<p>Этери Чаландзия</p> <p>Уроборос</p>

Посвящается моим друзьям, Петру и Инне

Хочу сказать большое спасибо моему редактору Розе Пискотиной. Каждая наша совместная работа — для меня большая человеческая и профессиональная удача.

В любви всегда есть немного безумия. Но и в безумии всегда есть немного разума.

Фридрих Ницше.

Так говорил Заратустра

Ярость, подобно опухоли, порождает больная и страдающая часть души.

Плутарх

Зима в тот год началась рано и внезапно. Уже в сентябре выпал первый снег, к октябрю все занесло метелью, а к ноябрю зима, похоже, устала от самой себя. Сугробы почернели и оплыли, приступы морозов чередовались с кислой оттепелью, наступило темное время, и конца и края ему не предвиделось. Той зимой все и началось. Хотя, конечно, началось все значительно раньше.

* * *

Желание уехать появилось внезапно. За завтраком Нина долго рассматривала густое кофейное пятно на дне чашки. Ее напугала мысль о том, что это и есть ее будущее — бессмысленная и стремительно остывающая тьма, в которой ничего не разобрать. Телефон лежал под рукой. Она не любила летать, заказала билеты на поезд, обо всем договорилась, отключила связь и допила остывший кофе. Нина посмотрела на стенные часы. На все про все ушло пять минут.

Что-то гнало ее прочь из города. Но что? Егор довольно спокойно выслушал сбивчивый рассказ о том, что она хочет уехать, сменить обстановку, подумать, погулять. Ей пришло в голову, что она ведет себе, как женщина, которая срывается к любовнику и мямлит чушь, чтобы объясниться и замести следы. Но Егор и бровью не повел. На мгновение Нине показалось, что он даже рад ее внезапному отъезду. Она было насторожилась, но он вовремя ввернул, что все понимает — ей надо, хорошо, ничего страшного, в воскресенье утром он ее встретит. Если не сможет, закажет такси на вокзал. Конечно, поезжай, все в порядке.

И Нина поехала. Вот только все было далеко не в порядке.

* * *

Они поженились почти десять лет назад. В осенних парках густо пахло грибами и опавшими прелыми листьями. Утром сходили в загс, там обо всем было договорено заранее, расписались в толстой книге перемен и вышли из мрачного здания уже мужем и женой. Вечером выпили в компании друзей, чуть не забыли, по какому поводу собрались, приняли в подарок забавную деревянную птицу с выпученными то ли от счастья, то ли от ужаса глазами, посмеялись и разошлись. Позже они отметились одной большой глупостью, вернее, глупостью ее считала Нина. Егор всегда только отмахивался.

Вместо свадебного путешествия они уехали в деревню к друзьям Егора. Он любил гостить в их доме на краю леса, в двухстах километрах от города, в глубине Калужской области. Даже непродолжительный побег из столицы давал ему ощущение свободы и покоя. В тот раз их поселили в домике для гостей, небольшой избе на краю участка. Окна комнаты выходили в сосновый бор. Ночью деревья поскрипывали от ветра, и Нине снился корабль в сто мачт, дрейфующий в бухте под звездой. В те дни они редко выходили из дома, снаружи шел дождь, а внутри было уютно и тихо, вкусно пахло поленьями и пьяным яблоком. Чувство покоя и тепла стремилось к абсолюту, постель не отпускала, и молодоженам казалось, что жизнь с ее жесткой хваткой отступила и дала им передышку.

У хозяев дома, театральных художников Альберта и Лили, подрастали два бойких бандита сына. В ту осень малышей отвезли бабкам, чтобы взрослые могли немного отдохнуть и спокойно провести время вместе. Альберт с Егором были знакомы еще со студенческих времен, и поначалу Нина ощущала некоторую неловкость в присутствии друзей. Понятно, что не ее первую Егор привез в этот загородный дом. Но, в конце концов, она все-таки была его женой, да и вели себя все легко и непринужденно, и вообще, бывают времена, когда почти все совершенно неважно. Постепенно Нина и думать забыла о том, сравнивают ли ее здесь с кем-то другим и так ли она хороша, как этот самый кто-то другой.

Гораздо больше ее заинтересовал дом Альберта и Лили. Он был похож на декорацию, в которой люди как будто играли свои роли. Сидя внизу на безразмерном диване под названием «логово», заваленном пледами, коврами и подушками со всего света, Нина часами могла рассматривать развешенные по стенам маски, рисунки, эскизы, макеты и фотографии. Несколько вещей оказались у Нины в фаворитах. Две короны Ричарда III, словно сплетенные из ветвей кустарника. Одна была немного больше другой, у актеров двух составов оказались разных размеров головы. Еще двусторонний ящик-вертеп с десятками маленьких фигурок из папье-маше табачного цвета. На одной стороне располагались фигурки радости, на другой — печали. И можно было до бесконечности крутить ящик, изучая пластику счастья и отчаяния бесполых человечков.

Третьей приманкой для Нины стала дверь в конце длинного коридора. Небольшая, ладная, с ковкой и цветочным орнаментом по краю. На вопрос, что за дверь и куда ведет, Лиля растеряно подергала ручку и с удивлением сказала, что сама не знает. Позвали Альберта, тот тоже сначала в недоумении изучал предмет, потом вспомнил, что дверь — фальшак, ей сто лет, притащили с какого-то спектакля, пожалели выбрасывать, прибили гвоздями к стене в темном месте и все тут. И вообще, пошли за стол, хватит всякой ерундой заниматься. За стол они все в тот раз, конечно, пошли, но Нина втихаря продолжила крутиться у странной двери. Странной, потому что была она именно закрыта, а не прибита гвоздями.

Время текло легко и незаметно. Вечерами они все вместе ужинали, выпивали, играли в карты, возились с ленивой дворняжкой Джульеттой, пекли картошку в камине, ближе к полуночи затягивали песни. Нина с хмельным старанием выводила: «Ой, мороз, мороз…» и представляла себе, как дом с таинственной дверью в никуда, прицепившись к краю земли, летит сквозь холодный космический мрак, оглашая вечную ночь нестройным счастливым пением.

Однажды утром немного распогодилось, и они с Егором решили прогуляться. Они нашли церковь на краю деревни. Обошли несколько раз. Она казалась заброшенной. Дверь почти вросла в притолоку, в мутных окнах отражалось только серое небо, в потухшей маковке не отражалось ничего. Неизвестно откуда вдруг выпал черный кот, уселся на ветхом полуразрушенном крыльце и уставился на них подозрительным желтым глазом. Они уже собирались было уходить, как вдруг дверь легко отворилась, и на пороге встал молодой парень. Что-то здесь было не так, Нине показалось, что он не в настоящем облачении, а в маскарадном костюме, но это и правда был батюшка. Посетовал на безденежье и запустение и пригласил в храм «на экскурсию». Они покорно выслушали печальную историю старого прихода с пятью старухами и вечной угрозой обрушения крыльца и крыши. Внутри храм оказался светлым и ухоженным. Высокие белые потолки круто забирали вверх, на стенах просматривались остатки фресок, голоса звучали гулко, шаги отдавались эхом.

На колокольню Нина отказалась забираться наотрез. Она увидела крутую кривую лесенку, похожую на лисью нору в один конец, и сказала, что подождет внизу. Пока она гуляла вокруг крыльца, Егор с таким энтузиазмом звонил в колокол, что распугал всех ворон над деревней. Даже облака слегка разошлись, и в просвет с любопытством выглянуло солнце. Церковный кот и тот ненадолго отвлекся от своих блох и тоже с удивлением посмотрел куда-то вверх.

Вернулся Егор очень довольный. На вопрос Нины ответил, что ему понравилось и что вид сверху вдохновляющий. Однако было что-то еще. От Нины не укрылись заговорщические взгляды, которыми они обменялись с батюшкой на прощанье.

Прошло несколько дней, Нина чувствовала всеобщее радостное оживление и немного злилась оттого, что не могла его разделить. Ее расспросы не увенчались успехом, все удивленно таращили глаза и разводили руками, и она окончательно убедилась в назревании какой-то интриги. В то утро Егор, разбудив Нину, долго обнимал и целовал, а потом попросил надеть на глаза повязку. Нина насупилась, поворчала, но в его голосе было столько радостной мольбы, что она согласилась. Егор накрутил ей на голову какой-то платок, попросил не подглядывать, довериться ему и ничему не удивляться.

Дальнейшее напоминало сон во сне. Вокруг Нины закрутился какой-то странный мир из запахов, звуков и прикосновений. В нем она была как кукла, беспомощная и бестолковая. Егор умолял ее расслабиться и не мешать, но Нина не сдавалась. Когда она поняла, что и правда будет много легче, если она перестанет подозрительно тянуть руки во все стороны, принюхиваться и прислушиваться, дело пошло быстрее.

Для начала ее одели во что-то явно чужое. Она пожаловалась, что в рукаве жмет и в боку колет, но Егор только поцеловал ее в лоб. Дальше была еще какая-то возня, шепот и тихие переругивания, потом все вышли из дома и отправились в поход. Альберт и Лиля поддерживали Нину с обеих сторон, но Егору вскоре надоело гадать, на каком повороте она свалится в кусты, он подхватил жену на руки и бодро зашагал вперед по слегка подмороженной тропинке. Спустя некоторое время они зашли в помещение. У Нины в тревожном предчувствии сжалось сердце. Здесь было жарко, пахло ладаном, слышалось шевеление толпы и потрескивание свечей. Егор снял повязку с ее глаз.

В белом платье она стояла перед алтарем. Рядом Егор, друзья и незнакомые люди за спиной в казавшейся теперь огромной церкви. Молодой священник внимательно посмотрел на них, кивнул и начал службу.

Мерно гудел его голос, за клиросом тихо пел хор, друзья держали над их головами венцы — те самые короны Ричарда III, на ней было платье Офелии, на Егоре сюртук Моцарта, и от жары и ладана у Нины начала кружиться голова. Ей казалось, что алтарь раскачивается в воздухе, то приближается, то медленно удаляется. И голос священника то звучит совсем рядом, то затихает где-то вдали. Она достояла до конца. Их благословили. Они поцеловались. Короткая процессия двинулась к выходу. На пороге на их головы посыпался рис вперемешку с конфетти. Собравшиеся оживленно галдели, кто-то фотографировал, кто-то утирал слезы, кто-то был уже пьян и счастлив. И все бы хорошо, если бы не одно обстоятельство. Нина и Егор были некрещеными.

Нина знала, что религиозность Егора всегда стремилась к нулю. Ее, впрочем, тоже. Она понимала, что он мог соврать, умолчать, в конце концов, просто заплатить священнику. И вот теперь, когда их без лишних вопросов обвенчали, подозрение, что они совершили ошибку, не отпускало.

Как Нина и предполагала, Егор ее не понял. Он придумал и устроил нечто особенное. То, что наверняка они оба запомнят навсегда. Остальное не имело значения. Нина не знала, во что верил Егор, но догадывалась, что меньше всего он верил в человека.

Нехорошее предчувствие преследовало, она упрекала себя за то, что доверилась Егору и не сняла повязку. Однако терзаться бесконечно невозможно. Постепенно тревога ослабела и жизнь, как река, потекла дальше, похоронив на своем дне еще одну человеческую глупость.

* * *

Нина втолкнула небольшой саквояж в купе и с силой захлопнула тяжелую дверь. Щелкнул замок, и она разрыдалась. Да что же это такое, в самом деле? Совсем расклеилась. Она утерла слезы и села у окна. До отхода поезда оставалось еще полчаса.

* * *

Жили неспокойно, но весело. Они были очень разными: он стоял обеими ногами на земле, а она вечно витала в облаках. Но и Егор кое-что понимал про облака, и Нина, как могла, старалась заземлиться. После женитьбы переехали в небольшую квартиру на Тишинке. Она принадлежала семье Егора и долгое время пустовала. Нина пришла в восторг, увидев это ободранное и запущенное жилье с рассохшимися рамами и гнилым паркетом. Егор правильно оценил энтузиазм и созидательный блеск в ее глазах и передал ключи и полномочия. Спустя три месяца он с раскрытым ртом стоял посреди квартиры, в которой знакомым казался только вид из окна.

Он в полной мере смог оценить талант самопровозглашенного строителя. Подчинившись семейной традиции, Егор закончил архитектурный вуз, но, получив диплом, так ни разу и не дотронулся до рейсфедера и линейки. После нескольких более или менее удачных попыток открыть свое дело он приобрел съемочные павильоны и мастерские по производству декораций. Егор очень хорошо угадал момент. Реальная жизнь была настолько несовершенной, а порой и невыносимой, что коллективное бессознательное требовало вымысла. Чего только ни снимали одуревшие от своих героиновых фантазий режиссеры и операторы. Однажды Егор приехал в павильоны, занятый телефонным разговором, прошел внутрь еще недостроенной декорации и опешил. Сомнений не было. Егор стоял внутри колоссальной женской вагины. Осмотрев алые стенки и с опаской заглянув в таинственную глубину, он в сердцах плюнул и ушел в кабинет. Но в целом ему нравилось. Дело спорилось, деньги прибывали, а мысль об искусственных мирах, построенных из ДСП и пенопласта под крышей металлического ангара, развлекала.

После беглого осмотра квартиры, Егор убедился в том, что Нина построила идеальную декорацию для их жизни. Пожалуй, он даже не ожидал того, что увидел. Не то чтобы он не верил в Нину, но она всегда казалась ему беззаботной и безалаберной, как ребенок. Она была редактором в небольшом издательстве, после того как они поженились, перешла на договор, на какую работу подписывалась, ту и выполняла.

Егора всегда удивляло, как ей удается хоть в чем-то навести порядок, ее мир казался ему миром хаоса. У нее всегда все было «наверное» и «скорее всего», а когда она говорила «да-да, конечно», ему казалось, что ничего точно не произойдет. Она с энтузиазмом подхватывала любую идею, но по мере приближения даты запланированного мероприятия — пьянки, поездки или прогулки — ее мозг начинал с энтузиазмом выискивать сотни причин и поводов для отходного маневра. Обаяние было ее второй натурой, ей все всегда прощали, но мысль о том, что в жизни Нины все сшито на живую нитку и держится на честном слове, не оставляла Егора.

Однако насколько он понимал, со своей работой она справлялась прекрасно, железной рукой правила тексты, уверенно расплетая запутанные хвосты деепричастных оборотов и вымарывая ошибки и описки. Точно так же расправилась она и с хаосом в квартире. Теперь здесь все было подчинено простой и ясной логике. Едва переступив порог, Егор ощутил устойчивое дежавю, казалось, он уже жил здесь. Все было знакомо, вещи стояли на своих местах, в обстановке не было ничего лишнего. Темная мебель, светлые стены. Картина точно там, где надо. Черно-белый шахматный пол, как он любил, на кухне и в ванной. Возможно, он ошибался в Нине, возможно, недооценивал ее способностей. Он думал, что они заедут на час, посмотреть, что и как, а оказалось, можно никуда и не уезжать. И они остались.

Со временем их друзья и приятели перезнакомились между собой. Егор с Ниной ни от кого не прятались, часто обедали и ужинали в компаниях, были желанными гостями и попутчиками, но все же окружающим казалось, что этим двоим вообще-то мало кто нужен. Обычные и не такие как все, в чем-то особенные, а в чем-то совершенно заурядные, они были свежеиспеченной парой влюбленных, еще одним вопросом к судьбе, на который та не спешила с ответом, как будто и сама пока сомневалась. Не то чтобы затаясь, но все же многие ждали, получится ли у них что-то или будет как у всех. Это «как у всех» пугало Нину, она часто перебирала их свадебные фотографии, что-то бормоча над ними, словно отгоняя враждебных и завистливых духов.

Конечно, картина их жизни вовсе не была идеальна. Они к этому и не стремились. Время от времени случались ссоры, размолвки, приступы хандры и взаимного раздражения. Но на этот мусор было принято не обращать внимания, отдавая должное масштабу и сочности полотна в целом. Были на этом полотне и едва заметные трещины. Но никто не предполагал, что когда-нибудь они вскроются, превратятся в траншеи и окопы, станут частью батальной сцены, и прекрасной картине придет конец.

Поезд тронулся, и в купе заглянула проводница, предлагая чай и меню из ресторана. Нина только покачала головой. Ни есть, ни пить ей не хотелось. Она достала телефон, чтобы позвонить Егору, но связи не было. Неожиданно для самой себя Нина окликнула проводницу. Та ушла недалеко и с готовностью вновь нарисовалась на пороге.

— Принесите, пожалуйста, вина, — попросила Нина.

— Вам красненького, беленького? — услужливо поинтересовалась женщина.

«Зелененького». Нина поморщилась. Эти миленькие маленькие суффиксы…

— Сухого, белого, холодного.

— Одну минуточку, сейчас принесу.

Проводница исчезла, а Нина подумала, что не сказала, чего хочет, бокал или бутылку. Теперь за нее будет решать эта миленькая женщинка.

За окном в темноте пролетали заснеженные поля.

* * *

Они познакомились в Берлине. Она гостила у друзей. Он приехал по делам — оформлял какой-то заказ. Друзья и дела пересеклись, отменившийся авиарейс и слепой случай свели их в одном доме и усадили за один стол. Они провели вместе вечер, ушли из гостей, не смогли разойтись и до утра гуляли по городу. Стоял капризный май. То и дело набегали тяжелые тучи, начинало отчаянно моросить, потом вдруг прорывало коротким сильным ливнем. Вскоре он стихал, и наплывала волна почти летнего, густого и влажного жара. Пахло сиренью, дизелем и кебабом, и обреченная мошкара билась в круге света под фонарем, не зная, когда очередной дождевой поток навсегда прервет их веселые танцы.

Из Шарлоттенбурга они направились в сторону вокзала. То выходили на освещенный Кудам [1], то петляли переулками. Они шли мимо довоенных жилых домов, похожих на широкие комоды с выдвижными ящиками-балконами. Мимо маленьких магазинов, лавок, салонов, ателье, гостиниц, ресторанов и аптек. Большинство дверей были уже закрыты, из-под некоторых еще проглядывал свет и доносились голоса. Они заглянули в одну из них. Это было кафе. Посетители давно разошлись, на столах ножками вверх стояли стулья-капитулянты. Молодой турок со шваброй пританцовывал между рядов под музыку в наушниках. У барной стойки, очевидно, хозяин и официантка допивали свое пиво.

Девушка заметила посетителей и покачала головой, давая понять, что заведение закрыто, но хозяин остановил ее и подозвал приветственным жестом. Они довольно долго просидели в баре, потягивая пиво и болтая с хозяином. Его звали Торстен. Жена, Хильда, два года назад умерла. Рак. Дочь все носит по свету, теперь у нее какой-то музыкальный проект и чокнутый жених в Риме. Нужно делать ремонт на кухне. Цены растут, аренда дорожает. Хотелось бы на лето поставить столы на улице, но выходит слишком дорого. Пока они говорили, из-за стойки вышла большая и тихая, как смерть, хаски. Подошла, внимательно посмотрела на них и улеглась в ногах у Нины. Хаски звали Лола, у нее был спокойный нрав и голубой глаз.

Уже было за полночь, когда они попрощались с Торстеном. Лола лизнула руку Егору, и они вернулись в город. Разговор с незнакомцем как-то ободрил их. Теперь обоим казалось, что все взаправду. Уже кто-то видел их вместе, у кого-то они останутся в памяти вдвоем. Они словно отметились в некой книге прибытия. И стало проще разговаривать и шутить, она увлеклась и сморозила глупость, он инстинктивно притянул ее к себе, когда на пустом перекрестке загорелся красный.

Егору тогда почудилось, что вокруг не привычный Берлин, а город, специально скроенный и подогнанный под них. Торстен, Лола, эти фонари на Кудаме, случайный прохожий, припозднившееся такси, все это оживало, лишь попадая в их поле зрения, и исчезало в небытии, стоило им отвернуться. И пусть он понимал, что это всего лишь морок влюбленности, ему нравилось. Они с Ниной присматривались друг к другу, пробовали свое новое чувство, как пробуют воду ногой. А вдруг? Вдруг им повезет и они пойдут по воде? Вдруг — вот оно, чудо? Это был их нулевой километр, беззаботная территория. Все было возможно, но еще ничего не началось.

Вскоре они вышли к Zoo, обоим захотелось кофе, и они зашли на вокзал. Там, дожидаясь, пока девушка сварит два эспрессо, он взял ее ладонь в свою руку и поднес к губам. И такой волной накрыло обоих, понесло, закружило, завертело и заморочило. Их кофе давно остыл, а они все стояли, прижавшись друг к другу, словно последние люди, оставшиеся со своей внезапной любовью посреди огромной и пустой земли.

Однако земля была совсем не пустой. Рядом с ними громко разговаривал с бумажным стаканчиком мужчина помятого вида. Неизвестно, что отвечал ему предмет, но мужчина то вдруг стихал и сникал разочарованно, то вновь принимался размахивать руками и бормотать что-то неразборчиво, но отчаянно. Они посмотрели на девушку, та пожала плечами. Сумасшедший. Их полно в Берлине. Они уже направились было к выходу, как вдруг мужчина что-то закричал им в спину. Нина не выдержала и обернулась. Потом, позже, когда неспокойный ум примется искать причины их несчастий в прошлом, она будет корить себя и за это. Не надо было оглядываться. Не надо было, чтобы в воспоминаниях того вечера остались эти безумные глаза, с ужасом смотрящие в неизвестность. Как ей тогда казалось, в их неизвестность. Егор не обернулся. Он вывел ее на воздух и вскоре воспоминания о сумасшедшем отступили.

Они пришли к нему в гостиницу. Поднялись в кабине лифта густого зеленого цвета на четвертый этаж. Он прикрыл ей глаза ладонью и повел по длинному коридору. Они все сворачивали и сворачивали, сначала в одну, потом в другую сторону, и Нине начало казаться, что Егор уводит ее, запутывает, заморачивает в какой-то новый, другой, свой мир.

Они подошли друг другу, как ключ и замочная скважина. Все словно так и было задумано. Руки, ноги, губы, пальцы: все переплеталось, пело, дрожало, дополняло и переполняло друг друга. Им не нужны были перерывы, они были неутомимы, спешили каждый навстречу своему наслаждению и уже не понимали, чьего достигли. Оба задремали под утро. И сразу пошел дождь, словно норовя смыть воспоминания ночи, чтобы освободить место для новых.

Те дни промелькнули незаметно и вместе с тем тянулись невероятно долго. Дожди вскоре прекратились, и весь город накрыла желтая пыльца цветения. Берлин чихал. Пчелы сходили с ума. Резвое солнце обжигало кожу. Зонты от дождя сменились зонтами от зноя, и тенты над ресторанами теперь разворачивали, чтобы спрятаться не от непогоды, а от внезапной жары.

Хозяйка гостиницы, миниатюрная голубоглазая блондинка, улыбнулась, столкнувшись с ними на площадке перед лифтом. Они немного смущенно улыбнулись в ответ. Все было понятно без слов. Эта пьянящая весна была так кстати.

Незадолго до отъезда они проснулись на рассвете и поняли, что проголодались. Недалеко на площади работал круглосуточный бар, и они отправились туда. В баре было довольно многолюдно. Пьяные спортсмены, обкуренные юнцы с гитарой, девушки на высоких, очень высоких каблуках. Порочные сливки ночи, прислужники темноты. Они находились совсем рядом друг с другом, но не замечали никого. Даже попки, затянутые в алый латекс, сейчас отдыхали от посторонних глаз. Егор с Ниной вернулись в гостиницу веселые и хмельные и заснули, когда на улице уже гремели жалюзи открывавшихся лавок и кафе.

В следующий раз они встретились уже в Москве. Предчувствие не обмануло. Их тянуло друг к другу, и этому притяжению невозможно было сопротивляться. Брак Егора был на излете, Нина с облегчением смогла сказать своему другу, что пора расходиться, потому что все давно закончилось. Егор и Нина совершили необходимые усилия, и вскоре оказались на свободе. И началось то, что должно было начаться.

Склонная к вечному поиску смыслов даже там, где их могло и не быть, Нина часто рассуждала о том, какую роль они сами сыграли в той встрече. Было ли хоть что-то в их власти? Почему Егор опоздал на свой рейс? Что задержало ее в тот вечер в гостях? Почему все так соединилось и совпало? Казалось, их обоих, словно пешки в игре, разменяли силы, о которых, к сожалению, а может, и к счастью, они не имели ни малейшего представления. Эти силы присмотрелись, прицелились, и вот одно такси опоздало на полчаса в пустом городе, а другое, повинуясь необъяснимому порыву, отпустили.

Как часто что-то очень важное в жизни происходит словно само по себе, без нашего участия. Ты стараешься, строишь планы, составляешь расписания, а потом невидимая рука внезапно переключает невидимую стрелку, и невидимый поезд направляется в совершенно другом направлении или сходит под откос невидимых путей. Будущее подкарауливает тебя, пока ты чем-то занят и ничего не ждешь, и выскакивает из-за угла, поражая эффектом внезапности. Меняет жизнь. Меняет тебя. Все меняет. Здесь ничего не подстроишь, не приманишь и не призовешь. Здесь очень мало зависит от нас. Мы заблуждаемся, думая, что крепко держим судьбу в своем кулаке. Не хотелось бы услышать, как в этот момент она над нами смеется.

Распивая в ту ночь в поезде бутылку белого, а именно бутылку принесла ей сообразительная проводница, Нина думала, что бессмысленно бояться. Именно то, чего мы опасаемся, обязательно случится. Мы как-то видим наперед, но только от этого ничуть не легче. Ей хотелось верить, что она ошибается. Что предчувствия обманывают ее и она просто слишком многого боится и слишком многого хочет. Но поезд не стоял на месте, он увозил ее в другой город, прочь от дома и Егора. И уже в одном этом не было ничего хорошего.

* * *

Затор на ночной дороге отвлек Егора от его мыслей. До этого он неспешно катился в сторону дома по Садовому кольцу под аккомпанемент какой-то нервной и неровной музыки. Он притормозил. Да, впереди была натуральная пробка. Егор внезапно понял, что звук в машине уже давно выводит его из себя. Он с раздражением выдернул диск из проигрывателя. Шостакович. Нина… Он бросил диск на соседнее сидение. «Ленинградская симфония». Ну, туда ей и дорога.

Движение замедлилось и на некоторое время совсем остановилось. Егор выглянул в окно. В темноте тревожно мерцали синие маяки скорой. На дороге что-то случилось. Поток тронулся, и вскоре Егор поравнялся с местом аварии. Это было лобовое столкновение. Второй машины не было видно, ударом ее отбросило далеко в сторону. Черная иномарка, вокруг которой сновали медики и полиция, осталась в своем ряду, но ее развернуло на месте. При виде машины Егор инстинктивно отвернулся, но успел разглядеть, что за рулем была женщина, рядом с ней на пассажирском сидении, откинувшись, лежал мужчина. Окровавленные подушки опали в ноги. Здесь нечего было ловить. Смерть прошла своим чередом. Он уже почти проехал мимо, но в последнее мгновение не выдержал и еще раз выглянул в окно. Голова женщина склонилась к плечу, и мертвые глаза смотрели прямо на него. Пробка закончилась. Егор рывком вывел машину на свободную полосу, нашел волну с пустой и легкой музыкой и прибавил скорость.

Что-то страшное осталось у него за спиной. Но он ехал вперед. Его дорога еще не закончилась.

* * *

Нина быстро захмелела. Она сидела с бокалом за столом и отсчитывала пролетающие стороной фонари. На сорок пятом сбилась. Хотела было начать по новой, но передумала. Подняла бокал и чокнулась с пустотой.

— Приятного путешествия.

Ей казалось, она знала, когда все началось. Несколько лет назад они с Егором оказались в богом забытой деревне, в глуши, между двумя провинциальными городами. Города и сами-то были невзрачными и унылыми, а пространство между ними и вовсе напоминало безжизненный пустырь. Они плутали в поисках заправки, не рассчитали с бензином или масло потекло, уже и не вспомнить. И кривая дорога, на которую они в отчаянии свернули, увела их куда-то не туда.

А потом они застряли в той деревне. Машина встала. Связь барахлила. Вопрос о Wi-Fi вгонял местных в ступор. Егор простыл. Они устроились в избе у какой-то тетки, позвонили друзьям с почты, кое-как объяснили, где находятся и как их спасать, и тут пошел дождь. Он лил, не переставая, и уже к вечеру стало понятно, что никто сюда не проедет и никуда они отсюда не денутся. Это была ловушка Макондо.

Дороги размыло, часто отключали электричество, местные пили самогон и разводили руками. Оставалось ждать. Было тоскливо, они почти не разговаривали. Егор целыми днями чихал и валялся с книгой в постели, часто отвлекался от чтения и что-то писал в телефоне. Что? Кому? Она не спрашивала. Здесь, вдали от суеты привычной жизни, как-то очень заметно стало отчуждение, возникшее между ними. Нина была готова поклясться, что еще немного и, совершив над собой небольшое усилие, он научится различать предметы у нее за спиной.

Она часами сидела в одиночестве на крыльце. Дождь шумел так отчаянно, будто хотел достучаться до нее, о чем-то предупредить, о чем-то напомнить, но она была глухой и глупой и не понимала его тревог. Она попеременно курила, читала, пила кислое вино из местной лавки, наконец, разочаровалась во всем, смирилась и затихла, невидящим взглядом уставившись на дождь. Время словно замерло.

