся натура, Александр Петрович, — возражал Виталий. — Я не умиляюсь, глядя на перепачканного сажей кочегара или висящего под самым небом верхолаза. Для меня важны не эмоции, а тема, количество строк и срок выполнения. И тут ко мне за недисциплинированность или неточность претензий не было. Собственно, об этом достаточно убедительно сказано в характеристике, которую мне дали в редакции городской газеты. Вы, надеюсь, ее читали?
— Читал, читал, — отмахнулся Синченко и посоветовал Виталию держать контакт с наиболее способными студентами. — Конечно, вы журналистского таланта нигде не купите, но поучиться хватке, подходу к теме могли бы у Волкова, я уже не говорю об Ивченко. Очень, очень даровитая девушка, настоящая журналистка.
После этого разговора и началось более близкое знакомство Виталия и Ивченко. Не раз уже и до этого останавливал Виталий взгляд на рыжекудрой Елене. Он ловил себя на том, что ее чуть раскосые большие глаза, припухшие чувственные губы, ямочки на щеках привлекают к себе, что ему нравится эта, зачастую грустная и немного замкнутая девушка. Отец Лены — герой войны, признанный боевой фронтовик. Сама она хороша, талантлива и не раз (Виталий это заметил) тепло поглядывала на него. Чего же медлить?
— Я бы на вашем месте, Елена, не носил такой тяжелый портфель, — сказал он, подходя как-то на улице к Ивченко.
— А что же прикажете делать, если все в нем необходимо?
— Я бы заставил поклонников своего таланта переносить эти тяжести.
— Обойдусь без таковых. А вы без подковырки не можете? — обиделась Елена.
— Так воспитан. Переживаю, когда девушка, выбиваясь из сил, тащит столько трудов классиков. Разрешите помогу.
— Не затрудняйтесь. Да и на чай я носильщикам не даю, — отрезала Ивченко.
— Причина уважительная. Но я согласен на чай получать не деньгами.
Елена вспыхнула.
— Нет, нет, не поймите превратно. Мне от вас нужна иная помощь.
И Шабадаш рассказал о придирках Александра Петровича к его работам и о том, чего он ждет от наиболее талантливой студентки.
— Нет уж, увольте. Справиться бы со своими делами, — холодно ответила Лена. Но тотчас пожалела об этом. — А в чем, собственно, должна состоять моя роль? — после продолжительной паузы переспросила Елена. — Если вдохновлять вас на страстную публицистику, то сразу подаю в отставку. Вас уже достаточно, как мне известно, вдохновляли и Клава, и Ольга, и Зина…
— Зачем так? Я же ваш друг, поверьте… И лежачего не бьют — такова традиция, — скучно отозвался Шабадаш. — Почитайте мои работы. Давайте сообща напишем очерк или корреспонденцию. Хочу посмотреть, как вы собираете факты, как пишете. Творческий процесс, в общем.
— Пока еще глядеть не на что. Ну что ж. Посоветуюсь с деканом.
А несколько дней спустя в кабинете журналистики университета они сидели вдвоем, читали большой очерк Шабадаша.
— Он действительно так плох? — спросил Виталий, когда чтение было закончено.
— Действительно, — вздохнула Елена. — Его надо в корне переделать.
— Вы неисправимы, Виталий, — разочарованно произнесла Ивченко, вновь прочитав переделанную Виталием рукопись.
— И вы тоже, — насмешливо ответил Шабадаш.
— Я? — удивилась Елена. — Почему?
— Четыре года на одном факультете и все на «вы». Это же противоестественно, — заметил Виталий.
— Ах вот что. Не замечала…
— А я ломаю голову: отчего?
— Не стоит тревожиться из-за этого. А вот очерк, который надо было переделать, нисколько не лучше, понимаете?
— «Понимаешь?» — поправил Шабадаш.
— Вы не сделали…
— «Ты не сделал…» — снова прервав Лену, настойчиво повторил Виталий.
— Ну ладно. Это уж не столь важно, — согласилась Ивченко. — Так вот что: ты не нашел лучшего, как просто «освежить» плохо написанное. И пошел в этом по пути парикмахеров, освежающих своих клиентов терпким и острым одеколоном. Этим одеколоном несет от рукописи за три километра. Послушай вот первый же абзац: «Розовый диск солнца прямо над головой, белая барашковая пелена облаков медленно плыла с запада на восток. Цвела сирень. В воздухе пряно носился запах акации. Заводские гудки надрывно звали на работу. Он шел и думал: „Сегодня всех положу на лопатки. Дам не менее чем 150 процентов, внесу достойный вклад в выполнение плана второго квартала“».
— Кафедра требует красок и психоанализа, — мрачно сказал Шабадаш. — Раз требует, пожалуйста: в одном абзаце и то, и другое.
— Хороши краски, — искренне рассмеялась Елена. — Я уже не говорю о том, что во всех остальных абзацах лишь перечисление цифр и обязательств. Но и этот, так называемый «красивый абзац», ведь не плод твоих наблюдений, а погоня за цветистостью, неудачный пересказ того, что где-то уже читал или слышал. Безвкусное, прости, нагромаждение. Неужели не чувствуете?
— «Не чувствуешь». И не надо так с плеча, мне же больно, — тихо заметил Виталий.
— Прости. Но подумай же: солнце прямо над головой бывает не утром, когда идут на работу, а позднее. А может, он шел на вторую смену? Так тогда оно уже, по-моему, клонится к закату. Да и когда солнце над головой, оно вроде бы не розовое. Но это уж ладно: как кому видится. А почему гудки надрывно зовут на работу? Война что ли, или стихийное бедствие? Кстати, у нас гудки уже давно отменены: борьба с шумом. И зачем уж «он шел и думал: всех положу на лопатки, дам 150 процентов». Неужели ты не чувствуешь здесь пародии?
— Требуют раскрыть внутренний мир человека. А есть ли у него этот мир? Одни проценты. Спортом увлекается, правда. Так я сам теннисист первого разряда. Меня этим не удивишь.
— Ты действительно так думаешь или снова обычная бравада?
— Не знаю, но копаться в чужой душе не умею. В пластах земли — пожалуйста, буду разыскивать предметы прошлых лет. А в душе — нет, — повторил он. — Ну, а диплом Александр Петрович может мне испортить. «Внутренний мир» ему подавай.
— Ну ладно, — примирительно сказала Лена, пряча рукопись в портфель. — Я согласна, пойдем на завод, вместе соберем факты и вдвоем напишем твою обязательную работу о том, у кого ты считаешь нет ничего за душой, кроме цифр.
В бюро пропусков кокетливая блондинка долго вертела студенческий билет Шабадаша.
— Вы же у нас были несколько дней назад?
— На то мы и студенты, — жалостливо проговорил Шабадаш. — Был. Но моей работой остались недовольны. Не сумел все разузнать и…
— Переэкзаменовка, значит?
— Почти.
— А это комиссия? — весело прищурив глазки, глянула в сторону Лены девушка.
— Еще выше, — отшутился Виталий. — Наделена неограниченными полномочиями и непререкаемой властью.
— Сочувствую красивым мальчикам, — лукаво ухмыльнулась сотрудница бюро, проверила заявку и выписала пропуска.
Лена впервые попала на этот завод. И все, начиная с проходной, огромных цехов, белеющих вдали кораблей, поразило ее величием и масштабностью. Они шли на судно к мастеру умельцу Тарасу Евгеньевичу Федоренко. Вместе со своей бригадой он устанавливал оборудование. Лена с любопытством и восхищением осматривала сверкающее белизной гигантское судно. Это был, как ей рассказывали, целый город на воде. Электростанция рыболовецкой базы вполне могла бы осветить районный центр со всеми предприятиями, учреждениями, жилыми домами. Мощность перерабатывающих цехов больше иного крупного пищевого предприятия. Холодильники не уступали своим собратьям на больших мясокомбинатах. Кинозал, площадка для спортивных занятий, бассейн, типография, школа, радиостанция — все напоминало автономный плавучий остров. Недавно судно торжественно спустили на воду, разбили о его борт традиционную бутылку шампанского. Корабль плавно соскользнул вниз и остановился, точно пришпоренный волшебный конь. Вверх полетели фуражки, восторженное «ура» разнеслось вокруг и эхом отозвалось во всем городе. Праздник закончился, наступили будни: важный этап «начинки» корабля — монтаж сложного оборудования.
Корабелы завода давно славились своим умением и трудом. Они спускали со стапелей мощные ледоколы, отправляли в далекие рейсы траулеры, рефрижераторы, рудовозы. В годы Великой Отечественной войны показали свою силу и крепость не только моряки, но и суда, на которых они сражались.
И теперь судостроители были горды важным государственным заданием. Гигант строился их руками из отечественных материалов, почти все оборудование создавалось на различных заводах страны. И только небольшая часть его была закуплена у иностранной фирмы. Дули метельные ветры «холодной войны», особенно ощутимые в международных экономических отношениях. Фирма потребовала, чтобы сборку и установку их оборудования вели только ее специалисты, разумеется, за оплату валютой и в сроки, удобные для нее. Ни одно из этих условий не было приемлемо. Нужны крайне сжатые сроки, а фирма их не обеспечивала, безмерные претензии поставщика подрывали экономику. В ответ на отказ от услуг иностранных специалистов, фирма оказалась сверхрассеянной: «забыла» прислать чертежи узлов. Многократные напоминания не помогли. Сотни деталей сиротливо лежали в ящиках. И тогда сборка была поручена искусному мастеру коммунисту Тарасу Евгеньевичу Федоренко.
Когда студенты вышли из проходной и направились к герою учебного очерка, Лена сказала:
— Ты на правах старого знакомого представишь меня Федоренко.
— Какого знакомого? — удивился Виталий.
— Ты ведь писал о нем.
— Понимаешь, — замялся Виталий, — его тогда не было на месте, ушел куда-то… Чего ты так смотришь на меня?
— Значит, ты его не видел? — спросила Ивченко.
Шабадаш молчал.
— Я спрашиваю тебя: видел или нет? А членов бригады?
— Зачем они мне… когда… когда его не было.
— Интересненько получается, — раздраженно бросила Лена. — Не видел Федоренко, не говорил, а написал о нем пять страниц.
— Не волнуйся. Все там точно, как в аптеке. Я заходил в цехком и взял необходимые данные.
— Халтура! Вот потому и чепуха получается.
Лена ускорила шаг, оставляя позади Шабадаша. И лишь когда к ним присоединился гид-инженер из отдела технической информации, Виталий зашагал вместе со всеми.
— Вот он, наш маг Тарас Евгеньевич, — сказал представитель отдела технической информации, когда поднялись на судно. — Прошу любить и жаловать.
— Ну уж и маг, — смущенно улыбнулся, смуглолицый мужчина с запавшими глазами и каштановыми, падающими на лоб, волосами. Он пожал руки студентам. — Просто латаем чужие дыры. Ничего не поделаешь, приходится разгадывать ребусы и кроссворды.
Разгадыванием «ребусов и кроссвордов» оказался настойчивый поиск, во многом вслепую, на ощупь. Требовалась техническая эрудиция, глубокое знание технологии, понимание значения каждой детали, ее роли в общем комплексе. Кроме того, нужно было обладать огромным терпением и выдержкой, чтобы не опускать рук при неизбежных в такой ситуации неудачах, находить в себе силы снова и снова начинать все сначала. Но чего-чего, а выдержки и характера у Федоренко хватало. Они приобретались, возможно, в те дни, когда сын полка под огнем врага ставил плоты, тонул, выплывал, снова тонул, форсируя Днепр, штурмовал фашистские укрепления, освобождая Киев. Это был его последний бой.
— Все, хватит с тебя, мальчонка, отвоевался, Тарас. Теперь подлечиться и немедленно в школу, — сказал генерал, комдив. — Учиться надо, а довоюем без тебя. Обо всем договорился. — Он прикрепил к гимнастерке Тараса Красную Звезду, обнял мальчика и поцеловал.
— Счастья тебе…
За один год Федоренко одолел три класса и поступил в индустриальный техникум. И тут восхищались способностями сына полка. Ему выдали диплом с отличием и предоставили право без экзамена поступить в технический вуз. Но в институт Тарас не пошел. Он отыскал дальних родственников, живших на юге, и переехал к ним. Работал токарем, монтажником на судостроительном заводе, отвергнув предложение перейти на инженерно-техническую должность. Теперь собирал, монтировал уникальное оборудование.
— Ну что ж, братцы студенты, не пора ли нам заправиться, — спохватился Федоренко. — Время пришло. Как мы кроссворды разгадываем вы увидели, обо всем вроде расспросили, с ребятами моими познакомились. Самый раз подкрепиться. Расплачиваюсь я.
— Еще чего не хватало, — возразила Елена.
— Сказано — сделано, товарищи студенты. Перейдете со стипендии на собственный заработок, меня угостите. Договорились?
И не дождавшись ответа, повел Лену и Виталия к лифту.
Бывали ли вы когда-нибудь в час обеденного перерыва на большом судостроительном заводе? Станьте в сторонке и понаблюдайте, как с рефрижераторов, траулеров и других судов спускается на землю живой и шумный поток, как из цехов ему навстречу выплывают людские ручьи. Они сливаются в широкие и полноводные реки, затем вновь растекаются в разные стороны. Один — в многочисленные столовые, другие — в кафетерии и кафе, третьи — в летние беседки, четвертые — на спортивные площадки, пятые — в красные уголки, шестые — к летней эстраде. Седьмые… Но не станем трогать седьмых. Это — пары, не спеша шагающие аллеями заводского парка.
И ничего страшного, что перед этим они лишь на быструю, всухомятку перекусили. Ведь, возможно, им так много важного нужно успеть сказать друг другу или просто подольше помолчать рядышком.
Федоренко, Лена и Виталий, пообедав, вышли из столовой.
— А теперь побыстрей к нам, в красный уголок, — объявил Федоренко. — Я должен там быть.
В небольшом зале собралось человек сто. Они слушали стихи коренастого юноши, который поднимал руку и выкрикивал слова с такой силой, словно там присутствовало, по крайней мере, пять тысяч зрителей.
— Наш электрик Александр Гарин. Я должен был открыть встречу, а запоздал, — шепнул Федоренко и, будто услышав этот шепот, ведущий встал и жестом пригласил Тараса Евгеньевича на председательское место.
— Продолжайте, продолжайте, — махнул рукой Федоренко.
Стихи Александра Гарина призывные, звучные, посвящены, главным образом, корабелам. Аудитория встречала их благожелательно, награждая автора аплодисментами и дружескими возгласами.
— Правда, хорошо? Просто здорово, — вместе со всеми хлопала в ладоши Лена.
Виталию стихи тоже понравились, но он откликнулся с напускным равнодушием: «таких можно печь по десять штук в день».
— Если есть дарование, — отрезала Елена.
— Опять двадцать пять, — монотонно прогудел Шабадаш. — По-моему, дарование — категория призрачная.
— Так считают все бездарности.
— Спасибо за комплимент, — грустно усмехнулся Виталий.
— Это к тебе не относится, — ослабила удар Ивченко. — Это, вообще, в принципе.
— Спасибо хоть за это…
Рабочий поэт сошел с трибуны с цветами в руках. Публика расходилась.
— Хотел вам еще наш общественный книжный магазин показать. Но, простите, некогда: работать надо. Желаю вам на экзаменах ни пуха ни пера.
— Успехов и вам, Тарас Евгеньевич, — Лена крепко пожала руку Федоренко. — Мы вам очень благодарны за все.
Когда они вышли из красного уголка, Лена презрительно взглянула на Шабадаша и язвительно сказала:
— Так это у Тараса Евгеньевича ничего нет за душой, кроме цифр? Шляпа! О нем книгу писать нужно. Искуснейший мастер, умница, книголюб…
— Виноват… виноват, — согласно кивнул головой Виталий.
— А почему раньше не познакомился? Мы же только полдня провели с ним и его товарищами и то столько узнали. Памятники старины мечтаешь разгадывать, а тех, кто рядом с тобой, распознать не можешь. Это ведь обычная халтура.
— Сердитая… А ты мне все больше начинаешь нравиться, честное слово, Леночка. Я кажется влюблен по уши.
Очерк о Федоренко принес Шабадашу успех, кое-кто заговорил о поздно раскрывшихся творческих возможностях студента. Университетская многотиражка напечатала материал, Шабадаш не упомянул, кто, собственно, является его подлинным и единственным автором. Впрочем, Елена тоже никому ничего не рассказывала, чистосердечно радовалась тому, что могла оказать посильную помощь товарищу. Ее лишь немного покоробило, что Виталий с чувством собственного достоинства и даже превосходства принимал поздравления от сокурсников.
А время шло… Маргарита Сергеевна усиленно навещала влиятельных знакомых, прося их использовать связи, чтобы Виталия не послали «к черту на кулички», когда придет время распределения.
Вскоре ей удалось раздобыть письменную просьбу «откомандировать для использования на работе в издательстве выпускника В. Г. Шабадаша, проявившего склонность к печатному слову». Затем она нанесла визит в редакцию областной газеты. Около часа готовилась у зеркала к этому событию. Высокая, моложавая, с большими черными глазами, она сразу же сразила поэтическое сердце стареющего завкультотделом. Он сверхгалантно усадил посетительницу, приняв ее за приехавшую на гастроли филармоническую звезду, и рассыпался в любезностях. Но выслушав гостью, глубоко вздохнул:
— Не моя компетенция, Маргарита Сергеевна. Но если ваш сын пишет стихи, пусть, когда устроится на работу, обязательно мне пришлет. Я их внимательно почитаю. Обещаю вам.
Курганский, без длинных разглагольствований, ответил, что отдел оказывает помощь во всех случаях, кроме этого, и посоветовал Маргарите Сергеевне зря не тратить время.
— Пусть ваш сын узнает жизнь, самостоятельную жизнь и не цепляется за мамину юбку, — посоветовал Яков Филиппович.
Не добившись ничего, энергичная Маргарита Сергеевна посетила напоследок кабинет Савочкина. Оттуда она вышла минут через сорок веселая и оживленная. Оказывается, заместитель редактора ее соученик, а возможно, и поклонник, кто знает? Все мальчишки класса приударяли за ней. Он понимает волнение и заботы матери. Сам — отец. С распростертыми объятиями принял бы ее Виталия. Тем более что в редакции нужно многих заменить. Однако кадрами ведает редактор. Савочкин, конечно, попробует с ним потолковать. Но такие вещи не решаются смаху. Пусть ее сын немножко поработает там, куда его направит комиссия, дабы не возбуждать нездоровых разговоров. А в скором времени он постарается его забрать к себе.
Маргарита Сергеевна была на седьмом небе, хотя пока чего-либо конкретного не удалось достичь. Зато впереди благоприятные перспективы. Во всяком случае замредактора был рад встрече, она это почувствовала. И с удовольствием принял приглашение забегать к ней по-свойски, без церемоний.
На заседании комиссии по распределению огласили просьбу издательства. Но секретарь комиссии тут же доложил, что при проверке на месте выяснилось: в учреждении есть одна вакантная должность — лифтера. Для того чтобы ее занять, нужно ли кончать университет?
Виталий стоял, красный от стыда, сжав пальцы в кулаки, ожидая, пока утихнет смех.
— Ну что ж. Большому кораблю — большое плавание, — сказал председатель комиссии. — Поедете в Чижевский район секретарем редакции. Газета там теперь не бог весть какая и есть где проявить себя образованному молодому специалисту. Мастерство приобретете и опыту поднаберетесь… А район хоть и глубинный, но в экономике области удельный вес большой.