И вдруг где-то между картошкой на обед и картошкой на ужин она поняла, что не хочет возвращаться домой. Это удивило ее. В этой дыре не происходило ничего. Остановившееся время, непролазная грязь, тощие коровы, которые даже молоко давали неохотно, и было оно неаппетитным на вид, вкус и запах. Это место было пробелом, бессмысленным тире в жизненном пространстве. Но сидя на отсыревшем крыльце и глядя на дождь, Нина поняла, что домой ее не тянет. Ее вообще никуда не тянуло. Как будто для нее вдруг не стало места на земле. Незачем было оставаться, и некуда было спешить. Она не была нужна здесь, но не было нужды в ней и где-то там.

Нина сошла с крыльца. Дождь обрушился всей тяжестью, казалось, что ее, как беспомощного жука, смоет с поверхности земли.

Промокшая насквозь, она вернулась в дом. Егор спал или делал вид, что спит. Она позвала его, и, не дождавшись ответа, принялась переодеваться в сухое. Странное беспокойство преследовало ее. Тогда Нина еще не знала, что оно пришло надолго.

* * *

Неожиданно быстро вино закончилось. Нина недовольно потрясла бутылку над стаканом. Горестно, как слеза, упала последняя капля.

— Ну вот это же ерунда какая-то, ну почему все всегда так получается, вот только человек почувствует что-то… ну, какое-то… ну, необыкновень какую-то, сразу все заканчивается? Все так придумано, что… ой! — Нина запуталась в сапогах, споткнулась, чуть не упала, но все-таки как-то вывернулась и выпала из купе в коридор.

Было поздно и пусто, весь вагон давно спал. Ворча себе под нос и болтаясь по коридору, как мягкий маятник, Нина прошла в туалет, а когда вернулась обратно, поняла, что не помнит номера купе.

— Номер, номер, какой же у меня номер… — бормотала она, рассматривала зловещий ряд совершенно одинаковых дверей.

Нина не знала, что и делать. Внезапно накатили беспомощность, сонливость и жалость к себе. Захотелось плакать. И воспоминания заспешили, обгоняя друг друга.

Как-то летом они изнывали от жары в Венеции. На Сан-Марко даже в полночь не было воздуха. Егор с Ниной бродили по набережным и мостам в поисках сквозняков. Тщетно. Город словно впал в безумие от недостатка кислорода. Лагуна спала в обмороке, стоячая зеленая вода дрожала, как желе, и ветер забыл дорогу в рай.

Они привычным путем брели на парковку, обратно к Пьяццале Рома. Перебрались через канал, свернули в одну сторону, потом в другую, и вдруг встали. Мелкие улочки и площади здесь мало отличались друг от друга, но это место выглядело совершенно незнакомым. Прохожих не было, и фонарь откуда-то сбоку подсвечивал две одинокие фигуры в каменном мешке. Они переглянулись, пожали плечами и пошли дальше. Это Венеция. Рано или поздно здесь все равно куда-нибудь выйдешь. Как бы не так! Прошло минут двадцать. Они опять стояли на той же площади, и фонарь опять светил им в бок.

Прошло еще двадцать минут. Потом еще. И еще. И словно ловушка захлопнулась. Каким бы путем они не шли, а они опробовали один за другим все выходы, лабиринт пустых улиц упорно выводил их на безымянную площадь. Они попробовали идти по указателям-стрелкам, порой просто нацарапанным на кирпичных стенах, но не тут-то было, в ту ночь все стрелки словно сошли с ума и показывали то на луну, то под воду. Силы были на исходе.

Они опять стояли на той же площади, и не было ничего: ни запахов, ни звуков, ни шагов, ни людей, ни кошек, ни голубей, ни выходов, ни входов. Только жара. И пустые надменные глазницы мраморных ангелов, равнодушно смотрящие мимо людей. Егор с Ниной не знали, как оказались здесь и что надо сделать, чтобы выскочить, вырваться из этого пустого, мертвого и горячего как ад мира. Вернуться в гостиницу. В кровать. В жизнь. Но ночь не унималась. И вдруг стало по-настоящему страшно.

Нина с тревогой и надеждой посмотрела на Егора, но сейчас и он был растерян. Они стояли посреди площади, безнадежно отставшие и потерявшиеся, как вдруг в этой одуряющей жаре… пошел снег. Белые хлопья парили в воздухе и медленно опускались на землю. На секунду Нине показалось, что они давно спят. Кондиционер в номере сломался, и жара навеяла кошмар.

— Diavolo! Che fate, piccoli bastardi?! — раздалось откуда-то сверху.

Они задрали головы. В ночной тишине на балконе палаццо два юных хулигана потрошили огромную подушку. Свободные перья отправлялись в последний полет, кляня курицу за то, что при жизни она была не вполне птицей. За этим занятием кучерявых рагацци застукала толстенная матрона с растрепавшимися косами на полных плечах. Пока она раздавала тумаки и подзатыльники, Егор и Нина встрепенулись.

— Синьора, — закричали они дурными голосами, — синьора! Piazzale Roma? Dove?

Она отвлеклась от расправы и свесила свой клюв с балкона.

— Piazzale Roma? Dritto! Dritto! — Она замахала руками в разные стороны.

И словно мир расколдовали. Из какой-то подворотни пахнуло прохладой и мочой, ударили часы, шевельнулась волна, зевнул то ли невидимый кот, то ли мраморный лев, и нужная площадь появилась за первым же поворотом. Парковка, машина, дорога сквозь ночные поля и стрекот цикад. Они не помнили, как добрались до гостиницы, и вскоре без сил повалились на кровать. И их сон, как и страх, был одним на двоих…

Нина зажмурилась и рванула первую попавшуюся дверь. Это было ее купе.

— Пьянь, — утирая слезы, проворчала она, закрывая за собой замки и отгоняя воспоминания.

Она уже почти спала, когда ей послышалось, что сквозь стук колес кто-то зовет ее.

— Нина-Нина, куда ты, куда ты? — спрашивал незнакомый голос.

— Не знаю. Никуда. Вперед. По кругу.

Нина заснула.

* * *

— Ну почему ты так растрепался? Ну что же это такое? Посмотри, на кого ты похож. Разве так выглядят хорошие мальчики? Нет-нет. Надо навести порядок. Вот так. Вот так. Чтобы все было правильно. И красиво. Вот так шарфик поправим. И пуговицы застегнем. И вот эту, самую верхнюю. Пуговичку… Вот. Все должно быть опрятно. И волосы… И руки… Надо вот так положить. Смотри. Совсем другое дело.

Егор выглянул из-за винных полок. В кондитерском отделе среди стеллажей с зефиром и мармеладом стояло инвалидное кресло. Вокруг больного юноши вертелась девчонка, похоже, сестра. Мать отвлеклась, выбирая с продавщицей торт, и она занялась братом. Все-то ей в нем не нравилось. И пальто распахнулось, и шарф сбился на сторону. Сам растрепался и разлохматился, и ноги-руки оказались не на месте. Юноша был не в состоянии унять сестру и отчаянным взглядом буравил спину матери. Похоже, он дорого бы отдал, чтобы о нем, наконец, вспомнили и отогнали назойливого комара.

Якобы случайно Егор столкнул с полки напротив коробку с чаем. Коробка была жестяная, и при падении наделала много шума. Женщина отвлеклась, обернулась на звук, заметила красные щеки сына и поспешила к креслу.

— Нина, ну как не стыдно! Я же просила тебя не трогать его. Ну что ты ему покою не даешь? Ему же жарко, зачем ты застегнула и замотала его? Все, в другой раз не пойдешь с нами, останешься дома одна.

Девчонка надулась и отошла в сторону, а Егор перехватил полный облегчения и торжества взгляд несчастного. Он усмехнулся. Эта Нина, точно так же как и его, не могла оставить в покое этот больной мир. Она не могла его вылечить, но могла навести марафет. Сделать его пристойней. Нарядней. Переносимей. Часто Егору казалось, что ее оптимизм граничит с идиотизмом. Нине вечно нужно было поверить в лучшее, окружить себя надеждами, обнаружить свет в конце тоннеля и признаки интеллекта в глазах опустившегося пьяницы. Он считал, что у нее не очки розовые, а зрачки розовые. Ему казалось, что она слишком долго шлифовала чужие тексты, доводя их до идеала. Это вошло в привычку. Будь у нее волшебный карандаш, она бы выправила этот мир, вымарав все его несовершенства.

Похоже, с верой в свою звезду и все хорошее она норовила проскочить в вечность, минуя саму смерть. Егору Нина казалась одной из тех счастливых дурочек, которые в детстве сами приводят в дом воров и с удовольствием показывают, что где лежит, в надежде хорошо провести время и повеселиться. Она давно выросла, но оставалась открытой, беспечной и беззаботной.

Обожала из ничего состряпать целую историю. Накупить на немецкой барахолке серебряных рыбных вилок и носиться с ними, сочиняя сказки про красавиц-владелиц, замученных гестапо. Перелить растительное масло из заводской упаковки в стеклянную бутыль, чтобы было красиво. Назвать цветок в горшке на окне Гришей. Таскать везде за собой дурацкую турку с деревянной ручкой. Завести себе бокал, из которого «так вкусно пьется». Нет, конечно, все это было мило и забавно. И, возможно, нравилось Егору даже больше, чем он думал. Не исключено, что он просто завидовал Нине и ее способности ценить момент и наслаждаться любой мелочью, но раздражение копилось и росло.

Он считал, что вся ее жизнь постоянно напоминала о необходимости собраться, но Нина продолжала гарцевать по краю. Егор порой слушал, с каким терпением она разговаривает со своими авторами, и гадал, от внутренней силы или слабости она так мила с этими безграмотными придурками? Он сам неплохо разбирался в людях, но Нину часто не понимал. Не понял он, и в какой момент его перестало умилять ее жизнелюбие. А зря. Потому что именно с этого момента что-то запнулось в веселом беге их часиков.

* * *

Серый сонный народ вываливался из поезда на холодный перрон Московского вокзала. Нина подождала, пока поток схлынет, и вышла из вагона последней. Было промозгло. Пахло отсыревшим мусором и табаком. Она поплотнее запахнула пальто и направилась к выходу. Голова гудела, а во рту оставался прогорклый привкус вчерашнего вина. Но сейчас не надо было обращать внимание на эту боль, на тусклое небо, на унылые лица, грязь под ногами и ветер, так и норовивший выдуть последние остатки тепла из-под одежды. Надо было взять такси, добраться до места, подняться на третий этаж и почувствовать себя в покое и безопасности. И если для этого ей понадобилось уехать в другой город и забраться в пустую постель, значит, так тому и быть.

Такси немного потолкалось в утренних пробках, и вскоре она уже была на месте. Купила внизу в магазине хлеба, сыра и вина. Почему-то захотелось шпрот. Она посмотрела на плоскую банку с золотыми рыбками на этикетке. Взяла. Войдя в квартиру, Нина, как была, в одежде и не снимая сапог, прошла через комнату и отдернула шторы. Присыпанный снегом собор стоял на месте. Нина любила его, как любят живое существо, друга или собаку. Она знала, что с наступлением вечера подсвеченные направленным светом купола и колонны смешаются со сном, география мест потеряет значение, она провалится в подушку и улетит так далеко, как только возможно.

Нина усмехнулась и отошла от окна. Она была из тех, кто при первых признаках испуга предпочитают бежать и прятаться. Норовят затеряться в обновленном пейзаже, потерять связь с жизнью и разминуться сами с собой. Даже Егор не смог отучить ее от этого. А может, именно он к этому и приучил?

Питерская квартира когда-то принадлежала его сестре. Она вышла замуж, переехала, но квартиру оставили. Иногда сдавали знакомым, иногда останавливались сами. В большом, пустом и светлом помещении всегда было ровно столько вещей, сколько нужно. Ни больше, ни меньше. Несколько тарелок, стаканы, бокалы, приборы, сковорода с кастрюлей на кухне. Старый телевизор на подоконнике. Хорошая ванная в белом кафеле. Большая кровать. Шкаф с постельным бельем и махровыми полотенцами. Два десятка книг на полу. Все. Вторая комната и вовсе была пустой.

Нина разобрала вещи, достала свою турку и поставила на огонь. Она везде возила ее с собой, игнорируя насмешки Егора. Когда-то турка принадлежала Нининой прабабке, потом, как-то под шумок, Нина сбондила ее у зазевавшихся родственников. Добыча вряд ли чего-то стоила, но была дорога Нининому сердцу. В форме тюльпана, маленькая, на одну чашку, с длинной тонкой ручкой. Медь на боках потускнела, подкоптилась, а темное нутро терпко пахло молотым зерном. Отполированная десятилетиями ручка темного дерева лоснилась и сама собой ложилась в ладонь. Нине нравилось смотреть на вскипающую пенку и держать турку за самшитовый хвостик так, словно в последний момент та собиралась сбежать с огня. Было что-то успокаивающее в этом предмете и процессе. И странные мысли приходили в голову, пока варился кофе.

Нина умылась и переоделась. Нарезала хлеб, открыла банку со шпротами, выложила на тарелке хоровод из тощих рыбок. Налила вина и села у окна. Надо было хоть на время дать отдых голове. В конце концов, она оказалась там, где хотела. Радуйся!

* * *

Она уехала. Могла себе позволить. Он, даже если бы и мог, вряд ли бы куда-нибудь сорвался. Егор всегда с трудом понимал это желание — сбежать, свалить, переменить остановку. Зачем? Лишь бы не оставаться на месте? Спешить, создавая иллюзию движения, не меняя ничего ни в себе, ни в своей жизни? Забиться куда-то в щель, чтобы там, в добровольном уединении выпустить всех своих демонов на свободу и дать им волю безнаказанно терзать тебя? Глупо.

Но он все еще был сильно связан с ней. Волновался, как добралась. Смогла ли войти в квартиру? Справилась ли с газовой колонкой? Опасался ли он, что Нина там не одна? Что на самом деле, едва отвернувшись от него, вздохнула с облегчением и вошла в вагон, улыбаясь своему любовнику? Думал ли он о том, что, пока дела рвут его на части, телефон не умолкает, и он как бес носится по городу, она изгибается в чужих объятиях на мятых простынях? Думал. И что с того?

Нина остановилась в бывшей квартире его сестры. Егор часто приезжал в Петербург, а поскольку они очень долго все делали вместе, только что в туалет не ходили парой, Нина всегда увязывалась за ним и, пока он пропадал на встречах, часами просиживала над своим компьютером на кухне или с книгами в ванной. Перезнакомилась с соседями. Через пару дней весь дом здоровался с ней. Ей казалось, это должно нравиться Егору. Дескать, посмотри, какая я общительная и веселая, люди ко мне так и тянутся. Егор наблюдал за ее играми без энтузиазма, но снисходительно. Сейчас, сверля невидящим взглядом грязные бока грузовика, смердевшего рядом с ним в пробке, он думал, что вряд ли Нина привела бы любовника в ту квартиру. Это было на нее непохоже.

Невыспавшийся, голодный и злой, он нервничал оттого, что везде опаздывает, и удивлялся, почему его вообще занимают ее моральные мутации. Подумал и удивился еще больше. Потому что сам поступил бы именно так. Воспользовался бы случаем, взял с собой женщину и провел бы с ней несколько дней в другом городе, в пустой квартире, в постели и грехе. Забыл бы обо всем, встряхнулся, взбодрился и вернулся домой спокойный и злой.

Поток едва тронулся и опять встал. С досадой Егор нажал на клаксон. Бессмысленный отчаянный крик. Эту железную массу никаким усилием воли было не разогнать. Получалось, он был много хуже нее. Или честнее. Он знал наверняка, что она сейчас бродит там одна между замерзшими мостами и пытается разобраться, что, да как, да почему, что она чувствует, что он думает, как быть и чем дело кончится. Возвращается в пустую квартиру, пьет свое вино, набирает ванну, разводит пену, сопли, пузыри, разбирает постель, смотрит на эти треклятые купола в окне и засыпает в своих мечтах и печалях. Все ее страдания сидят по местам, прикормленные, как псы. Они терзают и рвут ее, и в этом она находит свое очистительное счастье и спасение. Ему для счастья нужно было совсем другое.

* * *

Утром она включила телевизор. Почему-то звука почти не было, и помехи время от времени пробегали по экрану. То ли антенна барахлила, то ли телевизор давно пора было выбросить. Нина пощелкала каналами. Остановилась на черно-белой хронике. Это был фильм о Стравинском. Жена, Коко Шанель, Верочка Судейкина, женщины так и крутились вокруг него. А он — маленький смешной человечек с большой головой и выпуклыми тревожными глазами. Да-да, конечно, магия личности и обаяние таланта, но наедине-то они оставались не с «Весной священной», а с ним, таким, какой он был. А какой он был? Какое впечатление производил на окружающих, что одна тайно давала огромные суммы на его постановки, другая ради него сбежала от мужа, а третья нянчила его детей и терпела первых двух и, возможно, не только их? Любовь требовала жертв, но были ли прекрасными эти жертвы? И была ли бескорыстной зависимость, что возникала между любящими людьми? Каким парализующим обаянием обладал Егор, что, даже убежав от него на сотни километров, она ощущала его присутствие и все ее мысли так или иначе крутились вокруг него? Однако на этот раз эти мысли были безрадостны.

По экрану поползли титры, и Нина выключила телевизор. Тревога согнала ее с места, и она принялась кружить по квартире. Нина словно прокладывала себе тропу в плотном рисунке паркета, раз за разом проходя по одному и тому же маршруту. Коридор, комната, другая, петля на кухне и опять вираж в коридор к входной двери.

Как она могла проморгать, просмотреть, не почувствовать приближение грозового фронта в своей жизни? Да, ее небо оставалось безоблачным и безмятежным. Но оно действительно оставалось таким? Или ей так казалось? Эх, Нина-Нина, тут нужен был тонко настроенный пеленгатор или эхолот, а ты ждала девятый вал в бинокль.

Ведь все начинается с мелочи. Миллиметровой погрешности. Случайного взгляда. Неточного слова. С настроения, которое не испортилось, а ушло. А потом однажды вы поднимаете глаза на человека и понимаете, что… ничего не чувствуете. Звонит телефон, приходит какая-то мысль, что-то отвлекает вас от вашего страха, и вы вроде обо всем забываете. Но страх не забывает о вас. Вскоре ветер перемен раздует из него костер ужаса. И колосс падет. И союз развалится.

Как она могла поверить, что с ними ничего не случится? Что они не попадут статистами на войну, сценарий которой впору раздавать в каждом загсе, готовя молодоженов, как обреченных бойцов, к их ближайшему или отдаленному будущему. Но с другой стороны, заметь она вовремя невидимые признаки надвигающейся катастрофы, смогла бы она — они — он что-то изменить? Могут ли желания людей убедить хоть одну мойру или парку переписать проклятый сценарий?

У нее не было ответа на этот вопрос. Нина подозревала, что он отрицательный.

* * *

Он так долго сидел в этом китайском ресторане, что потерял ощущение времени. Полуподвальное помещение не имело окон. Искусственный свет, тихое бренчание на гуслях, официантки с раскосыми глазами. Здесь все было ненастоящим, даже девушки не были китаянками, две — явно казашки, та, что обслуживала их, похоже, московская кореянка. На ее платье из ткани с драконами был прицеплен бейджик, «китаянку» звали Лена.

Разговор с заказчиками, казалось, не закончится никогда. Все трое были из породы, которую Егор терпеть не мог, самоуверенные молодые мажоры-киношники, поднявшиеся на волне дешевого успеха и срубившие дурные деньги и не менее дурную славу. Самым сносным из всех трех казался директор. Тощий дрыщ в модных очках, обкуренный и безмятежный. Если двух других, режиссера и сценариста, несло, как мусор свежим ветром, они все говорили и говорили, перебивая друг друга и размахивая руками, то этот по большей части молчал и только иногда более или менее впопад то тут, то там вставлял свое слово.

Они могли закончить на пятнадцатой минуте, сойдясь по цене и срокам, но мальчикам очень хотелось поговорить, а Егор зазевался и упустил момент. Теперь, возбужденные коноплей и водкой, творцы были неудержимы. Разговор переметнулся с их будущей нетленки к судьбам мирового кинематографа, и Егор смирился. У него не было ни сил, ни желания поддерживать пламя этого костровища. Пока перевозбужденные творцы упивались звучанием собственных голосов, он сидел и думал о своем. О том, что больше всего его раздражало. О Нине.

Будь она сейчас с ним, как только разговор свернул на тему высоких задач искусства, она наверняка бы встала и ушла, сославшись на несуществующее важное дело. Не стала бы терпеть из вежливости. Тепличный тюльпан-паразит, привыкший всю жизнь проводить под чьей-то защитой. Что она знала об этой жизни? Егор всегда считал, что с людьми ей гораздо сложнее и скучнее, чем со своими представлениями о них. Он продержался почти десять лет, сначала с радостью, потом с усилием, в конце концов, с отчаянием пытаясь соответствовать ее фантазиям. Может, в этом и было что-то облагораживающее, но он-то понимал, что совсем не такой сильный, умный, щедрый, добрый, великодушный et cetera, каким она хотела его видеть.

Лена, ласково улыбаясь, сменила тарелки. Гении, брызгая слюной, поминали то фон Триера, то братьев Дарденн, директора клонило в сон, а Егору казалось, что он дрейфует по сюжету дешевого фильма категории «В». Он прикурил сигарету и посмотрел вслед официантке. Силуэт коренастой фигуры в обтягивающем платье словно в кашé экрана удалялся по темному коридору. Немного дыма заволокло картинку, девушка исчезла, пленка закончилась, и ее хвост вырвался из кинопроектора.

Егор стряхнул пепел. В стремлении Нины улучшить его природу было что-то безжалостное. Постепенно он сам перестал понимать, где он такой, как есть, а где тот золотояйцевый павлин, в которого она так верила. Но недальновидность подвела ее. Надо было вовремя остановиться, а она заигралась. А он, когда понял, что машинально называет ее «мамой», испугался и начал хамить, дерзить, пепел в тарелку стряхивать. Это доставляло ему такое жгучее наслаждение, что в какой-то момент он даже удивился. Егор пробовал «китайский метод» избавления от Нины. Как джанки, слезающий с наркотика путем постепенного уменьшения доз, он все меньше слушал, вникал и отзывался. Он даже стал реже замечать ее. Смотрел сквозь и словно ее не видел.

И Нина явно растерялась. Она так успешно состряпала свой мир, в котором ему была отведена вполне определенная роль, что, когда марионетка вдруг сорвалась и заговорила, Нина запаниковала. На ее глазах происходило стремительное превращение почти совершенной куколки обратно в неуправляемую тварь. И чем больше это пугало Нину, тем веселее и легче становилось у него на душе.

А за столом в ресторане продолжалось томление гениальности.

— Мы должны чувствовать момент. Вот это… это сиюминутное состояние, ты понимаешь? — окурок режиссера нервно крутился в воздухе над столом. — Ты понимаешь, любое слово, любой жест, любое движение должно быть наполнено смыслом? Нет, — тут его осенило, и красная точка на мгновение застыла в воздухе. — Даже отсутствие слова и жеста может быть осмысленным! Понимаешь?! Надо молчать. Всем! Создавать в молчании поле осознанной глубины. Что ты качаешь головой? — рявкнул он на сценариста.

Возможно, тот просто пошевелился в кресле, но режиссера ломало. Он хотел сделать этот мир лучше. Мир не хотел, и творец в отчаянии шел в атаку.

Нина тоже пошла в атаку. Егор отступал молча, исподлобья наблюдая за происходящим. Власть ускользала из ее рук, и она не могла этого допустить. Может, она и сама понимала, что делает что-то не то, но уже не могла остановиться. На скорую руку она принялась мастерить тюрьму. Теперь окрик охранника сопровождал его везде и всюду. Нина кричала, когда он не выходил к завтраку, когда не могла до него дозвониться, кричала, когда дозванивалась, когда он отвечал на ее вопрос и когда молчал в ответ. Крик стал фоном, к которому невозможно было привыкнуть, и Егор… оглох.

Однажды за ужином он что-то опять сказал или сделал не так, и его эль-ниньо взревел и стремительно понесся по квартире, срывая со своих мест предметы. Нина кричала, и казалось, это не закончится никогда. Егор наблюдал за ней, он застыл и не двигался, у него свело пальцы, сцепленные в замок. Напряжение росло, барабанные перепонки дрожали, Нина кричала так, что, казалось, еще немного, и ее слова обретут вид и вес и камнями посыплются им на головы с потолка.

И тут что-то случилось. Сначала Егор забеспокоился, пытаясь разобраться, что произошло, а потом с облегчением понял, что не слышит ее. Крик раздавался как будто из-за толстого стекла. Слова еще можно было разобрать, все было понятно по лицу, выпученным глазам и скрюченным пальцам, но это его уже не касалось. Это были ее страхи, ее капкан, в который он попал по недосмотру. Пришло время выбираться. Не говоря ни слова, он вышел из квартиры. Сел в машину и уехал. Несся по пустому шоссе и впервые за долгое время упивался чувством свободы. Телефон он выключил. Включил на полную мощность музыку и гнал, гнал вперед, наслаждаясь одиночеством.

Парни свесились над недоеденной уткой и теперь тихо ныли о тяжелой доле творцов, жестокости мира и уязвимости гениального сознания. Егора затошнило. Неожиданно встряхнулся директор.

— Ребзя, а может к Варьке поедем? — проскрипел он.

— К кому? К этой самке? — простонал режиссер. — Драмкружок. Она только трахаться может и белорылых тупиц в босоножках со стразами играть.

Директор со сценаристом переглянулись.

— А что? Так самое же оно! — и оба заржали, откидывая головы.

Режиссер со злостью и тоской посмотрел на них, потом в стакан.

— Водки дай! — в никуда, но громко и отчетливо произнес он и тихо добавил. — Сука. Все вы суки. Тупые уроды. Потребители.

Он полез за очередной сигаретой, и Егор машинально дал ему прикурить. Как же хотелось взять этого сопляка за загривок и впечатать мордой в стол… Чтобы в кровь, в сопли, в говно. Он аккуратно положил зажигалку обратно в карман и скрестил руки на груди.

Тогда, где-то на середине своего счастливого автопробега по ночной Москве, он испытал — правильно — чувство вины. В голову лезли мысли о ее беспомощности. Он ненавидел себя за то, что жалеет Нину, но делать было нечего. Он еще не мог безболезненно покинуть эту тревожную черную планету. Когда Егор вернулся, он боялся, что не найдет ее. Что она собрала свои вещички, подожгла постель и свалила к маме.

Но нет, Нина была дома. С независимым видом ходила из стороны в сторону, хлопала дверями, молчала, в его сторону даже не смотрела. Мерзкий вредный воробей. Ее хотелось обнять, погладить по голове, успокоить, и тут же ударить чем-нибудь по этой самой голове, чтобы вытрясти всю дурь, которой она была набита.

Несколько дней прошли в каком-то напряженном недоумении с обеих сторон, а потом ветер неожиданно переменился. Как ни в чем ни бывало она встретила его вечером. Покормила, терпеливо дождалась, пока доест, а он специально ел медленно, тянул время, опасался — кто знает, что затеяла. Такие перемены происходят только в бурю. Это она с виду сидит вся такая тихая. Тихая бомба. Наконец, бомба села с торжественным лицом, сложила ручки в замок, а губки бантиком, и начала, что, чувствую-де свою вину, каюсь, была не права, занесло, перебрала, перегнула, подумала, сделала выводы, больше не повторится. Ла-ла-ла. Вот тебе подарок. И протянула коробку.

«Пистолет!» — мелькнуло в голове у Егора, но там оказалась то ли зажигалка, то ли ручка, ерунда какая-то.

И вот тут Егор затосковал. Он и сам не мог понять, отчего, но такая хандра вдруг накатила. Ведь вроде все хорошо она говорила, все правильно, все верно. Надо бы радоваться, а у него под ложечкой засосало. Конечно, он поцокал языком, открыв коробку. Обнял ее, расцеловались, словно на праздник. Егор опять сидел, как кукла, крутил в руках очередной бессмысленный предмет, улыбался и думал о том, что пропал. Как будто свобода сверкнула крылом в зарешеченном окне, поманила, позвала, и вдруг — раз, и испарилась без следа. Не верил он этим прекраснодушным порывам. Он верил в истерики. Верил, что теперь отсчет пойдет от одной до другой. И что с каждым разом будет все хуже и хуже. И черт возьми, если бы он тогда ошибся!

Но Егор оказался прав.

Когда принесли счет, высоколобые подонки словно в сомнамбулическом танце принялись рассеянно хлопать по карманам. Надо же, оставили деньги в машинах. Все трое. Сейчас пошлем человека… Не надо. Пошли сами в жопу. Егор расплатился. Хотелось плюнуть в счет, но Лена была тут ни при чем. Она улыбалась, потому что ее так научили. Он вздохнул. Еще предстояло на прощанье обниматься с этой богемотиной.

На улице было так же темно, как внутри. Тьма московская, безжалостная и беспросветная. И только мутный свет подслеповатых фонарей в перспективе. Егор стряхнул со своих плеч творцов, сел за руль и закрыл глаза. Хотелось заснуть в какой-то другой, веселый и лихой мир. Но что было, то было.