Злость и обида, зависть к тем, кто получил лучшие назначения, чувство беспомощности охватили Шабадаша. Но он ничем не показал этого: Виталий умел владеть собой.
— Благодарю, — глухо сказал он, принимая назначение.
Днем раньше Елену, про просьбе редакции, направили в областную газету «Заря».
Неделю Елена провела в Чижевском районе. Два дня по возвращении оставалась дома, писала, как одержимая, складывая один за другим исписанные листки.
— Наверно, спать уже пора? — тихо спросил отец и поставил на стол чашку кофе и бутерброд. — Утро вечера мудренее.
— Еще немножечко, папа.
Откладывать работу на утро не хотелось. Тем более что Лена уже переступила мучительный и никак не поддававшийся ей порог — начало статьи, когда все не клеилось, не получалось, когда мысли требовали иных слов и фраз, чем те, которые ложились на бумагу. Ивченко зачеркивала, писала вновь, опять зачеркивала… Теперь писалось уже намного легче, увереннее. Ключ к теме ей совершенно неожиданно подсказала Маша. Они долго беседовали в тот вечер у того самого стола, за каким еще недавно сидел Курганский, им светила лампа в голубом абажуре, а со стен смотрели фотографии военных лет. И разговор шел о Курганском. Мария Герасимовна вспоминала опаленные порохом годы, артбатарею, ее командира, а Лена говорила о сегодняшнем Курганском, его неизбывной теплоте к людям. Рассказы их переплетались, то унося в уже далекое прошлое, то возвращаясь в нынешний день.
— А я, думаешь, по собственному желанию оказалась заведующей гостиницей? — вдруг спросила Маша. — Не хотела рассказывать об этом Яше, портить ему настроение. Меня сюда «выдвинули».
Последнее слово она произнесла с горечью.
— Подготовила я для нашей районной газеты «Вперед» письмо зоотехника Чабаненко, уже немолодого, больного человека, коммуниста. Редактор, такая у нас практика повелась, безвыездно был уполномоченным в колхозе. По всем кампаниям уполномоченный — на севе, прополке, уборке, хлебосдаче, кормозаготовках и так далее и тому подобное. В других районах давно от таких толкачей-уполномоченных отказались. У нас же нет. На них вся надежда и ответственность возлагалась. Так, значит, был наш редактор Толя Червоненко, по сути, штатным уполномоченным, а газету за него подписывал завотделом райкома Райков. Пришел он тогда вечером, как всегда, посмотреть, что в текущий номер идет, увидел письмо Чабаненко. И тут же снял с полосы. А на утро скандал: клевета, наговор, подрыв авторитета лучших людей района, незрелые кадры в редакции. В общем меня сюда… А когда новый секретарь редакции приехал, Шабадаш его фамилия, ему с ходу и поручили раскритиковать Чабаненко.
Первым делом Елена решила поговорить с Шабадашем — автором так и не появившейся разоблачительной статьи. Но Виталия в редакции не оказалось, он был в отпуске. Секретарь райкома Яшевский сказал Лене, что все было сделано правильно: снята с полосы вредная клеветническая статья, и представителю областной газеты нет смысла возвращаться к уже исчерпанной теме, когда столько ярких, волнующих и новых вокруг. Вот их бы осветить поярче, помасштабней.
— Вы, надеюсь, знаете на кого замахнулся Чабаненко? — объяснил Яшевский. — На Героя Социалистического Труда председателя колхоза «Гигант» Смирнова, депутата районного Совета. Его весь район, вся область знает. И мы не позволим чернить кадры.
— Чабаненко, кажется, ветеран войны, коммунист, — уточнила Лена.
— Был коммунистом. Сейчас его дело будет рассматривать партийная комиссия обкома. Поэтому мы и задержали до ее решения публикацию статьи, разоблачающую клеветника. Заберут у него, у этого Чабаненко, как пить дать, партийный билет, попомните мое слово.
Несколько суток Елена была в колхозе «Гигант». В три часа утра вместе с девчатами-доярками и народными контролерами шла на фермы и целый день находилась там. В бухгалтерии хозяйства и на молокопунктах внимательно изучала документы, сверяла их с официальными рапортами и отчетами. Затем с народными дозорными выехала в соседние колхозы и районы и вновь возвратилась в «Гигант».
С Чабаненко Елене потолковать не удалось. Зоотехник тяжело заболел. Пришлось удовлетвориться записной книжкой, которую передал журналистке его сын.
К встрече со Смирновым Елена была давно готова. Все выписки из документов, свидетельства, письма, заявления — тщательно собраны и зафиксированы.
Председатель доброжелательно принял спецкора, пригласил сесть поудобнее, добродушно заметил, что начальство и повыше все дела свои в хозяйстве начинает с этого кабинета. А вот представитель газеты, укоризненно бросил он, появилась здесь уже перед самым отъездом. Не хорошо, не уважительно. Елена возразила, что она пыталась давно зайти к председателю, но ее не приняли, на что он, усмехнувшись, ответил, что был занят. Не грех бы и подождать, — снисходительно добавил Смирнов. Впрочем, все это не беда. Важно найти общий язык с нашей печатью — самым мощным оружием. Если интересует опыт — он готов помочь, несмотря на занятость и перегрузку.
Елена внимательно посмотрела в глаза Смирнову, увидела узоры переплетающихся морщин, избороздивших его лоб, и решительно объяснила: к сожалению, не интерес к опыту привел ее сюда. А пусть извинит ее председатель за прямоту — липовые сводки: из них следует, что надаивают молока в колхозе больше всех в районе и даже области.
Уже начинающий тучнеть Смирнов спокойно открыл ящик стола, вынул бумаги и равнодушно сказал: «Россказни это все, дочка. Кто-то уже пробовал их травить, да обжегся. А мы, как больше всех давали молока, так и даем. Можно легко проверить по этим бумагам. А кому этого недостаточно — и на молокопунктах можно уточнить».
Елена выдержала тяжелый взгляд Смирнова, вынула из портфеля блокнот и твердо проговорила: сдаете действительно больше всех, но молоко это не ваше. Скупаете его в соседних районах и даже в городе.
— Брехня! — стукнул кулаком по столу Смирнов. — Обычные хозяйственные расчеты между колхозами.
— Очковтирательство это, — решительно сказала Елена. — И не единственное. Поинтересуйтесь заодно и вашими переселенцами. Кто они? Знамя вам вручили, ссуды от государства получили. А переселенцы-то фиктивные, безвыездные. С одного дома в другой переселяются.
Смирнов резко поднялся со стула.
— Ерунда все это. Но, — тяжело вздохнул он, — проверю. И если заместитель или кто другой накуралесил тут, пусть пощады не ждет.
Голос его задрожал, порывистый кашель нарушил тишину кабинета. Смирнов неожиданно заговорил о том уже сравнительно далеком времени, когда руководил тракторной бригадой. И Золотую Звезду получил он не за сочинение сводок и писанину. Елена молодая, не помнит этого. Еще под столом ходила, когда его бригада среди лучших в области была, пусть посмотрит старые газеты. Почти ежедневно Смирнов да Смирнов. Ему тогда Героя дали, всем хлопцам из бригады — ордена.
— Я это знаю и очень ценю, — ответила Лена. — Но поймите, Игнат Фомич, это ведь ни в коей мере не оправдывает липовых сводок, очковтирательства, раздувания мнимых успехов в животноводстве, расправу с теми, кто выступал против этого.
Смирнов вновь приподнялся со стула. Ветерок, ворвавшийся в раскрытое окно, растрепал его волосы. Глаза повлажнели.
— Смелая ты, как я погляжу, — снова заговорил он. — Так пусть будет всем хорошо известно — мне должности и ранги не нужны, свое звание заработал честными руками, вот этими мозолями. — Он повернул вверх ладони. — А кто-то за свою должность обеими руками держится. Боится упустить. Пусть Яшевский расскажет, что он добрым людям советовал, как временное мероприятие. На что в спину толкал. Конечно и сам не ребенок, должен был своим умом во все вникать. Ну да ладно, — снова вздохнул он, — обо мне особый разговор будет.
Смирнов внимательно глянул на корреспондента и вдруг нарочито беспечно проговорил.
— Может, и есть в твоих разговорчиках кой-чего, да только и половы тут дай бог сколько. Давай договоримся по-мировому. Скажу тебе: благодарствую за критику, исправлюсь. Буду впредь самостоятельней. Не каждому такое обещаю, — тяжело выговорил Смирнов. — Но только без шума. Договорились?
— Нет, Игнат Фомич, не договорились. Это дело не только наше с вами, не только Яшевского.
Ивченко поднялась.
— На моей «Волге» поедешь в область, — безапеляционно объявил Смирнов, протягивая на прощанье руку.
— Спасибо. Я и на автобусе доеду.
— Не скромничай, не люблю. Езжай.
— Что ж, спасибо за заботу.
…Когда автомашина подъехала к дому Ивченко, молодой шофер ловко выскочил из кабины и подбежал к багажнику. — На какой этаж, товарищ корреспондент?
— Я живу на третьем, — не понимая в чем дело, ответила Ивченко.
— Высоковато. Но ничего. Снесем. Силенок хватит.
— Что снесете? — удивилась Лена.
— Пустяки. Свежепотрошенные цыплята, бутылек меда, уточку, парниковые огурчики… подарок от колхозников.
— Не смейте, — решительно крикнула Ивченко, загораживая двери.
— Как это не смейте? — в свою очередь удивился водитель. — Подарком от работников сельского хозяйства брезгуете?
— Закройте немедленно багажник, — приказала Лена, — и спасибо, что довезли.
— Хорошее спасибо! Да мне Игнат Фомич за это «спасибо» голову снимет.
«Волга», сделав крутой поворот, двинулась в обратный путь.
Прочитав корреспонденцию, Захаров распорядился размножить ее и раздать членам редколлегии.
— Отложите все дела и читайте статью Ивченко, — предупреждала техсекретарь Клава, обходя отделы.
Сергиенко сразу же погрузился в чтение. Затем расписался и приписал: «Согласен, надо печатать. О Яшевском есть сигналы».
Когда в кабинете Захарова собрались заведующие отделами, корреспонденцию не зачитывали. Редактор вызвал Лену и попросил присутствующих высказать свое мнение.
— Я оригинал подписал, а этим все сказано, — бросил с места Танчук, разминая пальцами только что раздобытую сигарету.
— А я выскажу, — поднялся с места Казанин, заведующий отделом пропаганды. Высокий, нескладный, с тонкой шеей, увенчанной большой головой. На макушке ее одиноко торчали три волоска. Он пронзительным взглядом окинул коллег и пригладил торчащие волоски.
— Чего собственно совещаться? — спросил волнуясь. — Оттого что критикуемые важные лица местного значения? Что ж, от этого их вина ничуть не уменьшается. Партийная и государственная дисциплина для всех одинакова. А с коммунистов еще больший спрос. Надо печатать.
Поминутно сморкаясь, страдающий хроническим насморком Сакасян, говорил медленно:
— Да, самое настоящее безобразие, если все это соответствует действительности. Да, нужно печатать, если все здесь не вызывает сомнения. Наш долг защитить честного коммуниста Чабаненко, если он действительно честный, и дать крепко по рукам очковтирателям, если доказано, что они таковые.
— Каково же ваше собственное мнение? — суховато спросил Захаров.
— Я же сказал, Василий Захарович, — пожал плечами Сакасян. — Надо публиковать, если наш коллега имеет все документы. Нужно учитывать, что оппоненты будут сильные.
— Документы собраны, Марат Аванесович. Есть письма колхозников, заявления, сводки, записи рассказов людей, копии квитанций, блокнот Чабаненко, — тихо ответила Лена, сидевшая неподалеку от редактора.
— Все удовлетворены ответом? — спросил Захаров.
— Я нет, — поднялся Савочкин. — Больше того, я удивлен поспешностью, с какой мы обсуждаем эту корреспонденцию. Мне звонил Яшевский и предупредил, что готовится выпад против него. Должен сказать, что вопрос, поднятый нашим молодым работником, не нов. Мы имели уже подобную кляузу.
— Значит, я написала кляузу? — бросила с места Елена.
— Я этого не сказал. Но не перебивайте меня, пожалуйста. Вместо того, чтобы поинтересоваться успехами прославленного человека товарища Смирнова, вы, Елена Ивановна, пошли, простите меня, по пути, я бы сказал, по ложному пути Курганского. Но у него, я уже как-то говорил, это распространенная болезнь работников отдела писем: во всем видеть недостатки, пороки, подвохи. Но откуда это у вас, недавнего выпускника вуза, молодого человека, молодого коммуниста, молодого журналиста, наконец, гражданина, только вступающего в жизнь? Откуда у вас такой нигилизм, такой скептицизм? Честное слово, не пойму. Я Смирнова знаю давно, сам о нем писал в свое время и, простите, Елена Ивановна, я вам и вашей статье просто не верю. Вас подвели, вы пошли, еще раз сигнализирую, по ложному пути. Поверьте моему опыту. С Яшевским я учился. Не скрою: он честолюбив, заносчив порой, но это уж не такой ужасный порок. А Смирнов?
— А Чабаненко? — вопросом на вопрос ответила Ивченко.
— Малоизвестная личность. Когда-то в свое время он селькорствовал. Вот и осталось у него, как и у Курганского, критическое восприятие действительности, стремление всюду и везде видеть недостатки, преступления и восклицать: «А где же прокурор?»
— Чабаненко коммунист, Илья Терентьевич, фронтовик, специалист.
— Уважаемая Елена Ивановна. Мало ли у нас фронтовиков? Миллионы воевали. Все мы на фронте были. Так что? Только поэтому мы безгрешны? — Савочкин развел руками.
— Что-то запахло демагогией, — ни к кому не обращаясь, проговорил Казанин.
— Дорогой теоретик, расценивайте мои слова, как хотите, но я уже четверть века в печати на практической работе. Выработался нюх, запах липы — за километр чувствую. А тут же он прямо так и бьет в нос. Надо поистине страдать дистрофией обоняния, чтобы его не чувствовать, — Савочкин заговорил быстрее. — Когда-то Яшевский наказал кого-то за плохую работу. Смирнов потребовал ответственности от Чабаненко за низкие показатели. Вот обиженные и ощетинились, пошли в атаку. Отсюда их паническое SOS и душещипательные сигналы.
— Простая формула, — иронически отреагировал Сергиенко.
— Как дважды два четыре, милый мой. Но не буду задерживать тут всех. Скажу лишь, что эта корреспонденция в лучшем случае, я это подчеркиваю, в лучшем, плод творческой незрелости нашего молодого и, еще раз подчеркиваю, способного друга Елены Ивановны. Она, если хотите, еще не подготовлена к таким серьезным выступлениям в печати. И не по своей, конечно, вине, а в силу своей молодости. Что с нее взять? Двадцать три года. Мы все пережили этот неповторимый возраст. Но откуда тут знание жизни?
— Я тоже, как и Илья Терентьевич, работаю в редакции не первый год, — заговорил Петренко, — у нас все должно быть основано на доверии к работнику, журналисту. Без этого нет газеты, нет редакционного коллектива. И зачем такой обидный и безапелляционный тон: «кляуза», «не доросла», «ложный путь». Я неплохо знаю Елену Ивановну и уверен, что она с большим удовлетворением написала бы очерк о хороших людях и их успехах. Она о них писала и, надеюсь, еще будет. Но коль газетчик встречается (а поездка Якова Филипповича уже была тревожным звонком) с вопиющими фактами, может ли он проходить мимо них, как в известном анекдоте — милиционер, который не пожелал задержать нарушителя только потому, что сегодня выходной. По-моему, не может журналист проходить мимо такого, не имеет морального права. Иначе он вообще не журналист. Я понимаю тревогу Ильи Терентьевича: факт действительно совершенно не типичный: виновник — человек прославленный, награжденный, а за его спиной главное действующее лицо — один из руководителей района, — Петренко озабоченно посмотрел на Елену. — Ситуация действительно не из легких, и бить в колокола с бухты барахты нельзя. Все должно быть проверено и перепроверено. Но если после проверки и перепроверки оказывается, что прославленный сбился с пути, с курса, пошел на поводу у очковтирателя и карьериста, то с него вдвойне спрос. А с карьериста и очковтирателя, такого, как Яшевский, — втройне. И читатель (он грамотный, разбирающийся), я уверен, поймет, что это исключительный случай и сделает выводы. Но он не простит, если мы, исходя из высоких служебных ступенек, на которых стоят виновники, все умолчим и скроем.
— Пусть бы прокуратура досконально проверила факты. У них большие возможности. Тогда со спокойной душой можно публиковать, — сказал Сакасян.
— Молодец! Отчаянная душа! Пусть другие проверяют и отвечают. Это, по-моему, просто не честно сваливать на кого-то ответственность за наши публикации.
Сергиенко встал и подошел к столу.
— Меня другое тревожит, — продолжал он. — Я не знаю, как нам выйти из очень неприятного положения: ведь недавно мы дали на первой полосе информацию, кажется местного районного газетчика, о блестящих победах в повышении надоев и увеличении производства мяса в колхозе «Гигант» и в целом районе. Как теперь быть? Надо найти выход…
— Кажется, все желающие высказались? Вы будете говорить, Елена Ивановна? — спросил Захаров.
— Все, что могла сказать, Василий Захарович, я написала в корреспонденции.
— А вы, Яков Филиппович?
— Я согласен с товарищами Петренко, Казаниным, Сергиенко, — ответил Курганский.
— Я тоже разделяю мнение большинства членов редколлегии. Хотя, как и Илья Терентьевич, знал Игната Фомича Смирнова с самой лучшей стороны, как настоящего героя, — Захаров поднялся, сделал несколько шагов и вновь вернулся к председательскому месту. — Обидно и за него, и за тех, кто подтолкнул его к беде. Бюро областного комитета партии уже не раз сурово предупреждало Яшевского за использование негодных методов работы, за срыв заданий. Видимо, он все-таки оказался случайной фигурой в руководстве районом, на таком важном и ответственном посту. Что ж, к сожалению, и такое бывает. А насчет того, что мы по вашей милости, Илья Терентьевич, расхвалили за лжемолочные реки чижевцев — то с меня первого будет спрос за такое несоответствие материалов в газете. Но я готов ответить. Сумел допустить ошибку, найду в себе силы ее признать и исправить.
Пока шло заседание редколлегии, Саша нетерпеливо шагал по комнате сельхозотдела, ожидая Елену. Александр, пожалуй, больше всех знал, сколько душевных сил вложила она в эту корреспонденцию. Вместе читали и перечитывали они каждую фразу, сообща искали наиболее краткий и доходчивый заголовок. Условно приняли такой: «Отчего пострадал Чабаненко?».
— Ну как? — торопливо спросил Саша, когда Елена, уставшая и бледная, вошла в отдел.
— Будут печатать, — коротко ответила она, опускаясь на стул.
— Тогда немедленно отвлекись. Переключи мысль на что-то другое.
— Например?
— Пошли в кино.
— Что ты, Саша, разве я могу сейчас?
— Не только «могу», но обязана. Быстрее одевайся. Раз, два.
А в это время в кабинете Захарова продолжался разговор, но уже на более высоких нотах.
— Что за балаган? — запальчиво начал Савочкин, когда все разошлись. — Тимофей Спиридонович, например, не очень советует публиковать. Если то, что пишет Ивченко, было бы на самом деле, я думаю, он бы знал раньше редакции. Все-таки инструктор сельхозотдела. И потом подумайте, какой это, может вызвать резонанс, вы отдаете себе отчет? Ведь газету читают и в Киеве, и в Москве.