* * *

Нина выбралась перекусить в кафе недалеко от дома. Вокруг было полно народу, и в очереди за салатом легко было затеряться без следа. У окна в галерее шарило сквозняками, но все остальные столы были заняты, во время ланча зал был полон. В одном углу клерки неспешно ровняли приборами закуски. В другом упакованные в деловые костюмы люди с банковским счетом, пузом и репутацией баловали себя крепким кофе и круассанами. Большинство смотрели куда угодно — в газеты, в тарелки, в просветы между облаками, но не друг на друга. И только итальянские туристы за большим столом оживленно размахивали руками и галдели, как водится, не слушая, все разом.

Внимание Нины привлекла пара за столом напротив. Мальчик лет семи прижимался к маме и все пытался втянуть ее в свои затеи, но той было не до него. Мама мыла раму. Мама ела рыбу. С лимоном вместо нежности. Она видела свою жизнь в свете пристойности и благообразия, а тут непослушное дитя капризничало и пускало нюни. Не отрываясь от лосося, мать пригрозила сыну, что, если тот сейчас же не прекратит портить ей утро и завтрак, она запрет его в машине. Ребенок продолжил хныкать. Тогда мадам, у которой от этого нытья все расстраивалось и рыба не лезла ни в какие ворота, рявкнула, что хрен-то в машине, в детский дом сдаст, уедет, бросит с чужими немытыми спиногрызами. Итальянцы вздрогнули и обернулись на этот рык. Она с достоинством улыбнулась в ответ. Наконец, элегантно подцепила вилкой еду и отправила ее в рот. Мальчик зарыдал в голос. Тут приборы полетели в тарелку. Бормоча под нос проклятья, дама схватила сына за руку и поволокла прочь. Одна была красной от злости, другой — от слез.

Вскоре — видимо, приковав ребенка наручниками к автомобилю — мегера вернулась. К радости Нины, официанты решили, что этот ланч закончился скандалом и убрали все со стола. Пока злая ведьма наказывала отпрыска, ее место заняли. Свидетели расправы не без интереса наблюдали за поведением хищницы. Она еще больше покраснела, то ли от неловкости, то ли от нового приступа злости, завертелась на месте, столкнулась с человеком, вошедшим с мороза в заиндевевших очках и огромной собольей шапке, едва не плюнула в пол, развернулась и сбежала. Стаи бешеных собак не хватало вслед. Итальянцы переглянулись, помолчали, вернулись к своим макаронам и загалдели вновь. Новый день, в котором люди любили и берегли друг друга, набирал обороты.

Нина допила кофе, оделась, замотала шарф поплотней и вышла на улицу. Было промозгло и сыро, отовсюду тянуло ветром. Стараясь не поскользнуться, она побрела вдоль канала в сторону Невского. Ее плечи поникли под грузом тревожных мыслей. Необратимость — ужасное слово. Никто не называет необратимыми перемены к лучшему. Это как билет в один конец без всякой надежды на возвращение. И страшно, когда человек не умирает физически, но его уход оказывается в каком-то смысле хуже смерти. Вот он сидит напротив, смотрит на вас, ест суп и прикуривает сигарету и, даже если вы сто раз подтвердили свои намерения, уверенной рукой подписали резолюции, убедились сами и убедили друг друга, что все, это конец, развод, разъезд и расставание, вы все равно будете сомневаться. Или надеяться. Долго. Даже когда все кольца будут переплавлены, паспорта переписаны и адреса стерты. Да, дела… Нина поежилась.

— Да люблю я тебя! Люблю! Люблю, я сказал! — кричал в телефон прохожий в меховом пальто.

Не было в его словах никакой любви, одно отчаяние. И злость.

Она подошла к Банковскому мосту. Хвостатые грифоны мерзли под шапками снега. В детстве они пугали ее. Сусальные крылья. Фонари над головами. Тросы из пастей. Порой ей снилось, что колдовство теряло над ними власть, львы выплевывали осточертевшие оковы, встряхивались от векового оцепенения и разлетались во все стороны. Мост падал, и она всегда стояла на его середине…

Нина потрогала ледяной камень. Страдальцев любви, чтобы они не мучились и не мучили других, надо отлавливать, обливать смолой и поджигать. Пусть горят со всеми своими муками, сомнениями и немым укором в воспаленных глазах. Будет больно, но еще больнее тосковать годами, сомневаясь и веря в чудо.

Иногда оно не происходит.

* * *

В проводах под фонарем бился обмякший надувной лев. Большая аляповатая игрушка, очевидно, выпущенная в воздух под приветственные крики и треск шампанских пробок. Перед входом в кафе тротуар был засыпан конфетти и лепестками роз. Похоже, здесь отмечали очередную свадьбу. Скромное заведение на углу их дома было очень популярным. Егор часто замечал припаркованные рядом автомобили в бантах и лентах и веселые компании вокруг молодоженов. В такие моменты Егор особенно остро чувствовал приступы мизантропии. Дешевый белый шелк, искусственные цветы, пошлые тосты — что они праздновали, наивные дураки? Вялый лев, запутавшийся в проводах, — вот символ их будущей «счастливой семейной жизни».

Егору всегда было жаль мужчин. Женщины тоже были достойны сожаления, но их он, скорее, не понимал и опасался. Он чувствовал ту лютую ненависть к мужчинам, которую они поколениями несли в своей крови. В молодости Егор удивлялся, наблюдая за тем, как совсем юные девушки, перепив портвейна, превращались в злобных фурий. Они явно еще не успели настрадаться в собственной жизни, но уже были полны слез и жажды мести. А отомстить они могли страшно. Многие в силу глупости порой просто не знали, на что способны.

Много лет назад мальчик, учившийся в параллельном классе с Егором, покончил собой. Лег одетым в ванну и вскрыл себе вены. Ни предсмертной записки, ни каких-то причин — с кем-то поругался, поссорился, родители наказали. Ничего. Но Егор знал, что случилось. Тот парень ухаживал за девицей из их класса. Наглая шалашовка то приближала его, то отталкивала. А потом пустила, наконец, к себе в постель. Он разделся, и она покатилась со смеху. Егор случайно услышал, как наутро, хихикая, как мерзкие гиены, они с подружками обсуждали член мальчика. Она называла его кривым, косым, маленьким и уродливым. А мальчик уже лежал в кровавой ванне…

Егор тогда долго вынашивал планы мести и прикидывал, как наказать мерзавку, но вскоре автобус сбил ее мать, и вся семья переехала в другой район. Дело было закрыто.

Чем больше Егор узнавал женщин, тем больше запутывался. Как подушка пером, они были набиты странностями. Раз в месяц страдали, истекая ненужной кровью. Их жизнь сопровождали истерические припадки, ложные беременности, зависть, ревность, фригидность, депрессия. Вечная борьба с весом и возрастом, крашеные волосы, крашеные губы, ногти, кое-кто даже соски себе красил. Каблуки, корсеты, секреты. Они были способны с помощью подручных средств перехитрить саму природу, не то что обмануть мужчину. Те из них, кому не хватало колдовства и фантазии, были достаточно безрассудны, чтобы лечь под нож. Но этим важнее было обманывать самих себя.

В юности они снились ему по ночам: пьяная Мэрилин Монро, гуляющая по квартире голой, стокилограммовая Мария Каллас, глотающая глистов, Фрида Кало, истязающая свое тело ненужными операциями, графиня Батори, плавающая в крови девственниц, Эдит Пиаф с бутылкой, Дженис Джоплин с косяком, Медея с трупами, смерть с косой. Женщины казались Егору куда интереснее мужчин, но порой внушали ему ужас. Они были заодно и шли плотным строем. И кровь, которую они теряли каждый месяц, объединяла их племя.

В детстве у него была своя героиня. Жанна. Орлеанская дева. Она виделась ему стройной девушкой с рыжими волосами. Она была безрассудна и смела, потому что не знала, чего бояться. Она и себя не знала, зато слышала голоса. У нее были сила, отвага, божий дар и промысел, и не было матки. Жанну не привлекали мужчины, но она стала повелевать ими. Однажды им это надоело, и они сожгли проблемную деву. Она приходила к Егору во снах. Садилась у кровати, опиралась на свое копье и тихим голосом пела какую-то печальную песню. Егор думал, эта уж точно жалела, что у нее нет члена. Хотя разве здесь что-то можно было сказать с уверенностью? Их кровь мешалась столетиями, ангелы грешили с демонами и, глядя на свою очередную подругу, Егор только гадал, что и как сошлось в ее родословной. Озадаченные неизвестным, мужчины сами порой становились немного безумными. И за свое безумие и страх они жестоко мстили.

Постепенно всевозможные Маши и Оли, ничем не выдающиеся, но тоже способные внести свое слово в дело феминного макабра, навели Егора на мысль, что за их хитростями, слабостями и слезами стоит жестокий расчет. Узнав многих поближе, Егор понял, что собственноручно дописал бы несколько глав к «Молоту ведьм».

С мыслью о ведьмах он вошел в подъезд своего дома и вызвал лифт. Вместе с ним в кабину вплыла соседка с пятого этажа, силиконовая телка с резиновыми губами и сиськами. Надменно процедила приветствие. Ну конечно, этот мир давно лежал у ее ног. «Трахнуть бы тебя сейчас прямо здесь, в этом лифте», — вдруг подумал Егор, склоняясь в преувеличенно подобострастном полупоклоне. Задрать так, чтобы все лишние жидкости брызнули на отполированные стены. Чтобы повисла и обмякла, как тот сдувшийся и бесполезный пошлый лев на проводах. Он громко попрощался. Стуча каблуками, ведьма царственно удалилась, унося на себе дохлого песца и неоправданные мужские ожидания.

Егор покрутил носом, принюхиваясь к пряному запаху неизвестных духов. Он всегда честно пытался понять, в чем их секрет. В чем фокус избранного положения? Где проходит грань между поклонением и отвращением? Как устроен их разум? Почему «да» и «нет» ничего не значат, а горькие слезы приносят облегчение? Они способны изводить молчанием, но не дай бог, если они откроют рот. Их нельзя бить, нельзя повышать на них голос, им надо уступать место, пропускать вперед, давать дорогу, прислушиваться, что скажут, догадываться, о чем подумают.

Если ты вдруг женился на одной из них, то должен жить так, словно всех остальных баб унесло с планеты в неизвестном направлении, и остались только несколько ее некрасивых подружек, врачиха-гинеколог и ее мама. У тебя должны вытечь глаза, зарасти уши и отсохнуть член, стоит тебе только подумать о другой женщине или жизни. Когда она беременеет, то и вовсе превращается в священную корову, а ты в ее раба. Капризы, слезы, недомогания, скандалы, гормоны, истерики — тюремный хоровод. Ты просто вынужден будешь освоить технику лжи, потому что ни одно из возможных объяснений, почему ты задержался и не пришел вовремя, не сможет отменить приговора «виновен!».

А потом, если каким-то чудом осмелишься и вывернешься из-под этого хищного гнета, ты отдашь все, уйдешь пустой и голый, и заречешься когда-нибудь доверять своему нюху, который подводит, и члену, который вообще заводит черт знает куда.

Но вот только эти зароки, клятвы и обещания, которые ты сегодня даешь самому себе, завтра ничего ровным счетом не будут значить. Она пройдет мимо, небрежно откидывая волосы со лба, и у тебя опять поднимется горячая волна в груди и вертикаль на теле. Ты посмотришь в новые глаза и подумаешь: а что, а вдруг вот здесь что-то и получится? Весь твой печальный опыт развеется без следа, ты и не вспомнишь, что точно так же все когда-то начиналось с другой козой, мстительно выщипывающей сейчас твои банковские счета и ворожащей над твоей потенцией.

Егор нашел изображение уроборосав старой книге со средневековыми гравюрами. Это была змея, кусающая себя за хвост, символ бесконечного движения по кругу. Его невозможно остановить, как невозможно остановить круговорот жизни и смерти. На этих змеиных колесиках катится вся человеческая жизнь, и вот уже обручальные кольца, казавшиеся символом вечного счастья, напоминают свернувшуюся в зловещую восьмерку бесконечности змею.

Егор зашел в пустую квартиру и, не включая света в комнатах, направился в ванну. Собрал свои умывальные принадлежности, просто завернул в небольшое полотенце и сунул в карман пальто. Некоторое время постоял, разглядывая себя в зеркале, потом машинально включил кран, набрал воды в ладони и плеснул себе в лицо. Надо же, колечко, ничтожный предмет, узкая полоска светлого металла. Он растопырил пальцы правой руки. Знак. Метка. Как легко он надел его когда-то. Снять оказалось посложней. Кольцо, похоже, вросло в плоть. Егор намылил руки и вскоре освободился. Выдохнул с облегчением. На пальце оставался светлый след незагоревшей кожи. Усилием воли Егор подавил вспышку раздражения. Ничего. Это пройдет.

На пороге ванной остановился в растерянности. Он не знал, куда деть кольцо. В шкаф, в карман пиджака, в пустую вазу, под подушку, под матрас? На узком столе у выхода лежал телефонный справочник, Егор раскрыл его на середине и засунул кольцо между страниц. Пусть полежит здесь, пока не найдется место получше. Он уже собирался выйти из квартиры, как вдруг какая-то мысль вернула его обратно. Егор включил свет и открыл справочник на том же месте. Это был рекламный разворот свадебных салонов. Он чуть не плюнул в книгу. Получите обратно свою финтифлюшку!

Егор вернулся к своей машине и завел двигатель. У Нины был выбор — привязать его к себе или отпустить. Она не смогла одного и не собиралась делать другого. Как змея, она оплела его своим хвостом и все сильней сжимала кольца. Егор не знал, на сколько у нее хватит сил, но хотел выбраться на свободу невредимым.

Он выехал на дорогу. Прав был Данте, вхождение в ад происходило по кругу. Словно ржавый шуруп по резьбе Садового кольца Егор вкручивался в ночной город. Шел снег, и дворники елозили по лобовому стеклу, очищая поверхность. Не было в душевном инструментарии подходящего приспособления, чтобы время от времени протирать замутившуюся поверхность разума. Приходилось действовать вслепую.

Он и действовал.

* * *

Нина сделала крюк по Марсовому полю. В случайный прорыв в облаках вдруг выглянуло солнце, и глаза заболели от яркого света. Сугробы здесь были такими чистыми, словно вокруг и не было этого тяжелого, утомленного зимней грязью города.

Мимо нее, скрипя каблуками по снегу, прошагали две женщины. Решительные, целеустремленные. Сильно подведенные глаза, уверенные манеры. Они крепко прижимали сумки к бокам и явно не бегали от мужей в поисках душевного равновесия. И мужьям спуску не давали. И детям. И собака поджимала хвост под их взглядом. Генералы семьи, у них уже все избы прогорели, но чтобы опять и опять входить в объятые пламенем стены, они начинали их строить с нуля. Казалось, у них не было нервов. В их мире женщина без мужчины не существовала. Ее просто не было. Она оставалась невидимой и бесполезной в плотоядном пространстве жизни. Железной рукой они гнули мужей, пространство и время под себя. Их были миллионы. Ломались ли они, заподозрив неладное? Нина вздохнула. Нет. Они через все перешагивали и горящей землей шли дальше. Это ее собрали из соплей и тюля. А мир был жесток. И чувство вины, как штормовой ветер, трепало нервы. И от беспомощности опять было жаль себя.

Незнакомки, подобно всадницам апокалипсиса, появились из ниоткуда и исчезли в никуда. Когда Нина обернулась, их уже и след простыл. Остался только запах духов, тяжелый и обильный.

Постепенно она дошла до Невы. Река выглядела зловеще. Колотый лед колыхался в узком водном проходе, специально проложенном для редкого судна. Мосты, казалось, гудели под напором тяжелого зимнего ветра. Однажды они стояли над замерзшей Невой с Егором, и она рассказывала о Федоре Сологубе. О том, как когда-то отчаяние гнало по этим набережным безутешного поэта. Он вымаливал у жестокой реки свою Анастасию. Искал, искал, объявления расклеивал, миллионы обещал тому, кто что-то видел, что-то понял, что-то знал. Это казалось невозможным, невероятным, ведь все самое страшное осталось позади, уже добились разрешения, уже уезжали из страны. И вдруг — надела платок и вышла, в аптеку, в магазин, на минуту. Свернула за поворот и исчезла. Пропала без следа. Почему? Почему?

Все вещи лежали на местах и ждали ее возвращения, а некого было ждать. Ее уже не было. Не было и тела, но это не давало ни надежды, ни успокоения, и только сильнее сгущалось предчувствие конца. Ее нашли весной. Река вскрылась и вернула одолженное. Говорили, он словно умер, когда пришел на опознание. Снял обручальное кольцо с пальца жены, надел на свою руку. И все. Ушел. Умер спустя шесть лет. Как он прожил эти годы?

Между прочим, поседел, Между прочим, умер я…

Не всех можно отпускать и терять. Не со всеми можно просто так расставаться.

Нина раздраженно тряхнула головой. На собственную тоску только тоску и удавалось приманить. Слезливый замкнутый круг. Егор не любил эти сантименты, но терпеливо слушал ее рассказы. Называл Шахерезадой. А потом сам словно ушел под лед.

Хватит. Надо идти к людям, к жизни, к смеху, к теплу, к еде и чаю. Она поспешила в сторону проспекта. Там, в доме Зингера, на втором этаже книжного магазина можно было поесть и отогреться.

* * *

Альберт все-таки затащил его в этот ангар, по которому в сизом выхлопе и грохоте носились карты. Моторы ревели, тормоза визжали, тележки картов таранили то друг друга, то отбойники из покрышек. Настоящий ад. В компании четырех приятелей они ждали своей очереди, но Егора весь вечер не оставляло подозрение, что друг о чем-то хочет с ним поговорить и выжидает удобный момент. Пока такого момента не предвиделось, они сидели в стороне, крутили в руках шлемы и наблюдали за происходящим.

Немного в стороне у барьера стояла парочка. Ни грохот, ни вонь, ни присутствие окружающих им не мешали. Они не просто обнимались, они сплелись друг с другом руками, ногами, волосами, пальцами. Пропитались поцелуями. Какая судьба занесла их в этот ангар? Им было противопоказано выбираться из постели. Егор отвел взгляд.

Когда-то и они с Ниной жили по библейски, «прилепившись» друг к другу. Все делали вместе. Думали в унисон. Держались за руки даже во сне, и когда их ладони начинали потеть от непреходящей близости, они этого не замечали. Однажды кто-то назвал их попугаями-неразлучниками. Егор и Нина так и не поняли, чего в голосе говорившего было больше — одобрения или насмешки, но улыбнулись в ответ. Одинаковой улыбкой.

Так продолжалось долго, год за годом и день за днем. Вероятно, у Нины это вошло в привычку. У Егора нет. Со временем все, что давало ей чувство защищенности, лишь сильнее стесняло его движения. Егору захотелось вырваться. Расцепиться и просушить, наконец, руки. Уединиться. Побыть наедине с собой. Не в туалете и не во сне. Но Нина держала цепко.

Как-то раз за обедом он набрался смелости, отложил вилку в сторону, словно разоружился, и сообщил, что хочет поехать в командировку. Один. Ему казалось, его голос звучал спокойно, без вызова, он не хотел сказать ничего лишнего, только то, что сказал. Пять дней, Астрахань. Туда и обратно. Икры привезу. Пауза. Тишина.

И тут словно в кобру попала бомба. Бенефис был на час. В конце концов он своими руками притащил к ее ногам этот треклятый чемодан как знак своей полной и безоговорочной капитуляции. Егор нассать был готов в него, но вместо этого принялся по обыкновению успокаивать и рассказывать сказки о том, как хорошо им будет вдвоем, вернее, втроем с этим чемоданом.

В тот раз Нина не отступила. Поехали в Астрахань вместе. Она вела себя тише воды, ниже травы. Во всем потакала, со всем соглашалась, только что воду в ладонях не носила. Как будто чувствовала, что это их последняя гастроль. Егор же знал наверняка.

Усилием воли он отогнал неприятное воспоминание. Грохот в ангаре немного стих. Похоже, у участников заезда наконец вышло время, они постепенно сбавляли скорость и один за другим заезжали в боксы. Мокрые, взъерошенные, переполненные адреналином гонщики выбирались из болидов, обнимались, хлопали друг друга по плечам, матерились, в шутливой драке совали победителям кулаки под ребра. Остро пахло потом и борьбой. Влюбленную парочку сдуло тестостероновым напором.

Они с друзьями быстро расселись по картам, натянули шлемы и перчатки. Моторы взревели. Упал черно-белый флаг, и Егор вдавил педаль газа в пол. Все, на ближайший час Нины для него не существовало. Не существовало больше вообще ничего, кроме грохота, скорости, тугого руля и пожара в крови. Ему ничего сейчас было не нужно. Только обогнать этого придурка, бортанувшего его на старте, и вырваться вперед.

* * *

Сидя в кафе, Нина отогревала озябшие руки над чашкой чая. За большими окнами-витринами сгущались сумерки, и ее клонило в сон. Ноги гудели, покрасневшие пальцы плохо слушались. Нине казалось, она согреется и растает прямо здесь. Стечет грязной лужей на пол, под подошвы собственных ботинок.

Официантка принесла коньяк. Нина выпила залпом и оживилась. Уже с бóльшим интересом покосилась в сторону соседей. Две девицы, накупив в книжном душеспасительного чтива, обсуждали жизнь.

— Нет, я не могу, он просто душечка, — слегка в нос тянула одна.

— Точно, — вторила ей подружка, — нереальный лапочка. Такой милый, такие глазки, такой носик… Я прямо как увидела его, так и поняла — он мой! Мы созданы друг для друга. Мы — одно целое, понимаешь, половинки.

Нина осмотрелась. Ей уже несли еду, пересаживаться было поздно, да и особенно некуда. Она передвинула стул так, чтобы хотя бы оказаться спиной к этим дурам. Силикон здесь, татуаж там, гипюр, парфюм, шпилька и ужавшийся до размеров шампиньона мозг. Их было много, они вечно худели и охотились. Охотились и худели. Мужчина и тощее тело были целью и смыслом их жизни.

Нина вздохнула и уставилась в окно. Вместе с толпой пешеходов на Невском зеленого сигнала светофора ожидала вислоухая дворняга. С умным видом она нюхала воздух и внимательно смотрела по сторонам. В собаке было больше божьего промысла, чем в этих девках.

Второй коньяк несколько примирил с окружающим миром, но настроил на минорный лад. Она подумала, что никогда не назвала бы Егора милым. Рослый, крупный, немного тяжелый, черты лица резкие, крепко вылепленные, правильные. Она быстро поняла, что он непростой попутчик. Довольно мрачный, пессимистичный тип, охраняющий собственный мир от праздного интереса и от вторжения извне и признающий только одно мнение — свое. Он почти никогда не подстраивался под чужое настроение, он приносил свое. И если вдруг оно оказывалось плохим, постепенно стихал веселый смех, и неловкость и замешательство воцарялись в любой компании.

Когда они миновали первый порог влюбленности, Нина с осторожностью и опаской начала разбираться в Егоре. Как бы образован и воспитан он ни был, неуправляемая и животная натура давала о себе знать. Иногда ему удавалось скрывать ее, иногда он и не утруждал себя маскировкой. Он был опасен, а поскольку был не глуп, опасен вдвойне. Узнав его поближе, Нина запаниковала: этот мужчина мог переломить хребет любому.

Потребность во внутреннем уединении сменялась у него приступами наступательной активности. Егор представлялся ей кочевником, который часами сидит у костра, глядит в огонь и огня не видит. Медленно раскачивается из стороны в сторону, думает о своем, а потом встает солнце, он вскидывается в седло и в бешеном галопе врывается в голодные степи. Он не ест, не пьет, не спит, кормится адреналином, несется вперед, выигрывая, как ему кажется, у времени и у себя, а потом спешивается и вновь замирает у костра. Вполне возможно, того самого, который он недавно оставил. И опять смотрит перед собой и ничего не видит, и весь мир лишь обрамляет его присутствие.

Его стремление к побегу сопровождало их жизнь почти с самого начала. Нина порой удивлялась, как им вообще удается проводить время вместе. От Егора постоянно было ощущение, что он куда-то уходит, сейчас еще немного посидит, закончит телефонный разговор, допьет кофе и исчезнет. Когда вернется, неизвестно. Ей всегда было его мало, всегда не хватало. Став женой, Нина стала его ребром, а что с ребра взять — сплошное недоразумение. Хотя нет, она была не ребром — крестом, еще одним крестом, который ему предстояло тащить на своих плечах в этой нелегкой жизни.

Однако со временем Нина начала кое-что понимать. Она знала, что Ахиллесова пята есть у любого, даже у такого, как Егор. Обнаружить ее оказалось не просто, но она справилась. Он сам выдал себя, однажды случайно назвав ее «мамой». Нина вспотела от страха. Какая мама? Это конец всему! Но все оказалось еще интереснее. У Егора не сложились отношения с матерью, красивой самодостаточной женщиной, всегда жившей для себя. Он так и остался недолюбленным мальчиком, в каждой женщине искавшим гибрид мамки-любовницы. Большинство ее предшественниц разрабатывали вторую партию, Нина же заинтересовалась первой. И не прогадала.

«Маленький Егорка» внимательно и придирчиво наблюдал за каждой новой юбкой. Если в заботе, всепрощении, восхищении, одобрении и стремлении к защите избранница оказывалась не на высоте, то как бы хороша она ни была в постели, роман с самого начала грозил открытым финалом. Однако и перегибать тут не стоило. Предыдущая жена тоже что-то сообразила, но залила Егора такой густой патокой забот, что он и рад оказался сбежать и продышаться.

Обнаружив все это, Нина было обрадовалась, а потом опять схватилась за голову. При таком раскладе следовало забыть о себе. Счастливая жизнь с Егором теперь представлялась балетной партией на минном поле, где любое неточное па-де-де могло привести к началу распада. Этот брак обрекал ее на жизнь для него, в его свете, круге, проекции. Теперь черной планетой она будет лишь отражать его свет, поскольку на самостоятельное свечение у нее не останется ни сил, ни времени. И Нина сделала то, что делают все влюбленные девушки: закрыла глаза и поскакала вперед с верой в себя и свою счастливую звезду.

Нина была хитра, умна и полна энтузиазма. На какое-то время ее хватило. А потом она начала кричать. Каждая очередная атака, казалось, заканчивалась молчаливым поражением Егора. Все выходило, как она хотела, но радости не было. Нина чувствовала себя ошеломленной. Хлопала дверью, уходила в ванную и долго смотрелась в зеркало, пытаясь понять, кто кричал? Хорошо, внутри Егора сидел недолюбленный капризный мальчишка, а в ней-то самой кто прописался? Та Нина, какую она знала, была миролюбива, весела, добродушна и беспечна. После встречи с Егором в ней словно начал прорастать Чужой. Беспощадный уродливый организм, желавший выполнить все противоречивые и взаимоисключающие требования добровольно взятой на себя роли и обреченный на провал и самоуничтожение.

Она клялась себе и своему отражению, что это последний раз, что больше она не даст воли горластому чудовищу, затопчет, затравит и заставит его замолчать, но… Но черти бегали по кругу, и этот хоровод, казалось, уже не остановить.

Нине принесли еду, и она отвлеклась.

* * *

После завершения гонок и шутливой церемонии награждения, Егору с Альбертом удалось оторваться от компании. Разгоряченные, они вышли на улицу. Альберт прикуривал одну от другой уже третью сигарету, но все никак не мог начать. Егор ждал. Наконец, друг собрался с духом и выпалил.

— Лена беременна, Лиля ничего не знает, но ведет себя как полоумная, — он отбросил окурок. — Все время срывается, кричит, плачет, каждый день — скандал или истерика. Короче, не знаю, наверное, надо уходить.

Егор поперхнулся сигаретным дымом и в изумлении уставился на друга.

Как уходить? Куда?

Альберт в раздражении схватился за новую сигарету. Похоже, он не уже раз прокручивал подобный диалог в голове и тот ни разу ему не нравился.

— Как от кого? Егор, ты как маленький, честное слово.

— От Лили? — Егор не верил своим ушам.

— А что такое? Я что, убить ее хочу? Пятнадцать лет вместе. Я устал. А она что, от счастья все время орет? Сколько можно, в самом деле? Ну, понятно же, чувства прошли, но жизнь-то не закончилась.

— Прости, не хочу тебе напоминать… — начал было Егор, но Альберт его оборвал.

— …Что у тебя есть дети! Спасибо, а то я забыл, — он покрутил сигарету в руках, потом отшвырнул с досадой. — Ну а что дети, Егор? Не мы первые, не мы последние. Устроимся как-нибудь. Говорят же — чтобы дети были счастливы, счастливыми должны быть их родители.

Егор хотел было возразить, но задумался. Мысль о том, что Альберт и Лиля могут разойтись, никогда не приходила в голову. Он знал про некую Свету, которая пару лет назад чиркнула по краю жизнь Альберта: молоденькая костюмерша, восторженный взгляд, бессмысленный романчик. Лиля узнала или почувствовала неладное и одним движением убрала девочку из театра и из поля зрения. Потом уехала на три недели на курорт, все хвосты поджали, не знали, чем дело кончится, но она вернулась, как ни в чем не бывало, и прежняя жизнь вроде потекла своим чередом. Только была ли она прежней?

Теперь все спотыкалось о какую-то Лену, которая оказалась хитрей и уже была беременна. Нехорошее предчувствие охватило Егора. Он посмотрел на друга. Молодой еще мужик. И такое отчаяние в глазах… Он помолчал, подбирая слова, и только набрал воздуху, чтобы что-то сказать, как внезапно распахнулись двери, и возбужденная группа вывалилась во двор. Это были гонщики из предыдущего заезда. Они несли на плечах победителя и его кубок и уже были пьяны. Альберта и Егора словно волной накрыло: есть ли сигареты, мужики, дайте прикурить, не, ну клево, ваще, хорошо прокатились, пива хочешь, не, я тащусь, крутяк, давайте выпьем, пацаны!

Они переглянулись. Разговаривать больше было невозможно. Егор достал свой кубок победителя, и их крик слился с пьяным криком толпы. Вечер только начинался.

* * *

В сгустившихся сумерках Нина брела домой. Рядом с ней трусила дворняжка. Была ли это та самая, которую Нина видела из окна кафе на Невском, или ее подружка, неизвестно. Собака держалась в стороне, но и не отставала.

Нина посмотрела на нее. Черно-белая тощенькая псина. Еще молодая. Белые зубы сверкнули в пасти, когда собака зевнула. С независимым видом она поглядывала то на Нину, то на небо. Неподалеку Нина заметила гастроном. Когда она вышла с пакетом еды, собака облизнулась. За полчаса, сидя на скамейке, Нина скормила ей полкило сосисок. Под конец псина разомлела, ее бока заметно округлились, она дала себя почесать и погладить. Внезапно в соседнем доме с треском распахнулось окно.

— Совсем озверели, собак тут кормить! — тишину заснеженного двора прорезал визгливый женский окрик. — Твари богатые, разводят нечисть шелудивую! Пошли прочь, а то сейчас отлов вызову! Обеих заберут!

У Нины застучало сердце, она вскочила со скамейки, но было поздно, дворняжка, не будь дурой, испарилась в неизвестном направлении, а окно захлопнулось. Нина рассматривала молчаливый фасад. Откуда-то из-за занавески за ней наблюдало убогое и невидимое зло. Нина погрозила кулаком фасаду и отправилась восвояси.

Говорят, помещенный в заключение человек сначала теряет личную свободу, затем личное пространство, а в конце концов и себя как личность. Нина сбежала из дома и от Егора, но этот побег ничего не решал. Хотелось бежать много дальше. Что такое произошло, отчего она рвалась на волю, как птица из скворечника? И когда вдруг обнаружилось, что ее скворечник на замке? Она не знала.

Снежный лев вновь открыл пасть, и белый шум накрыл город. Исчезли четкость звука и ясность изображения. Может, ей удастся разобраться во всем этом позже? Может, да, а может, и нет.

Она подошла к подъезду. За ней закрылась входная дверь, и все заволокло густым снегом.

* * *

В павильоне два мышонка курили в углу. Они засовывали сигареты куда-то под горло и выпускали табачный дым из всех складок. На мордах зверьков застыли безмятежные улыбки идиотов. Кусок сыра с дырками величиной с голову стоял в стороне у стены. Егор рассеяно поздоровался со странной парой и, переступая через кабели, вошел на съемочную площадку.

Снимали какую-то рекламу. В павильоне построили декорации многократно увеличенного угла комнаты. Стена в полосатых обоях, плинтус в человеческий рост, исполинские ножки стола, а под ними черная арка в стене — вход в мышиную нору. На площадке переставляли свет, директор приветствовал Егор жестом и показал, что скоро закончит и подойдет. Егор осмотрелся. Почти не пригибаясь, зашел в нору. Выглянул из нее. Отсюда люди сами казались мышами, суетливые человечки копошились вокруг техники, спорили, звонили кому-то, орали друг на друга. Несколько обезглавленных мышей топтались в стороне. Их большие ушастые морды лежали отдельно, придавая картине и вовсе фантасмагорический вид.

Егор направился в глубину павильона. Здесь была изнанка площадки. Холодная, темная, сырая, неприбранная обратная сторона. Здесь ничего не происходило, повсюду валялся всякий хлам, подсвеченные тусклым светом, угадывались мрачные стены темного кирпича. Он нашел брошенный офисный стул с отломанными подлокотниками. Машинально стряхнул с него мусор, сел и закурил, уставившись в сторону тепла и света, пробивавшихся из-за декорации.

Слова Альберта не шли у него из головы. Егор и сам, подобно отчаявшейся улитке, был готов ползти прочь из раковины брака. И чем дальше в сторону он отползал, тем с большим облегчением и радостью оглядывался назад. Да, он был уязвим, но понимал, что на свободе у него хотя бы есть шанс, а там, в ловушке, уже и надежды не оставалось. Словно брак из абстракции превратился в реальное существо, таящее в себе угрозу. Возможно, он не мог уничтожить Егора физически, но он истреблял и обессиливал его.

Когда-то они с Ниной развлекались, представляя себе сообщество государств как большую семью, в которой каждая страна, подобно человеку, имеет свою судьбу и характер. Здесь были все — любители хорошего вина, женщин, паштетов и устриц; «мальчики для битья», вечно во всем виноватые «козлы отпущения»; высокомерные и недальновидные зазнайки, уверенные в своем превосходстве; бесхитростные северные селяне; наглые, агрессивные и ленивые бедные родственники с восточных окраин. Нина видела себя в роли пылкой и страстной Италии, а Егора представляла Золотой Ордой, мстительной, раскосой, безжалостной и колченогой силой. Он был неспособен к оседлой жизни, неприхотлив и неутомим. Вечно стремился куда-то вперед, в степь, вдаль, в неизвестность. У Егора были другие идеи. Он видел Нину африканским государством, Сомали, Конго, Зимбабве. Народ яркий и самобытный, но кровожадный, неуправляемый и истеричный. Первая реакция — в драку и за копье. Вечная беспомощность, бардак, бойня и падающие самолеты. Кем он видел себя сам? Сначала педантичной Германией, потом какой-нибудь скандинавской страной, склонной к порядку, но с легкими странностями, потом подмороженной Исландией. В конце концов его словно сковали шельфовые льды Арктики. Теперь он был никем. Пингвином, застрявшим в холодных узах брака.

Вообще-то здесь нельзя было курить, но Егору сейчас было не до правил. Брак, какая странность, думал он, пуская кольца дыма в потолок. В опьянении и восторге влюбленные мечтают путем сложения двух разниц получить улучшенную единицу. Проводят общий знаменатель фамилии. Живут под одной крышей. Едят из одной тарелки. В это время, когда стремление к единению ощущается как физическая потребность, и происходят все роковые ошибки.

В первом же действии с энтузиазмом и без сожаления в топку костра взаимности летит все — свобода, время, привычки, привязанности, вещи, люди, планы, взгляды. Почти всем можно поступиться, практически все можно отдать, изменить, пересмотреть, перелицевать и подправить. Все потайные чуланы распахиваются. Подвалы и темные углы заливаются дневным светом. Карманы выворачиваются и вытряхиваются. Любовь неистовствует.

И вот слились. Прилепились. Не разорвать. Не разлучиться. Но проходит время. И становится скучно. Надоедает. Приходит привычка. За ней разочарование. Следом усталость, раздражение, злость. И включается запоздалый реверс. Становится вдруг тесно, душно, маятно, начинает жать в боках и рукаве, и вот уже брак хочется снять, как пиджак-маломерку, сбросить, освободиться, убежать.

Теперь эти двое начинают шаг за шагом и день за днем возвращать себе то, что когда-то с такой безоглядной щедростью свалили в брачный общак. Вынимают, отряхивают, осматривают пострадавшие привычки и наклонности как уцелевшее, но попорченное добро на пепелище. Возвращают себе свое и без энтузиазма наблюдают за партнером, выцарапывающим и себе что-то обратно в пользование.

Егор никогда не любил свадеб. Эти хмельные кортежи, белое платье в шесть зарплат, фотосессия в кустах, проезд по точкам, пролет по городу. Автомобили с тошнотворными бантиками и куклами на капотах. Любовь обставляла себя почти так же, как смерть. Только скорость выше и шуму больше.

Но ведь были и другие свадьбы. Были, Егор точно знал. Должны были быть. Там словно в карауле стояли кипарисы, синим ковшом прогибалось небо, в траве летел скатертью накрытый стол, и птицы пели, а люди мало пили, там никто не давал невыполнимых клятв и все только обещали друг другу красиво разойтись, когда придет время. Там обнимались и говорили так: «Буду с тобой, пока наши пути идут вместе. Буду верен тебе, пока ты, я или мы оба не устанем. Я ничего не возьму у тебя, кроме того, что ты сам захочешь мне дать. Я дам тебе все, что ты захочешь в новой жизни. Я останусь тебе другом и после брака. Я буду с тобой заодно, даже когда перестану быть твоей женой». И самое главное обещание: «Я не предам свой выбор, даже если ошибусь в нем. Я никогда не стану тебе врагом, что бы этот сумасшедший и чокнутый мир ни попытался сделать с нами».

Егор догадывался, что на той свадьбе он был один. И только для него ветер трепал белую скатерть так и не накрытого стола. Не было там женщины. Или была? Какой она могла быть? И могла ли там быть Нина?

Сигарета давно догорела, он уже собирался встать и выйти из замусоренных кулис, как вдруг в темноту закатились два каких-то веселых существа. Они были огромными, нелепыми, неловкими, едва держались на ногах и давились от хохота. Егор отступил в сторону, чтобы не спугнуть пришельцев. Внезапно он сообразил, это были те самые мыши, вернее, актеры в костюмах мышей, что работали на площадке. Однако зверьки явно не собирались работать. Судя по всему, они пытались совокупиться прямо в костюмах и помирали от хохота, путаясь в хвостах и поролоновых пузах.

Неожиданно Егор наступил на что-то хрусткое, «мыши», словно это и правда были настоящие грызуны, немедленно затихли, насторожились, покрутили головами, переглянулись и дали деру. Егор хохотнул, потер руки и тоже отправился восвояси. Предстояло разговаривать с режиссером, хозяином похотливых тварей. Вместо того чтобы работать, тут все отирались по углам и заваливали сроки. А мышам на пятки наступал уже следующий проект.

* * *

Ночью, когда ты слабый и беспомощный, отчаяние догоняет тебя. Тревога, паника и страх, это проклятое трио, садится на край кровати, наползает тяжелым грузом и отменяет сон. Город молчит, ни звука за окном, жизнь отступает, оставляя тебя в одиночестве с ночными химерами. И неслышная нервная скрипка звучит все громче и громче. И нитки рвутся одна за другой, оставляя сердце раскачиваться над бездной. И вот уже лопается последняя, и сон и явь срываются прочь. И еще долго не спасает ни включенный свет, ни работающий телевизор…

Нина не выдержала, рывком встала с кровати и направилась на кухню. Налила сначала воды, потом подумала и достала недопитую бутылку вина. Посмотрела на часы, за окно. А что? Еще даже не рассвело, будем считать, это в зачет старого, а не нового дня. Она налила, выпила, поморщилась, прислушалась к ощущениям. Алкоголь ударил в голову, в ноги. В целом было приятно, хотя и странно. Нина присела на подоконник, всматриваясь в густые синие сумерки.

Вчера вечером она долго кружила во дворах. Среди облезлых стен и смотрящих друг в друга грязных окон сложно было найти причину жить. Здесь было легко умирать, еще легче — стремиться к умиранию. Она задержалась перед полуразвалившимся домом с выбитыми стеклами. Порывы холодного ветра доносили изнутри запах гари и мочи. Рядом с этим склепом Нину вдруг одолели сомнения. Что она здесь делает? Одна. В чужом холодном городе. Вдали от дома. От Егора. От всего, с чем она связана и что еще как-то связано с ней. Здесь она была сама не своя. От самой себя на расстоянии.

Почему она вообще уехала? Что ее напугало? Что именно она заметила, поняла, почувствовала? Егор провожал ее на вокзал. Они ехали молча, обменивались ничего не значащими фразами, словно поддерживая вежливое ровное горение того синего пламени, в котором оба тайно мечтали спалить друг друга. На парковке он захлопнул крышку багажника, от резкого звука голубь сорвался с крыши. Егор помог с чемоданом, они вышли на перрон, он приготовился поцеловать на прощанье, и тут вдруг Нина разрыдалась. Не было никакой уловки в тех слезах. Егор растерялся, а она рыдала так, словно уезжала навсегда, словно билет был в один конец, и не было никаких шансов вернуться.

В океане порой люди гибнут в виду берега. Они попадают в rip current, мощное возвратное течение, затягивающее их на глубину, и сопротивляются, стараясь выплыть. Когда силы иссякают, их просто накрывает с головой и — adios. Есть только один способ выжить — отдаться потоку, понадеяться, что рано или поздно тебя прибьет к его границе, и затем из свободной воды добираться до берега. Но об этом мало кто знает. В панике бьются в волне и тонут. Нина начинала опасаться, что и она рано или поздно ослабнет в этой борьбе с невидимой волной и силой. А может, еще раньше от страха перед ней пойдет ко дну. Был еще шанс, что утопающую заметят с берега и подберут. Но к такому варианту она, похоже, еще не была готова.

По инерции Нина допила вино и поплелась обратно в постель. Было слишком рано, возможно, еще удастся заснуть. Надо хоть немного отдохнуть от самой себя.

* * *

Чудо зла уже сидело в его кабинете, когда туда вошел Егор. Гадзилло великолепное. Голубые глаза-отрава. Варвара Давыдова. Известная на всю страну красавица-актриса. Красавицей, конечно, она была на любителя, рослая, крупная, витальная баба, лицо, правда, точеное, высокие скулы, губы пухлые, взгляд беспутный, понятное дело, с поволокой. Женщина эффектная, но вот с актрисой точно выходила какая-то лажа. Нет, Варвара не была бездарна, однако ее дарование было надежно ограничено однажды выбранным амплуа. Она сама немного путалась в понятиях роковой женщины и женщины-вамп, но чувствовала, что ее стезя лежит где-то в этих пределах. Варвара поставила все на красно-черное и выиграла. По-своему в этих ролях она была неплоха. Жизненное кредо гарантировало органику. Непреходящая лень пополам с презрением в глазах сходила за негу. Она умела разговаривать с людьми и половину критиков расположила к себе, вторую половину извела мастерскими интригами. И от нее отстали. Остальное доделали журналисты. Ранг священной коровы гарантировал спокойное яркое горение ее славы. Время от времени выходили статьи в газетах и журналах, время от времени штампованные, но эффектные роли пополняли ее фильмографию. Мир терпел и не такие пошлости, проблема была не в этом.

Она и вправду обладала каким-то необъяснимым секретом, возвышавшим ее над банальным актерским блядством и придававшим ее победам привкус великолепия. Варвару интересовали мужчины. Не те выгоды, которые их сопровождали, это само собой, житейский интерес никто не отменял, но, когда в полумраке ресторана она пальцем приманивала того или иного самца, они шли на ее зов как завороженные. Вращаясь в мире мужчин, она сама оказалась мужиком в юбке. Могла переспать из чистого интереса, поблагодарить и выгнать. О сексе с ней ходили легенды. Так это было или нет, уже и не разобрать, у мифа сто глаз, сто ушей и весь он неправда, но что-то в этой женщине, несомненно, было. То, что Егор люто ненавидел.

Он только головой качал, натыкаясь на медоточивые интервью, которые она раздавала на публику. Мастерица сладкого морока, Варвара любую глупость выдавала за откровение, только и делала, что с придыханием рассуждала о высоких материях, чести, совести и добродетелях, обо всем том, чего не знала даже понаслышке. Сирена. Одураченные журналисты и публика сами были виноваты. Им давали ровно то, что они хотели. Чистейшей лживости чистейший образец.

Егор нарочно громко хлопнул дверью. Она повернулась на звук. Холодный тяжелый взгляд должен был придавить мерзавца. Но не на того напала.

— Где директор?

Вот так сразу. Ни тебе предварительных ласк, ни намеков на вежливость. Если ей что-то было нужно, расходились скалы и расступались воды, обнажая дно морское. Варвара знала, что здесь все решает тот, кто взял себе право. Она, похоже, свои права взяла еще в материнской утробе.

Он хотел было выйти из кабинета, но передумал. Это была его территория, и то, что анаконда здесь зацепилась своим хвостом, еще ни о чем не говорило. Егор вспомнил, зачем пришел, пересек комнату и открыл ящик стола. Ему не надо было поднимать глаз, чтобы видеть, как во взрывном механизме напротив смешиваются контрастные жидкости.

— Где директор? — с опасным присвистом повторила бомба.

Судя по тону, разгон частиц уже достиг максимального ускорения. Егор понимал, что затеял дурацкую игру, но не мог остановиться и отказать себе в мелочном удовольствии. Он даже не искал нужные бумаги, просто вынул первый попавшийся договор и внимательно, преувеличенно внимательно просматривал его. Он ждал, когда бесы взвоют, и они взвыли. Стул отлетел в сторону, и в кабинете рвануло.

Свести бы ее с Ниной, думал Егор, безразлично наблюдая, как Варвара Давыдова крушит его кабинет. Вот бы поорали друг на друга, мастерицы своего дела. Технологией истерики и скандала и Нина владела в совершенстве. Что могло послужить причиной, не знал никто. Она цеплялась за какое-то слово, жест, взгляд, за паузу или ее отсутствие. За насупленную бровь или рассеянный взгляд. И все. Начиналось страшное. Жрецы Беллоны доходили до исступления, принося кровавую жертву богине войны. Они калечили себя и крушили все вокруг. Нину бы к ним, показала бы класс.

Егор все время боялся, что она его ударит. Боялся не ее кулачка, а того, что не поймает самого себя за руку. Усилием воли сдерживался, пока Нина бесновалась, следил за тем, чтобы не поранилась, но знал: если она ударит его, он просто не сможет сдержаться. Егор опасался, что убьет ее, сам того не желая. Но Нина знала, что делала, и тем временем выходила на коду. О, кода была ее коньком!

Исчерпав себя в крике, она и правда переходила к безумию. Но это было тщательно продуманное нахальное помешательство. Пройдоха принималась хватать ртом воздух, задыхаться, слезные краны срывало, и во все стороны начинало хлестать соленым дождем. Она билась в конвульсиях, ничего не видела, ничего не слышала, ничего не понимала. Якобы. Это был тонкий расчет на бескрайних просторах импровизации.

Что оставалось делать? Успокаивать. И он успокаивал. Следил, чтобы не поранилась. Приносил воду. Выводил на балкон. Умывал. Раздевал. Укладывал. Наконец этот сатанинский концерт стихал и она — засыпала! Сворачивалась калачиком, и, еще немного злобно и горестно посопев, проваливалась в глубокий и крепкий сон. Егор оставался один.

Иногда у него подолгу дрожали руки. Он ходил кругами и не мог остановиться. И ведь даже злости не было, было какое-то бесконечное отупляющее отчаяние. Маленькие и жалкие, как птички, где-то на задворках сознания бились мысли о том, что так не может и не должно быть, но что были эти птички по сравнению с бронзовой глоткой женщины-истукана. Она несла в себе не жизнь, а погибель. От эрозии ее гнева разрушалась его земля. И от ее вздорной и легкомысленной натуры зависело его будущее. От него, похоже, больше не зависело ничего.

Егор наливал себе водки, выпивал, как отраву, и волокся к ней в кровать. К ней, потому что не приведи господь было уснуть на диване. Проснувшись ненароком и не обнаружив его рядом, эта ракета возмездия могла опять устремиться ввысь. Меньше пятидесяти килограмм живого веса. И откуда только силы брались.

Тем временем Варвара Давыдова замедляла разгон, приближаясь к концу коды. Все помещение было залито коньяком и валерьянкой, разбит стакан, сломан стул, испорчена прическа и порвано платье — в принципе, довольно средненький масштаб. Эта сучка знала, когда надо остановиться, чтобы не испортить, а украсить свою насквозь фальшивую биографию. Тварь расчетливая. Все произошедшее будет вписано в графу «самоотверженный профессионал, проявила нетерпимость к дилетантизму и профнепригодности группы». Егор догадывался, что скорее всего ей чай не того цвета принесли на площадку, но директор, ассистентка и особенно хозяин павильонов были прокляты.

Он понимал, что наживает себе еще одного врага, просто потому, что молчит, смотрит, слушает, думает о своем и пальцем не собирается пошевелить в ее пользу. Она не могла быть отвергнутой. Не привыкла, чтобы ей не угождали, не прислуживали, не прославляли. Такого она не прощала. Дверь громыхнула ей вслед пушечным выстрелом. Теперь она сама найдет его. Егор с удовольствием осмотрел свой слегка потрепанный кабинет. Все-таки вывел из себя. Так бы и выпил сейчас победную рюмку. Мелочный мститель. А что, ему нравилось.

* * *

Мужчины чувствуют, когда женщины тонут. Как стая падальщиков они на расстоянии преследуют жертву. Один осмелился, подошел на улице «с приветом, рассказать, что солнце встало». Но Нина посмотрела на него с таким ужасом, что он немедленно испарился.

Она взяла с собой компьютер и отправилась в кафе. Ей не хотелось оставаться дома одной. Текст был несложный, и сдавать его было не к спеху, но Нине нужно было чем-то себя занять. До встречи с Егором она работала много и в жестком режиме, но потом поняла, что выбора не избежать, и решила в пользу мужа. Ей удалось договориться с коллегами, она перешла в штат вольнонаемников и теперь получала меньше, но располагала временем и собой. Егора это вполне устраивало.

Был один момент, связанный с работой, который Нина не любила вспоминать. Оценив ее внешний вид и хорошо подвешенный язык, продюсеры, знакомые знакомых, предложили ей вести обзор книжных новинок на телевидении. Неплохие деньги, нормальная загруженность — Нина не скрывала радости. Не то чтобы она мечтала о славе, еженедельная программа о книгах ее бы и не дала, но все равно, это было что-то новое. Казалось, если правильно раскрутить это колесико, можно добиться интересных результатов.

Она и не поняла, почему машина запнулась, едва тронувшись с места. Егор даже не сказал «нет». Это было бы неблагородно и слишком просто. Всю неделю, пока шла работа над пилотом, он высмеивал Нину. Иногда «звезда эфира» звучало почти зло, иногда почти ласково, но всего нескольких дней подколок и издевок хватило, чтобы Нина сама пришла к продюсерам и, сославшись на мифические «семейные обстоятельства», отказалась. Один из мужчин с таким сожалением посмотрел ей в след, что Нина поняла: что-то гораздо большее, чем телепрограмма, прошло мимо нее. Но тогда бунт был ей не по зубам.

Жизнь вернулась к привычному ритму, и Егор больше никогда, ни словом, ни намеком не напоминал о случившемся. Все словно отрезало. Нина только один раз включила телевизор, чтобы посмотреть на миловидную бойкую девицу, которая сидела на ее месте в студии. Она переключила канал. Все занимали чьи-то места. Иногда брали их с боем, иногда подбирали за другими. Что двигало Егором — страх ее возможной успешности, ревность, опасение, что ослабнет контроль, что Нина окрепнет, изменится и ускользнет? Нина старалась не думать об этом. Но с того момента понимание, что король, возведенный на трон ее собственными руками, голый, не оставляло.

Она уселась в глубине кафе и открыла лэптоп. Правки было мало, она вычитывала текст за хорошим переводчиком. На этот раз им достался труд известного ученого-антрополога о биологической изнанке любви. Нину заинтересовала глава о депрессии. Автор считала, что существо, впавшее в сомнамбулическое состояние после расставания с партнером, в конечном счете выигрывало. Депрессия была не только потерей времени, сил и воли, это был последний способ, отчаянная попытка вернуться к нормальной жизни. Когда красноречивая брошенка расписывала соплеменникам, как страдает, как ей холодно, страшно, обидно, больно и одиноко, ее, конечно, слушали, но так, вполуха. Однако стоило члену коллектива выпасть из общественного процесса, перестать ловить, солить, скоблить, сушить, валять и веять, а вместо этого ссыпаться безвольной кучей в стороне и целыми днями мусолить прядь волос, сосать палец или смотреть в одну точку, как племя настораживалось. Теперь было понятно, что дело не чисто. На пустое сопливое место необходимо было срочно обратить внимание, растрясти, вернуть к жизни и в строй. Жертва получала внимание и поддержку, а племя — здорового и полезного участника, вновь способного приносить пользу. Прошли столетия, механизмы закрепились. Люди жили, не понимая причин и следствий своих поступков.

— Девушка, вы не против, если я к вам присяду? — елейный голос прямо-таки втекал в уши.

— Против, — не поднимая глаз от экрана, отозвалась Нина.

— А почему, позвольте узнать, — патока оказалась еще и назойливой.

— Потому что в помещении полно свободных мест.

Тон Нины не оставлял никаких сомнений в ее намерении отстоять свое одиночество. Неизвестный тихо и зло выматерился, но удалился. Она так и не посмотрела в его сторону.

У Нины затекла спина, она закрыла компьютер, допила остывший кофе и потянулась. Захотелось пройтись, продышаться. Нина оделась и вышла из кафе. Пока она сидела в помещении, погода изменилась. Ветром куда-то унесло серый саван облаков, и из-под него выкатилось сильное синее небо. Стекла, сосульки, купола, лужи на асфальте налились солнцем. Нина встряхнулась и почти побежала вперед, без всякой цели, по освещенной стороне проспекта. Как-то вдруг, в один момент сработал сезонный переключатель, и наступила весна. Скорее всего, это был временный сбой, но от ее напора не выдержали и полетели зимние пробки, и полыхнуло скорой оттепелью. Все застывшее потекло, застучало, зажурчало, мир ожил, и вместе с ним и Нина ожила. Впервые за долгое время ее отпустило, она почувствовала прилив сил, и жизнь показалась вполне переносимой.

На Английской набережной сутулый мужчина в униформе толкал перед собой тележку. В ее центре, растопырив для устойчивости лапы и вывалив на плечо черный язык, стоял огромный чау-чау. Богатая рыжая шерсть горела в солнечных лучах. Не было человека на улице, который не обернулся бы на это диво. Выражение на морде не оставляло никаких сомнений — это был песий звездный час. Нине даже показалось, что периодически легким поклоном он приветствует восхищенную публику, но, скорее всего, тележка просто подскакивала на кочках, и пес старался сохранить равновесие.

— Какой красавец! — раздался мужской голос рядом.

Нина обернулась. Высок, хорош, одет небрежно. Она невольно улыбнулась. Знакомый шарф. Нина купила такой же Егору по случаю. Веселый коварный взгляд, у Егора бывал такой. Крупный хорошо очерченный рот. Щетина, не покорявшаяся бритве. У Егора она часто проступала уже к полудню. Он снял перчатку и протянул ей руку:

— Здравствуйте, меня зовут Егор.

И зашло солнце. И Нина побежала. Не разбирая дороги, она неслась прочь. Прохожие, машины, собаки, снег, свет, фонари, автобусы — все смешалось в бесконечную серую ленту. Казалось, прошли годы, прежде чем резкий сигнал автомобиля заставил ее остановиться. Она выскочила на проезжую часть, водитель резко затормозил и не поленился открыть окно, чтобы хорошенько ее выматерить. Нина рассеянно улыбнулась. Отступила на тротуар. Она была на Невском. В Петербурге. Она ничего не знала про свое будущее, а теперь еще и мало что понимала про прошлое. Но в настоящем Егор мерещился ей в каждом прохожем.

Она втянула голову в плечи и, стараясь не смотреть по сторонам, словно Егор и правда размножился сотнями копий по улицам и площадям, засеменила в сторону дома.

* * *

Егор медленно дрейфовал по ночной Москве. Он ехал по знакомому адресу, дороги были свободны, но он не спешил.

Он вспомнил недавний вечер. Там, на вокзале, когда он провожал ее в Питер, Нина вдруг расплакалась. Но эти ее слезы, они были другими, не теми, к которым он привык. В них не было злости. Егор понимал, что она ничего не добивается. На этот раз Нина не шантажировала, не ворожила и не приносила жертв, она оплакивала. Словно предчувствовала конец. В ее скорби было свое величие, и это пугало и раздражало его.

Он невольно прибавил газу и на скорости вошел в поворот. Нина преследовала его. Пусть ее не было сейчас рядом, и на ближайшие дни он был свободен от ее присутствия, она оказалась там, откуда ее никаким фимиамом было не выкурить. Пока северный ветер продувал ее собственные мозги, Нина плотно прописалась в его голове. И к дуэту раздражения и тревоги присоединилась совесть-предательница.

Егор припарковал машину и вышел размять ноги. Впереди возвышались жилые корпуса на Мосфильмовской. Там, в стекле, бетоне, полированном дереве, пластике, пыли и скуке жили люди. Скандалили, брюзжали, переругивались, съезжались под одну крышу вечерами, и жены раскладывали еду по тарелкам, мужья чесали пузо перед экраном, а дети играли за компьютерами. Егор отвернулся. Он никогда не мечтал о такой жизни. А о какой мечтал?

Брак. Вне контекста противное слово. Да и в контексте, порой, не лучше. Считается, что вначале все было чудо как хорошо. Ну это как посмотреть. С одной стороны, да — Эдемский сад, вечная жизнь, прекрасный климат, изобилие. Ни забот, ни хлопот. А эта история про ребро, полная прекрасного подтекста. Ведь не пожалел человек части своей, чтобы дать жизнь подруге, с которой собирался нескучно проводить не год и не два — счастливую вечность. То есть все-таки не так уж и бескорыстно, и потом, если задуматься — ребро… Их, этих ребер, двенадцать пар, одним больше, одним меньше, какое дело! Вот если бы глаз отдал. Нос. Руку. Сердце. Но, ладно, все равно молодец, поделился, чем Бог послал. Гуманный Бог, кстати, усыпил Адама, прежде чем ребра дергать, и, когда первый человек очнулся, рядом с ним уже расчесывала кудри первая женщина.