— Вы опять с вечными ссылками на Тимофея Спиридоновича, — рассердился Захаров. — Да поймите же, обком доверил газету нам, а не Спиридоновичу. У него есть свои дела. Кстати, он неплохой агроном, а что касается остальных качеств, то мне они неизвестны. Вы вместе с ним учились. Так что же из этого? Жить его умом? Вы же журналист, Савочкин, и неплохой, опытный, квалифицированный, Откуда у вас такое гипертрофированное чувство сверхосторожности и самосохранения?
— Он инструктор, этот район знает, Василий Захарович, и бывает там, — глухо произнес Савочкин.
— Тем хуже для него.
— Можете не сомневаться, Василий Захарович, — нервно чиркнув спичкой, замредактора закурил, — члены бюро не очень-то возрадуются этой скандальной публикации.
— А чему радоваться, Илья Терентьевич? — мягко ответил Захаров. — У самого сердце болит, но надо же быть выше своих эмоций. Зло надо искоренять, чтобы оно не пустило корней.
— Что ж, я предупреждал вас, Василий Захарович, — подчеркнуто резко сказал зам. — Вся редакция знает, что я был против.
— В случае необходимости я это подтвержу, — спокойно заметил Захаров.
Если пришлось бы заполнить графу «особые приметы», вероятно следовало бы написать: «таковых нет». Что ж, пожалуй, внешне Григорий Петрович действительно неприметен и затеряется в толпе сограждан. Художник, вероятно, разглядел бы ум и волю в его больших серых глазах, внимательных и сосредоточенных, обнаружил бы черточки характера по располагающей к откровенности улыбке. Но так как Григорию Петровичу ни разу не пришлось позировать служителю искусства, то особые приметы Корниенко определялись по совершенно другим признакам: по делам, верности слову, общению с людьми. Один из представителей многочисленной династии корабелов, Гриша пришел на судостроительный завод сразу же после освобождения города от фашистов. Вместе с другими шестнадцатилетними и семнадцатилетними ребятами расчищал развалины цехов, переносил конструкции, помогал восстанавливать котельную. А когда прозвучал гудок и вновь ожили цеха — пошел учеником к токарю. Спустя пять лет Гришу Корниенко, токаря четвертого разряда, ребята избрали секретарем заводского комитета комсомола. А незадолго до этого произошло еще одно событие: его, сына передового рабочего, сложившего голову в боях с гитлеровцами, приняли в ленинскую партию. Вся небольшая биография Григория Петровича сводилась к нескольким строчкам: «Родился в 1927-м, рабочий, из рабочих, избирался в райком и горком комсомола, награжден орденом „Знак Почета“, взысканий не имеет».
Но какая анкета расскажет о радости рабочего паренька, участвовавшего в спуске первого сухогруза, в ремонте первого судна на полуразрушенном предприятии, в постройке простейших барж и танкеров? Не расскажет анкета и о выполнении им шести годовых норм, о всесоюзном успехе девятнадцати молодежных бригад, сформированных при активном участии секретаря комитета комсомола, о награждении молодых рабочих в славный день тридцатилетия ВЛКСМ. Григорию вручили тогда орден «Знак Почета», а спустя еще три года молодого инженера, окончившего вечернее отделение кораблестроительного института, назначили начальником цеха.
Цех этот не зря называли заводом в заводе. Большой, широкопрофильный, он во многом решал судьбу заводского плана и слыл «трудным».
Анкета отдела кадров могла бы еще в двух строчках показать дальнейший путь: заведующий отделом горкома партии, секретарь городского райкома, второй секретарь обкома. А когда первого секретаря областного комитета перевели в один из крупнейших городов страны, его место занял Корниенко.
Начал он с того, что отказался переезжать из своей небольшой заводской квартиры в особнячок, в котором жил предыдущий секретарь. Здание передали в распоряжение находящегося рядом детского дошкольного учреждения.
Будильник, всегда поднимавший Григория Петровича к шести часам утра, тоже не был переведен на иное время. И частенько с утра до начала своего официального рабочего дня Корниенко успевал побывать на одном из заводов или на стройке, пройтись по утренним улицам областного центра, заглянуть в магазин, столовую или мастерскую бытового обслуживания.
Он появлялся в обкоме уже со свежими впечатлениями начинающегося дня. К удивлению знакомых, друзей и сослуживцев Корниенко стал заочником сельхозинститута, проявив незаурядные знания полеводства и животноводства.
Больше всего чтил Корниенко правду. Человек раз солгавший, в последующем не вызывал у него доверия и уважения. Правду и только правду, какой бы она ни была, признавал первый секретарь. Видимо, тут сказалось и влияние рабочей семьи и рабочей среды, где честность и порядочность были высшим критерием и главным качеством человека.
Корниенко ополчался на пленумах и бюро против псевдорапортов, приписок, показухи, считал их авторов перерожденцами и лжецами.
Вот почему, прочитав корреспонденцию Ивченко, Корниенко с особой тревогой и вниманием отнесся к выступлению газеты. Он пригласил к себе Захарова. Вдвоем просидели они около трех часов. Редактор положил на стол секретаря целую папку документов, заявлений, официальных выписок.
— Ты понимаешь, как обидно, Василий Захарович, — говорил Корниенко. — Смирнов — это имя, это флаг. И такое падение! А ведь наверно об этом знали многие, не могли не знать односельчане, да и в районе… Но молчали. Верили в его безнаказанность. Ему, мол, все сойдет. Имя, звание, заслуги! Опасно связываться. Вот это страшно! Страшно, когда люди верят в чью-то безнаказанность. А Чабаненко, я слышал, прямой человек, справедливый, не побоялся поднять голос. Понимал, что партия правду всегда поддержит. Падение Смирнова ужасно. Но главное действующее лицо, — вздохнул Корниенко, — Яшевский. Карьерист и прохвост!..
Пальцы Корниенко сжались в кулаки.
— Верю тебе, газете, а надо проверить, Василий Захарович. Бывает, и документы, и журналисты, ты уж меня прости, ошибаются, заблуждаются.
Авторитетная комиссия, которую возглавил второй секретарь обкома, приступила к работе. В нее вошли заместитель председателя облисполкома, Захаров, председатель парткомиссии, прокурор, работники отделов обкома и облисполкома.
— Я прошу меня принять, я не могу в таких условиях работать, — позвонил первому секретарю обкома Яшевский.
— Подождите, во всем разберемся, все проверим и вас пригласим обязательно. Это я вам обещаю.
— Что у вас там такое? Не просто ли сенсация? — поинтересовался инспектор из Киева.
— Проверяем, Павел Павлович. Когда все закончим, сложится окончательное мнение, — отвечал второй секретарь обкома.
В редакции тоже с нетерпением ожидали возвращения комиссии. То, что этот вопрос будет обсуждать бюро обкома, не вызывало сомнения. Но кто окажется прав — никому неизвестная корреспондентка, а значит, и вся газета, или многоопытный, широкоизвестный руководитель хозяйства и один из руководителей Чижевского района? Волнение, точно цепная реакция, передавалось из отдела в отдел, от одного сотрудника к другому. Савочкин, вновь оставшийся в дни отъезда Захарова за редактора, был пасмурен и лаконичен. Он старался не замечать Елену, в душе считал ее виновницей нервотрепки и неприятностей, которые безусловно обрушатся на редакцию. И в то же время не придирался к Елене, как это было раньше, видя доброжелательное отношение к ней всего коллектива. Савочкин сознавал, что первым поднял вопрос об освещении в газете успехов Чижевского района и вольно или невольно оказался втянутым в это неприятное дело. Накажут Захарова, Курганского, эту девчонку Ивченко, но и его не забудут. Все-таки заместитель, а не курьер. И если не согласен, то до ЦК дойди, а своего добейся.
…Никто не уходил. Ждали Захарова. Он пришел в восемь вечера и пригласил к себе всех находившихся в редакции творческих работников.
— Только что закончилось заседание бюро обкома, оно затянулось, — сказал редактор. — Все указанное в корреспонденции полностью подтвердилось. Вскрыто много дополнительных фактов. Потом, на собрании, я вас ознакомлю с решением бюро. Мы его получим. Должен только сказать, что бюро решительно осудило зазнайство, самообольщение прошлыми успехами, нарушение колхозной демократии и, особенно, зажим критики и очковтирательство. Смирнову вынесли строгое взыскание, рекомендовали колхозному собранию освободить его от должности председателя колхоза. Снят с работы и исключен из партии Яшевский, как оказалось и полностью доказано, карьерист, толкавший хозяйственников на очковтирательство. Освобожден от должности завотделом райкома Райков, снявший с полосы районной газеты заметку селькора Чабаненко, ныне восстановленного в партии. О нем очень тепло говорили члены бюро. Вот приблизительно пока и все о корреспонденции. Смирнов, между прочим, на бюро вел себя откровенно и искренне. Да, товарищи, — добавил Захаров, — отмечена и недостаточная принципиальность редакции, необоснованно расхвалившей до этого мифические победы района. Никуда от этого не денешься. Надо нам все хорошо проанализировать, немедленно отменить выговор Курганскому. А вас, Елена Ивановна, завтра к одиннадцати приглашает Григорий Петрович. Я же со своей стороны хочу сказать, что вы оказались на высоте положения. Я рад, что вы работаете в нашем коллективе. А теперь — все по домам, вас там уже, наверное, заждались. Да и мне еще полосы читать.
Елена, Саша и Курганский вышли из редакции. Все устали от напряженного ожидания, волнения, беспокойства. Шли молча. Общего разговора не получалось. Неподалеку от дома Курганского Лена вскрикнула и побежала к идущей им навстречу, слегка прихрамывающей женщине.
— Мария Герасимовна! Милая! Откуда?
— Маша, ты? — тревожно спросил, близоруко щурясь, Курганский. — Какими судьбами?
— На бюро обкома пригласили по поводу статьи Леночки. Интересовались, кто, как и почему снял из готовой к печати полосы заметку Чабаненко, отчего замяли дело. Ну и бюро же было — впервые в жизни на таком присутствовала. Настоящий университет принципиальности. А это кто же?
— Представляю, — засмеялась Лена. — Саша Быховский, лучший парень в городе, если не испортится. Ожидал меня, бедняжка, до сих пор.
— Я читала ваши материалы, Саша, понравились. И слышала о вас… Значит, будем считать себя старыми знакомыми.
— Безусловно, — Александр крепко пожал руку Марии Герасимовне.
— Да чего же мы стали? Идемте все ко мне, — оживленно заговорил Курганский. — Немедленно ко мне. Маша расскажет нам все подробности.
— А кресло для меня найдется? — улыбнулась утомленная и замерзшая Маша.
— Так точно, товарищ лейтенант, диван, — отрапортовал Яша. — Вот вам с Леной ключ, вы идите, а я сейчас, что-нибудь в «Гастрономе» соображу к ужину, а то на квартире у старого холостяка и постоянного клиента общепита не густо, если не сказать пусто.
— Я с вами, Яков Филиппович.
— Отлично, Саша, две руки хорошо, а четыре лучше. Пошли.
— …Понимаешь, Леночка, не могла я уехать, не повидав Курганского, — села на скрипучий стул Маша. — Уже около часа возле его дома хожу. Только Якову — ни слова. Не могу, понимаешь, не могу я без него.
Маша опустила голову и неожиданно, по-детски всхлипнула.
— Успокойтесь, Мария Герасимовна, дорогая. Это же замечательно, чудесно! Ему ведь так плохо без вас. Я это знаю. Разве вы не видите, не читаете в его глазах?
— А костяшка? — она горько и даже зло глянула на протез.
— Да разве за это любят или не любят, душа вы моя милая, — горячо заговорила Елена. — Смотрите, сколько молодых, здоровых женщин вокруг, а любит он вас одну, одну-единственную. Вы же красивая, одухотворенная, Машенька, — Лена поцеловала ее в щеку.
— Все! Об этом нашем разговоре никому, Леночка, — и Маша, улыбнувшись, отчего ее милое смуглое лицо стало еще более привлекательным, лукаво сказала:
— Ну, держись за бока. Твоя «красавица» — победитель. Да, да. Маленький районный отель занял в республиканском конкурсе призовое место. Знай наших!
— Поздравляю!
— Еще не все, погоди. После заседания бюро ваш председатель горисполкома Огнивцев предложил мне перейти на работу в областной центр директором новой многоэтажной гостиницы, которая на днях сдается. Умора, правда?
— А в газету не тянет, Машенька?
— Еще как! Но это уже не в моих силах — мотаться по районам…
— Тогда соглашайтесь, обязательно.
— А как же, — задорно отозвалась Маша. — Раз человека выдвигают, почему ему уклоняться?
И, вынув из сумочки пудреницу и помаду, принялась «наводить красоту».
— Поздравляю, — весело повторила Лена, — только одно условие: для газетчиков, этих вечных кочевников, путешествующих за добром и ополчающихся против зла, всегда находить в гостинице койку. При всех условиях и при всех обстоятельствах.
— Хитрая! Ну так и быть. Клянусь, клянусь, клянусь! — смешливо произнесла уже совсем повеселевшая Маша.
Когда Елена вошла в кабинет первого секретаря, Корниенко поднялся и пошел ей навстречу.
— Рад с вами познакомиться, Елена Ивановна. Садитесь, пожалуйста. Не стану скрывать: ваша статья доставила нам много треволнений.
— Я понимаю, — вздохнула Ивченко.
— Буду откровенен до конца. От души хотелось, к чему лукавить, чтобы она не подтвердилась и доброе имя Смирнова осталось незапятнанным. Всегда больно разочаровываться в людях, тем более таких, как Игнат Фомич. О Яшевском говорить не стану: нет жалости к нему, — жестко проговорил Корниенко.
Лена промолчала.
— Но раз факты статьи, к сожалению, вы поймите меня правильно, подтвердились, то я хочу как старший товарищ пожать вам руку и поблагодарить. Когда молодой коммунист, можно сказать, вчерашний студент, с открытым забралом идет вместе с селькором на штурм зла, зная, что партийная правда сильнее всех должностей и званий — это хорошее начало пути. Я ведь знаю, кое-кто вас отговаривал, стращал. Правда? Но вы не Дон-Кихот, Елена Иванова, а реалист, понимающий правду наших дней и твердо уверенный, что его поддержат.
— Конечно, — тихо подтвердила Елена.
— Я желаю вам успеха на этом пути. Между прочим, — продолжал Корниенко, — я тоже полгода был газетчиком, есть такой грех, редактировал по совместительству заводскую многотиражку, когда был секретарем завкома комсомола. Нелегкий у вас хлеб. Знаю, как придирчиво читают каждое слово, но знаю и как прислушиваются, верят ему, какая это сила. Помню, мы в нашей небольшой заводской газете рассказали об опыте уральской работницы Подовой, которая взяла на социалистическую сохранность станок. Какой был отклик! Буквально во всех цехах следовали примеру, обещали трудиться без аварий, добиваться, чтобы дольше и надежней служило оборудование. Письма от рабочих завода засыпали нашу маленькую редакцию. Но мы, — засмеялся Корниенко, — не только выдержали этот поток, но и напечатали почти все письма. Досталось, между прочим, кое-кому на орехи, задели начальника механического цеха, который стоял в стороне от нового начинания. Он — на дыбы, к секретарю парткома, директору — жаловаться: обижает многотиражка. Ему разъяснили деликатно, а он снова в позу. Что ж, еще раз ему в газете нашей напомнили, но уже пожестче, больше соли дали, горчички добавили — подействовало! Дошло. Взялся по-настоящему передовой опыт внедрять, а ведь в этом цехе самый большой станочный парк.
— Все мы одно делаем. И маленькая многотиражка, и большая центральная газета, — заметила Елена.
— Ну, уж если говорить откровенно, то наша областная газета о передовом опыте и его распространении пишет не очень часто да и пресно, скучновато, — продолжал Корниенко. — Вы не обижайтесь. Но начнешь порой читать и ко сну тянет… Нет, нет, не смотрите на меня так жалостно, Елена Ивановна, — снова заулыбался секретарь. — Я читаю газету, как правило, утром, а не на ночь, на сон грядущий. Ну я, предположим, дочитаю корреспонденцию, мне это по должности положено. А остальные читатели?
— У нас, Григорий Петрович, в коллективе есть очень способные люди, — тихо, но твердо возразила Ивченко.
— Верю, верю, — оживился Корниенко. — Фельетоны Пономаренко люблю. Остры, умны. Статьи на партийные темы Сергиенко читаются. Есть в них изюминка. Комментарии Курганского к письмам заставляют задуматься, оглянуться. Умеет заинтересовать читателя Савочкин. И бесхитростные рассказы Быховского хороши! Свой цех и своих друзей вспоминаю. Очень квалифицированы статьи на моральные темы Вишневой. Обязательно заденут чью-то струну. А передовицы Захарова? Их всегда отличишь от других — мысли, аргументы, знание дела, доходчивость. Вам, можно сказать, в редакции повезло.
— Начинать работать при таком умном и понимающем творчество редакторе — не каждому выпадает, — охотно согласилась Лена.
— Ну, ну. Вы уже и панегирик начальству. Еще и оду напишите.
— А вы меня к этому подтолкнули, — пошутила Лена.
— Э-э, вы, я вижу, умеете не только нападать, но и отбиваться, — живо проговорил Корниенко. И уже серьезно продолжил — Захаров в самом деле стоит самых добрых слов. Побольше бы таких. Но не все еще удается газете, да и не все у вас инициативу проявляют.
— Я сама без году неделя в коллективе.
— Я все понимаю и просто высказываю свою точку зрения, — проговорил Корниенко. — Мне бы хотелось, чтобы вы и все ваши товарищи твердо знали: каждое, помните, каждое интересное, полезное начинание газеты, каждое принципиальное и правдивое (не на пять процентов, а чуток побольше) обком партии всегда заметит и поддержит. Разумеется, не обязательно по каждой корреспонденции выносить постановление.
— Это я понимаю, — кивнула головой Елена.
— «Я планов наших люблю громадье», кажется, так писал Маяковский.
Ивченко снова кивнула головой.
— Так это же по-настоящему «громадье», и какое! — горячо продолжал, вставая, Корниенко. — Наша область — небольшая полосочка на карте страны и даже республики. А сколько на этой полосочке живых дел, сколько нового, грандиозного! Смотрите, Елена Ивановна, — секретарь подвел ее к карте, висевшей на стене, — вот эти пустыри вокруг города уже застраиваются. Возникают и вскоре поднимутся, по сути, новые города-спутники с девятью-, двенадцатью- и шестнадцатьюэтажными домами. Здесь сооружается новый завод. Тут будут строить самые крупнотоннажные суда в Советском Союзе. Вот здесь возведут цементный, здесь сахарный, механический, глиноземный, самый большой в Европе кожевенный. Страдающая от суховеев земля нашей области, вся, вся, Елена Ивановна, будет в ближайшие годы орошаться. Во многих районах уже орошается. Вырастут вот тут, тут и здесь фабрики — комплексы зерна, мяса, овощей. А какие у партии планы улучшения жизни людей! Даже дух захватывает…
Елена смотрела на Корниенко и ей показалось, что она не в кабинете официального служебного лица, а в гостях у поэта, восторженного, эмоционального, увлеченного счастьем и красотой, во имя которых он трудится. И эта поэтическая взволнованность передавалась девушке.
— Есть для чего работать, Григорий Петрович, для чего жить, — тихо сказала она.