И что? И кто все испортил? Кто разговаривал с незнакомцами, тянул, что попало в рот, а потом прятался по кустам, плакал и норовил нацепить на себя сначала абы что, а потом что-нибудь помоднее и подороже. Ладно, эта гонка позже началась. А тогда оба оказались хороши. Их, может, и оставили бы в Эдеме, если бы признались и покаялись, дескать, да, я откусила, да, и я попробовал. Но нет, Адам кивал на Еву, Ева на змею, а Бог посмотрел на всех и выставил вон. И поволоклись любители запрещенных фруктов по неровностям новой жизни. Жутковатая картина, надо думать, сопровождала этих двух полуодетых испуганных человечков. Незнакомый враждебный мир, подлая змея и грядущая неизвестность.

Но ведь была и другая история. Вроде как Бог взял грязь и слепил сразу двоих, мальчика и девочку. Адама и первую его жену, Лилит, про которую так никто толком ничего и не успел понять.

У Лилит — недоступных созвездий венец, В ее странах алмазные солнца цветут, А у Евы — и дети, и стадо овец, В огороде картофель и в доме уют [2].

Говорят, некоторое время эта ячейка общества худо-бедно мяла траву в сладком Эдеме, но довольно быстро начались проблемы. Адам требовал подчинения и восхищения, а Лилит, не будь дурой, не уставала напоминать, что коль скоро их из одной грязи лепили, то и нет резона доказывать тут свои превосходства. Муж психанул, настучал в высший совет, Лилит фыркнула, села на метлу и улетела. Адам некоторое время ходил радостный и довольный, наслаждался свободами и тем, что больше никто мозг не проедает, а потом, естественно, заскучал, стал ныть и канючить, добился расположения, лишился ребра… ну и дальше по тексту.

Лилит же как-то нескладно договорилась с властями, осталась болтаться на Лунной орбите, то ли под конвоем, то ли под прикрытием трех ангелов-телохранителей, промышляя преимущественно грязными делишками и членовредительством в рядах новорожденных младенцев.

То есть, никто, собственно, и пикнуть не успел, а уже случился первый брак, первый развод, второй брак, преступление, припадок трусости, ложь и позор изгнания. И что, с таким анамнезом в генезисе отправляясь во дворец бракосочетаний можно было на что-то надеяться?

Он отбросил окурок в сторону. Внезапно Егору показалось, что за ним кто-то следит. Он огляделся. Кусты, невдалеке остановка, рядом дорога, по которой время от времени на скорости проносились автомобили. Не было никого и ничего подозрительного. Но чувство, что за ним наблюдают, не отпускало. Егор сел в машину. Ему захотелось побыстрее убраться отсюда. Однако, отъехав на приличное расстояние, он снизил скорость. Егор не спешил. Медленно и в раздумьях он ехал туда, куда сложно было опоздать.

* * *

Телевизор тихо работал в кухне. Еще было не поздно, но Нина, набегавшись за день на воздухе, задремала. Внезапно что-то разбудило ее. Лежа в темноте, она прислушалась.

… Но на меня, подруги, и без вас Нежданное обрушилось несчастье. Раздавлена я им и умереть Хотела бы — дыханье только мука: Все, что имела я, слилось в одном, И это был мой муж, — и я узнала, Что этот муж — последний из людей.

Нина приподнялась на локте. Голос звучал тихо, но отчетливо.

… Порочен или честен, как узнаешь. А между тем уйди — тебе ж позор, И удалить супруга ты не смеешь. И вот жене, вступая в новый мир, Где чужды ей и нравы и законы, Приходится гадать, с каким она Постель созданьем делит…

Разомлевшее ото сна тело не слушалось, но Нина все-таки выбралась из постели и темноты на кухню. Изображения практически не было. Экран шумел, словно сигнал шел с другой планеты. Но звук был. Похоже на телеспектакль, она узнала монолог Медеи. Нина нашла пульт, сделала громче.

… И завиден удел жены, коли супруг ярмо Свое несет покорно. Смерть иначе. Ведь муж, когда очаг ему постыл, На стороне любовью сердце тешит…

Возможно, колхидская колдунья, уже покидая родину, знала, что ждет ее в будущем, и все равно не передумала, ушла с Ясоном. Медея обманула, предала, убила, лишь бы остаться с ним. Похоже, она верила, что сможет перехитрить волю богов, изменить предначертание. Но она ошибалась. Ясон изменил ей.

Нина задумалась. Подозревала ли она Егора? Да. Но не на того напала. Когда однажды она спросила напрямую, есть ли у него кто-то, Егор разозлился. У него испортилось настроение, он был раздражен и долго ходил в обиде. Но чем сильнее было его возмущение, тем спокойнее становилось у нее на душе. Нина чувствовала вину за свои подозрения и радовалась, что тревога оказалась ложной. Он убедительно свалил все на ее фантазии, и страх постепенно исчез, как исчезли и царапины на его спине, так напоминавшие следы женских ногтей.

Может, и не против Ясона боролась Медея. Нина присела за стол перед телевизором. Выдохся, устал, пузо отросло, а тут Коринф, молодая девчонка, сплошная выгода, — все понятно. Ее с ума сводило другое: почему угасало их пламя, когда-то так ярко горевшее, почему и они с Ясоном были обречены на иссякание любви? И ведь выбор был сделан, и все мечтали, что этот выбор — на века, но рано или поздно все равно начинали появляться неучтенные, новые, другие женщины. А вместе с ними муки подозрения и ревности как предвестники конца.

Любое доказательство лежит в контексте. Платок Дездемоны так бы и оставался платком, если бы умелая интрига не превратила кусок ткани в улику. Беспомощная тряпочка привела роковой механизм в движение. Зависть, или что там было, спровоцировала ревность, ревность спровоцировала смерть. Обнаружив царапины на спине партнера или обрывок упаковки презерватива в кармане, многие испытывают ужас. Мысли о возможном обмане изводят, как предчувствие тяжелой болезни. Многие отравляют себе жизнь, годами прислушиваясь к ощущениям, но так и не решаются сходить к врачу. Да, сдать анализ проще. Ваша кровь, в отличие от партнера, не будет хитрить и изворачиваться. Но мы тянем с решительным шагом, потому что определенность убивает надежду. После нее уже не остается беспомощных «может быть, я ошибаюсь», «возможно, мне показалось», «нет-нет, все хорошо», она заставляет голым и беззащитным выйти в мир, в котором, как после блаженных садов Эдема, уже никогда не будет все просто и легко. Только больной и мстительный разум может мечтать о подобном разоблачении. Но Отелло и не был здоров.

Возможно, и Нина уже не была здорова. Каждый новый «платок Дездемоны», который попадался ей на глаза, вновь и вновь объявлялся Егором всего лишь платком, а не тем, чего она боялась. А она и верила с радостью. Егор приходил домой все позже и все чаще отказывался от ужина. И Нина согласно кивала, да-да, понятно, поел в городе, угощали на переговорах. Она всему верила и старалась ни о чем не думать.

Да, между тех, кто дышит и кто мыслит, Нас, женщин, нет несчастней…

И только кричала по поводу и без, все чаще и все отчаяннее.

* * *

Егор лежал в ванной. Он не мог с уверенностью сказать, когда это было, сейчас или десять лет назад, но опять было все. Ужин, телячьи ребра, замаринованные в медовом соусе, приправленные тимьяном и розмарином. Домашний хлеб. Свежая булка с нежным тягучим нутром и хрустящей поджаренной корочкой, оливковое масло, сладкий бальзамический уксус, крупная розовая соль. Мягкий сыр с зеленью в керамической плошке. Подбираешь его деревянным ножом и на ломоть. А ломоть теплый, и сыр тает на хлебе и во рту. Домашний лимонад. Мандарин, лайм и тархун. Красное вино.

Перерыв, сигарета, объятия. Женщина тонкая, гибкая, ласковая. Раскрытая свежая постель, предощущение близости и это нарастающее помрачение, когда уже нет разницы между поцелуем и укусом, когда от прикосновения сладким спазмом сводит все тело, и невозможно ни насытиться, ни остановиться. А теперь он не лежал — парил в воде, его тело ничего не весило, приглушенный свет успокаивал, а из-за дверей, лаская слух, доносился мелодичный женский голос. То ли по телефону разговаривала, то ли песенку напевала… Сущий рай, если бы только его врата не поскрипывали на несмазанных петлях совести.

Егор закрыл глаза. Возможно, в условиях вечности не было проблем с такими понятиями, как «надоело» или «устал». Но обычная жизнь оказалась слишком коротка, чтобы провести ее в добровольном заточении. Это женщине надо защищать, сохранять и преумножать. Она питается уверенностью в завтрашнем дне, ей нужны стабильность и покой для себя и для потомства. Но ему-то что было делать? Его организм вырабатывает миллионы сперматозоидов в день. Куда деваться с этим богатством? В супружескую постель? Но известно, что там будет. Если повезет и что-то вообще будет вместо вечно нытья о головной боли и отсутствии настроения.

Хорошо, ему надоело, ей тоже могло надоесть. Голова, и правда, могла болеть, а ее чертова овуляция не совпадать с его желаниями. Но делать-то что? Если у вас есть совесть, вы еще любите свою женщину и не хотите проблем, вы начинаете сходить с ума. Мужчину создали для того, чтобы он плодился и размножался. Половину первых детей нарожали не от жен, а от Агарей. И ничего. А теперь? Одни проблемы и кровожадный брачный контракт. И кому жаловаться? Грозить кулачком в небо боженьке? Егор не был негодяем, он был таким, каким его создали. Он хотел женщину. Иногда одну, иногда другую. Иногда обеих сразу. Иногда первую встречную, но только не жену.

Нет, есть и такие, кому ничего не надо. Сидят себе под ручку перед камином и, блаженно улыбаясь, годами смотрят на огонь. Но он-то не был моногамным белым лебедем, как она себе придумала. Да, сначала терпел, страдал, держался, а теперь все. Теперь он хотел бабы, секса, тепла и уверенности в том, что он еще живой.

Эта их «одинаковость» с Ниной, эта «похожесть», о которой все твердили, о которой она сама, кажется, не забывала никогда, уже стояла у него поперек горла. Да, они понимали и чувствовали друг друга, как два радара на расстоянии, но что с того? От этого понимания больше не рождалось счастье. Их время вышло.

И ведь он поначалу не стремился ничего разрушать. Он хотел оставить все как есть и просто добавить сверху. Егору недоставало сил опять полюбить жену, которая превратилась в истеричную и подозрительную фригидную крысу. Уходить хлопотно, изменять опасно. Что делать? Почему он должен был отдуваться за то, что первый мудак на земле нажрался каких-то яблок и все испортил? Не Бог проклял Адама, каждый мужчина, знает он об этом или нет, проклинает этого глиняного человечка без ребра. Едет к любовнице и старается не думать ни о жене, ни о расплате. И он так делал, загнанный муж, осатаневший в капкане брака. Потому что хотел жить, и все его ребра были на месте.

Егор задремал.

* * *

— Ты сволочь! Сволочь! Как ты можешь… Я же все знаю, мерзавец! Как ты можешь врать мне в лицо?!! Я знаю, знаю, что ты спишь с ней! Я видела… Видела вас. Вдвоем видела, понятно тебе, кобель!

Удар в стену тяжелым предметом разбудил Нину. Было уже за полночь, день давно закончился, но у соседей, похоже, все только начиналось.

— Я же верила тебе! Верила, ты слышишь, подонок! Я всех на хрен посылала, кто про тебя доносил. И что?! Дура… Какая же я дура! Все же знают. Уже все давно всё знают, шушукаются за спиной! Ты понимаешь, ты, скотина?! Ты опозорил меня! Ты меня предал, все наши годы — предал! Ненавижу тебя…

Еще удар.

— Ненавижу!

Нина поднялась с постели и поплелась на кухню. Не судьба была ей выспаться той ночью. Она долго варила кофе, держалась за самшитовый черенок и рассеянно наблюдала за подходящей черной жидкостью. Сняла турку с плиты, наполнила чашку, добавила коньяк. Отсюда было почти не слышно криков за стеной.

И тут Нина насторожилась. Что-то сошлось во внутреннем подсчете. Не много ли совпало? Сначала эта книга про депрессию, потом Медея, теперь бойня у соседей… Неприятное предчувствие холодной лапой сжало внутренности. Нина посмотрела на часы. Поздновато, конечно, но Егор обычно в такое время еще не спал. Ей ужасно захотелось услышать его голос. Вздохнуть с облегчением. Справиться с тревогой. Нина вышла в коридор и достала телефон из кармана пальто.

Лучше бы она этого не делала.

* * *

Егор лежал в тишине и темноте и смотрел вверх. Время от времени по потолку пробегали отблески автомобильных фар. На его локте лежала женщина, но его мысли были далеко.

Когда плюет на человечество твое ночное одиночество [3].

Он думал, какая сила свела их когда-то с Ниной. Егор не верил в мистическую чепуху и магию случая, по какой-то причине и с высшей целью соединявших людей друг с другом. Все это казалось ему возвышенной белибердой жадных до эзотерических бредней романтиков, нетвердо стоящих на ногах в этой жестокой и несправедливой жизни. Он сам предпочитал теорию хаоса, из которого одни были в состоянии извлечь для себя выгоду, а другие нет. Однако, наблюдая за Ниной, он все-таки часто спрашивал себя: почему она?

Она нравилась ему. Хрупкая шатенка с низким голосом. Мужчины обращали на нее внимание. Горячие темные глаза, высокие скулы, порывистые движения. Утонченная красота, приправленная тем внутренним жаром, что заставляет прохожих оборачиваться вслед. Таких женщин сравнивают с лошадьми, Егору, когда он смотрел на Нину, приходил на ум породистый жеребенок. Однако самой важной для него оставалась ее ранимость. Он не любил самоуверенных самок, знающих цену своим чарам и умело пользующихся ими. Егор воспринимал их как соперниц в борьбе за отвоевывание у жизни лакомых кусков. Такие, как Варвара Давыдова, обычно понимали, чего хотели, и мастерски вертели миром в свою пользу. Ему в этом виделся цинизм, искажающий саму сущность женской природы. Женщина должна была вызывать умиление, сочувствие и жалость, но никак не опасение, что тебя сожрут с потрохами и размотают по ветру мужскую силу, достоинство и банковский счет.

Нина вызывала умиление и жалость. Особенно поначалу. Эти ручки, эти ножки были такими тонкими. Худощавая и хрупкая, она и жива-то была, казалось, по божьей воле. Егор всегда жалел своих женщин. Он был уверен, что, только прилепившись к нему, они имели шанс выжить и уцелеть, после расставания с ним их неизбежно ждали разочарование, одиночество и грусть. Егор считал себя лучшей судьбой для каждой из них. Он так искренне в это верил, что рано или поздно в его веру обращались и женщины.

А ведь было время, когда он не мог оторваться от нее… Когда-то даже недолгое расставание с Ниной причиняло ему почти физическую боль. Егор сам себе удивлялся, но эта очередная обычная девчонка не отпускала. Ему неважно было, хороша она или плоха, добрая или злая, жадная или щедрая. Вся, какая была, Нина была для него. Воровка или убийца, для Егора не имело значения. Это была его женщина, его удача, и расставаться с ней было выше его сил.

У него затекла рука, и он потянул ее на себя, освобождая от груза хорошенькой головки. Если в любимой женщине вас восхищает все, даже ее глупость или неряшливость, то в той, что вы разлюбили, раздражают и ангельский голос, и совершенство форм. Мы всегда делим людей на своих и чужих. Своим, и особенно тем, от кого мы зависим, прощаем все, всегда находим оправдания, жалеем, терпим, помогаем, чужому — не простим косого взгляда. Нина рыдала, кричала и требовала сочувствия, но его не было. Была лишь та жалость, без которой Егор вообще не понимал, что ему делать с женщиной. Хотя, наверно, этой жалости было куда больше, чем он предполагал. Возможно даже, ее было слишком много, и именно она сейчас была помехой. Жалость к жене отравляла красоту момента. Замордованный этой треклятой семейной жизнью, он отвоевал, заслужил себе возрождение, он искал наслаждений, новых ощущений, незнакомых горизонтов. Как иссушенная жаждой земля, он мечтал насытиться живой водой и воскреснуть. Вновь почувствовать силу и вкус бытия. Вместо этого перед глазами стояла рыдающая женщина и отвлекала от счастья.

Егор скрипнул зубами. Брак оказался цепкой ловушкой. Он перевернулся на бок и подмял под себя хрупкое нежное тело. Все было в его власти, разбудить ее поцелуями или обнять, прижать к себе покрепче и уволочь в свой сон. Не зная, что выбрать, он задремал.

На столе, оставленный без присмотра, мерцал его телефон. Звук был выключен, и отчаянные позывные никто не слышал.

* * *

Нина так и не дозвонилась Егору. Ни через час, ни позже ночью. В какой-то момент она поняла, что без перерыва набирает все его номера. Один был выключен, к другому он не подходил, дома срабатывал автоответчик. Паника накрыла, как волна — с головой. Но Нина сопротивлялась. Пыталась рассуждать разумно. Мало ли что. Занят. Разрядились телефоны. Нет связи. И что это за манера капризного ребенка — не дали конфету, так сразу в рев. Взрослый же человек. И там взрослый человек. Однако время шло, а телефоны одного взрослого человека не отвечали. За стеной у соседей уже давно наступила тишина, а ей все не было покоя.

Позже Егор с брезгливой миной на лице скажет, что в ту ночь ее единственной целью было поймать его с поличным. Что все эти звонки были слежкой, а за вопрос «Где ты?» надо давать электрический разряд. Нина будет пытаться вставить слово, беспомощно моргать и водить рукой у лица, словно желая убрать невидимую паутину, что-то мямлить про свой страх за него. Но Егору это не подойдет. Он будет настаивать, что его преследовали и гнали, настигли на ровном месте и с торжеством принялись зачитывать правило Миранды. В чем его обвиняли? В неверности? В том, что он был где-то с любовницей? Да ни черта! Какая любовница? У него на себя-то времени нет. Остался после пьянки у друзей. Новых друзей, которых она не знала и которые не имели никакого отношения к их треклятой совместной жизни. Все. Точка. Разговор закончен. Нина отступит под этим натиском. Он будет так зол, что ей вдруг покажется, что он шутит, но нет. И Нине опять будет стыдно и страшно.

Сейчас, в пустой питерской квартире с видом на снег, мрак и купола, ставшие вдруг такими враждебными, ей и правда было не по себе. Расстояние и тьма, лежавшие между городами, угнетали, она была одна и не знала, где искать помощи. Авария, драка, несчастье, увечье — она перебирала эти отравленные четки и не могла заставить себя остановиться. Мысль о том, что Егор воспользовался ее отсутствием и затерялся не на час, а на ночь в бездонном городе, была под запретом. Заперта и замурована в самом дальнем чулане сознания. Но она была.

Перебирая номера телефонов и прикидывая, кому из друзей и знакомых она может позвонить в ночи, Нина подумала: а чего она боится больше, обнаружить Егора в морге или в чужой постели? Она не смогла ответить на этот вопрос и запаниковала. Медея от боли и ревности совершила невозможное, убила своих детей, принесла жертву не Богу, но дьяволу, умертвила невинных существ и уничтожила их прошлое и будущее с Ясоном. Что-то страшное вплотную приблизилось к Нине в ту ночь. Привычный мир трещал и рушился. Надвигалась новая жизнь, про которую Нина ничего не знала и которой, похоже, опасалась не зря.

Она так никому и не дозвонилась. Телефоны были выключены или к ним никто не подходил. Она отправляла отчаянные сообщения, словно сигналы бедствия с тонущего корабля. Но никто не отзывался. Прошел еще час, прежде чем она выпила стакан коньяка, упала в кровать, и снег прошел сквозь стены.

Ей приснился заброшенный коллектор. Странное и страшное место. Огромная труба, уходящая куда-то в сторону и вниз. Изнутри стены были покрыты огромными острыми зубьями. Нина медленно падала в нее, с ужасом замечая, что постепенно скорость падения увеличивается, а стены начинают сжиматься. Ускоряясь, они принимались вращаться, и теперь ей казалось, что она проваливается в мясорубку, способную в кровавую пыль размолоть ее плоть. Отвратительный лязг и грохот становился все отчетливее. На вздохе и крике она проснулась. За окном громыхал ковшом мусоровоз, подбиравший свою ночную добычу.

Пробуждение было невыносимым, от тревоги ныло и болело в груди, и Нина зажмурилась, изо всех сил умоляя отправить ее обратно в сон, каким бы тяжелым он ни был. Над ней сжалились, и вскоре она опять спала.

Она очнулась утром от звонка. Альберт извинился, что разбудил, сказал, что получил ночью ее сообщение, не вполне понял, в чем дело, но он только что разговаривал с Егором, с ним все в порядке и нет причин волноваться. Он был спокоен и вежлив, но все же не смог, а может, и не захотел скрыть легкое презрение в голосе. Это был отличительный знак клуба, участники которого не сомневались в порочности и глупости всех женщин на земле. Нина сухо поблагодарила и отключила телефон. Не хватало, чтобы все те, до кого она вчера тщетно пыталась достучаться, принялись сегодня перезванивать и поучать.

Егор был жив и здоров. Нина закрыла глаза. Подтянула колени к груди и свернулась калачиком. Жив. Значит, план Б.

И главное, молчите… Робки мы, И вид один борьбы или железа Жену страшит. Но если брачных уз Коснулася обида, кровожадней Не сыщете вы сердца на земле. * * *

Расплата наступила, как только он включил телефон. Вот что это было? Почему? Как? Ведь она почти не звонила все эти дни. Только писала короткие записочки и отвечала на его SMS. Но именно в эту ночь она набрала его сто раз. Егор был в бешенстве. Еще и оттого, что понимал: к злости примешиваются восхищение и ужас. Это ж как безошибочно надо было чувствовать момент! И пусть это были лишь оттенки восторга на фоне ярости, но они были.

Он знал, что теперь будет. Она наденет маску жертвы и встанет в пятую позицию. Сложит ручки, потупит глазки, и потечет слеза по осунувшейся щеке. И эта слеза станет его китайской пыткой. Хитрые изворотливые куницы! Любой проигрыш обернут в свою пользу. Один раз вы ошибетесь, и вас как оловом зальют победными слезами.

Лживые сучки. Во всем обман. Губы крашеные и мысли фальшивые. Так сирены пели морякам свои прекрасные песни. Очаровывали, заманивали, обещали блаженство. А потом вместо медоточивых уст раскрылись зловонные острозубые пасти, вместо горячей вагины мелькнул вечно холодный хвост, а вместо клятв покорности и любви — желание утопить всех в крови. Потребовалось влить в уши воск и привязать себя к мачте, чтобы спастись. И ему пришлось. Но только Егор не мечтал висеть на этой мачте. Вот тут они просчитались.

Он рывком загнал машину на край тротуара. До тетки с сумками было метров пять, но она все равно завизжала.

— Ты, идиот! Ты творишь?! Совсем оборзели… Вы что себе позволяете? Здесь люди ходят, а они свои кареты ставят!

Прохожие шли стороной, никто не вмешивался, но тетка орала в голос. Она была в праве. Здесь не любили таких, как он. Молод, силен, хорош, зол, машина дорогая. Большинство этих баб сами были с яйцами, они растили сыновей, передавая им ту злость, что несли в своей крови, следя за каждым шагом, каждым вздохом, каждой пропущенной пуговичкой, не гнушаясь затрещин и подзатыльников, а потом удивлялись, когда их самих безжалостно сбрасывали с дороги.

— Что-то не так, мадам? — он захлопнул дверь и сделал шаг в сторону тетки.

Он не хотел причинить ей вреда, он хотел, чтобы она заткнулась. Та ойкнула, отскочила и инстинктивно прижала к себе сумки. Был бы хвост, поджала бы и его. В глазах застыли ненависть и испуг. Они хорошо чувствовали чужую силу.

— Придурки. Наркоманы чертовы. Развелось психопатов в городе… — стремительно удаляясь, как дворняга, немного боком, бормотала тетка.

Егор разжал кулаки и выдохнул. Суки.

Кто и когда это придумал — не тронь женщину?

* * *

На обратном пути в Москву Нина поняла, что значит «не помню, как добралась». Она и правда не помнила. Нечего было вспоминать. Все необходимые телодвижения она совершала, не задумываясь. В голове было пусто. Словно кто-то ударил в колокол и остался лишь затихающий дозвон в тишине.

Перед отправлением поезда они поговорили по телефону. Егор уже знал, что полночи она искала его по всей Москве, был холоден, сосредоточен, говорил только о делах и давал понять, что ни о чем другом сейчас вести речь не намерен. Нина слушала его уверенный, с долей вызова голос, и вдруг поняла, что помимо привычного чувства вины ощущает еще что-то. Она вошла в вагон, села на свое место и задумалась. Что это было? Возмущение? Равнодушие? Разочарование? Протест? Просвет? Ненароком мелькнувший выход?

Машинально поздоровалась с попутчиками, достала книгу, положила на колени для отвода глаз, однако читать не смогла. Нина внимательно смотрела в текст, словно мысль, неожиданно пришедшая ей в голову, скрывалась где-то между строк. Поезд тронулся, постепенно набрал скорость, замелькали заснеженные и замусоренные поля отчизны.

Неожиданно в кармане зазвонил телефон. Нина удивилась, посмотрела на дисплей и удивилась еще больше. Лиля. С чего бы вдруг?

— Алло, — Нина ответила.

— Ни… — помехи рвали голос.

— …на, — договорила Нина.

Она отключила звонок. Это была какая-то случайность. Здесь вообще не должно быть сигнала.

* * *

Они договорились встретиться с Альбертом в городе. Егор подозревал, что трио жены, любовницы и друга разваливалось, все начинало трещать по швам, и тому было нелегко. Он и сам был не в настроении и с удовольствием перенес бы встречу, но Альберт умолял и пришлось согласиться.

В баре было почти пусто. Егор сел за стойку и заказал выпивку. Бармен, ленивый молодой пацан из тех, что слишком много о себе думают, покосился в его сторону. Таких типов с блуждающими глазами и адреналином в крови он чуял за километр. Обычно они напрашивались на мордобой или пьяный разговор-за-жизнь-чувак-ты-меня-уважаешь. Егору было плевать на него, но вот этого-то бармен и опасался. После третьей порции виски мир вокруг немного приосанился, и Егор закурил.

Нина позвонила ему с дороги. Она возвращалась. Сложно было с уверенностью сказать, что именно она задумала, и эта неизвестность выводила из себя. Ее голос в телефонной трубке заставил его подобраться. Она не нападала, но ему казалось, он чувствует признаки приближающегося гона. И его беспокоило, что в их необъявленной войне временный перевес оказался на ее стороне. Она не поймала его с поличным. Она его просто не застала. Для нее это было уже что-то. Зацепка. Обвинительный черновик. Как бы не так. Еще ничего не было потеряно, у него оставался шанс сбить ее со следа и с толку. Подавить и запугать. Пусть Нина была права в своих подозрениях, не было ни веских доказательств, ни власти и злости в голосе и крови. Ему надо было выиграть время, потянуть, погонять ее по линии горизонта. Уже не важно, сохранится этот брак или нет, важно самому уцелеть. И если для этого потребуется задавить ее, он сделает это.

Бармен, к сожалению, оказался трусом. Только четвертая порция, а он уже набивает полный стакан льда, надеясь разбавить градус. Егор знал, что ни лед, ни трусливый бармен не смогут его остановить. Однако еще было рано. Еще можно было поцедить вискарь и погонять злость по крови. Образование, воспитание, культура… Какая чушь. Чему бы его ни учили, сейчас он хотел разнести эту стойку в щепки и просто ждал подходящего момента. Нина ли была тому виной, он сам, Альберт с его бабами, тетка с сумками, природа, погода, он не знал. Да сейчас это было и не важно.

Жены. В деле мужских измен они словно обладали пожизненной презумпцией невиновности. Что бы ни происходило, как бы они ни вели себя, что бы ни говорили и ни делали, стоило мужчине оступиться, как у этой ведьмы крылья отрастали. Ушел, предал, обманул, обидел бедняжку. Но бедняжка ли она, вот вопрос. Да, она бывает не в состоянии сдвинуть с места стол и принять решение, но кто сказал, что она слаба в подозрениях, способностях к травле, мести, в умении задеть за живое, унизить и растоптать?

Пассивный агрессор, она не будет вас бить. Зачем? Ей этого не надо. Она понимает, что здесь одного удара достаточно, чтобы отправить ее в бессрочный отпуск в один конец. И если все-таки бросается с кулаком или ножом на мужчину, значит, хочет кровавой бани. Что ж, Егор считал, что многие заслуживают расправы. Он насмотрелся на испитых уродов, которые и сами не могли жить, и другим жизни не давали. Возможно, и за их распадом стояли свои трагедии, но некоторых он бы собственноручно подвесил за яйца над бездной.

Но ведь есть самки, которых никто не трогает. Их не бьют, на улицу не выбрасывают, с топором за ними по двору не бегают, их холят и лелеют, как могут, но им все мало, и чего именно им не хватает, они и сами не могут понять. Эти отравленные шальными гормонами кобры способны на все.

Да понятно, что ни бить, ни трогать нельзя никогда, никак, ни при каких обстоятельствах, даже в мыслях, даже слегка. И не из-за нее, из-за себя. Потому что, начав, ты просто не сможешь остановиться. Ты оттолкнешь ее руку, а потом нашинкуешь ее мелким бесом в ванной. И провалишься в ад, потому что простить себе не сможешь это тихое торжество момента. Но тогда, может, прежде чем надевать на нее фату, кто-нибудь возьмет на себя труд вырвать у нее ядовитые зубы и когти? Иначе кровавая баня — это всего лишь вопрос времени.

Постепенно бар начали заполнять посетители. Вошли две парочки, расселись и заказали что-то у долговязой и некрасивой официантки. Одни устроились в полутемном углу подальше от любопытных глаз, другие не прятались и даже полистали меню, прежде чем взять выпивку. Они на некоторое время привлекли внимание Егора. Породистая брюнетка в светлом свитере и хорошо сидящих на узких бедрах брюках. Тонкий нос, высокие скулы, крупный рот. За этими жестами и кольцами угадывалось состояние, она из одной прихоти могла купить себе любого. Она и купила. Щенка. Юного, сладкого, холеного, пустого, как спортивный зал ночью.

Однако свидание выходило непростым. Похоже, щенок не оправдывал ожиданий. Она пыталась в чем-то убедить его, сначала спокойно и вкрадчиво, потом все сильнее распаляясь и отчаянно жестикулируя. Он не отрывал взгляд от бокала и, когда она задала какой-то вопрос, отпил вина и, не поднимая глаз, отрицательно покачал головой.

Минуту она молчала. Потом в юношу полетел бокал, пепельница, салфетки, сумочка, цветы из вазы, ваза со стола. От хороших манер не осталось и следа, пальцы скрючились, ноздри раздулись. Она норовила ударить его посильней, достать ногами, расцарапать лицо. Он слабо защищался и уворачивался с какой-то идиотской улыбкой. Почти все, кто был в баре, в первую очередь бармен, бросились разнимать и успокаивать. Егор опоздал. Его опередили. Оставалось расплатиться и убираться вон.

В разгар побоища позвонил Альберт. Говорил так, словно у него свело связки. Прости, не смогу приехать, проблемы, Лена не хочет делать аборт, у нее истерика, не могу настаивать, не знаю, как быть, созвонимся позже. Отбой. Твою мать! Ну хоть бы из приличия спросил: а твои-то как дела, друг?

На пороге Егор обернулся. Стол и стулья были перевернуты, кто-то держал женщину за руки, она кричала, брыкалась и плевалась. Куда только весь лоск подевался. Пацан скалился, как шакаленок, прятался за спинами и продолжал улыбаться своей подонской улыбочкой. Егор вышел на улицу. Белой стеной не шел — стоял снег. С трудом различил свою машину в ряду припаркованных автомобилей. За руль садиться не стоило, да и не было желания расчищать капот от снега. Он внимательно осмотрелся. Мимо прошел закутанный до ушей человек с собакой. Низкорослая такса, отфыркиваясь, прокладывала колею между сугробами. Егор распахнул пальто. Ему было жарко. Медленно, с оттяжкой било сердце. Город поймал его как зверя в клетку. Ему некуда было идти, никто не ждал его такого.

Он свернул во дворы. Что ж, раз так, побегаем, заметем следы. Вечер только начинается.

* * *

В квартире было пусто. Дом молчал и не подавал никаких сигналов, ни приветственных, ни угрожающих. Как будто превратился в нейтральную территорию, предоставив обитателям самим разбираться со своими проблемами, настоящими и вымышленными. Стоя перед кроватью, Нина вдруг подумала, а не преувеличила ли она масштаб проблемы, не придала ли в сущности заурядному событию размах катастрофы? Если бы знать. Исхитриться и заглянуть в будущее.

Егор не был новичком в изменах. Он не скрывал от нее, что в свое время его предыдущий брак чуть не распался на запчасти, когда открылись подробности его двойной жизни. Естественно, избранница была молода и хороша собой, очевидно, тогдашней жене это не понравилось. Поскольку ей не понравилось и многое другое, всплывшее на поверхность в разоблачительной суете тех дней, женщина решила сделать ход конем, собрала по ее мнению необходимые мужу вещи и выставила чемодан на крыльцо их дома. Егор вернулся вечером, обнаружил многозначительную инсталляцию, развернулся и уехал. Чемодан не взял. Естественно, за каждым его движением напряженно следили из-за занавески.

Жена занервничала. В приступе праведного гнева она не рассчитала свои силы. Паника сменилась психозом. На оставленный чемодан ответили психиатрической клиникой, в виду угроз такого порядка Егор молча вернулся. Конец истории Нине представлялся несколько скомканным, поскольку она все равно не понимала, что им двигало — чувства к жене, чувство вины, расчет или он просто забыл что-то дома, вернулся, а уезжать поленился.

Она включила телевизор. В сводках происшествий передавали, что накануне вечером в одном из баров Москвы произошла драка. На мертвом языке протоколов следователь с пустым взглядом и стрижкой ежиком докладывал, что в такой-то час в таком-то месте завязался конфликт между женщиной и ее другом. Когда к месту происшествия прибыл наряд полиции, посетители кафе уже разняли дерущихся. Однако вскоре поступил еще один звонок, в том же районе местный житель обнаружил жестоко избитого молодого человека. Нападавшего найти не удалось. Юноша в медикаментозной коме в больнице. Женщина, его спутница, объявлена в розыск.

— Ну, он лежал. Вон там лежал. Я с собакой вышел. Вот с этой собакой, — растерянный человек в пальто показывал то в угол двора, то на свою черную таксу.

Нина выключила телевизор. Ничего нового. Одни защищались, другие нападали. Мир делился на тех, кто может взять свое, и на тех, кто вынужден отойти и смириться. Одни шли по трупам, другие впадали в кому.

Когда она уходила от Никиты к Егору, меньше всего думала, какими будут ночи и дни оставленного любовника. Ее вообще не интересовало, проснется ли он завтра или останется без движения лежать в своей постели. Нину не заботило, как она выглядит в его глазах и в контексте вселенской справедливости. Не было ничего такого. Ни рефлексии, ни самосуда, ни чувства вины. Один мужчина иссяк и не оправдал ее ожиданий, другой сулил счастье и новую жизнь. Она не собиралась совершать подвиг, оживляя прошлое, а всей душой стремилась вперед. Ей казалось, что в этой гонке не может быть правых и виноватых. И благородство тут ни при чем. А о том, что за все придется заплатить, Нина старалась просто не думать. Хотя и знала, что на метафизических весах добра и зла рано или поздно, но всегда устанавливается равновесие. И та боль, которую ты отмерил другому, в соответствии с неизвестным науке законом однажды вернется к тебе. Судьба щепетильна к долгам. И по счетам несчастья она выплачивает с задержкой, но с завидным постоянством.

Спустя час Нина упаковала, как ей казалось, все необходимое (позже почти все окажется ненужным и бесполезным) и встала на пороге. Несмотря на запреты, жена Лота обернулась. Там, за спиной, оставалась вся ее жизнь. Конечно, Ирит ошибалась. Жизнь была впереди. Позади — только прожитое, пережитое. Но в ту минуту, когда на твоих глазах твой мир, как лист бумаги, складывается пополам, а ты оказываешься на самом сгибе, сложно сохранять спокойствие. Балансируя на выходе и входе, Нина думала, что вот теперь-то все точно распадется на до и после. До — будет сплошное воспоминание о прошлой жизни, после — пустота неизвестности. И чем еще удастся наполнить эту пустоту, если удастся вообще.

Она стояла в дверях собственного дома, но не чувствовала никакой связи ни с ним, ни с самой собой, стоящей здесь. Все оставалось на своих местах, но ее здесь не было. Она потянула чемодан, словно живой, он упирался и вертелся на пороге. После некоторой возни она с раздражением вытолкнула его на лестничную клетку и вышла следом.

— Ниночка, уезжаете? — радостно поинтересовалась соседка из квартиры напротив.

Она даже рта не успела раскрыть.

— Далеко! В теплые края? Рада за вас, — соседке в общем не нужны были собеседники, — ну, счастливо съездить! И поскорее возвращайтесь. Это ведь, как говорится, дома-то всегда лучше. Ну, и супругу привет большой. Наилучшие пожелания. Хорошей дороги. Нет, ну ты посмотри, вот засранка, что натворила!

Нина с удивлением посмотрела в сторону женщины. Однако та уже и думать забыла о Нине и пинала ногой свою облезлую вредную собачку, выговаривая ей за какое-то прегрешение. Наконец соседская дверь захлопнулась и ругань и противное тявканье смолкли. Нина тоже закрыла дверь, посмотрела на ключи, замки. Тоска. Тоска… Все-таки не женское это дело — уходить. Уходить должны мужчины — в поход, в дорогу, на войну. Женщинам не привыкать оставаться и утирать слезу, сидя у окна. Но мир давно переменился. Она подхватила чемодан и направилась к лифтам.

Теперь предстояло самое интересное. Надо было позвонить Егору. Все как следует расковырять, разбередить и придать прыщику масштабы гангрены. Нина решила набрать из машины. Как будто на ходу будет легче говорить.

* * *

Когда позвонила Нина, Егор стоял в туалете павильонов и рассматривал сизое пятно и ссадину на скуле. Все утро на вопрос «Откуда?» он честно отвечал: «Подрался». Подробности никого не касались, о них он и сам предпочитал не вспоминать. Машинально приложил к лицу холодную мокрую салфетку. Зачем? Все равно не поможет. Он включил громкую связь.

— Алло, это я.

— Да, привет.

— Я вернулась.

— Все нормально?

— Да. Как ты?

— Хорошо. Занят.

— Понятно.

Пауза.

— Э-э…

— Что?

— Я хочу сказать…

— Что, не слышу?

— Я уехала…

— Что «уехала»?

— Я уехала из дома…

— Куда уехала? Ты же вернулась?

Пауза.

— Алло?! Я не слышу.

— Да, я уехала. Из дома. Хочу пожить отдельно.

Пауза.

— Ты слышишь?

Пауза.

— Алло?

— Да.

— Ты слышишь?

— Да, я все понял.

— Ну все? Ты не против.

— Я не…

— Что?

— Я не слышу!

— Ты не против?

— Нет.

Пауза.

— Ну, я поехала?

— Что?

— Я поехала. Пока?

— Пока.

Что-то лежало на дороге. Нина притормозила. Ее пугали предметы на проезжей части. Здесь не должно было быть ничего лишнего. Она присмотрелась. Это был ботинок. Дешевый черный ботинок стоял в грязи на асфальте. Рядом второй такой же. Как будто перед тем, как вылететь из обуви, человек пошире расставил ноги. Примерился, прицелился, и рванул в один конец к облакам.

Стараясь не задеть их, Нина медленно проехала стороной и попыталась было отключить связь, но телефон выпал из рук. Пришлось припарковать машину, чтобы достать его из-под сидения. Она заглушила мотор. Руки дрожали. Чего она ждала? Сложно сказать. Возможно, где-то в глубине души надеялась на чудо. На то, что какое-то слово, фраза, пауза, звук, мысль, дефис, отточие остановят ее, развернут, не просто вернут в дом, а вообще все вернут. Или хотя бы замедлят грядущие разрушения, грохот которых уже собирался на горизонте.

Но этого не произошло. Нина вообще не поняла, что это было. Автопередатчик передал информацию, автоприемник ее принял. Все. Она посмотрела по сторонам. Ничего не изменилось. Так обычно и бывает. Вам кажется, что мир рухнул, а все остается на своих местах. Это в каком-то другом параллельном мире уже ничего не будет по-прежнему, но здесь от одного разговора по телефону ни один камешек не перевернется. Нина завела машину и вернулась на дорогу. Она прекрасно знала маршрут, но сейчас ей казалось, что эта привычная дорога уводит ее куда-то не туда.

* * *

Наступил вечер. Егор бродил по опустевшей квартире и пытался понять, рад он тому, что она ушла, или нет. Выходило, что рад. Сначала его насторожили и даже напугали ее слова по телефону. Внезапно будущее исчезло. Он вернулся вечером домой и вдруг понял, что остался здесь один. На мгновение сердце сжалось, и Егор почему-то запомнил этот момент. Что-то остановилось и закончилось тогда в нем. Пережив сомнение, он стал другим. Распрямился и осмотрелся с хищной радостью.

Ведь он сам хотел этого! Хотел, чтобы не стало их будущего, чтобы оно потеснилось и дало место егобудущему, егожизни, егосвободе. А Нина… Нина давно была как целлофановый мешок на голове. По утрам, когда они прощалась, ее глаза наливались собачьей тоской. Собаки не знают, что вы вернетесь, каждый раз, провожая хозяина, они боятся, что это навсегда. Это что, думал он, фокус такой, когда любящая женщина превращается в собаку? Когда она успокаивается, только получив вас обратно в свой мирок. В дом. В плен. В ловушку. Не могла она превратиться в крокодила, которому дела нет до ваших маршрутов и планов? Которому хорошо, когда вы есть, и равнодушно-спокойно, когда вас нет рядом?

И эта квартира… Он ногой ударил ни в чем не повинный диван. Здесь каждый гвоздь, каждый стул был выбран, подобран, подогнан по ее вкусу. Никто ни разу так и не спросил, нравится ли ему все это или нет. Да, сначала ему нравилось. Было приятно провести вечер, проснуться утром, привести друзей, знакомых, маму на диванах усадить. Было одно но. Этот дом был целиком и полностью ее. Она завела здесь свои порядки и секреты и поймала его в них, как в паутину. И что с того, что эта паутина была так изящна и хороша на вид.

Как-то раз он сидел на своем месте на подушках перед телевизором. Нина выколачивала кусок мяса на кухне, а он вдруг понял, что вся эта хрень, которую она тут наворотила, не имеет к нему никакого отношения. Вообще никакого. Егор сидел посреди квартиры, обустроенной на его деньги, и не чувствовал ничего. Ни радости, ни гордости, ни удовольствия. Только глухое раздражение и злость. Он встал, осмотрелся. Все стояло на своих местах. На своих местах! Все было правильно! Это было невыносимо. Ему физически захотелось что-то изменить, передвинуть, сместить, нарушить порядок, сделать иначе, по своему, по-другому.

Он увидел свой стол. Нина подарила его и, понятное дело, определила ему место. Идеальное место. Да оно и правда как будто напрашивалось, но, черт подери, могло же быть и другое, пусть не такое удобное и правильное, но другое! Он вцепился в «склеп» из красной вишни и с грохотом поволок его по паркетам. Естественно, она тут же появилась на пороге. Глаза широко открыты, на лице изумление, в руках топор.

— Что ты делаешь?! — в голосе уже звенели эти сучьи нотки подлетающей истерики.

— Я! Хочу! Переставить! Свой! Стол! Туда! Где! Мне! Будет! Удобно!

Его тоже нужно было понять. Он же знал, что сейчас начнется. Был уверен, что она заверещит, подкручивая децибелы, что он ничего не понимает, что стол стоит там, где надо, что у него и так полно возможностей решать все за других и пора уже оставить хоть какое-то место для нее, довериться и не лезть не в свое дело.

Неважно, что в тот день она так ничего и не сказала, закрыла рот и удалилась. Неважно! Все это он слышал много раз. Она могла больше ни слова не произнести, все и так было написано на ее лице, и эти приподнятые бровки говорили то же самое. Потом еще еду подала с этим своим оскорбленно-надменным видом, а ведь знала, что он терпеть не мог, когда его кормят в плохом настроении. Довела в тот вечер, сука!

Где-то на диване зазвонил домашний телефон. Пришлось раскидать подушки, чтобы его найти.

— Да, — резко и со злостью выдохнул в аппарат Егор.

— Э-э… — в голосе звонившей послышалось сомнение.

Егор угрожающе прочистил горло.

— Простите, а Нину можно? — уже потом, когда он отключил связь, ему показалось, что голос был знакомым.

Но в тот момент он был слишком зол.

— Нет здесь никакой Нины. Вы ошиблись номером.

Он был готов швырнуть аппарат в стену, но отправил его обратно в подушки на диван.

Ну, вот так. Поэтому с глаз долой — из сердца вон. Егор заметил свое отражение в большом зеркале, всмотрелся и вдруг расстроился. Серый, небритый, синяк на скуле. Помятый боец брачного фронта. Ну, уехала так уехала. Было время собирать камни, теперь пришло время разбрасываться ими.

Не вопрос.

* * *

Со странным чувством Нина перешагнула порог своей квартиры. После замужества и переезда на новое место она периодически заезжала сюда, чтобы проверить счета, иногда поднималась, проветривала помещение, что-то забирала, что-то оставляла. Уже много лет здесь никто не жил, квартира стояла в запустении, ожидая, когда, наконец, про нее вспомнят. Вспомнили. Нина кое-как перетащила громоздкий чемодан через порог, как была, не раздеваясь, села на пол и закурила.

Она осмотрелась. Небольшая полупустая студия. Три окна. Пыльные занавески. На стене старинные ходики без стрелок. Здесь было мало мебели, высокий стол с барными стульями, высокая кровать, высокий холодильник. Сидя на полу, Нине казалось, что она слишком мала и окружающий мир ей не по росту и проблемы не по плечу.

Однажды это жилье ограбили. Брать было нечего, всех ценностей — два кольца, часы и небольшая икона в окладе. Это и унесли. Остальное перевернули и перерыли. Нина долго не могла заставить себя вернуться и навести порядок. Каждый раз на пороге подступала волна брезгливости и гнева, и она сбегала, так и не открыв дверь. Ночевала у подружек, ожидая, когда обида пройдет. Нечто похожее Нина испытывала и сейчас. Только на этот раз вор без лица и имени влез в ее жизнь. Что-то украл, что-то перевернул, что-то безнадежно испортил. И пусть пока ею двигали лишь подозрения и догадки, у нее не было ни сил, ни желания оставаться в том доме и жизни, где они с Егором были вместе. И она сбежала.

Нина не нашла ничего подходящего и затушила сигарету о подошву сапога. Бросила окурок на входе. Ничего, пока не считается. Встала, прошлась. Мертвая зона. Она открыла окно. Летом во дворе всегда было шумно, галдели птицы, играли дети, из проезжающих автомобилей доносилась музыка. Сейчас стояла зловещая зимняя тишина. Нина оставила окно приоткрытым, осмотрелась. Ее окружали вещи из прошлого. Эти книги уже были прочитаны, одежда изношена, из чашек все было выпито, а в подушках на кровати оставалось одно пыльное перо и никаких снов. На стене висел постер — пожелтевшая и выцветшая афиша спектакля. Самого спектакля уже не существовало. Сняли из репертуара года три назад. Два актера умерли. Режиссер эмигрировал. Нина открыла холодильник. Пустота. Бутылка водки в морозилке.

— Ну, с водкой-то ничего не могло случиться, — пробормотала она и налила стопку.

Залпом выпила и передернула плечами.

— Пойло…

Как была, не раздеваясь, Нина упала на кровать. Заснула мгновенно, словно провалилась в топь и все пыталась выплыть, выкарабкаться из густого и тревожного болота. В конце концов липкий сон сам вытолкнул ее прочь, словно устал от нее или она ему надоела. Очнулась на вдохе. Хотелось пить, плакать, обнять Егора, зарыться, спрятаться в его объятьях.

Она села на кровати. Осмотрелась. Пусто, темно и как-то подозрительно тихо. Казалось, пока она спала, все предметы в квартире сбежались обсудить происшествие, а с ее пробуждением застыли, застигнутые врасплох. Тоска висела над этим жилищем. Нина расплакалась, но слезы не принесли облегчения. Она словно выпала в холодное море с борта теплохода, который и не заметил, что стал на грамм легче, и неспешно и величественно удалялся в сторону горизонта. Она одна болталась в черной ледяной волне и даже не могла позвать на помощь. А если бы и позвала, то кто бы ее услышал? Акула?

Нина напилась водой из-под крана, умыла лицо, посмотрела на свое отражение в пыльном зеркале. Растянула губы в улыбку. Надо было предупредить подруг, что-то объяснить родителям. Она не думала, что ее будут пытать с пристрастием, они давно не были близки. Нина выполняла роль дочери, регулярно созваниваясь и принимая участие в семейных праздниках, но это уже была не ее жизнь. Егор тоже поддерживал отношения с матерью и отчимом скорее из чувства долга. Казалось, все связи слабели и рвались. И чем стремительнее они отдалялись друг от друга, тем отчаяннее хватались за случайных попутчиков в надежде не упустить, не пропустить свое счастье.

Она вздохнула. Еще и Лиле надо бы набрать, явно же не просто так звонила. Но не хотелось никого видеть, ни с кем разговаривать. У Нины сейчас не было сил для внешнего мира. Для себя-то едва хватало. Она оделась и вышла из квартиры на поиски еды и тряпок.

Враждебную среду необходимо было отмыть и приручить.

* * *

В кабинете китайца тихо работало радио. Невидимая ведущая на одном из диалектов настойчиво втирала что-то слушателям Поднебесной. Ни слова было не разобрать. Сплошное мурлыканье и мяуканье. Егор слегка шевельнулся, и иглы в теле напомнили о себе.

Когда-то у него были проблемы с поясницей, и знакомый посоветовал сходить к Шаю. Полное имя китайца было Шайнинг, и своим вечно довольным и сияющим видом он его вполне оправдывал. По-русски Шай знал буквально три слова: «Спакойна», «Больна» и «Халасо», но прекрасно справлялся. Очень внимательно слушал длинные истории своих пациентов о развитии ревматоидных артритов, динамике атрофических ринитов, об ишиасах и грыжах межпозвоночных дисков. Егора умиляло, в каких подробностях посетители расписывали китайцу свои болячки. Тот не понимал ни слова, кивал, улыбался, одного за другим укладывал говорунов на койку и накалывал иголками. Этими иголками и какими-то мутными порошками он вылечил и его больную спину, и Егор проникся симпатией к старому врачу и нетрадиционной медицине. Последние несколько дней у него сильно болела голова, и сейчас, лежа на жесткой кушетке, он, прикрыв глаза, прислушивался к ощущениям.

Точно так же он прислушивался и к своей новой жизни. Впечатления были странные. С одной стороны, радостное возбуждение. С другой — апатия. Только сейчас, оставшись в одиночестве в пустой квартире, он понял, как устал за все эти годы. Устал улыбаться, здороваться, прощаться, махать рукой, словно хвостом, отъезжая, махать, приближаясь, снимать ботинки на входе, надевать на выходе, есть то, что приготовили, нахваливать, не дай бог забыть поблагодарить и слушать, слушать, слушать. Эти многочасовые радиопередачи обо всем на свете, о природе, погоде, культуре, архитектуре, без пауз, без точек, без всякой возможности вклиниться и вмешаться. Нина даже в туалете не давала посидеть спокойно. На все была готова, лишь бы вытащить Егора из его убежища. Замок научилась выкручивать снаружи, чтобы сунуть свой нос в сортир и проверить, на горшке ли он сидит или прилип к потолку и плетет паутину заговора.

Как вошь под колпаком, он вечно ходил под наблюдением. Естественно, когда наблюдение сняли, Егор упал. Рухнул без сил. В первые дни у него было желание вообще заплевать все вокруг, он вел себя, как хамская матросня. В верхней одежде, не снимая грязных ботинок валился на диван, ел со сковородки, смотрел, что хотел, сколько хотел и звук не регулировал. Но все-таки он старался сдерживаться. Периодически мыл за собой чашку, грязные вещи сбрасывал в корзину, не курил в квартире. Хоть в чем-то надо было ограничивать себя, пока не превратился в ликующую личинку. Но именно в нее он стремительно превращался. И это было хорошо.

Тихо открылась дверь, и к нему в комнату вошла собака Шая. Симпатичный пес породы шиба-ину. Хитрая лисья мордочка, хвост кольцом, густая и пышная рыжая шерсть. Пес был умный и тихий. Никогда не гавкал. Может, и хотел бы, но не умел. Цокая когтями, он подошел и уселся напротив кровати, Егор подмигнул ему. Пес зевнул и, казалось, подмигнул в ответ.

«Собаку, что ли, завести, — подумал Егор, разглядывая пса, — а может, попугая? Игуану? Мышь-полевку. Да хоть кого…»

Пес растянулся на полу, вздохнул и закрыл глаза. Егор постепенно погрузился в дремоту. Свобода… как же это было прекрасно.

* * *

Целыми днями Нина скребла, терла, полировала и начищала все поверхности, желая привести свой старый новый дом в порядок и вернуть его к жизни. Получалось не очень, после многолетнего запустения буквально на всем лежал липкий слой пыли. Но Нина была настойчива и упорна и постепенно отвоевывала обновленное пространство у хаоса и грязи.

В трудах и заботах она старалась ни о чем не думать. Вообще ни о чем. Иногда это получалось. Иногда нет. Слезный крантик отворачивался и заворачивался сам собой. Постепенно Нина привыкла к этому. Она решила, что определенное количество соплей и слез должно стечь, освободив пространство. В работе в те дни у нее была небольшая, легко и бойко написанная книжка о жизни русского эмигранта в Финляндии. Натрудив поясницу, Нина отмывала руки, заваривала кофе, усаживалась за стол — место, которое она привела в порядок в первую очередь — и погружалась в работу. Рыбный рынок в Хельсинки, крики жадных чаек, свежий запах северного моря, ветер, соль, переменчивое солнце — все это было ей знакомо. Они были в тех краях с Егором. Как-то взяли пива и мелкую жареную рыбку, сели в стороне у воды. Или нет, уехали на пароме на остров. Устроились на камнях на самом краю, развернули еду. Чайки угрожающе пикировали над головами и истошно кричали, требуя своей доли. В порт медленно заходил круизный лайнер. Жизнь казалась невесомой в своей легкости.

Время от времени, устав вычитывать текст и батрачить, Нина выходила побродить по окрестностям. Иногда ночью, иногда днем. Здесь, в районе Таганки, многое изменилось. Снесли ветхие постройки, два дома и вовсе сожгли в процессе жестоких риелторских войн. Вместо них выросли скучные стеклянные офисные коробки. Один дом, потертый красавец эпохи модерна, не достался никому. Пожар все же был, он проел внутренности, судя по слухам, унес жизни двух бездомных, однако фасад здания уцелел. Стоял, затянутый в зеленую сетку, и порывы ветра доносили изнутри запах сырой гари.

Соседняя улица стала односторонней, двор оградили металлическим забором, снесли гаражи. Вместо ветхозаветного продовольственного открылся круглосуточный супермаркет, огромный склад еды и мыла. На редкость унылое заведение. Стоя в очередь в кассу, Нина развлекалась, стараясь угадать судьбу покупателей по их набору покупок в тележках. Проще всего выходило с сезонными рабочими, которые брали днем молоко с булкой, а вечером водку с кильками, — и с матерями семейств. У этих тележки под завязку были забиты памперсами и едой до второго пришествия. Попадались и мужчины, идущие к женщинам с презервативами и шампанским, и женщины, ждущие мужчин с коньяком и отбивными.

Одинокие девушки ближе к вечеру брали бутылку вина и ни на кого не глядя удалялись. Умеренная стоимость алкоголя выдавала склонность к питию, вино здесь было не баловством, а привычкой. Лекарством, врачующим душу и подтравливающим печень. Однажды на движущейся ленте кассы, отделенные пластиковыми «отбойниками», оказались подряд четыре бутылки белого. Нинина была последней. Кассирша одну за другой пробила три пино гриджио, раз за разом бесстрастно спрашивая покупательниц про скидочную карту, но на Нине все-таки удивилась однообразию «меню» и подняла глаза.

— Упаковку презервативов и пачку «Парламента», — уверено произнесла Нина, желая подчеркнуть, что уж она-то точно не из этой горькой стаи.

Как бы не так. Все они расходились по своим однокомнатным одиночествам пить и коротать безрадостную ночь. Такую же, как сотни прошедших и будущих.

Однажды она зашла в магазин глубокой ночью. Посетителей не было. Кассир клевал носом за аппаратом. Со своей длинной бородой он был похож на библейского пророка. Нину что-то задержало в овощном отделе. Она так задумалась, что когда очнулась, забыла, зачем пришла. Мимо проплыла уборщица. С полки сорвался, упал и покатился по полу помидор, оставляя за собой след парниковой крови. Она подняла голову и посмотрела вверх, на зеркальный потолок. В отражении все было на местах: бурые бананы, вялые зимние огурцы и увядшая зелень. Белый кафельный пол, прилавок, тележка с бутылкой вина. Не было только ее. Нина не отражалась в видимых поверхностях. Она даже не удивилась. «Пророк» очнулся, посмотрел в ее сторону, почему-то погрозил пальцем и вновь погрузился в свой святой сон.

Была ли она привязана к Егору? Нет. Она была его частью, как и он был частью ее. За годы, что они провели вместе, их корни и ветки перемешались и срослись. Оба переняли привычки, жесты, слова и интонации друг друга. Научились, как собаки, понимать настроения и намерения. Даже внешне стали чем-то похожи. Такое на самом деле происходит с людьми, долго живущими бок о бок. Дюпрасс возникает из карасса. Развеселый боконизм [4]утверждал, что людям недоступно понимание той силы, что обрушивается на них в виде любви. Они живут (и умирают с разрывом в неделю), переплетясь руками, ногами, мыслями и движениями, безропотно выполняя чью-то волю. А замысел, как известно, никому не по зубам.