— Вам бы лично, Елена Ивановна, посоветовал, — уже деловито проговорил Корниенко, — поближе познакомиться с нашими сельскими механизаторами. Есть чудеснейшие люди. Мало о них еще пишут, а ведь на плечи механизаторов ложится уже сейчас основная тяжесть работ. Не забывайте о своих новых знакомых, о Чабаненко. Он еще не раз себя покажет. Да и Смирнов, по-моему, осмыслит все до конца. Я в это верю. От души желаю вам и вашим товарищам успехов в работе.
Погожие дни закончились. Утром солнце еще, правда, поднималось высоко над крышами домов, обещая теплую и ласковую погоду. Но уже к полудню тучи заволакивали небо и над городам, явно не вовремя опускались сумерки, на асфальте появлялись первые капельки, извещая прохожих о приближающемся длительном дожде или кратком, но бурном ливне. Холодные ветры проникали сквозь щели окон и дверей в квартиры.
Состояние здоровья Ивана Ивченко ухудшилось, поднялось артериальное давление.
— Не волнуйся, работай спокойно, Леночка, — неизменно отвечал отец на взволнованные расспросы по телефону. — Умирать нам рановато, не правда ли?
Но быть спокойной Лена не могла. С работы она спешила домой, прихватив с собой оригиналы для правки или папку с письмами. И у Саши было горячее время. Двух ребят проводили в армию, новых рабочих еще не взяли. Бригада отчаянно «штурмовала» план. Встречался он с Леной реже, главным образом в субботу, когда коллективно вычитывали в газетной полосе очередной его рассказ. Публиковали их теперь в «Заре» довольно часто, иллюстрируя рисунками, сделанными в цехе или на строящемся корабле.
— Пригласишь когда-нибудь в выходной? С отцом познакомишь? — спросил однажды Саша.
— Не время, Сашенька, он болен. Станет ему легче — пожалуйста. Да и у тебя вот-вот госэкзамены. И в бригаде дел полно. А познакомишься с папой, к нему заходить придется: все твои графики — под откос.
— А, может, ты просто не хочешь, о сокурснике своем думаешь?
— Как ты можешь? — возмутилась девушка.
Они остановились у парадной двери. Елена взялась за ручку.
— Не звони мне пока. Увидимся позже… сказала она и захлопнула входную дверь.
Быховский поплелся вниз.
— Все равно не уйду, — решил он и, остановившись у кромки тротуара, посмотрел на освещенные окна третьего этажа. Лена раздвинула занавеску, распахнула форточку. Саша еще долго стоял под домом, затем медленно побрел к себе.
На следующий день его и группу молодых рабочих пригласил к себе цеховой парторг:
— Братки, — сказал бывший моряк Семенюк, недавно избранный секретарем цехпарткома, — надо выполнять обязательства.
— А разве подводим, Платон Сергеевич? — раздались голоса.
— Никогда вы не подводили, братки, никогда: ни на море, ни на суше. На море, я думаю, и сейчас испытания судна пройдут успешно. А вот по шефству намечается у нас прорыв. Маловато людей на стройке кормоцеха в колхозе. Руководство решило ускорить темпы монтажа… Есть еще вопросы, ребята?
Вопросы были. И парторг разъяснил:
— Едете на месяц. Потом вас сменят. Начальником будет старший мастер Оглоблин. Повезет заводской автобус. С вами на несколько дней поедет агиткультбригада. Не отгораживайтесь от нее. Это я на тебя намекаю, Саша, — кивнул Семенюк, — прочитаешь колхозникам свои рассказы, они у тебя хорошо получаются, стихи, стенгазету поможешь выпустить. А ты, Костя, — обратился парторг к монтажнику Абросимову, — спой в клубе «Каховку», как у нас во Дворце пел.
Ну а Миша, — он посмотрел на слесаря Мищенко, — тебе на баяне подыграет. Условились? Вам все ясно?
— Ясно, — за всех сказал Мищенко.
— На сборы даются сутки, — продолжал парторг. — Кто по уважительной причине не может ехать, пусть скажет — заменим. Но помните, там так же важно, как на корабле и даже еще больше. Продукты питания для людей, сами грамотные и понимаете, — это тоже могущество страны. Поэтому я прошу вас, братки, покажите там все, на что вы способны, и что такое дружба рабочего класса с колхозниками. Очень прошу вас. Среди вас есть коммунисты и комсомольцы. Уверен, что они будут примером. Все понятно? Что ж, я пожелаю вам успехов. Приду провожать, — и Семенюк по очереди пожал руки всем отъезжающим.
«Кто по уважительной причине не может ехать — пусть скажет». Саша про себя повторил эти слова, когда выходил из красного уголка. Ему вспомнился вчерашний вечер, грустное и озабоченное лицо Елены, захлопнувшаяся перед ним дверь ее квартиры, ожидание у подъезда. Нет, он должен еще раз увидеть ее, без этого не может уехать. Саша еще раз почувствовал, насколько близка, дорога ему эта девушка. Немедленно к ней. Быховский остановил такси и с трудом уговорил шофера, ехавшего на пересмену, подвезти к редакции «Зари».
Машина проезжала по широким и ровным улицам города. Ажурный новый мост соединил два берега реки. Шумный старый рынок передвинулся подальше от центра, туда, где несколько лет назад еще была окраина. Теперь город, перешагнув свою бывшую окраину, ушел далеко вперед на многие километры. Выросли новые районы областного центра — нарядные, со своими Дворцами культуры, стадионами, школами, детскими садами, яслями. Саша всегда любил подмечать необычные черточки в облике родного города, радовался каждой новостройке, любовался приветливой шеренгой молодых тополей, будто зеленая лента протянувшихся вдоль улиц, яркими живыми коврами газонов, всегда радующих глаз волшебным, причудливым сочетанием красок.
Расплатившись с таксистом, Александр одним махом пробежал по лестнице и остановился у сельскохозяйственного отдела. Затем, отдышавшись, осторожно приоткрыл дверь. В комнате никого не было. Спустившись этажом ниже, Александр услышал голоса, доносившиеся из приоткрытых дверей кабинета печати. Тут всегда проводили редакционные собрания, совещания, летучки. Очевидно, обсуждали план работы. Марк, как обычно вставляя украинские слова в русскую речь, что-то настойчиво доказывал.
— Это сейчас самое важное, хлопцы. Коржова мы должны поднимать. И не только Коржова, а и его последователей. Скажете потом, что я брехал. Но я вам говорю: это движение перекинется на всю республику. Коржову еще дадут самую высшую награду.
— Марк прав, — послышался баритон Петренко. — Почин Коржова — одна из наших генеральных тем. Письма, которые мы получаем, подтверждают это. А насчет наград, то, видимо, у Марка Андреевича прямые связи с Президиумом Верховного Совета. Его информируют обо всем заранее.
Послышался смех.
Коржов! Саша уже слышал об его почине, вспомнил широкоскулого, коренастого человека с умными выразительными глазами. Портрет его не раз встречал в газете. Фотография Коржова висела рядом с Сашиной на областной Доске почета.
— Мы продолжим публиковать зарисовки, очерки: «Человек и коллектив», «Коммунисты и воспитание людей», — уже говорил Сергиенко.
— Хорошо! — это уже голос Петренко. — А что скажет промотдел?
— У нас возникла гениальная мысль, — бодро начал Сакасян. — Сейчас я вам расскажу.
Какая великая мысль осенила промотдельдев, Быховский не услышал. Кто-то захлопнул дверь кабинета печати. Александр в нетерпении зашагал по коридору. Сколько он успел прошагать, неизвестно, но, очевидно, немало, потому что совещание длилось долго. Наконец послышался шум сдвигаемых стульев, дверь отворилась, и в коридор вышли, поглядывая на часы, сотрудники редакции.
К Саше подошли Курганский и Сакасян. Помахал ему рукой Савочкин, подал руку Захаров. Лены не было. Быховский зашел в кабинет печати. Петренко что-то рисовал на макете, показывал Марку. Оба они были сосредоточены.
— Входи, — бросил Петренко. — Ко мне или к Марку?
— Мабуть ни к одному, ни к другому, — ответил Танчук.
Александр попробовал улыбнуться, но улыбка не получилась. Глаза его вопросительно смотрели на заведующего.
— К Лене? Так и скажи. Нема ее, друг. Срочно уехала в командировку.
Лоб Саши покрылся мелкими капельками.
— В командировку, — снова повторил Марк.
— Но у нее ведь болен отец?
— Дывысь, он знает все подробности, — подмигнул Танчук. — Информация поставлена на уровне АСУП. Но не оперативно. Отцу полегче стало.
— Значит, нет ее? — переспросил упавшим голосом Саша.
— Значит, нема, — сочувственно подтвердил Марк.
В тракторную бригаду Константина Коржова Елена наведывалась уже не впервые. Начало дружбы молодой журналистки и опытного бригадира-механизатора положила Лебединская районная конференция рабселькоров. На ней Ивченко представляла «Зарю» и должна была по издавна заведенному порядку кратко рассказать о работе и планах областной газеты. Только Елена закончила свое выступление, как на трибуну районного Дома культуры легко поднялся по-юношески стройный мужчина лет сорока пяти. Аккуратно зачесанные назад волосы, большой лоб, сросшиеся брови, под тонким с небольшой горбинкой носом топорщились короткие усы. Большие голубые глаза смотрели весело и озорно. Одет Коржов был не крикливо, но, как и положено в такие дни, нарядно: серый в полоску однобортный костюм, синий галстук, нейлоновая рубашка.
Если многие ораторы безудержно расхваливали районную и областную газеты, лишь в конце вскользь отмечая «отдельные шероховатости», то Коржов сразу же перешел в атаку. Он упрекал работников районной газеты в том, что публикуют мало интересных корреспонденций, нет фельетонов; статьи на производственные темы, особенно по животноводству, нудные и однообразные.
— И что я еще хочу сказать, товарищи? — продолжал Коржов. — А скажу я вот что: напишет наш районный «Прапор» про колхоз или совхоз, так потом хоть трава не расти. Лучше там стало или как было так и осталось? Ничего нам, читателям, не известно. А я вот так понимаю: каждая заметка должна свою пользу давать. Что я еще скажу? А скажу такое: механизаторы в нашем Лебединском районе не только руками работают, но и мозгами шевелят, как дать больше продуктов и чтоб меньше затрат. А в «Прапоре» про них мало пишут. А если напишут, то в газете все механизаторы одинаковые, как будто их одна мама родила. Только фамилии у них разные.
В зале раздались аплодисменты. Улыбнулась и Елена.
— А между прочим, вам, девушка, смеяться пока нечего. И до «Зари», может быть, не так, как до «Прапора», но это тоже все касается.
— Я согласна с вами, — зарделась Ивченко.
— Ну раз согласны, — удовлетворенно продолжал Коржов, — значит, поправите дело. Я так мыслю. А что я еще скажу? А скажу я еще про нашу тракторную бригаду. Тоже кой-чего кумекаем…
Елена торопливо открыла блокнот и начала записывать.
«Ближе познакомьтесь с сельскими механизаторами, среди них есть чудесные люди», — вспомнила она совет Корниенко. Чудесные люди! А как интересно этот бригадир рассказывает о своих делах! Сразу же после окончания конференции она подошла к Коржову.
— Возьмете с собой?
— Отак сразу?
— Вот так.
— Вольному воля… — развел руками Коржов. — А местечко для вас завсегда найдется.
…Закончилось асфальтированное шоссе, запетляла видавшая виды грунтовая дорога со своими «долинами и взгорьями». Вдали показался полевой стан.
— Вот мы и приехали, — остановил машину невдалеке от стана Коржов. — Знакомьтесь.
Несколько молодых парней протянули Елене руки.
— Вот тут, товарищ корреспондентка… Як вас величают?
— Леной.
— Еленой, значит, а по батюшки? — вопросительно глянул Коржов.
— Зовите просто Леной, Константин Алексеевич.
— Так вот, товарищ Лена, — это и есть тот самый загон, про который я рассказывал. Тут наша тракторная откармливает зелеными кормами крупный рогатый скот, проще говоря, бычков. Посмотрите.
За несколько лет работы в сельхозотделе Елена побывала во многих колхозах и видела, как идет откорм скота. Тогда еще не было характерных для наших дней межхозяйственных специализированных предприятий по откорму, мощных высокомеханизированных комплексов на несколько тысяч голов крупного рогатого скота. И сегодня еще много нерешенных проблем у комплексов. А тогда средств механизации для ведения откорма скота в колхозах было очень мало. Работы вели преимущественно вручную, медленно. Из-за этого корма теряли свои ценные качества. Привесы скота на откорме были низкие и обходились дорого. Не хватало и людей для ведения откорма. И вот тогда-то в колхозе «Украина» механизаторы тракторной бригады решили помочь своему хозяйству. Они взяли на себя нелегкую дополнительную нагрузку: кроме основных работ в полеводстве, откармливать зелеными кормами бычков для сдачи их на мясо государству.
Коржовцы своими силами сконструировали и установили «малую механизацию». С помощью ее подавали и раздавали корма животным, вели очистку откормочников, погрузку навоза.
И показатели хозяйства по сдаче мяса государству уверенно устремились вверх.
— Поехали, сначала отдохнете, а потом все и посмотрите, — предложил Коржов.
— А как это все началось, кто подсказал? — спросила Елена, когда они снова сели в машину.
— Жизнь, — односложно ответил Коржов. — Жизнь, дорогая Лена. От прийдет времячко, когда кругом настоящая механизация будет на откормочниках. К тому идем… А на сегодня задумка нашей тракторной очень делу помогает.
— Правление небось обрадовалось?
— Не сразу, — откликнулся Коржов. — Сначала проробляли, прорабатывали, значит, нас… И в хвост, и в гриву… Чего, мол, придумали? Чабаны вы или трактористы? Ваше дело — высокий урожай и давайте его. А в чужую парафию, хотя и временно, совать нос нечего. Знаете, мол, что бывает, когда за двумя зайцами гоняются?
— Ну и?..
— Понимаю их сомнения, боялись, что урожай завалим. Но мы объяснили что к чему и как работать будем. Сами механизируем загон… Поддержали нас на партсобрании, пошло в общем…
— А тяжело? — спросила Елена, раскрывая блокнот.
Коржов промолчал. А когда подъехали к небольшому чистенькому домику на центральной улице села, вынул из бокового кармана пиджака вчетверо сложенный листок.
— Вот гляньте, товарищ Лена, как растут привесы. А от тут, как уменьшается стоимость яловичины, говядины, значит. Мы, между прочим, заботимся об упитанности животных — меньше чем по 400 килограммов на мясокомбинат не сдаем скотину.
— Да, цифры убедительные, — ответила Елена. — Очень убедительные, Константин Алексеевич. Разрешите листок оставить у себя?
— А чего ж, оставляйте. А урожай мы, между прочим, тоже собрали наибольший в колхозе.
Елена позвонила Танчуку и договорилась, что останется на несколько дней в бригаде Коржова. Жила она у Константина Алексеевича, у которого вечерами собирались свободные от вахты трактористы; вместе с гостеприимной Шурой, женой бригадира, хозяйничала, стряпала и убирала. В первую же после приезда ночь ее разбудила Шура.
— Якийсь Терентьевич до телефона требует.
— Елена Ивановна? — услышала она непривычно звонкий и даже задорный голос Савочкина. — Извините, что так поздно. Я из дому вас беспокою. Мне Марк Андреевич рассказал о вашей неожиданной и непредвиденной командировке. Так я вам советую: не спешите уезжать, во все вникните. Это нам кажется интересным. Внимательно все посмотрите, изучите экономический эффект, побеседуйте со всеми, кто причастен к этому делу, возьмите официальные справки и расчеты. Я думаю, что все это очень важно.
— Я тоже, — отозвалась Елена.
— Ну и хорошо. Значит, наши мнения сходятся, Елена Ивановна. Удачи вам!
— Спасибо.
— Заместитель редактора, — пояснила Елена. — И какой-то необычный… просит не спешить, глубоко вникнуть, изучить…
— Грамотный, наверно, понимающий, — тихо сказала Шура.
— Этого у него не отнимешь, — отозвалась Елена. — Теперь спать, спать, спать, Шурочка… Не то Константина Алексеевича разбудим.
— Не бойся: так за день намордуется, что хоть из пушки сейчас стреляй — не прокинется…
В редакции Захаров, Савочкин и Танчук внимательно выслушали Лену и посоветовали написать «Письма из одной тракторной».
— Только теперь уж поспешите, Елена Ивановна, — поторопил Савочкин.
— А потом мы вам дадим возможность отдохнуть, — добавил Захаров.
Сразу же (что случается не так уж часто) все три письма напечатали в газете.
Инициатива механизаторов тракторной бригады Коржова, взявшей на себя дополнительную обязанность вести откорм скота, оказалась настолько своевременной и настолько нужной, что из других хозяйств хлынул поток писем. Писали в редакцию, в районный комитет партии, в правление колхоза, а больше всего лично Коржову. За письмами потянулись «ходоки».
В бригаду приезжали механизаторы, зоотехники, партийные работники, руководители хозяйств, журналисты. В «Зарю» позвонил Корниенко.
— Вы помните, Елена Ивановна, наш разговор? — сказал он. — Так обком верен своему слову. Одобряем полностью. Очень ценное начинание товарища Коржова распространяет газета.
— Это ваш пост, Елена Ивановна, — объявил на летучке Захаров. — Вы, точно геолог, наткнулись на богатейшую жилу. Разрабатывайте же ее. Будем регулярно печатать корреспонденции, заметки, фото, интервью из бригады, пусть почаще выступают у нас Коржов и другие механизаторы. А вы, Марк Андреевич, да и вы, Николай Семенович, — обратился он к Танчуку и Сергиенко, — обеспечьте нам освещение работы последователей Коржова в других районах, деятельность в этом направлении партийных организаций. Это необходимо. И не ждите, пока последователи появятся в превеликом множестве, — добавил он, — зажигайте людей, разъясняйте, агитируйте.
Лена регулярно навещала свой пост. Ее принимали в бригаде как доброго и желанного друга. Кто-то в шутку предложил даже зачислить корреспондента на постоянное довольствие и выдавать на время отъезда в редакцию сухой паек. Трактористы, их жены писали ей письма, обращались с личными просьбами, поручениями. Поэтому Ивченко всегда приезжала к Коржовым нагруженная всевозможными вещами. На станции ее поджидала председательская «Волга» или «газик» агронома. Расстояние до главной усадьбы колхоза было немалое — восемнадцать километров.
На этот раз Елена не собиралась к Коржову.
В отделе накопилось много писем. Не хотелось оставлять отца, несмотря на его бодрые заверения, что все преотлично.
Но ее неожиданно вызвал Захаров.
— Сегодня нужно поехать с заведующим сельхозотделом обкома Дорошенко к Коржову. На базе и на территории его бригады проводится областной семинар механизаторов по откорму. Событие! А кто лучше вас знает коржовцев! Вы сможете, Елена Ивановна? Как состояние отца? — спросил редактор.
— Спасибо, ему лучше.
— Ну тогда никаких помех. Желаю успеха.
Дома Лена вложила в портфель необходимые вещи. Объяснила отцу где и что в холодильнике, попросила соседку «не забывать папу» и позвонила на завод. Заместитель начальника цеха, знавший Ивченко, переадресовал ее к партгрупоргу, но телефонную трубку никто не снимал. Семенюк в это время был в красном уголке, беседовал с отъезжающими в подшефный колхоз. Позвонить в общежитие? Но там уже несколько дней телефон не работает. А вдруг? Но чуда не произошло. Телефон по-прежнему безмолствовал. Вконец расстроенная, Елена вырвала из блокнота листок и написала: «Саша, дорогой, не обижайся, не могла тебя разыскать. Через три дня увидимся. Целую, Лена».