Их с Егором дюпрасс представлялся ей огромным механизмом из различных деталей, болтов и гаек, пластин и шурупов, заклепок и узлов, перемычек и воздушных карманов, коленвалов и декоративных узоров. Колоссальная машина, где все время что-то тикает, чавкает, щелкает, пищит, скрипит, ноет, поет и стонет. Этот организм растет день за днем и час за часом, по слову, по взгляду, по зернышку, по счастливой случайности, по воле судьбы. Он не идеален, какие-то части со временем приходят в упадок, могут обветшать и проржаветь. В каких-то углах возможны короткие замыкания и задымления, но это все не имеет решающего значения. До тех пор, пока люди вместе, от их совместного духа рождается материя. Исполинский механизм в какой-то момент перерастает обоих и принимает в себя, как в страну незапланированного бегства.

Внезапное отпадание кого-то одного становится настоящей катастрофой. Когда однажды ночью Маша скончалась от инфаркта, врачи не сказали ее половине, сиамскому близнецу Даше, что сестра мертва. Она думала, что Маша спит, и не знала, что ее ожидает медленная мучительная смерть от интоксикации. Несколько часов некроз пожирал ее тело, а она боялась разбудить сестру. Умерла Даша во сне. Каким он был, страшно представить.

Нине тоже было страшно. Она не знала, что ее ждет, но мысль о том, что некроз души будет мучительным и долгим, не покидала.

* * *

Как же ему было хорошо. Егор смаковал каждый момент. Поначалу, просыпаясь по утрам, он обнаруживал себя жмущимся на своей половине кровати. Требовалось некоторое усилие, чтобы раскинуться звездой по всей поверхности. Словно мантру, он повторял про себя: «Ты один, ты один, один — в своей квартире, постели, жизни» — и прислушивался к ощущениям. Они были прекрасны.

Тишина, покой, ни войны, ни слез, ни упреков, ни истерик. Он потянулся и с наслаждением перевернулся на живот. Давно пора было вставать, сначала несколько встреч, потом в аэропорт, но он все оттягивал момент, до того хорошо было нежиться в теплой постели.

Он и не заметил, как постепенно его жизнь с Ниной стала напоминать блуждание по минному полю. Вечно что-то происходило. А если нет, в любой момент могло произойти. Чувство опасности не покидало. Мало кто знал о способностях этой гоминиды в считанные секунды превращаться из хныкающего ребенка в мегеру. Сочетание слез и крика было убийственным. И Егор старался не нарываться.

Мечтал ли он оторвать ей голову? Возможно. Но ему и так слишком много проблем надо было решать каждый день, с перерывом на тревожный сон и борьбу с ее припадками. Понимала ли Нина, что ее власть не вечна? Сложно сказать. Но что-то собиралось у них над головами и на горизонте. Они были невнимательны к будущему, и зря.

Но сейчас, лежа в одиночестве на широкой кровати, Егор блаженствовал. Да, это было неправильно, да, наверное, уйти надо было ему, а ей остаться. Возможно, надо было что-то сделать или, напротив, от чего-то удержаться. Ведь где-то там, между ее истериками и его растущей злостью, все еще оставалась она, его забавная, веселая и заботливая Нина. Все может быть. Но она так и не добилась своего, не сделала из него идеального сверхчеловека. Бросила дело на полпути и дезертировала. Ну и поделом ей.

От него много ждали в другой кровати, но он не спешил туда перебираться. Егор не мог позволить себе еще одну ошибку, не убедившись окончательно, что эта самая другая постель — именно то место, где он хочет оставаться. Оказалось, не так уж плохо болтаться между. Обещать здесь, морочить там. Он понимал, что вел себя, как хитрый лис, но не мог и не хотел остановиться.

Егор дотянулся до телефона, позвонил и отменил одну встречу. Потом подумал, набрал еще раз и извинился перед Альбертом. Не в этот раз. Не могу. Потом. Позже. Егор обнял подушку и только что не застонал от удовольствия. И пусть по квартире не расползался запах кофе и яичницы, ему было все равно. Внизу в кафе подавали все то же самое, молча, за деньги и с улыбками. Его это устраивало.

* * *

Из книги Киплинга, которую она когда-то брала в их очередную поездку в Питер, выпали фотографии, заложенные между страницами. Нина отложила тряпку, подобрала снимки и уселась на диван.

Стояло лето, они гуляли по городу и в одном из дворов-колодцев заметили кошачью семью, гревшуюся на солнце. Таких разбойников было еще поискать. Нина достала фотоаппарат и принялась снимать парочку. Облезлые, драные, плешивые, настоящие хозяева улиц и короли подворотен. Кошка была беременна. Серая, тощая, с пузом, она лежала, развалясь. Ее дружок сидел рядом. Бомжацкая идиллия. Он то с нежностью поглядывал на беременную подругу, то принимался неистово вылизывать свою грязную спину. Ухо порвано, один глаз, похоже, выбит, рыжая шерсть клочьями — красавец! Внезапно он насторожился. По краю двора, стараясь держаться в тени, приближался третий лишний — откормленный, здоровый, черный котяра. Кошка и ухом не повела, продолжая жмуриться на солнце, но ее рыжий друг переполошился. Вскочил, угрожающе выгнул спину и пружинистой походкой немного боком направился в сторону соперника. От страха и ненависти ко всему сытому и домашнему его шерсть стояла торчком, и теперь он напоминал ободранную шаровую молнию, неуклонно приближавшуюся к цели. Черный враг замер. Столкновение было неизбежно. Даже кошка отвлеклась от своих грез и рассеянно следила за происходящим.

Коты сошлись. Преимущество гостя было несомненным. Он был крупнее, моложе, здоровее и сильнее рыжего голодранца. Захватчик изготовился атаковать будущего отца, но тому было что терять. С победным криком он взмыл в воздух, норовя вцепиться буржую в нос, тот зашипел и вскинулся на задние лапы, кровь должна была пролиться, но внезапно где-то наверху бухнула форточка, и от резкого звука котов как ветром сдуло. Егор и Нина и глазом моргнуть не успели, как двор опустел. Даже беременная исчезла словно по волшебству.

Тут же неподалеку в мастерской они напечатали фотографии разбойного семейства. Обоим очень нравилась эта подборка. История в картинках, с характерами, сюжетом и открытым финалом. Идиллия, интрига, захватчик, острие атаки, кульминация и — пустой двор на последнем снимке. Но еще больше им нравилось наблюдать, как вытягивались лица знакомых при виде этой черно-белой хроники. Мало кто понимал толк в подобных радостях, но Егору с Ниной было все равно.

Она убрала фотографии обратно в «Книгу джунглей». Ее удивляло, как порой безжалостен и суров Егор бывал к людям и как отзывчив и нежен к блохастым тварям. Она читала Шукшина и помнила, что деспоты слезливы, но Егор не был деспотом, он был ее мечтой. А у мечты не бывает изъянов. Егор мог покормить и оказать посильную помощь животному, не раз привозил покалеченных бродяг к знакомому ветеринару, но никогда не бросался их ласкать и гладить. Когда однажды Нина спросила, почему, он ответил: «Нельзя давать ложную надежду». Что ж, он был прав. Она всегда принималась тискать бездомного щенка, желая хоть чем-то скрасить пару минут его жизни, а потом с тяжелым сердцем старалась оторваться от несчастного животного, поверившего в новую счастливую жизнь. Нельзя давать ложную надежду. Можешь взять с собой — возьми. Не можешь — найди в себе силы пройти мимо. Мир Егора порой бывал жесток. Но в своей жестокости в конечном счете гуманен.

А теперь то ли его гуманизм, то ли ее дурной характер отправили ее в никуда. В разлом, в щель между старой и новой жизнью. И даже если она сама забралась сюда, скрываясь от грядущих разрушений, спокойнее и радостнее на душе от этого не становилось.

Медленно, словно под гипнозом, Нина поставила книгу на место. Она как будто была привязана. Посажена на цепь. Наказана. В качестве исправительных работ она сегодня разбирала книги, завтра ей предстояло разбирать столовые приборы.

Невидимый инквизитор приводил приговор в исполнение. Она уже догадывалась, что сама подписала все обвинительные бумаги.

* * *

Самолет снижался. Через несколько минут он должен был сесть в Тегеле. Егор проснулся и, как мог, потянулся в кресле. Выглянул в иллюминатор. Небо над Берлином. Уже виднелся шпиль телебашни на Александерплац. Егор встречался с продюсером немецкого телеканала, у которого они выкупили права показа грандиозного танцевального шоу. Вскоре должны были начаться съемки в его павильонах, надо было кое-что уточнить и подписать. Ганс или Гюнтер — Егор все время забывал имя — ждал на телецентре. После встречи можно было вернуться ночным рейсом, но Егор решил задержаться до утра. Прилетит завтра днем, ничего страшного.

Он не стал брать такси, на выходе под парами уже стоял 109-й автобус. Через двадцать минут он был в районе Шарлоттенбурга и, удаляясь от Кудама, зашагал в сторону знакомой улицы. Там в старом берлинском пансионе его ждал знакомый номер. Они немного поболтали с хозяйкой, симпатичной блондинкой. Ее муж вечно в делах носился по городу, а она скучала в бюро, дожидаясь с ключами гостей и решая проблемы в пансионе. Егор пожаловался на погоду в Москве, узнал, что итальянский ресторан на углу закрыли, три брата-сицилийца окончательно разругались и продали бизнес. Они посетовали на цены и жизнь, Егор взял ключ, раскланялся и направился к себе. Спасибо, она ничего не спросила про жену. Может, что-то почувствовала? Хотя ей-то какое было дело. Егор посмотрел на часы. Еще оставалось время принять душ и перекусить в кафе где-нибудь неподалеку.

Медленно и осторожно, словно в номере скрывалась опасная змея, он вошел внутрь. Нины там не было и быть не могло, но он все равно входил украдкой, поджав хвост. Казалось, они здесь провели полжизни. Большое окно выходило во внутренний двор. В центре стоял огромный каштан в четыре этажа ростом. Весной он обрастал пирамидками соцветий, вокруг него вились птицы всех мастей и по утрам надсадно кричали горлицы. Сейчас каштан спал, дожидаясь тепла и света.

Егор повалился на кровать. Нет, ну нашелся любитель острых ощущений! Прилетел в Берлин сам, хотя кого угодно можно было послать с этими бумажками, более того, их могли подписать и значительно позже, уже в Москве. Но он хотел оказаться здесь, в этом городе, районе, гостинице, в одиночестве, впервые без нее, без Нины, без камня на шее. Ему надо было освободиться от нее, обнулить память, обновить кровь. Полежать на тех же кроватях, посидеть в тех же кафе, выгнать и выветрить ее стойкое присутствие из своей жизни. Егор не был жестоким человеком, но когда он понимал, чего хотел, он действовал. Десять лет назад он понял, что на Нине надо жениться. Сейчас, похоже, настало время уходить. И он делал все для того, чтобы исчезло вот это «похоже». Не тосковал и сомневался, а взял билет и отправился наводить свой порядок. Он прилетел в Берлин, потому что здесь все начиналось. Потому что этот город так много значил для нее, для них. Но не было больше «их», и надо было обезопасить себя от «нее». Егор встал и вышел в ванну.

Разглядывая свое гладко выбритое лицо в зеркале, он вдруг всмотрелся в него с удивлением, словно сам себя не узнал. Но это был он. Собственной персоной. Средних лет полумуж, на день сбежавший ото всех женщин. Небольшая ссадина на скуле почти поджила. Он сбрызнул ладони одеколоном, растер и похлопал себя по щекам. Ничего, друг. Пусть окончательно оторваться и не удастся, как ни старайся, поджидающая смерть — тоже женщина, да еще с косой, но тем слаще аромат вырванной свободы.

Наслаждайся!

* * *

— Нина! — отчетливо раздалось откуда-то из-за холодильника.

Нина обернулась на звук, хотя было очевидно, что она одна в квартире. Ну вот, теперь еще и голоса. Мало ей было всего остального.

Мысль о том, что она бесцельно зависла во времени, появилась у нее, когда в своем очистительном порыве Нина вывалила столовые приборы из ящика на стол и долго смотрела на эту мутную кучу. Взяла вилку. Может, бросить все к чертовой матери и уехать? Нет, не просто уйти на прогулку, а улететь, например, в… Берлин? И гулять не в этом оцепеневшем от мороза и грязного льда городе, а кружить на велосипеде по Тиргартену. Да, отъезд стоил денег. Кстати, о деньгах. А сколько их у нее осталось? Она забрала из дома пену для ванны, а о средствах не позаботилась. О них всегда заботился Егор. Похоже, настало время от этого отвыкать.

Нина положила начищенную вилку обратно на стол. Рядом с ней гора немытых приборов выглядела удручающе. Чистилище. Черт-те что… Она машинально взяла следующий предмет и принялась натирать его содой. Авгиевы конюшни можно было отмыть и по частям, понемногу и по-тихому, как эти приборы, один за другим, шаг за шагом, вилку за вилкой, день за днем. Егор так не умел. Он бы надорвался. Мужчине проще сломать, чем перестраивать. В один прекрасный день он все для себя решил, перегородил плотиной реку, и лишнее просто смыло потоком воды. Конюшни были вычищены, и все бы хорошо, только вместе с грязью вынесло и ее. Или она сама и была этой грязью?

Еще одна вилка, ложка, теперь нож. Конечно, ей было жаль себя. Жалко до слез. Ночью спросонья Нине казалось, что Егор, как прежде, обняв ее, спит рядом. Вставая по нужде, она натыкалась в темноте на чужие стены и двери, расставленные в непривычных и неправильных местах. Она билась о препятствие, не понимая, какая сила мешает ей двинуться вперед. Накануне она расшибла руку, сильно ударившись о стол, словно по волшебству возникший в неожиданном месте. «Егор-Егор», «Егор-Егор» постоянно щелкало в ее голове, метроном словно был заведен на его имя. Все менялось, но было не так-то просто выдрать из себя эти часики. Они тикали в пустоте ожидания. Теперь Нина могла только вилки натирать и надеяться, что все само собой разрешится. Что Егор однажды приедет, с удивлением оглядит ее дом, несмотря на все ее усилия, все еще похожий на военный двор, хлопнет ее по затылку, дескать, ну что же ты творишь, и увезет домой. Сон закончится. Колдовство пропадет. Но Егор не приезжал и колдовство не пропадало. Она бросила вызов, но не рассчитала сил.

Она взяла следующий прибор. Интересно, как далеко можно было расширить горизонты бессмысленной активности?

* * *

Как и предполагал, Егор быстро разделался со всеми делами, они еще выпили по чашке кофе с продюсером, которого звали Томас, а вовсе не Ганс и не Гюнтер, поговорили о том о сем и вскоре разошлись. Егор вышел из здания телецентра на Унтер-ден-Линден. Погода была невзрачная, типичная берлинская зима, не то чтобы холодно, но сыро и ветрено. Он взял стакан чая в угловом кафе на площади и через Бранденбургские ворота направился в Тиргартен.

«Нина-Нина-Нина» тикало в его голове, пока он вышагивал по утоптанным дорожкам. Все, что она любила, как будто становилось ее собственностью. Она так и говорила: «моя квартира, мой парк, мой город, мой муж». Прихлебывая чай, Егор остановился, наблюдая за ребенком, игравшим на совсем не зимнем зеленом газоне с щенком терьера. Оба были еще очень малы, но терьер был шустрым и проворным, а ребенок неуклюжим и неповоротливым. Он не успевал дотянуться до пса, шел к нему, растопырив руки, тот ловко отскакивал, забегал за спину и весело лаял, привлекая внимание. Ребенок разворачивался и опять топал ему навстречу. Мать с коляской стояла в стороне, не мешала и время от времени снимала парочку на телефон.

Он допил чай и выкинул бумажный стакан в урну. Хорошо, потребность в любви неистребима. Но при чем тут верность? Он любил Нину, сколько мог. Не любовь закончилась. Нина закончилась. Не сама по себе, а для него. Он открыл эту землю, освоил, земля, кстати, оказалась не такая уж гостеприимная и плодородная, он выдохся, устал, пошел дальше. Да, Егор догадывался, что, приложи он еще усилия, возможно, все повернулось бы иначе, но он больше не мог. И не хотел. Он хотел открывать новую землю. Он был запрограммирован на размножение, а не на прополку чужих сорняков и неврозов. Любовь оказалась велика, как безразмерная шахта, и он провалился в нее, потерялся. Они оба провалились. Начинали, как Егор и Нина, а превратились в «пупсиков» и «масиков», в какую-то насмешку, гномиков любви. Они оставались муравьями, хоть и переглядывались с бездной. Бездна хохотала над ними, но разве кто-то был в этом виноват?

Он долго петлял по парку, пересек проезжую часть, вышел к пруду. Летом здесь была лодочная станция, сбоку на небольшом помосте стояли удобные лавки с подушками. На них шла тайная охота. В тени у воды можно было скоротать жаркий полдень, принести из ресторана вина, пива, вюрсты [5]с гарниром. Счастливчики, оккупировавшие здесь места, потом долго их не оставляли. Охотники сидели в стороне, делая вид, что им всё равно, но на самом деле зорко следили, не собрался ли кто-нибудь на взлет с мягких подушек. Вокруг всегда было много народу, к вечеру столы заполнялись местными, сюда приходили семьями, с детьми, собаками, прадедушками в инвалидных креслах. Собакам разрешали поплавать, и лабрадоры в восторге бросались в воду, распугивая уток и вызывая умиление хозяев. В заводи болтались лодочки с неумелыми гребцами, многие не разбирали, где нос, а где корма, и с задором гребли задом наперед.

Иногда к воде прилетала серая цапля. Устраивалась где-нибудь на ветвях и долго сидела, нахохлившись, то ли отдыхала, то ли наблюдала за людьми. Они с Ниной часами просиживали у воды в ленивой дремоте. Назвали цаплю Гретхен, фотографировали ее. Потягивали пиво, поглаживали друг друга, лениво болтали — ну чем не макаки из соседнего зоопарка?

Егор потряс головой, отгоняя воспоминания. Да, порой все было не так уж и плохо. Но наступила зима. Пруд опустел, столы убрали, кафе закрылось до весны. Обновление было законом жизни. Они хотели любви, только больше не могли выжать ее друг из друга. А жизнь продолжалась, и что теперь было делать? Застрелиться?

Он потоптался немного и направился в город. Недалеко отсюда на Кудаме был неплохой ресторан. Ну и прекрасно. Самое время чего-нибудь выпить и перекусить.

* * *

От столовых приборов и чувства подступающего отвращения к жизни ее оторвали приятели. Компания гуляла в Суздале, бодрые крики в телефонной трубке придали ускорения, Нина бросила в багажник на скорую руку собранный саквояж и теперь неслась по шоссе в направлении цели. Когда она подъезжала, в разрыве облаков над самым горизонтом сверкнуло солнце и осветило заснеженные поля. Однако кисельные берега недолго сияли и переливались, прореху вскоре затянуло, и мелкой крупой посыпал снег. На повороте Нину тормознул постовой, она размечталась и свернула под погасшую стрелку, но лихо отболталась и уехала, не заплатив ни копейки.

Повезло и с местом на парковке. В вестибюле гостиницы Нину встретили, осмотрели, одобрили, помогли заселиться и отвели в ресторан выпить медовухи. После сладкого пойла Нину разморило, но засыпать в такой час было бессмысленно, и она решила прогуляться. Поскольку часть компании все-таки спала, набираясь сил перед ужином, другая уже была навеселе, и все с утра вдоль и поперек нагулялись по округе, ее отпустили и договорились встретиться позже вечером. Нина выпила кофе и пошла.

Она любила эту разношерстную компанию. Уже никто и не мог толком вспомнить, с чего все началось. Кто-то в кого-то влюбился, кто-то примкнул по работе, кто-то по интересам, постепенно лишние отсеялись и осталось человек десять, плюс Батон — душа компании, палевый лабрадор-трехлетка. Здесь никто ни кому в душу особенно не лез, и правило было одно — весело напиться и хорошо провести время. Никто не пытал Нину, почему одна, что Егор, где Егор, как Егор, кто-то спросил про павильоны, кто-то передал привет, на том и порешили.

Прогулка получилась какая-то бестолковая. Нина словно соревновалась со сгущавшимися сумерками. Спешила, чтобы рассмотреть хоть что-то до наступления темноты, но вечер стремительно переходил в ночь, лавки закрывались, и люди разбегались по домам. Нина хотела купить какой-нибудь предмет, сувенир на память и, увидев еще открытую церковь, поспешила к входу. Она разлетелась, была уже почти в дверях, как вдруг… Ее словно подкинуло в воздух. Она не упала, а именно взлетела высоко вверх и только потом с высоты своего роста обрушилась на дорогу. От неожиданности проходившая рядом женщина громко вскрикнула. Дернулся и сам чуть было не упал пожилой мужчина с девочкой, очевидно, внучкой. Все произошло так быстро и так неожиданно, что прохожие инстинктивно бросились не к ней, а от нее. Вокруг Нины образовалось пустое пространство. И только спустя несколько секунд какой-то товарищ в огромной ушанке, протянул ей руку и помог подняться. Нина отряхнулась, осмотрелась, поблагодарила и отошла в сторону.

Она была оглушена и ошарашена, все ощупывала себя, пытаясь найти треснувшее ребро или торчащую кость. Ничего такого не было. По тому месту, что недавно так лихо подкинуло ее, преспокойно топали прохожие. Да, дорожка была ледяная, но густо присыпанная песком. Нина еще раз отряхнула колени и бока и отправилась восвояси. Бессмысленно было заходить в церковь. Жизнь и без сувениров обеспечила ей яркое воспоминание.

* * *

Была пятница, и берлинский ресторан гудел, заполненный под завязку. Почти никто не покидал свои столики. Только новые посетители подходили, пополняя поджидавшие их компании. За свободные стулья и официантов шла охота. Егор допивал второе пиво и чувствовал, как тяжелеют ноги и голова. Нет, все-таки надо было брать обратный билет на ночной рейс. Вечер выходил пустым и ничем не занятым, и от этого лишние мысли лезли в голову.

Он сидел у окна и периодически засматривался на прохожих. Прошел низкорослый коренастый немец с пятью бассетами на разветвленном поводке. Скорее всего, заводчик. Бассеты подскакивали вразнобой и подбрасывали в воздух мясистые уши. Навстречу им направлялись трое мужчин разного роста в одинаковых огромных лисьих шапках. Мех нимбом лежал вокруг голов, а на спины спускались пышные рыжие хвосты с подпалом. Шапки вызывали бóльший ажиотаж, чем бассеты. Местным жителям было не свойственно таращиться друг на друга, здесь допускали любой каприз и ни к чему не относились строго, но на трех викингов оборачивались многие.

Вскоре к входу в ресторан подъехал автомобиль. Из задней двери вышла молодая девушка. Спустя несколько секунд она вышла еще раз. Егор непроизвольно зажмурился. На тротуаре стояли одинаково подстриженные и одетые близняшки. Джинсы, парки одного и того же цвета и кроя. Только «тимберленды» у них были разные, у одной рыжие, у другой голубые. Словно им самим был необходим какой-то знак, чтобы различать, кто есть кто. Та, что справа, открыла переднюю дверь, та, что слева, подала руку, помогая кому-то. Из машины медленно, но верно, мертвой хваткой цепляясь за все поверхности, выбралось вдова Мафусаила, пережившая его на пару тысяч лет. Очевидно, Альцгеймер с Паркинсоном отпугнули от старушки саму смерть. И теперь победительница с розовыми волосами и в компании прапраправнучек направлялась в ресторан, откушать крабов.

Минут пятнадцать все были заняты. Шофер вынул из багажника и разложил ее кресло. Старушенцию погрузили в него и торжественно покатили к входу, где уже выстроился почетный караул официантов. Кресло чуть ли не на плечах внесли в помещение и доставили к лучшему столику. Близняшки молча плыли рядом с носилками и сели по обе стороны от фараона. Официанты еще долго суетились, принося подушки, покрывала, графины, стаканы, салфетки. Старуха их едва замечала, она железной рукой взялась за свою кружку пива. Егор не мог поручиться, что она не подмигнула ему, перед тем как отпить. На всякий случай он поприветствовал ее сам, выпил, отвернулся к окну и вздрогнул.

Прямо напротив него стояла Нина. Она ждала зеленого сигнала, чтобы перейти улицу. Ее черное приталенное пальто. Пушистая шапка. Сумка через плечо. Незнакомые вязаные варежки — наверняка потеряла старые, дуреха. Светофор вот-вот должен был переключиться, она топталась на краю, собиралась сойти с тротуара. Егор встал и в растерянности осмотрелся. Слишком далеко до входа…

— Нина, Нина, — позвал он.

Она слегка повернула голову, словно прислушиваясь, но включили зеленый, и он понял, что она не увидит его и так и уйдет. Егор заколотил ладонью по стеклу. Спиной он почувствовал, как затихла публика в ресторане. Многие с удивлением, молча смотрели на Егора. Он следил, как Нина медленно направляется прочь, уходит не оглядываясь. Что-то похожее на слезный мешок лопнуло у него в горле.

— Нина! — крикнул он в голос, понимая, что она ничего не услышит из-за стекла.

Но она все-таки обернулась. Дошла до разделительной полосы на середине дороги и посмотрела назад, прямо на него. Хихиканье и клекот раздались у Егора за спиной. В уши ударил гул переполненного ресторана.

Это была не Нина. Незнакомая девушка невидящим взглядом смотрела в сторону освещенных витрин. Егор опустился на стул. Казалось, он проглотил острый предмет и тот царапает ему горло. Старуха смеялась. По всему ресторану разносилось злорадное карканье. Близняшки подхихикивали, официант прыскал в кулак. Егор оставил деньги на столе и вышел в город. Нины здесь не было. Он набрал ее номер и долго ждал ответа. Безрезультатно. Никто не подошел к телефону. Ее словно нигде не было. Егор направился в сторону гостиницы. Шекспир сказал, что ад пуст. Он был прав. Похоже, все демоны и правда шныряли здесь.

* * *

Опьянела Нина мгновенно. Три рюмки красного пойла, и голова пошла кругом. Уютным было само название — «клюквенная наливка». Что-то из дачно-домашне-детского, из бабушкиных запасов, закрученных банок, теплых углов. И пузатые рюмки были такие красивые, и алая жидкость веселила глаз, но на вкус это оказался чистый спирт с сахаром. Нина уже после первой поняла, что надо остановиться, но словно для закрепления материала одну за другой опрокинула еще две стопки.

И как-то вдруг голоса и звон посуды слились в равномерное гудение, люди зажужжали, обращаясь друг к другу, и Нина ничуть не удивилась, когда из-за угла вдруг появилась огромная пчела. Потряхивая бесполезными в сущности крыльями, насекомое деловито проследовало между столами и скрылось из виду. Нина посмотрела на наливку, понюхала пустую рюмку, покачала головой. Выпила воды. Посидела. Подождала. Лучше не стало. Теперь уже два насекомых, преследуя друг друга, пересекали помещение, третье промелькнуло в стороне. «На каких ягодах была та наливка?» — запоздало подумала Нина. Однако больше исполинских пчел ее смущало то, что никто из посетителей при виде них не выражал ни страха, ни удивления. Более того, некоторые вступали в разговоры с насекомыми. Они общались и, похоже, хорошо понимали друг друга, а один посетитель даже игриво ущипнул пчелу за пузико, вызвав приступ гомерического смеха за столом и явно польстив пчеле. Раскланявшись, она отжужжала куда-то в сторону.

Нина как-то набекрень улыбнулась приятелю. Он рассказывал ей историю, но то ли сам был сильно пьян, то ли у Нины от наливки сбились все скорости и ей казалось, что прошло много лет с того момента, как он начал. Она старалась быть вежливой, кивала, улыбалась, поскольку вроде бы история выходила смешной, но чувствовала, что мир сворачивается вокруг нее в воронку, и подозревала, что сопротивляться бесполезно. Вероятно, сошлось все — усталость от дороги, от прогулки, от медовухи, от наливки, от обиды на Егора, на себя, на нелепое падение перед церковью.

Да что тут было подсчитывать, она опять сбежала. Зачем? В поисках чего? Ничего ведь не изменилось. Она не изменилась. Ни одна из ее печалей не была закреплена снаружи. Все сидели на своих местах внутри. Она уехала, самолет слегка накренился на одно крыло, и печали сместились от центра немного в сторону. Надо было грохнуть весь лайнер, чтобы избавиться от груза. Но это было бы слишком. Егор, Егор, черт тебя подери, как отвязаться от тебя, когда ты сидишь не где-то там в креслах, а в самой голове?!

Нина перестала делать вид, что слушает соседа и потянулась к сумке. Ей надо было найти телефон, позвонить Егору, поговорить, неважно как, о чем, зачем, но выкрутить этот слезный болт из горла или забить его уже внутрь до самых легких.

— Вам повторить? — неожиданно ясно и звонко раздалось у нее над ухом.

— Матерь Божья… — Нина откинулась на спинку стула.

Исполинская пчела-пришелец настигла ее и, шевеля антеннами на голове, нависала сверху.

— Повторить? — девичьим голосом переспрашивала она, крутя пустую рюмку у Нины перед глазами.

Это было уже слишком. Весь ресторан смотрел на нее и ждал, что она ответит насекомому. Нина подхватила сумку и, не разбирая дороги, понеслась к выходу. Номерок, пальто, шапка, гардероб, дверь — она наконец вырвалась, отбежала, перевела дух и остановилась. Рассмотрела вывеску заведения. Ну, понятно, понятно, что в ресторане «Улей» логично переодеть официанток в костюмы пчел. Она сама раскачивала эту лодку, сама придумывала страхи и раздавала им имена.