Она опустила конверт в почтовый ящик. Когда Александр приближался на такси к редакции, машина, увозившая Елену, уже оставила позади центральную площадь, прилегающие к ней улицы и выехала на широкое асфальтированное полотно, протянувшееся в степи.
Областной семинар рассчитан был на три дня. Но уже на второй вечер Лена почувствовала недомогание: ее знобило, было больно глотать, разговаривала с трудом.
Прижимаясь почти к самой земле, плыли тяжелые облака. Они погасили уходящее на отдых солнце, закрасили в серо-черный цвет небо, плотно зашторили луну и звезды. С моря подул ветер, пригибая деревья, разбрызгивая соленые капли. Шумел прибой, ожесточенно нападая на пологие берега и яростно размывая их. За окном хаты врезались в землю ослепляющие стрелы молний, оглушал могучими раскатами гром.
Превозмогая тупую головную боль, Лена передала по телефону редакционной стенографистке отчет о заседании, выступления трактористов.
— Вы больны, Елена Ивановна? — с тревогой спросила пожилая стенографистка.
— Нет нет, Мила Львовна, все в порядке.
— Не надо лгать старшим, Леночка, — встревоженно ответила Мила Львовна. — Я ведь слышу — хрипите. Наверно, простудились… Подождите минуточку.
В трубке послышался голос Петренко.
— Добрый день, что стряслось?
— Ничего особенного.
— Ну тогда вот что, Елена свет Ивановна, отчет твой и все выступления публиковать будем в двух номерах. Петя к вам уже выехал на фотосъемки. Пусть только внимательно записывает фамилии. А ты полежи.
— Неудобно как-то…
— Считай это приказом по редакции и моей личной просьбой, Леночка, — строго сказал ответственный секретарь. — А есть хоть где полежать?
— Да. Я у Коржовых.
— Передай им привет от всех нас и поправляйся…
— Заставляет полежать, — сказала Лена, положив телефонную трубку.
— Дело говорят. Если б они не додумались сказать, я б все одно приказала, — твердо проговорила жена Коржова Шура и принесла чашку горячего молока. — Не горюй, Лена. Я тебя разом выхожу. Я Костю несколько разов поднимала, да и хлопцев. У меня такие травки — все хвори снимают. Только слушать меня надо, как маму. Вот, пей молочко. Я туда маслица кинула, — Шура с материнской заботой и лаской укутала Лену в одеяло, поправила подушку, поцеловала разгоряченный лоб девушки.
— От попила молочка. Ну и молчи, доченька, а я тебе сказку расскажу. Больше нема кому. Федя и Сергей — в институте. А Косте нема когда сказки слушать.
— У него сейчас дел полно, — отозвалась Лена, — не обижайтесь. Видите, сколько людей приехало изучать опыт.
— У него завсегда дел куча, — мягко сказала Шура. — Я его давно знаю… От как сейчас помню в комсомол его принимали. А через несколько лет — война проклятая, — она вздохнула. — С первых дней ушел на фронт… Я уже тогда сохла по нем. Но он любил Дусю. Со школы страдал за ней. Красивая, ничего не скажешь, беленькая, ухоженная… Ты молчи, Леночка, я сама все расскажу, — поправила одеяло Шура. — Да, недолго они пожили вместе, ушла от него Дуська. А чтоб правду, то со своей хаты нагнала. Не пришелся он там ко двору. Батько ее, Дуськи, в сельпо торговал: годы тогда трудные, а он завсегда сытый, как кот, чистенько одетый, обутый и, как говорят у нас, нос в табаке. А Костя грязный как черт, а заработки известно какие тогда были. Вот Дуськин батько все время выговаривал Косте: чужой хлеб ешь, заработка твоего — кот наплакал, бросай к чертовой бабушке свое грязное дело, в магазин к себе возьму. Не захотел Костя. Он у меня настырный. От земли, от трактора, говорит, никуда не пойду. Долго рассказывать, Леночка, выгнали они его. В войну уже был ни холостой, ни женатый. И хоть ни на что, скажу тебе, Леночка, не было надежды, никаких на него прав не имела — ждала. А когда пришел домой с победой — сам увидел меня или душой своей понял, что рвусь до него. Не знаю… Но скоро поженились мы. Ты полежи, я еще молочка горяченького принесу.
Шура вынула из печи кувшин, налила полную чашку молока, отрезала кусок ароматной поляницы, густо намазала маслом и медом.
— Пей, ешь. Вот так, значит, и тебе уже пора мужа иметь, Леночка! Тоже, считай сохнешь за кем?
— Сохну, — улыбнулась Елена.
Красивый небось? Рост до потолка!
— А вот и нет. Был однажды такой. Хватит.
И Лена все поведала Александре Петровне. Ничего не скрывая, не тая, все выложила, как рассказывают матери в минуты откровения, когда совершенно необходимо поделиться, излить душу.
— Правильно сделала. Не нужный тебе этот пижон, нет до него доверия, — решительно сказала Шура. — А Саша твой, наверное, хороший хлопчик?
— Очень.
— Ну и ты у нас тоже, вон какая красавица. И лицом, и фигурой — дай бог каждому. А чего стоишь — мы знаем. С того времячка как до нас с Костей впервые приехала, сколько хорошего сделала!
Лена тяжело вздохнула.
— Жар у тебя, Леночка. Точно. Поставь градусник, — строго сказала Шура, покачала головой. — Вот так. Выпей-ка еще настойку. Она вкусная, полезная. Вот молодец, быстро здоровенькой будешь… А про Сашу твоего я тебе так скажу: если любите вы друг друга — все у вас ладно будет. Вот как у нас с Костей. Сколько уж мы с ним вместе — всяко бывало: и ему тяжко, и мне нелегко, но жалеем друг дружку. Он хоть с виду такой суровый, сердитый, а заглянь поглубже — мягкий, справедливый.
— Знаю. И умный.
— И не говори. Грамотенки у него, по-честному, небогато. Так и не довелось по-настоящему учиться. Только курсы механизаторов. А вот другому грамотному — сто очков наперед даст. Это я не как жена говорю, а по справедливости. Одну отсталую бригаду вывел в люди. Так его в другую, еще хужую. По правде сказать, так сам напросился. Как Гаганова, слыхала про такую известную стахановку? Ну а сейчас какая тяжелая работа. Прийдет усталый, покушает. Ему б отдохнуть, а он за книгу. И меня зовет. Давай, говорит, разом. Я тебе честно скажу, Леночка, техническими всякими книжками я не очень, чтобы… А Костя и их одолел. На политзанятия ходит. Куда он, туда и я. Все разом, вместе, значит: и радость, и беду, и сумерки, и свитанки. Думаешь, со мной не советовался, когда новое дело затевал? Поначалу, скажу, отговаривала его, как могла. И так, говорю, тебя дома не вижу, бродяга, а не муж, а потом поняла: раз искорка — не надо ее гасить. И в бригаду его ходила попервах, помогала. Потом и без меня справлялись, а я к своим огородникам вернулась. А хлопцы сейчас кроме бычков уже и свиней взялись кормить. Непосидющий он такой Леночка. Завсегда в беспокойстве. Сама понимаю — коммунист. Ему и положено вот так.
Шура влюбленными глазами посмотрела на фотографию еще совсем молодого Кости — чубатого большеглазого паренька с сержантскими ленточками на погонах…
— Счастливая вы, Шура, — Елена свернулась калачиком и доверчиво положила голову на Шурину руку, закрыла глаза. У входа раздались чьи-то шаги. Лена подняла голову, увидела фотокорреспондента Петю и услышала его бодрый и звонкий голос:
— Есть новости, Леночка, — торжественно объявил он. — Константина Алексеевича выдвинули кандидатом в депутаты Верховного Совета СССР.
В комнате заводского общежития тишина. Все на работе. Саша сидит у стола, перед ним чистый лист бумаги. Всего, что хочется сказать, не напишешь, да и куда адресовать письмо? Если в редакцию, конверт распечатают прежде, чем он дойдет до сельхозотдела. Послать по домашнему адресу? Неизвестно, как относится к их встречам отец. Ведь сколько времени встречаются, а Лена ни разу не пригласила к себе домой.
Быховский взял авторучку, написал: «Дорогая Аленушка», затем, вспомнив, что письмо может прочесть кто-то третий, зачеркнул оба слова и вывел: «Уважаемая Елена». Но это сразу же показалось ему слишком официальным, казенным (еще не хватало поставить исходящий номер и штамп). Письма так и не получилось.
Ночью Александр часто просыпался, ворочался, долго не мог уснуть, а утром побежал к телефону-автомату, опустил две копейки и, набрав номер, твердо сказал: «Здравствуйте. Примите, пожалуйста, срочную телефонограмму». «Вы ошиблись, гражданин, это не учреждение, а квартира», — услышал он старческий женский голос — очевидно, Лениной соседки. «Все равно, — быстро проговорил Быховский, боясь, что повесят трубку. — Примите телефонограмму, — настойчиво повторил он. — В сельскохозяйственном отделе редакции никого нет, а здесь живет сотрудник отдела». «Живет, но ее нет, милок, сейчас». — «Неважно, придет — вручите. Запишите, пожалуйста: „уезжаю подшефный колхоз строительство кормоцеха тчк Вернемся через месяц тчк, — Александр подумал и для большей правдоподобности добавил — обязуемся с честью и досрочно выполнить стоящие перед нами задачи, рабкор судостроительного С. Б.“». Когда Саша закончил диктовать, в трубке раздался хрипловатый баритон:
— Здравствуйте, Саша. Так куда вы уезжаете?
— Я? Я… Иван Федорович, извините за беспокойство, меня срочно посылают в подшефный колхоз. В Чижевский район.
— И вы обязуетесь с честью выполнить задание? — с благожелательным юмором спросил отец Лены. — Хорошо, Саша. Я передам вашу депешу, когда Лена вернется. А вообще не чурайтесь. Выберется времечко, забегайте. Посидим, чайку попьем. Мне Лена о вас много хорошего говорила.
— Правда? — обрадовался Саша. — Спасибо, Иван Федорович, за моральную поддержку. Как только возвращусь, зайду обязательно. Благодарю.
— Жду вас, Саша.
…Ежедневно над строящимся кормоцехом алеет флаг. Он сообщает всему селу, что сегодня дела на стройке и монтаже идут с опережением графика. Сашу и его друзей-судостроителей уже знают в колхозе «Путь Октября». С ними почтительно здороваются, завязывается разговор, приглашают в гости. А сегодня очередная встреча с молодежью. Вечером зрительный зал клуба переполнен. Агитбригада передает привет сельским сверстникам. Стихотворное торжественное и веселое приветствие встречают шумно и радостно. Члены агитбригады рассказывают о кораблях и корабелах. Но не только о них. Заводские ребята уже успели побывать в бригадах и на фермах хозяйства, в мастерских и кое-что взять на карандаш. Тепло говорят со сцены о доярках Коптеловой и Линичук, механизаторе Таратуте, слесаре Остапенко. Но досталось и доярке Лиде Негоде за недобросовестный труд, и бригадиру Старчуку, разрешающему кое-кому без уважительных причин не выходить на работу. Самодеятельных артистов долго не отпускают со сцены.
Саша по случаю встречи выпустил специальный номер стенгазеты «Дружба». Тут заметки и стихи, дружеские шаржи и эпиграммы. В антракте вокруг нее толпятся девчата и хлопцы.
— А мы с вами уже встречались, — услышал Саша знакомый голос.
К нему вместе с председателем колхоза пробирался Виталий Шабадаш.
— Товарищ корреспондент приехал из района осветить в нашей газете работу шефов. Прошу любить и жаловать, — представил его председатель.
— А мы уже немного знакомы, — напряженно откликнулся Александр. — Я даже вспомнил, где встречались — в парке культуры и отдыха.
— Абсолютно точно, — весело подтвердил Шабадаш.
Быховскому хорошо запомнилась та встреча, хоть и была она очень короткой. Оценивающий взгляд Виталия, мгновенно осмотревшего с ног до головы внезапно покрасневшую Елену, многозначительная реплика «развлекаетесь?», а затем смешок: «старых друзей не замечаешь?» Всю дорогу тогда они с Леной шли молча. У подъезда он спросил о парне. Лена безразлично ответила — «сокурсник» и, спустя минуту, добавила: «Слово чести, он не стоит того, чтобы о нем говорили». И вот сейчас Виталий стоит перед ним изысканно одетый, снисходительно рассматривая собеседника. Председатель отошел к группе механизаторов, чтобы не мешать корреспонденту.
— А ты, оказывается, простой работяга? — иронически скривил губы Шабадаш. — Гайки в кормоцехе закручиваешь? А я тогда, ей-богу, думал, что какой-нибудь писатель… будущая знаменитость.
— Я что-то вас не пойму, — тихо ответил Быховский, снимая очки.
— Извини. Действительно что-то не то, — опомнился Виталий. — Ты мне расскажи, как вам, судостроителям, работается здесь на монтаже, как живется, о дружбе с сельскими ребятами.
— Нормально живется, — сдержанно ответил Александр. — Ты об этом у старшего мастера порасспроси, он у нас главный.
— А он к тебе послал. Саша, говорит, знает, что газете нужно.
— Так что же рассказывать?
— Назови хотя бы фамилии отличившихся, их специальности, процент выполнения, а беллетристику я сам придумаю.
— С ребятами, может, поговоришь?
— Обойдется, — махнул рукой Шабадаш, — две колонки и так напишу.
— Как знаешь…
— Пойдем лучше по кружечке пивца за продолжение знакомства выпьем, — предложил Виталий.
За столиками в маленькой чайной уже сидели посетители. Быховский и Щабадаш устроились в углу за столиком у окна.
Шабадаш разлил пиво в кружки. Глаза его блестели.
— Ну что ж выпьем за общих знакомых… — многозначительно посмотрел на Александра. — Небось жениться задумал, а для меня она пройденный этап. Понял?
— Ты пьян! — с отвращением произнес Саша.
— Что у трезвого на уме, у пьяного на языке, — согласился Шабадаш. — Потому и позвал тебя сюда. А от разговора не увиливай… Я знаю, сам во всем виноват, — неожиданно глухо сказал он, с трудом подбирая слова. Шабадаш вздохнул и вплотную придвинулся к Саше. — Не знаю, люблю ли я ее, но чувствую, что теряю. А когда теряешь — идешь на все…
Он медленно поднялся, сдвинул стул:
— Но я без боя не сдаюсь, учти — повернулся, махнул рукой и двинулся к выходу. — Не сдаюсь, — снова повторил он.
В тот же вечер Александр послал в город телеграмму: «Дорогая Леночка, жить без тебя не могу, давай поженимся. Саша».
— Сумасшедший, ну в самом деле сумасшедший, — счастливо смеялась Елена, читая послание. Она только что возвратилась домой. Чувствовала себя еще слабой, но оставаться у Коржовых больше не могла. Нужно было срочно разгрузить записную книжку. Ей хотелось не только повторить уже известные факты, но и рассказать о судьбе своего героя. Ведь жизнь Коржова, батрацкого сына, ставшего благодаря своему труду народным героем, новатора, а ныне и кандидата в депутаты парламента великой страны, давала повод для раздумий и обобщений. При каком еще строе мог достичь таких высот простой крестьянин?
— Не спеши к автобусу, Елена батьковна, — сказал, заходя в дом Константин Алексеевич. — Меня вызывают в область… Сейчас запрягу «Москвича» и махнем…
— С доставкой на дом?
— Обязательно и в полной сохранности, — пошутил Коржов.
Чаевничали у Елены. Иван Федорович по этому случаю поставил самовар, считая, что иные способы приготовления чая недостойны высокого гостя. Приготовили ужин. Разыскали в глубине буфета бутылку.
— Сейчас не положено, — решительно отодвинул ее Коржов. — Приехал по официальному вызову. Как-нибудь в другой раз.
За столом Коржов рассказывал смешные и грустные истории, вспоминая боевых друзей, весело пародировал их.
— Да вы же прирожденный оратор, артист, — восхищался Иван Федорович.
Заехав к Захарову, Константин Алексеевич рассказал о болезни Лены.
— Хорошая она у вас, — тепло отозвался Коржов. — Нас с первых дней поняла.
— Поняла? Так мы же для этого и поставлены, Константин Алексеевич.
— Не все такие, Василий Захарович, не все…
— Бывают исключения, сдаюсь. Встречаются. А вас от души поздравляю. Будем с удовольствием голосовать за нашего кандидата. И еще, Константин Алексеевич. Не всегда наш корреспондент успевает вовремя выехать. Если будет у вас что-нибудь интересное, напишите сами. Пожалуйста. Условились?
Зазвонил телефон.
— Да, да, у меня, — взял трубку Захаров. — Хорошо… передам. — И, повесив трубку, сказал: — Григорий Петрович приглашает вас на 15 часов.
Коржов уезжал из города в наилучшем настроении. В обкоме партии, где сразу же оценили начинание бригады и дали ему широкий ход, тепло приняли бригадира. Беседа с Корниенко была откровенной и сердечной. Секретарь обкома внимательно слушал механизатора, записывал в блокнот и советы Константина Алексеевича, полезные для других хозяйств, и претензии, и просьбы. Интересовался как партийная организация колхоза, райком партии помогают новаторам, как прошёл семинар, на котором он из-за отъезда не смог побывать. А на прощанье, протянув руку, как бы невзначай сказал:
— Вот через месяц будет пленум обкома партии. Может быть, выступите на нем? А? Расскажете о своих исканиях, трудностях и находках?
— А не рано ли? — засомневался колхозник. — Еще и половины не сделал того, что задумал. Да и какой я оратор?
— Думаю, что не рано. Самое время. Об этом говорят цифры, — Корниенко пододвинул к себе листок. — Хорошие цифры. Если бы по всей области такие привесы скота и такая себестоимость — мы бы в героях ходили. А ораторами, как и солдатами, Константин Алексеевич, не рождаются. Вам, как будущему депутату Верховного Совета, не раз придется встречаться с людьми. Так что подумайте над моим предложением. Подумайте, посоветуйтесь с товарищами. А самое главное: вам есть что сказать.
Пока Коржов был в обкоме и редакции, Лена листала исписанные странички блокнота. Но так и не могла сосредоточиться. Она думала о телеграмме, о Саше и на сердце становилось радостно и тепло.
— Леночка, а ответ все же надо дать. Парень ждет, — тактично напомнил Иван Федорович, глядя на дочь, — горячий он, однако, у тебя.
— Я люблю его, папа.
— А ответ?
— Ну какой ответ? Он же сумасшедший, понимаешь, лапа, сумасшедший. Наверно, все на телеграфе хохотали.
Елена весело засмеялась.
— Ну раз ответ, так ответ… — и, позвонив на телеграф, отправила ответную телеграмму: «Ты сумасшедший тчк Я согласна».
Выступление Коржова на пленуме напечатали областная и городская газеты. «Заря» дополнила ее передовой статьей, в которой рассказала о том, сколько коржовских бригад уже работает в области, какой эффект они дают, что сдерживает их развитие. Елена писала передовую вечером, когда все полосы были сверстаны и готовы к печати. Дежурный замсекретаря, укоризненно поглядывая на Ивченко, забирал у нее каждый исписанный листок и относил машинистке, чтобы хоть этим ускорить сдачу статьи в набор и не сорвать график выхода газеты. Так поздно, как правило, местные материалы в текущий номер не сдавали: всегда есть достаточный их запас. В ящиках ответственного секретаря хранятся папки, официально именуемые редакционным портфелем. Они, эти папки, всегда полны материалами, подготовленными в отделах. Тут есть статьи, очерки, корреспонденции, заметки, рассказы и стихи. На любой вкус и выбор. Правда, критически настроенные товарищи не без основания считают, что в этих папках действительно есть все… кроме того, что сегодня крайне необходимо газете.
Однако они не могут отрицать того, что эти распухшие папки денно и нощно, не щадя сил своих, пополняют работники отделов, собкоры, специальные штатные и нештатные корреспонденты. А раз так, то вряд ли требует доказательств истина, что материалы для газеты, в основном, готовятся заблаговременно, заранее внимательно вычитываются, проверяются.
Но на сей раз все получилось иначе. И на это были свои особые причины. Подготовить передовую должен был Танчук. Но Марк появился в редакции лишь в конце дня. Лицо его было багровым, волосы растрепаны, он нетвердо держался на ногах.
— Встретил, понимаете, голову колхоза Ильчука Федора Ипполитовича, — объяснил Марк, путая слова, — вы его знаете. А может, и не знаете. Хороший, добрый хлопец.
В последнее время в коллективе с тревогой замечали: Танчук пьет. Марк Андреевич и раньше не чурался рюмки, но то, что происходило ныне, внушало опасение. За время длительной работы в сельхозотделе у Танчука появилось немало друзей в районах. Почти ежедневно приезд кого-нибудь из них в город служил Марку Андреевичу поводом для постоянных «обмываний» наград, премий, выполнения обязательств, пополнения семьи. Месяц назад во время дежурства в типографии Танчук допустил грубую ошибку, которую тяжело переживал весь коллектив. Партбюро вынесло ему выговор. Марк Андреевич клялся положить всему этому конец, отрубить раз и навсегда голову «зеленому змию», но снова и снова срывался, хотя на дежурства уже приходил подтянутым и внимательным. Лена, многим обязанная своему наставнику, приобщившему ее к трудной сельскохозяйственной тематике, настойчиво уговаривала Танчука взять себя в руки.
— Возьму, Рыжуха, обязательно возьму, вот посмотришь. Тебе, как члену партбюро, обещаю, вот клянусь даже!
Однако вновь приезжали друзья, и заведующий сельхозотделом в разгар рабочего дня исчезал из редакции.
— Если кто спросит, скажи, в сельхозуправление пошел, — бросал он Лене на ходу.
Возвращался Танчук уже не в лучшей форме. Молча раскрывал папку с письмами или подготовленными к печати оригиналами; опускал шар-голову на мясистые руки и засыпал.
— Подлечиться нужно, Марк Андреевич, если уж так не можете. Обязательно, — и просила, и требовала Лена.
— Да ты что придумала, Рыжуха? Да разве я алкоголик? Уже два сына взрослые, инженеры. Не за горами, как говорится, на заслуженный… А ты — подлечиться…
Но обратиться к врачу Марку Андреевичу все-таки пришлось. Случилось это после того, когда он «забыл» подготовить для газеты важный материал.
— Хватит вам со мной мучиться, Василий Захарович, — тихо сказал он, заходя к редактору.
— Столько мучились, потерпим еще. Но запомните: не долго, — сухо и строго отчеканил Захаров.
— Сам все понимаю: не гожусь.
— Двадцать пять лет годились! Не увольнять же мне вас, полного сил, опытного журналиста, — воскликнул, вставая, Захаров. — Ведь с такой работоспособностью, как у вас, поискать надо! Глыбы ворочали. А теперь? Эх, Марк Андреевич…
— Было, — дрожащим голосом проговорил Танчук. Глаза его покраснели, на вздрагивающих щеках выступили крупные капли. — Пойду, подлечусь, Василий Захарович. Засасывает меня… Подлечусь, месяца два, три…
Захаров молчал. Только пальцы его нервно постукивали по столу.
— Освободите, Василий Захарович, от этого… от заведывания, чтобы у вас неприятностей не было.
— Обком вас утверждал в этой должности, — твердо ответил Захаров, — обком, если найдет нужным, снимет. Поняли?
— Понял, — всхлипнул Танчук, прикрывая глаза платком.
Редактор вышел из-за стола и протянул Марку Андреевичу руку.
— Подлечитесь, голубчик. Оступиться каждый может. Важно найти в себе силы вновь подняться. Понимаете, это важно. Подлечитесь. И я уверен — все будет хорошо.
— Спасибо, Василий Захарович. Большое спасибо, — лицо Танчука сморщилось.
— А пока, Марк Андреевич, ваши обязанности временно будет исполнять Ивченко. Поговорите с ней. Мы переведем ей в помощь кого-нибудь из другого отдела. Так?
— Так, — механически повторил Танчук и, опустив голову, вышел из кабинета.
Последние дни шефы работали особенно напряженно. Подвезли оборудование, выделили кран, и ребята старались досрочно завершить монтаж. И вот долгожданный день: с завода прибыла новая смена рабочих.
— Мы хотели бы только одного, — сказал на торжественном митинге в клубе, посвященном встрече и проводам, председатель колхоза. — Только одного, — повторил он, — чтобы новая смена была такая, как та, которую мы сегодня провожаем. Про них всех можно сказать одним словом: «Молодцы!»
В зале зааплодировали. Хлопали в ладоши и молодой колхозный инженер, и доярки, и шофер, и тракторист. Судомонтажники, которым торжественно уступили сцену и стол президиума, встали с мест и тоже начали аплодировать. Октябрята преподнесли корабелам цветы.
Председатель колхоза зачитал приветствие — благодарность заводскому коллективу, а девчата в вышитых украинских нарядах вручили судомонтажникам подарки. Когда стихли рукоплескания, на небольшую трибуну поднялся Саша.
— Наши ребята, — он оглянулся и показал рукой на президиум, — поручили мне от их имени сказать вам: спасибо за теплоту ваших слов, гостеприимство, за подарки и цветы. Мы рады, что успешно справились с работой, познакомились с вами и полюбили друг друга. Спасибо тем, кто нам помогал: и шоферу Пете, и трактористу Митрофану Ивановичу, и инженеру Столярову, и бригадиру стройбригады Рыбальченко, и вам, товарищ председатель, и всем, собравшимся здесь. Мы расскажем в своем цехе, что дружба с вами крепче корабельных тросов, выше космических высот, жарче солнца. Простите, может, слишком цветисто сказано, но, поверьте, от всей души.
Уезжали заводчане оживленные, но немного грустные. Как ни хотелось поскорей возвратиться домой, само расставание с друзьями всегда печально. В пути пели протяжные украинские песни, наполненные радостью и грустью, счастьем встреч и печалью расставаний. Пели дружно, все вместе, и ветер уносил из окна автобуса проникновенные мелодии.
При въезде в город Александр попрощался с друзьями. «Я сойду раньше, ребята, на площади Ленина», — предупредил он.
— Понятно! — откликнулись монтажники и хором проскандировали — «Я согласна».
— Вот, черти, — смутился Быховский, — все знают.
Через несколько минут автобус остановился. Быховский не предупредил Елену о приезде. Пусть будет неожиданностью, думал он, так лучше. Но в комнате сельхозотдела он застал только Танчука. Тот озабоченно расчищал ящики стола. На этажерке лежали аккуратно перевязанные папки, сложенные столбиком брошюры и книги.
— А, Саша? — обрадовался Марк Андреевич, протягивая пухлую руку. — С приездом. А мы с Леной тебя ждали.
— А где же?..
— Елена? Улетела, брат, на пару деньков в Сухое Озеро. Такова наша кочевая жизнь. Очень важное, ответственное дело.
— Жаль! А я хотел проконсультироваться… — замялся Александр.
— Я так и думал. Не зря такой роскошный букет прихватил. Без него какая же консультация. Вот только ты, брат, теперь соблюдай субординацию. Елена Ивановна теперь тут начальство.
Танчук обвел рукой комнату.
— Почему? — удивился Быховский. — А вы, Марк Андреевич?
Танчук махнул рукой.
— Уезжаю, Саша… в длительную командировку. Да… Так надо, — ответил он на недоумевающий взгляд гостя.
— Пройдемся, Марк Андреевич, я вас провожу.
— А чего же, пойдем. Зайдем в кафе. Выпьем минеральной воды. Пошли.
Но пойти в кафе не пришлось. Спустя несколько минут они мчались в машине вместе с Яковом Курганским на квартиру Ивченко. Из дому сообщили, что Ивану Федоровичу стало плохо. В коридоре их встретил врач «скорой помощи», пожилой мужчина с утомленным бледным лицом и воспаленными глазами. Он нервно теребил небольшие черные усы.
— Транспортировать больного сейчас невозможно, — шепотом сказал он. — Состояние тяжелое. Кто-нибудь есть из его родных? — врач внимательно посмотрел на шарообразного, точно мяч-великан, Танчука, высокого и тонкого, как березка, Курганского, коренастого большеглазого Быховского. — Кто-нибудь есть из родственников? — снова повторил врач.
— Я, — неожиданно и робко, будто не доверяя собственному голосу, откликнулся Саша. Голос его звучал хрипло, еле слышно.
— Состояние больного серьезное. Утром обязательно вызовите доктора из поликлиники. Но до утра, вы сами понимаете, далеко. Его нельзя оставлять одного. Мы еще до утра обязательно заедем. Обязательно! — повторил врач. — Пройдемте к больному.
На кровати лежал мужчина лет пятидесяти. Рот его был полуоткрыт, из труди вместе с дыханием вырывались хриплые звуки. Саша подумал, что если бы случайно встретил его на улице, непременно узнал бы. Это был оригинал, точной копией которого являлась Лена. Пусть морщины изрезали лоб больного, осколок провел глубокую борозду на лице, а на иссушенных щеках образовались глубокие впадины, все равно сходство с дочерью было очевидным.
С нежностью и тревогой смотрел Саша на больного. Жизнь еле теплилась в изможденном теле. Война изранила этого человека, сделала полуслепым инвалидом, отняла подругу-жену. Но он жил, превозмогая боль, перенося страдания. Именно жил, а не существовал, отгородившись от мира и людей. Жил как гражданин, боец, как коммунист.
Все эти годы Иван Федорович не прекращал партийную работу. С помощью других пенсионеров добился постройки в большом дворе ЖЭКа открытой площадки. Сюда по его просьбе приходили встретиться с жильцами, прочитать лекцию руководитель жилуправления и лектор-международник, прокурор и инспектор детской комнаты милиции, директор предприятия, архитектор, врач. На этой площадке бесплатно давали концерты студенты музыкальных училищ, участники художественной самодеятельности, местные поэты, чтецы и даже приезжие гастролеры. На базе «площадки» родились потом городская народная филармония, театр поэта и чтеца, где все выполняли свои обязанности на общественных началах. Здесь демонстрировались хроникально-документальные фильмы, устраивались яркие празднества для детей. И, конечно же, в первую очередь, докладчиками, лекторами были сами жильцы — люди различных профессий, пенсионеры, отставники. Магнитом, который притягивал к себе людей, душой этих хороших дел был Иван Федорович. В День Победы в майорском мундире, при всех регалиях, радостный, взволнованный он выходил на площадку, встречался с фронтовыми друзьями.
Теперь Иван Ивченко беспомощно лежал на кровати. Врач еще раз повторил, что надо делать, медсестра оставила «на всякий случай» две ампулы. Вместе с ними из комнаты вышли Марк Андреевич и Курганский.
До глубокой ночи они пытались связаться по телефону с Еленой, но ни в районном центре, ни в близлежащих селах ее не нашли.
— Собиралась в колхоз «Звезда», — ответил дежурный райкома. Но в сельхозартели и сельсовете телефоны не отвечали.
Саша опустился на стул. У изголовья больного сидела пожилая невысокая женщина, соседка Ивченко, вытирала заплаканные глаза.
— Вы здесь останетесь? — тихо спросил Саша, ни к кому не обращаясь.
Она молча кивнула. Быховский позвонил на квартиру своего друга судомонтажника Павла Сикорского.
— Извини, Павел. Где твоя Лида?
— Только что пришла с дежурства, Саша. Легла спать. Потому и говорю тихо.
Выслушав сбивчивый рассказ Александра, Сикорский попросил продиктовать адрес.
— Сейчас же приедем.
Медицинская сестра Лидия Сикорская сделала все, что было нужно. Приехавший под утро врач «скорой» похвалил ее и Сашу за правильный уход.
— Больному вроде бы легче. Правда, Иван Федорович? Посмотрите на меня. Так, узнаете? Если трудно, не нужно напрягаться. Я врач и вижу, что вы меня понимаете. Правда? Вам просто трудно говорить.
Иван Федорович едва заметно кивнул головой.
— Ничего, со временем все пройдет, — с напускной бодростью сказал врач. — Просто нельзя не выздороветь, когда вокруг такие заботливые люди. И сестричка возле вас побудет.
— Скоро вам станет лучше, — мягко проговорил Быховский и взял больного за руку.
Иван Федорович приоткрыл веки и, единственным глазом посмотрев с надеждой и тоской на Александра, чуть пошевелил пальцами. Затем, словно преодолевая тяжелую преграду, собрав все силы, еле слышно прошептал: «Са-ша…»
…Хоронили Ивана Федоровича сотни людей. Последнюю дань покойному отдала и редакция. Вместе с журналистами в печальном строю шла Сашина бригада, шли ветераны войны, фронтовые товарищи, литераторы, артисты, жильцы дома. Оцепеневшая и опустошенная стояла у свежей могилы Лена. Ни слова, ни вздоха, ни слезинки. Саша и Курганский бережно взяли ее под руки и осторожно повели к машине.
Через несколько дней побледневшая и осунувшаяся Лена вышла на работу. Петренко погладил большой шершавой рукой ее смятые волосы и глухо сказал:
— Война. Будь она проклята. Крепись, Рыжик.
И все время сдерживавшая себя Лена уткнулась лицом в его пиджак.
Как часто мы стыдимся слез, свидетелей нашего горя или слабости, отчаяния или обиды! Но насколько тяжелее, когда нет этих слез, когда вдруг высыхают все родники и безводны, точно пустыня, глаза! Два дня, словно окаменевшая, была Елена. Нетронутой оставалась пища, односложно отвечала на соболезнования сотрудников, старавшихся не оставлять ее одну. Елена двигалась по комнате безучастная, безразличная ко всему. И вот теперь облегчающие ее состояние слезы обильно хлынули из глаз. Лена плакала как ребенок, горько, навзрыд, и с каждой минутой проходило оцепенение.
— Все, — наконец глухо сказала она, поднимая голову. — Все, все, все.
Спустя несколько минут уже сидела за столом внимательная, сосредоточенная. Несколько нераспечатанных конвертов лежали под стеклом. Они были адресованы «лично» и поэтому прошли мимо отдела писем. Самое объемное было от Константина Алексеевича. Коржовы приезжали на похороны. Письмо было написано раньше. Лену «с будущим мужем» приглашали на свадьбу старшего сына Федора — инженера. С мужем… «Теперь это все откладывается на неопределенный срок, — подумала Лена».
Длинное письмо прислал Виталий Шабадаш. Он прочитал соболезнование в газете и еще больше почувствовал, как не безразлична ему Лена. Очень сочувствует и много о ней думает. Шабадаш по-прежнему жаловался на житье-бытье. Новое руководство района относится к нему настороженно. Все никак не простят информацию в областной газете о молочных реках, ругают за покровительство очковтирателям. Приходится объяснять, доказывать. Надоело все. Отвлекают лишь археологические раскопки, которые ведет в районе институт Академии наук. Он в них посильно участвует и даже наткнулся на интереснейший памятник скифов. В конце письма постскриптум: неужели совсем забыла меня?
Последний конверт, лежавший под стеклом, был смят. Очевидно, перед тем, как его опустили в почтовый ящик, долго носили в кармане. «Дорогая Елена Ивановна, — прочла Ивченко. — Спасибо за ваше письмо. Отвечает вам Чабаненко Григорий Иванович. Не буду писать, какую вы, уважаемая Елена Ивановна, сыграли роль в моей судьбе. Это всем известно. Спасибо, что интересуетесь моим здоровьем и нынешней работой. Чувствую себя физически лучше, а морально и совсем хорошо. Приступил к работе главного зоотехника. Хочется получать значительно больше мяса и молока, чем получаем теперь. Я уже высказал в районе свое мнение о специализации. Считаю и уверен в том полностью, что на базе нашего хозяйства можно откармливать молодняк крупного рогатого скота почти всего района. Есть смысл вкладывать деньги в такое богатое дело. В райкоме поддерживают. Первый секретарь просил меня составить наметки, что нужно строить, во сколько обойдется и что даст. Дорогая Елена Ивановна, Мария Герасимовна и сын много доброго говорили о вас. Обидно, что еще ни разу не свиделись. Может, здоровье позволит — соберусь к вам. Приезжал к нам Григорий Петрович Корниенко. Пожелал мне и дальше быть активным селькором. Я ему сказал, что „каким я был, таким останусь“. Теперь председателем у нас Иван Григорьевич Рамашута, молодой человек, агроном. Смирнов работает в тракторной бригаде. Низко кланяюсь вам и еще раз благодарю. Да, запамятовал: статьи ваши про коржовскую тракторную вырезали, из газеты и повесили в красном уголке. Наш новый председатель ездил к Коржову. Мы у себя тоже это дело начинаем. Но я в перспективе за комплексную механизацию и специализацию. Посылаю заметку про скотника Параконенко. Очень хороший работник».
Лена аккуратно сложила письма и положила в ящик. Знала, что в ближайшие дни вернется к ним, поблагодарит друзей, выкроит время, чтобы побывать у них. Письмо Шабадаша опустила в сумочку: покажу Саше, решила она. Каждый вечер теперь он заходит за ней, провожает домой. Однажды, войдя в комнату, Елена выглянула в окно и увидела Сашу, все еще стоявшего у подъезда, и дружески махнула рукой: не волнуйся обо мне, я спокойна, — говорил ее жест.
С тех пор Саша постоянно ждал, пока в окошке не появится свет, не покажется Лена. Она казалась еще привлекательней и милее. Тяжела была ее утрата, и Саша, как мог, старался развеять мрачные думы. Шло время. Проходили месяцы, и однажды Елена, как обычно, выглянув в окошко и увидев Сашу, одиноко стоявшего под только что начавшемся дождем, позвала его к себе и уже больше никогда не заставляла ждать под окном.
Официальный переезд Александра из общежития, поздравления — все это будет потом. А пока они ощущали, что с каждым днем становятся друг другу все ближе и роднее.
На прилавках книжных магазинов появилась небольшая книжечка. На твердом зеленоватом переплете значилось имя автора: Александр Быховский. Саша с волнением и трепетом листал страницы своих «Бесхитростных рассказов», впервые получивших путевку в областной газете. Местное издательство обратило на них внимание, включило сборник в план.
Полгода Саша переписывал уже, казалось бы, «готовые», опубликованные рассказы. Дважды ему возвращали рукопись с замечаниями, редзаключениями, пометками, советами рецензентов. И вот — шелест листков книги, его книги! Первая книга! Она, как первая любовь, навсегда останется в памяти и сердце.
И пусть с годами отчетливо видишь и слабости, и просчеты, и наивность — она неповторима, как неповторима юность, она всегда дорога, как первая ступенька творческой лестницы.
Теперь Александр мечтал о повести или даже романе, посвященном корабелам. Мысленно представлял его основных персонажей, с которыми встречался, спорил, радовался, горевал, Это те же строители судов. С ними вместе он ежедневно шагает через заводскую проходную, вместе работает. Их жизнь и интересы — это и его жизнь и интересы.
Основательно засесть за работу Саша решил после государственных экзаменов. Отпуск, который ему предоставили для их сдачи, был нелегким.
Быховский установил на время экзаменов строгий распорядок дня. На сон отводилось не более четырех часов. На прогулку, еду, отдых — три часа. Рабочий день семнадцатичасовый. После сдачи каждого экзамена сутки — отдых, кино, прогулки.
Первой экзаменовала Сашу Елена. Он вытягивал билеты, получал порцию дополнительных вопросов и в довершение ко всему ежедневно писал диктовки. Бурчал, возражал, сердился, но писал. Пройдя генеральную репетицию под руководством Елены, Александр сдавал госэкзамены на «отлично».
— Теперь неделю полного отдыха, Елена свет Ивановна, не думать ни о чем и ни о ком… — весело заявил Саша. — Затем плановый отпуск и засяду за корабелов…
Но одно событие изменило его планы. Константину Коржову присвоили звание Героя Социалистического Труда, И, хотя в области многие передовики уже получили это звание раньше, присвоение его Коржову было встречено с особой радостью и удовлетворением. Новатор-коммунист, он олицетворял инициативу, рожденную здесь, в области, и уже отсюда шагнувшую по всей республике. Отдел пропаганды обкома предложил Елене написать брошюру о герое.
— Вы его лучше всех знаете, поторопитесь, пожалуйста.
— Без тебя не обойдусь. Ты знаешь уже требования издательства. Поможешь? — спросила она Сашу.
— Не волнуйся, сама прекрасно справишься. Да и материала у тебя достаточно. Но я всегда готов. Завтра же начнем.
Город разрастался, его окружали многочисленные микрорайоны. Наступление строителей шло не только на бывших пустырях, оно перекинулось и на левый берег реки. Увеличивалась численность населения. А это потребовало новых Дворцов культуры, театров, институтов, массовых средств информации.
В областном центре вышел первый номер вечерней городской газеты. Очереди выстраивались у киосков задолго до прибытия текущего номера. Газету раскупали быстро, тут же раскрывали свеженапечатанные листы, просматривали заголовки, фотографии.
«Вечерка» понравилась. Она знакомила с городскими новостями, печатала рассказы, очерки об интересных людях, интервью с рабочими, учеными, писателями, гостями города. С первых дней взяла под обстрел тунеядцев, лодырей и мещан.
Редактировал городскую газету Михаил Петренко. Захарову очень не хотелось расставаться с ответственным секретарем. Но на бюро обкома Корниенко сказал, что коллективу областной газеты в связи с выходом нового издания придется пойти на определенные жертвы и отдать несколько хороших работников.
— Так и быть, отдаю Савочкина. Он уже засиделся в замах, — ответил Василий Захарович.
— Он может неплохо работать, когда кто-то другой берет на себя ответственность. А здесь нужен человек иного склада, например Петренко.
— Но он и нам нужен, — запротестовал было Захаров.
— В этом мы не сомневаемся. Но там, пожалуй, больше. Дело новое, сложное. Не упирайся, Василий Захарович, — мягко проговорил Корниенко. И Захаров понял, что все уже предрешено и согласовано.
Петренко разрешили взять для вечерки еще трех квалифицированных сотрудников областной газеты. Первым он назвал Якова Курганского.
— Сечешь под корень, — угрюмо бросил Захаров.
— У вас его все равно Савочкин заест. А у нас — развернется во всю. По письмам читателей будет целые страницы готовить, проблемы поднимать. Организует рейды, их обсуждения.
Вместе с Курганским ушел в новую газету Сакасян, литсотрудник Олькин и работавший внештатно по трудовому соглашению фотокорреспондент Васин. Там он определялся на штатную должность. Уходящих провожали тепло и искренне. И хотя уезжали они не очень далеко… этажом выше, все было как при расставании надолго, если не навсегда. Захаров пожал всем руки и пожелал счастливого и успешного труда в новой газете. Зачитал приказ о благодарности за многолетнюю работу и премировании «пятерки». Волнуясь, сбивчиво, заговорила Елена.
— Я хочу поклониться и поблагодарить вас, мои учителя, мои друзья, — едва сдерживая слезы, сказала она, обращаясь к Петренко и Курганскому. — Вы, Яков Филиппович, привели меня в газету, и не только меня. В вас я всегда видела горячую любовь к человеку, внимание, заботливость, умение распутать самые сложные житейские узлы, — Елена обняла и поцеловала Курганского.
— И вы, дорогой наш Михаил Сергеевич, мне очень дороги. Я все помню. И как учили работать, и как поддерживали в трудный час, и как заставляли верить в себя, — Лена волновалась. — И вам спасибо, Марат Аванесович. Вам я тоже многим обязана.
— Еще бы! Кто твоего Сашу воспитал? Сельхозотдел? Дудки. Промышленно-транспортный…
Лена рассмеялась, обняла Сакасяна.
— А может быть, и Леночку отдадите, а, Василий Захарович, расщедритесь по такому поводу? — улыбнулся Петренко.
— Только без разбоя, — огрызнулся Захаров. — И так обчистили под липку.
Редактор областной газеты прекрасно понимал, что рождение «вечерки» усложнит работу его коллектива. Теперь читателю есть с чем ежедневно сравнивать ее содержание. Достаточно раскрыть полосы обеих газет и все видно как на ладони: кто упускает важные и интересные события, кто ярче, доходчивее критикует виновников недостатков, чьи строки находят больший отклик в сердцах читателей. «Очерки и фельетоны появляются у нас от случая к случаю, — озабоченно подумал он. — И с оперативностью отстаем». Но вслух лишь проникновенно произнес:
— Я думаю, мы дружбы терять не станем, условились? Соревноваться будем, помогать друг другу делать интересные газеты.
Петренко подошел к Елене.
— Трудно мне будет без вас, чертей, без тебя… Ой, как трудно.
— И нам тоже, Михаил Сергеевич. Даже не представляю себе наш коллектив без вас.
— Как там Марк Андреевич? — после минутной паузы спросил Петренко. — Ты, говорят, вчера у него была?
— Скучает, переживает. Интересуется, что у нас нового, — вздохнула Ивченко.
Елена чаще всех ездила в пригородную больницу. Здесь, в одном из корпусов, расположенных в степи у небольшого озера, лечился Танчук. Ивченко привозила свежие газеты, журналы, книги, сигареты и, главное, рассказывала о последних редакционных новостях, передавала приветы от товарищей. Редко кто еще приезжал к Танчуку. Однажды заехал Захаров вместе с Савочкиным и Сергиенко. Побывали дважды Петренко и Курганский.
Оба сына Марка Андреевича работали в других городах, а жена Клавдия Евгеньевна, измученная болезнями женщина, до сих пор не могла простить мужу пагубного пристрастия, принесшего немало бед семье.
— Кошмар! — шептал Танчук. — Ты чуешь, Рыжуха. Вчера совсем молодой парень скончался от белой горячки. Ничем не смогли ему помочь. Сам себя убил. Боже, чего я только тут не навидался! Век не забуду! Страшно, что делает эта проклятая бутылка. Я же, Рыжуха, не алкоголик запущенный… Просто разболтался, пристрастился. Но больше в рот ни капли. Будь она трижды проклята. Так и поясни моей Клаве. Пусть простит. Все еще будет хорошо. И сынам пусть напишет про это…
В эту субботу вместе с Еленой приехал и Саша. Они привезли ему только что вышедшую из печати брошюру о Коржове.
— Спасибо, Рыжуха, — растрогался Танчук, читая проникновенную дарственную надпись на титульном листе.
— Мы в вас верим, главное воля.
— Ее у меня хватит. Передайте Захарову, пусть не списывает меня со счетов.
— Что вы, Марк Андреевич! Никто и не собирается, — быстро заговорила Лена. — Наоборот, все ждут вас, опытного, квалифицированного, боевого товарища.
— Я у тебя, Рыжуха, и у тебя, рабочий класс, — обратился он к Саше, — еще при появлении новорожденного гулять буду. Только без вина, с лимонадом. Как там у вас, скоро предвидится?
— Не торопимся, — покраснела Елена, удивляясь догадливости Танчука. Ведь именно сегодня утром она поняла, что ждет ребенка, хоть еще ничего не сказала Саше.
— Ваше дело: торопиться или нет, — энергично проговорил Марк Андреевич. — Ну а как там в редакции? Есть новенькие?
— А я вам не рассказала, Марк Андреевич? Есть пополнение: две девочки из университета, Тоня Козаченко и Катя Воронюк. Катя — в нашем отделе. Она из села, между прочим, до университета сельскохозяйственный техникум окончила. А ответственным секретарем будет Муровашко, он раньше редактором районной газеты где-то был…
— Неужели Митька?
— Дмитрий Анатольевич. — подтвердила.
— Эх, Рыжуха, надоело мне здесь… В строй хочется, на работу… Ну ничего, ничего, все еще будет!
В воскресенье областная и городская газеты выступили с важными проблемными материалами. Вечерка начала поход за личный вклад каждого рабочего в пятилетку и напечатала статью известного новатора судостроителя Тараса Евгеньевича Федоренко. Областная предоставила слово о специализации главному зоотехнику колхоза имени Ленина Григорию Ивановичу Чабаненко.
Статья подкреплялась интервью с учеными, которые побывали в соседней союзной республике, накопившей первый опыт. С ними же к соседям выезжала Ивченко. То, что она увидела, сделало ее еще более страстной сторонницей Чабаненко.
— Молодец он! Здорово чувствует время. И статью написал убедительную, интересную. Наверняка она попадет на доску лучших материалов. Да и широкие отклики вызовет, — думала Елена.
Но первый же «отклик» испортил настроение.
— Коржовские бригады, значит, вчерашний день, Елена Ивановна? В архив значит? — позвонил на квартиру Ивченко Коржов. — Не рано ли их туда?
— Не вчерашний, а сегодняшний и до архива очень и очень далеко, Константин Алексеевич, — живо откликнулась Елена, почувствовав обиду Коржова. — Сегодняшний они день, понимаете, но мы уже в газете говорим и о завтрашнем, который начинается сегодня. К этому же призвал нас съезд партии.
— Смотри, журналистка, не разгони наши бригады, ведь они, понимаешь, поверили, поверили в свои силы, — повторил Коржов, — а сколько дают дешевого мяса на зеленых кормах! Не знаю, как там у вас, газетчиков, выходит, — продолжал он нервно, — с одной стороны, «ура», а с другой — по голове…
— Не понимаю вас, Константин Алексеевич, о чем речь?
— Не понимаешь? А один рядочек в газете и — на все крест.
— Какой рядочек? Какая строка?
— А вот такая: «…коржовские бригады свою роль сыграли, их время прошло. Теперь ставятся новые задачи».
— Где это? — забеспокоилась Елена. — В статье Чабаненко? Не может быть… Да, есть… Очень неудачно сказано, — призналась Ивченко, и Коржов за многие километры от областного центра услышал ее тяжелое дыхание. — Совсем плохо. Время их не прошло, Константин Алексеевич. Они делают много хорошего, нужного, полезного.
— А вы трах-бах и конец…
— Не надо, я прошу вас, не надо так переживать из-за одной неудачной фразы.
— А что прикажете, Елена Ивановна, песни распевать? — с горечью ответил Коржов и повесил трубку.
Саша тоже остался недоволен.
— Сама назвала брошюру «Крылья», а теперь эти крылья рубанула. Мол, время ваше прошло.
— Не придирайся к строчке. Ведь все остальное в статье правильно. Основная мысль, направление.
— Остальное. А это? Автор написал, а ты проштамповала, не подумала…
— Не забывайте, что вы, Елена Ивановна, сейчас на самостоятельной работе, — говорил на планерке Савочкин, — отделом заведуете, а не с куклами играете и неряшливость вам прощать не будут!
— Очень важная и нужная статья Чабаненко, — сказал в тот же вечер Захаров, приехавший из района. — Это то, чего требуют интересы народа. Надо нам этот вопрос держать в центре внимания читателей. А эта фраза — пресловутая ложка дегтя в бочке меда. Как все-таки важно в нашем деле, Елена Ивановна, обдумывать каждое слово, каждую формулировку и предложение, — Захаров тяжело встал со стула, и Лена заметила, как подергивается его веко, как бледность покрыла лицо. — Мы же самая правдивая в мире печать и самая справедливая, не то что буржуазные газеты, распространители «уток», — продолжал Захаров. — Я это сам наблюдал, когда бывал за границей. Они сегодня легко отказываются от того, что сообщили вчера. А нам верят! Верят! И мы поменьше должны ошибаться, Елена Ивановна. В статье Чабаненко, по сути, все хорошо, а передовых людей «мимоходом» обидели ни за что ни про что. Кто после вас вычитывал статью?
— Не имеет значения. Я подвела газету, выносите взыскание. Я материал готовила.
— Обоим нам надо всыпать по первое число, — вздохнул Захаров. — Моя подпись под газетой, хоть полосу вчера не читал.
— Так как же быть?
— Считайте, что устный выговор вы уже получили, — снова опустился на стул Захаров. — И о письменном подумаем тоже, на редколлегии поговорим о таких вещах. Не только вы грешите, сколько еще неточностей, ошибок! А сейчас у нас серьезная задача: исправить ошибку.
— Поправку дать?
— Это легче всего, — покачал головой Захаров. — Иное требуется. Хорошо бы опубликовать в газете статью Героя Социалистического Труда, депутата Верховного Совета Коржова. Пусть он силой своего авторитета поддержит мнение Чабаненко, расскажет о замечательных делах коржовских бригад и их дальнейших путях в решении задачи специализации и увеличения производства мяса. А от них сейчас много зависит…
— Константин Алексеевич такой статьи не напишет.
— Откуда вы знаете?
— Он мне звонил. Обиделся. Даже не попрощался.
— Часто бываете у Коржова, Елена Ивановна, а не знаете человека. Он же умный. Прекрасно понимает что к чему и знает, что каждый раз жизнь выдвигает новые формы достижения единой, поймите, единой цели. Вы извинитесь и объясните честно нашу ошибку. Езжайте. Я прошу вас от моего имени тоже извинитесь. А статью он с вашей помощью напишет и, надо полагать, интересную, боевую.
В последнее время Елена заметила, что Саша стал молчаливым и раздражительным. Говорил односложно, старался избегать расспросов.
— Зазнался ты изрядно, — вздохнула она, убирая со стола, — как только бригадиром назначили. Не узнать тебя. Не даром говорят, что некоторые товарищи при первом же выдвижении нос начинают задирать.
— Ты, я вижу, подводишь теоретическую базу под свои формулировки, — нахмурился Александр.
Он отвернулся и взволнованно зашагал по комнате. Уже не раз порывался начать этот нелегкий разговор с Еленой, но то ли не хватало силы воли, то ли решительности, он откладывал его на час, на день, на неделю, тяготясь и мучаясь.
Слова Шабадаша «я без боя не сдаюсь», приобретали все более конкретное выражение. В последнее время он забрасывал Елену пылкими письмами, напоминая о их старых привязанностях.
Елена не скрывала их от мужа, а потом даже не читая, стала уничтожать. Она верила, что Саша разберется что к чему. Ведь он все знает о ее отношениях с Виталием в студенческие годы… «Но каковы эти отношения теперь? — терзал себя подозрениями Александр. — Неужели все возвратилось вновь? Это уже он должен и обязан знать. Почему молчит Елена?» Последней каплей переполнившей чашу Сашиного терпения, был неожиданный приезд Виталия в город. Он заявился в сельскохозяйственный отдел редакции навеселе с букетом цветов, тортом и вином.
— Что все это значит? — возмутилась Елена. — Сейчас же убери все это и уходи немедленно.
— Только вместе с тобой. Давай поговорим, — решительным голосом сказал Шабадаш.
Елена накинула кофточку и вышла вместе с Виталием. Всего этого Саша, разумеется, не видел. Он зашел за Леной в редакцию. Лифтер сообщила ему, что Елена Ивановна только что вышла из редакции с молодым человеком, пришедшим с цветами и угощением.
Александр увидел их в двух кварталах от редакции, в театральном сквере, прозванном пенсионным, потому что пожилые люди часто коротали тут время, наслаждаясь тишиной и зеленью. Елена сидела на скамье, что-то резко говорила. Первым Сашиным желанием было незаметно подойти к ним, вмешаться в разговор, уличить обоих. Но он пересилил себя и решительно повернул домой.
— Не пытайся возражать, — выложив все Елене вечером, после работы, горько сказал Саша. — Только честно скажи, что происходит? Ты его все еще любишь? Все остальное меня сейчас не интересует. Да или нет?
Елена задумчиво посмотрела на Сашу.
— Неужели ты сам не видишь, не чувствуешь, кого я люблю?
— Так почему же этот тип позволяет себе…
— По очень простой причине, Саша, — спокойно ответила Елена, — чтобы рассорить нас. Внести разлад.
— Хотелось бы верить, — глухо проговорил Александр.
— Ты становишься совсем другим, подозрительным. Что с тобой происходит?
— Слишком много поводов для подозрительности. Слишком много. Когда вернусь, поговорим подробно.
— Откуда вернешься? — встревоженно спросила Елена.
— Не хотел тебя волновать. Идем на ходовые. А затем более длительный рейс на судне, которое построили, — попытался улыбнуться.
— Я ничего не понимаю, — проговорила Лена, позабыв об упреках и укорах. — Куда идете?
— Вся бригада. Ненадолго, — ответил Саша. — А может, это и к лучшему, — тихо добавил он, — проверить чувства в разлуке, на расстоянии…
— Тебе надо проверить? Меня? Себя? Откуда такое? Не уезжай, Саша, прошу, — неожиданно заволновалась Лена. — Ты мне сейчас так нужен…
— Да ты и соскучиться не успеешь, как я вернусь. Обещаю. Но если не хочешь — не поеду вовсе. Все решим вместе, сообща. Понимаешь, еще ничего не известно. Пойдет наша бригада или…
— Все уже известно, все ясно, все решено, — с тоской проговорила Лена. — Ты едешь, ты не должен упустить такой случай. И правильно. В жизни, может быть, больше подобного не представится. Правильно, — опустив голову, повторила она. — Езжай спокойно, друг мой.
И в этот момент у Елены созрело твердое решение: ничего не говорить Александру о том, что ждет ребенка, почему так разволновалась, расклеилась, отчего именно сейчас нуждается в его присутствии, внимании, заботе. «Скажу — все пойдет насмарку, — подумала она. — Сорву его планы… Ни за что».
— Наш новый ответственный секретарь, — представил на летучке Захаров высокого, худощавого, улыбающегося, как рекламный манекен, человека. — Дмитрий Анатольевич Муровашко. В свое время редактировал заречную райгазету. Был на учебе и теперь — к нам. Правда, до этого некоторое время проработал в оргинструкторском отделе облисполкома. Лично мне с ним по работе сталкиваться не приходилось. Хочется верить, что он умело возглавит наш редакционный штаб. В общем, прошу любить и жаловать, — улыбнулся Захаров.
Свою деятельность Муровашко начал с переоборудования кабинета.
— Немедленно заменить табличку на двери, — распорядился он, в первый же день вызвав завхоза. — Не терплю никаких сокращений, Что за «отв.»? Надо, чтобы ясно, четко, красиво было написано «Ответственный секретарь редакции газеты „Заря“», а внизу часы приема: от — до. Ясно? А теперь посмотрите. Может ли такая, простите, обстановка в рабочем кабинете способствовать творческому настрою и вдохновению?
— Вы мне, товарищ ответственный секретарь, задаете загадки, а я их решать с детства не умею. Скажите лучше прямо, что вам нужно, Дмитрий Анатольевич? И если это в моих возможностях — я никогда не против.
— Неужели не ясно? — побагровел Муровашко. — Выкиньте этот, с позволения сказать, письменный стол, а мне поставьте такой, как у редактора. Стулья замените, диван настоящий поставьте, это барахло — в отдел писем. Вы же сами должны понять: ко мне приходят люди… ответственные работники областного масштаба. Посетитель должен знать и чувствовать, куда и особенно к кому пришел, — многозначительно подчеркнул секретарь. — Срок исполнения пять дней.
— Как сложатся обстоятельства, — неопределенно ответил завхоз. — Постараюсь помочь, если редактор поддержит.
Отпустив завхоза, Муровашко перешел к читке и правке материалов.
На следующий же день к Савочкину пожаловали «ходоки» из разных отделов. Сергиенко принес исчерченную Муровашко статью партгрупорга машиностроительного завода. В нее были вписаны абзацы из передовой статьи центральной газеты, исключены критические замечания в адрес горкома и переставлены фразы, что нарушало логическую связь текста. «Оставить, как было», — размашисто написал на оригинале Савочкин.
Затем такие же резолюции появились на материалах промышленного и других отделов.
— Хоть заказывай штамп «Оставить, как было», — грустно пошутил замредактора, когда поток исковерканных статей, корреспонденций и заметок катастрофически возрос.
— Я занят, подождите в коридоре! — закричал Муровашко, когда Елена со срочным материалом зашла в его кабинет. — Надо сначала по телефону узнавать, смогу ли я вас принять, а не врываться… — недовольно говорил он.
— Статья срочно в номер, — чуть покраснев, сказала Елена.
— Подождет и она. И потом, что это за клякса? Все перепечатайте, тогда приносите.
— Помарка не мешает. Она над заголовком. Страница — чистая.
— У вас нет чувства элементарной ответственности, товарищ Ивченко, — отчеканил Муровашко, — понесли бы вы материал с помаркой, пусть небольшой, к первому секретарю обкома? А к ответственному секретарю редакции все можно.
Елена выбежала из кабинета возмущенная. Савочкин внимательно прочитал статью, и срочно направил в набор.
Постепенно вокруг ответственного секретаря образовался вакуум или, как говорили в кулуарах редакции, «Муровашкова пустота». Работники отделов, не сговариваясь, минуя начальника штаба, несли все оригиналы на читку Савочкину и Захарову, защищая материалы от секретарской «правки» и не желая выслушивать длинные и назойливые нравоучения.
— Моя ошибка, — вздыхал Захаров, — предложили кандидатуру — я с радостью согласился и даже обрадовался — ведь без секретаря как без рук… Потом выяснил, что в районной редакции он недолго продержался. Затем на административной работе в какой-то районной конторе был… Да поздно уже самобичеваться, проворонили. Правда, вчера договорился: ему предложат место начальника областного агентства «Союзпечать».
— А согласится? — Савочкин вопросительно посмотрел на редактора.
— Он-то согласится — я в этом не сомневаюсь. Любит начальственные должности, ранги. Есть где проявить административный раж, — усмехнулся Захаров, — но кого же в штаб? Барабаша, что ли?
— Он бы потянул, — твердо сказал Савочкин, — но годы… на пенсию уже вот-вот.
Захаров придвинул блокнот и что-то записал.
— А что если вас, Сергиенко?
— Не моя стихия секретариат… Увольте, Василий Захарович.
— Да, плохо без Петренко, — со вздохом произнес Захаров. — С ним я был всегда спокоен, а сейчас… И без Курганского плохо. Где найдешь такого виртуоза? Ведь как с письмами работал!
— Незаменимых, Василий Захарович, нет, — отчеканил Савочкин.
— Я эту формулировку тоже знаю, Илья Терентьевич. Незаменимых нет, а заменить некем. Так давайте об этом заботиться все вместе.
Раздался телефонный звонок. Василий Захарович снял трубку.
— Легок на помине, Михаил. О тебе говорили. Рады твоим успехам. Интересная «вечерка», даже, честно говоря, завидую. И горюем, не можем пока найти второго Петренко.
— Не иронизируйте, Василий Захарович. Такие «фитили» нам ставите, что на стуле подскакиваю. А как ваш новый отсек?
— Чернильная душа.
— Ого-го! Зачем так сильно? На вас не похоже.
— Вывел из терпения.
— И что же?
— Будем подбирать.
— Да у вас же столько кадров! И каких! Немного отшлифовать, помочь — и готовый секретарь, — живо ответил Петренко. — В аппарате у вас золотые ребята, дай бог нам таких. А вам, Василий Захарович, я звоню по приятному поводу. У Курганского завтра тройной праздник. Мы бы очень хотели, чтобы вы, Сергиенко, Лена, Дорош, в общем, все его старые друзья пришли и поздравили.
— А по какому поводу поздравлять?
— Секрет, Василий Захарович.
— Ох, уж эти детективы, — ухмыльнулся Захаров. — Зададим наводящий вопросик: по старому адресу к нему приходить?
— В том-то и дело, что нет.
— Тогда первое ясно. Новая квартира. Молодцы, что добились. Ну а дальше что? — Захаров пальцем погладил брови. — Мальчишник будет?
— В том-то и дело, что нет. Можно и даже надо, наверно, приходить с женами.
— Проясняется… Вечер с активным участием Марии Герасимовны?
— Сдаюсь.
— Ну а для выяснения третьего праздника я и наводящего вопроса не нахожу, — чистосердечно признался Захаров.
— Военная тайна. Она остается неразгаданной, — загадочно подытожил Петренко.
И действительно, не мог же Захаров знать, что Курганский и Маша вместе с Петренко полдня провели в детском доме «Красное солнышко». Обратно они возвращались с двухлетней Настенькой, родители которой погибли во время автокатастрофы.
— Обязательно придем. И все, что полагается в таких случаях приготовим, — заверил Захаров. — Сбор на первом этаже?
— Точно. Спасибо. Ждем. Устроим на новой квартире летучку двух редакций.
— Без критики, я надеюсь, по случаю праздника?
— Конечно, Василий Захарович, — сплошная взаимопохвальба, — также отшутился Петренко.
Парторг цеха пригласил к себе Быховского.
— Садись, писатель.
Саша покраснел.
— Ой, как еще далеко до этого, Степан Григорьевич…
— Первую книжку написал. Она у меня на стеллаже, на самом видном месте. Как-никак, а свой браток, корабел, сочинил и подарил. Слыхал, задумал ты что-то интересное написать о судостроителях.
— Мечты, мечты, Степан Григорьевич.
— Не скромничай, браток. Уже пишешь?
— Наброски, наметки, — неопределенно ответил Саша. — Пока ничего серьезного.
— Значит, пишешь, — уверенно пробасил Семенюк. — А вот Петя Карпенко не пишет. Такая история. Правда?
— Не понимаю, Степан Григорьевич, — удивился такому повороту Быховский.
— Подожди, браток, поймешь. А работает он как?
— Вы сами знаете. Двух учеников подготовил. Недавно в партию приняли. Парень что надо.
— Доверять ему можно? — вроде бы таинственно спросил парторг.
— Ничего не пойму. Конечно. И вполне. Он уже для самостоятельного дела готов.
— Вот тогда прекрасно, — удовлетворенно приподнялся Семенюк и, обойдя стол, приблизился к Саше. — Можешь передать ему свою бригаду!
Быховский вспыхнул.
— А я как же?
— Да сам же знаешь — бригада идет на ходовые, потом далекий рейс. Мы посоветовались и решили помочь тебе. Братки пусть поедут, а ты оставайся, пиши. Это не менее важно. И не бойся, в зарплате не ущемим. Будешь пока в отделе технической информации — образование у тебя высшее, никто не придерется. А вернутся твои ребята, решай сам, где оставаться.
— Я поеду со всеми, — решительно ответил Быховский. — Если, конечно, не снимаете. А не доверяете, скажите прямо, а не вокруг да около.
— Ну что ты расшумелся, — добродушно посмотрел на Сашу Семенюк. — У тебя же способности, может, даже талант, черт ты такой! И в цехе уважают. А ты «не доверяете»… Хотим же как лучше.
— Вам Елена звонила, только правду?
— Поганого ты мнения обо мне, браток. Думаешь, собственной башки на плечах не имею…
— Извините… погорячился. Но от своих ребят не уйду. А кто литературой интересуется, Степан Григорьевич, должен не только писать, а видеть, наблюдать. Да ведь такой материал для меня находка, счастье. И чтобы себя проверить, и на ребят в разных обстоятельствах поглядеть. Мы уже об этом с Еленой толковали.
— Значит, разговорчик такой был дома?
— Был, — вздохнул Саша.
— Ну тогда, как знаешь. Я желал тебе лучшего, браток. Елена Ивановна, наверно, тоже. Она человек стоящий. Ты же поступай, как считаешь.
— Спасибо, Степан Григорьевич.
— Не за что. Просто перекинулись словами…
Об этом разговоре Александр ничего не сказал Лене. Зачем расстраивать перед дорогой. Она и так не в лучшем расположении духа ехала к Коржову. Расстроил разговор с Сашей, настойчивость, с какой он стремится уйти в дальний рейс, угнетала и ошибка в важном материале, за которую еще предстояло отчитаться. «Не захочет Константин Алексеевич писать статью. Придется уговаривать, извиняться, объясняться», — с тоской думала она. К удивлению Елены, в семье Коржовых ее приняли с прежней сердечностью и душевностью.
— Никакого дома приезжих — только у нас, — решительно заявила Шура, обнимая гостью. — Костя ждал, что приедешь.
— Откуда он знал?
— Понял, наверно, твой характер.
— Интересно. Представь, я и сама не ведала, что приеду.
— А он, видишь, знал.
В бригаду Ивченко сразу не пошла. Почувствовала себя плохо. Шура напоила ее настойкой из трав и уложила отдохнуть. Проснулась Елена, когда в окно заглянули первые любопытные звезды. Из соседней комнаты слышны были приглушенные мужские голоса. Лена нехотя открыла глаза.
— Привет, Ивановна, — улыбающийся Константин Алексеевич протянул ей обе руки. — Спасибо за книжку о нас и с приездом. Давненько не заглядывала. Загордилась?
— Что вы, Константин Алексеевич!
— А Сашу чего не захватила?
— Как его захватишь? Работа. Он ведь бригадиром теперь — и ходовые испытания, и всякое другое надвигается. А я к вам, Константин Алексеевич, — после минутной паузы продолжила Елена, — снова по делу.
— Кумекаю. Так просто никогда не выберешься. А мы бы с Шурой вас с Сашей к себе на лето. Давайте к нам: благодать — речка, пляж, садок вишневый коло хаты… Что еще человеку надо? Отдыхайте, пишите.
— Заманчивое приглашение, нужно им когда-нибудь воспользоваться.
— «Когда-нибудь». Эх ты, героиня! Отдыхать тоже иногда надо… Так вот что! Там в комнате мои ребята из бригады и гости. Повечеряем, а утречком делами позанимаемся. Раз такие дела есть. Согласна?.. Я пойду, а ты поднимайся, одевайся. Десять минут на сборы хватит?
— Жестковато. Но постараюсь.
Вскоре посвежевшая, отдохнувшая Лена вошла в большую комнату. Вокруг стола сидели ее старые знакомые — трактористы, очень похожие друг на друга две незнакомые женщины, по-видимому, мать и дочь, сын Коржовых Федор. В крупном, косая сажень в плечах, великане Елена сразу же узнала Смирнова. «Нежданно-негаданно встреча», — подумала она и в нерешительности остановилась.
— Не узнаете? — Смирнов поднялся, пошел ей навстречу.
— Почему же, — стараясь сохранить бодрый тон, откликнулась Елена. — Один раз видела, а хорошо запомнила.
— И я запомнил навсегда, — прозвучал густой бас Смирнова.
Шура засуетилась, накрывая стол.
— Наш сват, — показала она на Смирнова, — а это сватья Варвара Потаповна и невесточка наша Оленька из Чижевского района до нас пожаловали.
— А это Леночка… Елена Ивановна. На свадьбу к Федору не могла приехать — так знакомься теперь с нашими новыми родычами, — добавил Коржов.
Лена скорее ощутила, чем увидела настороженный взгляд еще совсем молодого, не взирая на бородку и усы, Федора, и открыто неприязненный его красивой жены Ольги.
— Игнат Фомич сейчас бригадир тракторной, — продолжал Коржов. — Лучший, в Чижевском районе. В наши последователи подался. Бычков откармливает.
— Несподручно от знаменитого свата отставать, — пророкотал Смирнов.
— Ты не прибедняйся, Игнат Фомич: сам знаменит, — ответил Коржов.
— Была слава да сплыла, — мрачно откликнулся Смирнов.
— Героем Социалистического Труда был и останешься навсегда, хоть немало грязи на тебя налепили, — послышался тонкий и резкий голос Ольги.
— Сам на себя налепил. Ты, Ольга, брось меня подъяривать, — рассердился Смирнов. — Брось, говорю.
Елена знала, что Смирнова сняли с поста председателя колхоза, вынесли строгое партийное взыскание. Другой, послабей, может быть, пал духом, затаил обиду. Но Игнат Фомич недолго оставался наедине со своими невеселыми мыслями. Пошел в тракторную бригаду, в которой трудился долгие годы, где «заработал Золотую Звезду», попросился на трактор. Правда, новое руководство колхоза, желая смягчить удар, предлагало ему должность учетчика, счетовода или даже бухгалтера. «Только на трактор», — упрямо отвечал Смирнов. И вот не прошло и трех лет и его имя вновь зазвучало в передачах по радио и на местном телевидении. Бригадир-коржовец, бригада заняла первое место в районе.
— У вас проверяют то, что пишут в газету или кто что захочет, то и печатают? — неприязненно глядя на Лену, спросила Ольга.
— Ты опять за свое! — поднялся Смирнов и опустил тяжелый кулак на стол. — Уйми свою жену, Федор, ишь как разошлась.
— Отчего волноваться. Я сейчас все разъясню, Игнат Фомич, — спокойно ответила Лена. — Обязательно проверяют, Ольга Игнатьевна. И не раз…
— А если отцу сейчас новую медаль или орден дадут. Что вы тогда скажете? — снова спросила Ольга, не обращая внимания на укоризненный взгляд Федора.
— Будем радоваться вместе с вами. И еще, наверно, даже больше вас, — сказала Ивченко. — Будем радоваться тому, как правильно и мужественно воспринята критика и как хорошо и умело трудится человек.
Ольга замолчала. Шура поставила на стол закуски. Завязался общий разговор. Неожиданно зазвонил телефон.
— А где же ей быть? Конечно, у нас, — добродушно ответил кому-то Коржов. — Как себя чувствуете? И мы, спасибо, тоже отлично. Жаль, Саша, что не приехал. Понимаю. Передаю трубку.
Елена услышала взволнованный голос:
— Как ты, моя Аленушка?
— Все хорошо. Наверное, послезавтра приеду. А ты как? Что-нибудь случилось?
— Пока все по-старому, без перемен, — соврал Саша. Ему уже сообщили устный приказ: быть готовым к выходу в море. — Ну я рад, что все хорошо, — взволнованно сказал он. — Будь здорова, моя родная. Целую.
На сердце у Елены стало тревожно. Она интуитивно почувствовала, что Саша чего-то не договаривает. Но сказать не решалась. Да и тешилась надеждой: показалось.
— Муж беспокоится? Заботливый, видать, мужик, — пробасил Смирнов.
— Золото он у нее. Высшей пробы, — подняла большой палец Шура.
— У меня к вам просьба, Константин Алексеевич, — проговорила Ивченко, не желая откладывать разговор на завтра. — Извините, что за накрытым столом. Но дело есть дело, за этим и приехала. Газете нужна ваша статья о сегодняшнем дне коржовцев, их планах, обязательствах, ну и в поддержку предложений Чабаненко.
— А мы такую уже, как могли, сочинили, — подмигнул Коржов. — Ваш главный звонил, просил. Вот и все авторы тут. Только великовата очень. Но ты сама знаешь что к чему.
— Конечно, — обрадовалась Лена.
Утром она все прочитала и попросила немедленно отвезти ее домой.
…На письменном столе лежала записка: «Аленушка. Когда ты приедешь мы будем уже далеко в море. Отходим сегодня в пятнадцать. Береги себя. Извини за все. Верю, люблю. Целую миллион раз. Твой Саша».
— Саша, Саша, где же ты? Уехал, не попрощавшись со своей Аленушкой, — тихо сказала Елена. Она взглянула на часы и выбежала из квартиры. Может быть, еще успеет… По дороге удалось остановить такси.
— Скорее, пожалуйста, скорее, — подгоняла она водителя, — скорее…
Но когда, преодолев с десяток километров, машина примчалась к морскому порту, судно уже отошло. Лена, перепрыгивая через ступеньки лестницы, бежала к берегу. Саша увидел ее и, отчаянно жестикулируя, что-то прокричал. Но слов не было слышно. Лена махала ему рукой. Долго еще был виден уходящий в открытое море корабль…
Разбитая, уставшая Ивченко вернулась домой. Не раздеваясь, не включая свет, легла на диван. Разбудил ее звук радиоточки. Елена открыла глаза и прислушалась. Местное радио передавало сообщение о новостях дня.
Елена разделась, умылась и, ежась от ночной прохлады, накинула на себя халат. Затем решительно вынула из портфеля тетрадь и села за стол. С интересом читала и редактировала рукопись Коржова. Сколько глубоких мыслей, обобщений! Ивченко правила, переписывала отдельные фразы, стараясь сделать их более доходчивыми и доступными…
Новый день все увереннее вступал в свои права. Выше поднялось солнце, заглядывая в окна домов, усилилось движение транспорта и пешеходов, открылись продовольственные магазины, столовые.
Елена работала увлеченно. В такие моменты она отключалась от внешнего мира: ни уличный шум, ни телефонные звонки не отвлекали ее.
— Пять минут трезвоню. Доброе утречко. Я не разбудил? Вот и отлично. В десять часов вас приглашает к себе Григорий Петрович. Есть важные новости по сельскому хозяйству.
В одиннадцать часов Елена вышла из кабинета первого секретаря обкома. С минуту постояла в приемной, затем легко спустилась вниз, и вышла на залитую солнцем площадь.
Рабочий день индустриального города был в разгаре. На новом заводе завершили подготовку к сдаче самого большого в стране рудовоза, на другом — закладывали рыболовный траулер, в открытом море начало первые исследования научное судно. Дорожные машиностроители приступили к изготовлению очередной партии бульдозеров, радиотехники, трикотажники, парфюмерщики отправляли в разные точки планеты свою продукцию. Город жил, город работал, незримо связанный со всей республикой, страной, миром.
Из окон редакции вырывался, хоть и приглушенный настенной обивкой, треск телетайпов и пишущих машинок. В отделах и секретариате готовили очередные номера местной газеты. Они расскажут и о самом большом рудовозе, и о траулере, носящем имя легендарного литовского воина, и о научном судне, о людях, отличившихся на заводе, В колхозе, на ферме, конструкторском бюро, об интересном опыте, рожденном в соревновании. Они заинтересуют читателя новыми именами, заставят призадуматься над статьей на морально-этическую тему, улыбнуться и одновременно ополчиться против «героя» фельетона.
Готовится номер газеты. Ее читают. Ее любят, ее ждут. Может быть, ждут и эту статью, которую несет Елена в портфеле. Наверняка ждут! И она, ускорив шаг, свернула в небольшой переулок. Там ее любимая работа. Там редакция.