В сумке завалялась пачка сигарет. Нина курила мало и редко, но тут достала одну. Прикурила и принюхалась, показалась, у сигареты странный запах и вкус. Внезапно развеселясь, Нина почти вприпрыжку направилась по утоптанной тропинке в сторону жилых корпусов. Земля вдруг сжалась в кулачок — маленький мультипликационный шарик, на одной стороне которого прицепился ресторан, на другой — спальный терем, Нина пританцовывала посередине, а в темно-синем небе над головой светила слегка подкушенная сбоку луна. Безвестная труба выпустила пышный хвост дыма в темное небо. И такая лихая хмельная радость охватила ее, что Нина словно по воздуху полетела над землей.

«Да гори оно все синем пламенем!» — пронеслось в голове. «Я же все равно изведу тебя, и не со зла, как тебе хотелось бы, а от радости, от неизвестной тебе радости, которая сильнее всех твоих чар!» — Нина взвизгнула и подпрыгнула на месте. Она любила эти короткие моменты шального счастья. Любила эту задорную кривую луну, это ночное затишье, этот снег с блеском фальшивой драгоценной крошки. С победным криком она разбежалась и кувырком влетела в сугроб.

Телефон выпал из сумки и метнулся куда-то в сторону. Он еще долго призывно звонил, но некому было ответить. В ночи, в сугробе, на краю земли Нина лежала, раскинув руки, и слушала, как шевелится трава под снегом. Ей казалось, кровь вытекает из проломленной головы и спешит смешаться с землей, травой, луной, жизнью и смертью.

Прошла вечность. Телефон, наконец, смолк, Нина попробовала подняться, но с первого раза не получилось. Откуда ей было знать, что нежного снега в сугробе было сантиметра полтора, а под ним — броня окрепшего в череде оттепелей и заморозков льда. Когда Нина, наконец, собралась с силами, подтянула руки, ноги, встала и осмотрелась, она обнаружила глубокий круглый пролом в сугробе. Потребовалось некоторое время, чтобы понять, что это не ядро прилетело невесть откуда, это ее собственная голова отпечаталась в снегу. Хорошо, хоть кровавого следа не осталось.

Судьба или что там, била ее, как рыбу об лед. То у церкви, то теперь здесь. Нина со стоном подобрала телефон и побрела прочь. Возможно, у нее было небольшое сотрясение, ее слегка мутило, и во рту оставался неприятный привкус. Хотя два последних симптома можно было списать и на три рюмки наливки. Вот такая арифметика. Такой день.

В номере она рассеянно почистила зубы и не выключила электрическую зубную щетку. Та так и осталась стоять на раковине, издавая ровное тихое жужжание. Всю ночь Нине снились пчелы. И только под утро, когда батареи сели и щетка умерла, приснился Егор.

* * *

Прошла неделя.

Увязая колесами в московской зимней трясине, машина Егора пробиралась в сторону Таганки. У Нины там была берлога, филиал цирка шапито, дом курьезов и вечного беспорядка, с которым она всегда тщетно пыталась справиться. Но сегодня Егор с опасением углублялся в знакомый район.

Он сам позвонил и сказал, что приедет. Нашел последнюю чистую рубашку и переоделся. Уже на выходе из дома сунул в карман конверт с деньгами для нее. Попросила. Понятное дело. Что она могла себе позволить на свою зарплатку? Ну да ладно. Что сейчас об этом! Егором двигало любопытство. Он хотел приехать, посмотреть, как устроилась. Чем занята? Как выглядит? Сама-то понимает, что натворила? Испугалась? Хочет домой? Или в углу уже висит чья-то шляпа и все потешаются над ним?

По вечерам в ее переулке обычно было свободно, но он припарковал машину в отдалении, желая пройтись и собраться. Раздражение поднималось выше критического уровня. Или он сам разгонял его, Егор не знал. Он не хотел приходить к ней, словно пережрав острого перца, красным и потным от злости, но и справиться с собой у него пока не получалось.

— Да стой ты! Куда пошел, рядом, я сказала! — Толстая тетка рывками поводка подтягивала к себе вислоухую дворняжку.

Молодой пес явно хотел носиться по сугробам, вынюхивать углы, драть котов и играть с другими собаками, но не для того его завели, чтобы он радовался. Здесь все было для хозяев, куда они, туда и ты. Лапу задрать нельзя без окрика, то слишком долго, то слишком часто, туда нельзя, сюда не думай. Ходи рядом у колена и не отсвечивай. Егор перехватил полный отчаяния взгляд бедолаги. Как он его понимал!

Нина все сама решила в их жизни. Построила веселенький мирок, дороги разноцветные, дома смешные, разметка только для пешеходов, здесь крендели продают, там ленты в косы заплетают, все мягкое, светлое, легкое. А потом нашла его — холодный бульдозер и решила соединить этот стеклярусный мирок и тяжелую технику. Они не выдерживали друг друга, но не им тут было решать. Решала Нина. И, поскольку ей нужно было и то и другое, бульдозеру пришлось умереть. Заглушить моторы. Застыть, завязнуть в этом прекрасном месте. Теперь он стоял как памятник самому себе, его жрали ржа и плесень, но с него сдували пыль и украшали горизонтальные поверхности — там книгой, здесь цветком.

А ему свобода была нужна и право на грязь. Пришел, когда захотел, ушел, когда надоело. Пожрал, поспал, телевизор посмотрел, переспал, с кем пришлось. Да! Вот так. Изменил, встал, отряхнулся, спасибо, до свидания. Еще одна роза на фюзеляже, да, пóшло, но полезно для здоровья и настроения. И без драм, пожалуйста, без вот этого: «жизнь закончилась» и «сердце разбито». И, быть может, Егор преувеличивал, не надо ему было этой мороки с изменами и хамством, но не хватало воздуха даже в мелочах, потому и хотелось отобрать на всякий случай сразу много, хапнуть и унести большим куском.

Но тот, кто не знал свобод, не мог их дать другому. «Нельзя. Не ходи. Не трогай. Иди сюда. Иди туда. Зачем ты это делаешь? Не топай. Не бегай. Не сопи. Дай руку. Пошли быстрее. Пошли медленнее» — эти вечные мамки умели вдеть в зубы трензель и натянуть поводья. Кого они растили? Карманных человечков? Милых мальчиков? Дрессировщицы и надсмотрщицы. Сначала матери, потом жены. У вторых было еще меньше прав, но вскоре они рожали сами, закрепляли преимущество и на все накладывали запрет. И петли затягивались, и дышать становилось невозможно. Да какой там секс на стороне… Он домой прийти позже обещанного боялся.

А ведь он любил ее. Ему было не все равно. Он старался. Изо всех сил. Из тех, что были, потом из последних, а под конец и вовсе на зубах. Ну какая женщина этого не почувствовала бы? Эта — ни в одном глазу. Да первая встречная показалась бы подарком. Она и показалась. И кто бы его в этом упрекнул? Никто. Кроме Нины.

С грохотом захлопнулась дверь подъезда. Егор так накрутил себя, что, когда подошел к ее квартире, ненависть клокотала под горлом. Ему казалось, он набросится на Нину, но когда щелкнули замки и эта цыпа с воспаленными глазами и робкой улыбкой уставилась на него, он ослаб. Едва удержался, чтобы не поцеловать. Удержался. Поздоровался. Вошел. Уже с порога его удивила и расстроила пораженческая обстановка. Или обрадовала?

Нина выглядела бледной, худой и потерянной. Попытки приукрасить положение громким голосом и независимым видом все только портили. Чемодан, с которым они объездили полмира, стоял в углу, какие-то тряпки свисали из его захлопнутой пасти. Неуютный бардак по всем углам. Что-то навалено, накидано, здесь мусор, там грязь. Вилки какие-то на подоконнике. Да и выглядела квартира, как съемная. Только запах приготовленной еды казался знакомым.

На видном месте висела фотография с чайками. Две здоровенные птицы с растопыренными крыльями и жадными красными клювами и маленькая жареная рыбка в углу кадра. Егор задержал дыхание. Да, было такое. Берген? Нет, Хельсинки. Рыбная площадь. Паром. Суоменлинна, старая крепость. Самый край острова, берег, за которым ничего нет, кроме воды и ветра. Край земли. Редкие туристы, путаясь в высокой траве, машут руками проплывающим стороной паромам.

В хорошую погоду они просиживали там часами. Принюхивались, как животные, и постепенно начинали различать десятки оттенков запахов травы, земли и моря. Но в тот раз и чайки различили кое-что и слетелись на запах еды. Несколько птиц покружили на расстоянии, две осмелились и пригласились на обед. Спикировали поодаль. Стоило Нине развернуть кулек с рыбками, как они возбужденно заорали и забегали, растопырив крылья. Возможно, им казалось, что эти двое должны кормить их, как своих птенцов. Чайки откидывали назад головы и трясли крыльями, клокотали и кричали истошно и пронзительно, в общем, вели себя возмутительно. Они так и не дали им нормально поесть. Пришлось отступать с позором. В какой-то момент Нина сделала этот кадр: жадные чайки бегут за ними, с подозрением, вожделением и отчаянием смотрят на маленькую рыбку у него в руке…

На мгновение Егору захотелось закрыть, задвинуть все происходящее поглубже, как ящик, заполненный чем-то лишним, страшным и ненужным, обнять Нину, поцеловать в макушку, затолкать в чемодан эти тряпки, а ее саму в машину и поехать отсюда к черту, вместе, домой. Что они здесь делали? Что она делала в этой старой квартире, в которой ни жить, ни спать уже было невозможно? Но тут словно током ударило воспоминание о том, что будет ждать его дома, когда слезы умиления высохнут и все вернется на круги своя. Нет уж. Дудки.

Егор прошел внутрь и сел за стол. Будем разговаривать.

* * *

Есть картина Брейгеля, где группу слепых слепой же поводырь ведет в бездну. Есть триптих — обезьянки, одна зажимает лапами глаза, другая уши, третья рот. Есть черный квадрат Малевича. Нина не знала, что подошло бы лучше для описания их встречи в тот день.

Егор опоздал на час и появился на пороге во всеоружии. Внешне спокойный, но злой, чисто выбритый, одежда свежая. Никаких признаков внешней запущенности и внутреннего смятения. Она пожалела, что не сходила к парикмахеру. На его победительном фоне Нина выглядела неважно. Голова и копчик еще побаливали. Она машинально дотрагивалась до затылка, гадая, каким цветом распустился под волосами суздальский синяк. Но с приходом Егора у нее не оставалось времени думать о себе.

Он рывком зашел и по-хозяйски огляделся. Егор не скрывал брезгливой мины, вид жилья явно не вызвал у него энтузиазма. Он демонстративно не стал снимать обувь, не потрудился даже стряхнуть снег с ботинок и, оставляя грязные следы на полу, прошел к столу. Ногой резко придвинул к себе стул. Сел. Нину зазнобило. В ее доме был варвар. Стараясь держаться независимо и непринужденно, она села напротив. Егор молчал, но был так взбешен, что казалось, можно услышать, как внутри, подобно раскаленной лаве, клокочет злость. На мгновение Нина испытала приступ паники. Он мог сделать что угодно. Плюнуть в стол, ударить в стену, затоптать, избить, изнасиловать. Нина инстинктивно отступила вглубь кухни, в свое вековое убежище, к кастрюлям и сковородкам. Механически, словно заведенная кукла-жена, она разложила еду, понимая, что никто сейчас есть не будет. Егор и правда резким движением отодвинул от себя тарелку. Почти отшвырнул. И тут Нина заметила, что на его руке нет обручального кольца. Он мог больше ничего не объяснять, в одно мгновение все стало понятно. Но Егору надо было поговорить.

Он начал довольно тихо и размеренно. Много позже в обстоятельствах, ничем не напоминающих тот разговор, а вернее, монолог, Нина поймет, что Егор правильно почувствовал момент. Она была растеряна, слаба и уязвима. Он пришел, как хитрый зверь понюхал воздух и пошел в атаку. Возможно, в другой день она просто не позволила бы ему не то что говорить, думать подобным образом. А сейчас только и оставалось, что сидеть и слушать.

В тот вечер ей досталось за весь женский род. За века унижений, за покорность и страх, за обездвиживание и воздержание, за разочарования и разбитые надежды всей мужской породы. Она и не знала, какие робкие и нежные души скрывались под этими мускулистыми волосатыми панцирями. Ей как будто все новые и новые дрова в костер подкладывали. Но только она не грелась у того костра, а была привязана в его центре.

Нина догадывалась, что это месть. За все, что было до ее ухода и за то, что началось после. Даже если он сам хотел отделаться от нее, не ей было решать, когда и куда уходить. Она рискнула нарушить ход событий, вмешаться в его планы. Этого он не мог простить. В Фердинанда уже выстрелили. Война уже началась. Остальное было делом техники. Егор не мог уничтожить друга, и он превратил ее во врага. Он не мог разделаться с тем, кого знал и любил. Тогда он сам выходил злодеем. А этого Егор не хотел. Он должен был победить зло. Встать с колен и раздавить гадину. Нину ждала расправа. Ему хватило получаса. Дракон был повержен, Егор утвердил за собой право на любую новую жизнь. Теперь будущее было за ним.

«Неплохо, неплохо», — подумала Нина.

И тут на нее навалилась немыслимая, невыносимая сонливость. Это было похоже на приступ, словно кто-то переключил ее витальный тумблер в положение «выкл.». Ей казалось, что еще мгновение — и она просто упадет лицом в тарелку. Нина поняла, что сил ее больше нет.

* * *

Егор закончил, откинулся на спинку стула и не глядя, руками, взял мясо с тарелки. Откусил и принялся жевать. Холодное. Сырое. Словно она животное ждала. Он сам был несколько растерян своим напором, но уверен в каждом слове, во всем, что наговорил. И тут вдруг Нина встала и, как зомби, направилась в сторону постели. Как была, в одежде, упала и отвернулась к стене. Егор осторожно положил мясо обратно в тарелку. Ему вдруг стало не по себе.

Много лет назад они попали в аварию. Они ехали из пригорода, на закате возвращались от друзей. Не было у него никакого предчувствия, и скорость была небольшой, и движение свободным. Нина, поставив ноги на торпеду, по обыкновению о чем-то болтала, красное солнце садилось, все было хорошо. И, как это бывает, в тот момент, когда меньше всего чего-то ждешь, со встречной полосы им наперерез вылетела восьмерка. Что произошло в той машине, никто так никогда и не узнает, от удара погибли все: водитель, девушка и два пассажира на заднем сидении. Автомобиль Егора на полном ходу, медленно и мягко, как им тогда казалось, словно в масло, вошел в препятствие. Так же медленно вылетели подушки безопасности. Ударили. Оглушили. Время превратилось в желе и густо потекло мимо.

В первые секунды после столкновения было сложно сказать, живы они или нет. Все было возможно. От удара разбились очки Егора. Пока он снимал оправу и оттирал кровь, брызнувшую из переносицы, он не заметил, что справа открылась дверь. И только спустя некоторое время обнаружил, что остался один в машине. Он выглянул в окно. Не спеша, Нина направилась куда-то в сторону, прочь от дороги, в поля. Она шла так, словно знала, куда и зачем идет, но делала это очень медленно. Егор хотел что-то сказать, но не смог. На несколько минут он потерял сознание.

Позже он нашел ее лежащей в ромашках. Нина спала. Лицо было безмятежным, но щеки мокрыми от слез. Она не удивилась, когда он разбудил ее. Села и спокойным голосом спросила: «Сколько метров в футе?», словно сейчас это было самым важным.

Машина, в которой они ехали, что называется, не подлежала восстановлению, но они сами чудом уцелели. Отделались легким сотрясением мозга от удара подушками и разбили носы, Егор чуть сильнее. Со временем авария стала забываться, и момент удара почти перестал сниться по ночам. В памяти остался только тот эпизод, в котором Нина, не помня себя, уходила прочь. Иногда Егор видел его в ночных кошмарах с высоты птичьего полета. Квадраты полей разных оттенков зеленого и маленькая фигурка, в сомнамбулическом состоянии пересекающая шизофреническую шахматную доску.

Сейчас собственная жизнь казалась ему доской, расчерченной на квадраты. Один такой квадрат длиной в сто лет Егор уже пересек. Вплотную приблизился к его границе. Если перейдет, окажется в новой жизни. Если нет — надолго, если не навсегда, застрянет в старой. Чего он сам хотел? Сам по себе, без Нины, без ее желаний, без собственных обязательств, груза совести и долга? Он же ни в чем не сомневался. Так что же заставляло его медлить?

Он ушел. Ушел из ее квартиры. Егор не знал, слышала ли она, как он встал, окликнул ее и, не получив ответа, вышел, прикрыв за собой входную дверь. Хорошо, что замок можно было захлопнуть снаружи. Егор не мог подвергнуть ее риску и оставить то ли во сне, то ли в обмороке одну. Но ему повезло, и он все-таки удрал на свободу. С облегчением добрался до машины и сел за руль.

И тут он в бешенстве ударил по торпеде. Нет, ну какая мерзавка! Она ведь выиграла этот раунд, выиграла! Как минимум свела его вничью. Этот ее обморок, эта пауза, которую она взяла, разбавила его торжество, не дала ему в полной мере насладиться моментом! Тварь! Какая же тварь! И этот чертов конверт, который так и остался лежать в его кармане!

Егор постарался взять себя в руки и отдышаться. Хорошо. Все, что хотел, он сказал, и это было главное. Его не в чем было упрекнуть. Он завел машину и помчался вперед. Рано или поздно Нина должна была отвалиться за горизонт. Значит, не сегодня. Не сейчас.

А деньги… Перебьется. Сама виновата.

* * *

В институте в одной группе с Ниной училась девушка по имени Регина. Ничем не примечательная с виду девица страдала нарколепсией. Ходили слухи, что ее родители приплачивали подруге, чтобы та ни на шаг не отходила от девушки. Регина в любой момент могла упасть замертво, проспать несколько минут и как ни в чем не бывало проснуться. В аудиториях они обычно устраивались на задних рядах и старались не привлекать к себе внимания. Иногда приступы случались на переменах, а однажды катаплексический припадок сразил ее прямо во время ответа на семинаре. Молодой преподаватель подменял коллегу и понятия не имел, что его ждет. У него самого подкосились ноги, когда на его глазах молодая девушка внезапно, без всякой причины вдруг обмякла и без чувств повалилась на пол. Немногие знали об особенностях болезни, кто-то считал Регину наркоманкой, кто-то называл психической и неадекватной, но те, кто становились свидетелями этих приступов, больше над ней не подшучивали.

Не до смеху было сейчас и Нине. Как самолет с пустыми баками, она едва дотянула до кровати. Тело не слушалось. Руки тянули к земле, ноги вязли, словно она не по паркету шла, а брела в густеющей глине. Ей показалось, что не кровь, а ртуть вдруг потекла по венам. Нина заснула, еще не упав головой в подушку. Даже если бы от этого зависела ее жизнь, она ничего не смогла бы сделать. Провалилась в сон, как в пропасть. Вокруг было темно, холодно и тихо. Нина осталась одна. Надолго. Как будто навсегда.

Когда-то в детстве она придумала себе страну. Назвала Лигурией, составила карту, разработала гимн, герб, флаг и язык. Государство, естественно, было островное и форма правления монархическая. Система отношений получилась тесная и замкнутая, поскольку сам же правитель был народом и наоборот. Страна слыла веселой и безалаберной и, составляя календарь лигурийских событий, Нина жмурилась от удовольствия, так ей нравились фестивали, карнавалы, концерты с фейерверком и выступление слона под открытым небом.

Потом она выросла, и оказалось, что Лигурия существует на самом деле. Она даже съездила туда однажды. Лежа под итальянским солнцем, Нина гадала, откуда в детстве она могла услышать это название? Ничего путного в голову не приходило. Нечасто за прошедшие годы она вспоминала страну своего побега. Сейчас, во сне, она опять оказалась там. Веселый остров полинял и опустел. Слон умер, карнавалы закончились, концерты отменили, и принц сбежал. Поджав ноги, она сидела на куске скалы, обломке, похожем на астероид, и летела в темную неизвестность. Кругом враждебно сверкали звезды, и космический ветер свистел в ушах. Что-то живое закопошилось у ее ног. Нина присмотрелась. Жук-букашка, все, что осталось здесь живого, не вовремя проснулся, выполз из щели и с удивлением осматривался в безумном полете. У нее защемило сердце. Она была не одна, кого-то или что-то следовало спасти, даже если оно было столь ничтожно мало, как этот жук. Но Нина знала, что это не насекомое. Это в суете событий до таких размеров сжалась ее планида.

И уже совсем рядом летела Луна. И крошка астероидной пыли осела на щеке. И слезы замерзли в ресницах. Нина спала.

* * *

Очередной снегопад превратил жизнь города в сплошную насмешку. Егор посмотрел на свою машину — мерзлый ком снега и льда — и направился к метро. Чем палить бензин и нервы в безнадежных пробках, доковыляем до подземки — и в путь.

В вагоне было немноголюдно. У большинства пассажиров от ушей тянулись проводки наушников, они словно были связаны ими, объединены отсутствующими взглядами и информацией, которую получали с невидимой волны. Напротив Егора на сидении устроилась парочка — прыщавый мальчик лет восемнадцати и полногрудая девица явно лет на пять-шесть старше него. Похоже, между любовниками был разлад, юноша всячески ластился к своей насупленной мадонне, но та была непреклонна и не сдавалась на подхалимские поцелуи и объятия. Он был настойчив и растерян и не понимал, что и как следует делать, чтобы растопить надменного снеговика, все попытки, похоже, вызывали у нее только мрачное раздражение. Наконец ему надоело унижаться, он что-то фыркнул и отвернулся. Егор готов был проехать свою станцию, так ему стало интересно, чем дело кончится. Девка тут же подобралась. Все-таки в нужный момент они безошибочно чувствовали край. Вот до сих пор можно трепать и измываться, а вот тут надо отступить, чтобы добыча не ускользнула. Но сегодня был не ее день, да и опыта еще не хватало. Состав подкатил к станции, пассажиры вошли-вышли, и за мгновение до того, как двери захлопнулись, мальчик сорвался с места и выскочил на перрон.

Все произошло так быстро, что она ничего не успела сделать. Словно промахнувшийся пеликан, щелкнула пустым клювом в воздухе. Все. Продула партию. Поезд уже въезжал в тоннель, телефон не работал, и нездоровый румянец гнева заливал толстые щеки.

«Так тебе и надо, образина», — мстительно подумал Егор. На следующей станции он вышел сам и направился по эскалаторам вверх, в снег, метель и холод.

Они договорились с Альбертом о встрече, но опять вышла незадача. Вместо него в холле гостиницы сидела его Лена. Егор пару раз видел ее мельком, тощее синюшное создание, то ли скрипка, то ли виолончель в каком-то оркестре, цепкие запястья, прозрачные серые глаза. Егор ничего не имел против ее существования, но друга не понимал.

— Привет, Егор, — она встала и протянула ему свою лапку, играя в игру «я тоже часть большой картины».

Он сухо поздоровался, пожал ей руку и сел, не выражая своим видом ни дружелюбия, ни протеста. Пока заказали кофе, пока туда-сюда, Альберт-де просил прощения, сам не смог, попросил ее подъехать, поговорить.

О чем, о чем ему было говорить с этой случайностью? Егор терялся. Ну понятно же было, что ничего у нее не выгорит и надо делать аборт. На что она рассчитывала? Чем бы Альберт ни бредил, Егор ни на минуту не верил, что он уйдет из семьи. Еще вопрос, была ли беременна эта гиена. И была ли беременна от Альберта. Эти самки оказывались пройдохами. Они были готовы рожать новую жизнь, чтобы с ее помощью уничтожить старую. Львы, приходя к самкам в прайд и народив новых котят, норовят сожрать предыдущие пометы. Им не нужны потомки соперников. Женщины, внедрившись в чужой брак, начинают прямо в нем откладывать свои личинки. Они знают, что рискуют, но слишком велики ставки, и возможность выиграть пьянит.

Она искала его одобрения, хотела заручиться его поддержкой, хоть немного утвердиться и упрочиться в мире, куда проскользнула по недосмотру. Она даже слезу пустила. Просила его поговорить с Альбертом. Она не может делать аборт. Здоровье не позволяет. Чудо, что она вообще забеременела. Последний шанс родить долгожданное дитя от любимого мужчины.

Егор головой затряс. Он не хотел, не мог, не должен был это слушать. Сославшись на неотложное дело, он сбежал. Пообещал сделать, что сможет, и дал деру. Бегом, как в бомбоубежище, спустился обратно в метро и почти час катался по кругу.

Some dance to remember… Some dance to forget.

Он так и не смог тогда объяснить Нине, что испугался. Что был не готов к рождению ребенка. Сомневался в себе, в ней, в том, что ее уверенности хватит на них обоих. Надо было просто подождать, но она, естественно, устроила трагедию. А потом они словно разминулись. Когда хотела она, он не смог, когда он оказался готов, она только удивленно подняла брови. Думал ли он, что когда она после аборта постриглась под мальчика и пришла домой с пустыми глазами, навсегда потеряет ее? Что больше она никогда не сможет ему верить и до конца не простит?

Нет. Он думал, что как всегда, они все слишком сильно усложняют и преувеличивают.

* * *

Это случилось лет десять назад. Нина открыла глаза. Больничный потолок казался простыней, неровно натянутой над головой. Он слегка колыхался, и по нему время от времени пробегали частые белые волны. Ее мутило, наркоз еще не отошел, она чувствовала тошноту и одновременно голод. Вскоре в палату вошла медсестра. Что-то проверила, о чем-то спросила, сама ответила. Нина зажмурилась. Ей было больно и стыдно, словно она сделала что-то очень плохое. Дверь закрылась, и она тихо на выдохе всхлипнула. Но когда сестра вошла в следующий раз, ее сопровождал такой вкусный запах, что Нина, поборов слезы и стыд, показалась из-под подушек.

— Ну вот, смотри, деточка, котлету тебе принесла, с рисом, только что тетя Маша приготовила, садись, поешь, — а Нину и не надо было приглашать.

И котлеты, и рис, и голос, и неизвестная тетя Маша были нестерпимо милы. Она уселась в постели и принялась с такой жадностью поглощать еду, что медсестра покачала головой и вышла, пообещав принести добавки. Нина все жевала и жевала и не могла остановиться. Это же надо было такому случиться, чтобы самую вкусную в жизни котлету она съела, очнувшись после аборта.

На следующий день она пошла в парикмахерскую и срезала волосы. Худая и стриженная под мальчика она явно нравилась Егору, но нервозность, сквозившая в ее жестах и словах, настораживала его. Ну не время было, повторял он, не время, неужели она не понимала? Он все сделал, обо всем договорился и все оплатил. От нее требовалось только приехать в назначенный час и отдаться в руки врачей и сиделок. Только Нина тоже не поняла, почему тогда ребенок не вписался в их жизненные планы. Почему оказалось так легко и просто распорядиться чужой жизнью и ее телом…

Нина проснулась в настоящем, в своей квартире. Открыла глаза. Несколько секунд ничего не могла понять. Однако вскоре окна, стены и двери прокрутились и заняли свои места. Она вспомнила, где и почему находится, и сняла с пальца кольцо. У нее больше не оставалось сомнений. Это была не ссора, не недоразумение, не конфликт, затянувшийся во времени. Это был конец.

Она проспала почти двое суток. За это время в холодильнике испортилось то немногое, что там было и, очнувшись, Нина поволоклась на улицу. Ближайший магазин был за углом. Паршивенький, словно застрявший в советском прошлом продовольственный. Все, что она обычно приносила оттуда, было невкусным и как будто немного несвежим, но сил идти в дальний рейс за колбасой у Нины не было.

Выйдя из дома, она вдруг занервничала. На ней не было-то всего тонкого кольца — детальки, мелочи, пустяка, а казалось, что она, как во сне, на площади, одна и без одежды. Голый палец мерз, ему было стыдно. Она вся превратилась в одну большую больную руку. И все смотрели на нее. Это было невыносимо. Одна сила норовила спрятать ладонь, засунуть поглубже в карман, подальше от чужих глаз, другая тянула ее на свет, на всеобщее обозрение. Со стороны Нина напоминала взбесившуюся марионетку.

Пряча руки и глаза от молоденькой казашки-продавщицы, она поспешно набрала в магазине какой-то еды и выскочила на улицу. Она уже подходила к дому, когда ее нагнала компания молодых артистов. Они явно занимались где-то неподалеку. Блуждая по окрестностям, она иногда встречала экстравагантных подростков с томными глазами и манерами. Сейчас они шли в сторону метро, жевали пирожки и жадно запивали их соком, на ходу передавая пакет друг другу. Они что-то изображали: одна девочка вдруг вскрикнула, вскинула голову, стиснула руки на груди, закатила глаза и рухнула на колени. Все, включая Нину, остановились, наблюдая за развитием событий. Девушка делала вид, что срывает с себя драгоценности: вынимала серьги из ушей, выпутывала диадему из волос, рвала ожерелья с шеи и браслеты с запястий и в замедленной экспозиции швыряла все это под ноги одному из мальчиков. Настала очередь кольца. Она с трудом стянула его с пальца, помедлила, затем в отчаянном прощальном жесте прильнула к нему губами и с размаху бросила в надменное лицо. Он оставался совершенно спокоен. Передал пакет сока товарищу, стряхнул с рукава крошки и тоже медленно, как в рапиде, замахнулся. Его ладонь приблизилась к щеке девушки, от удара содрогнулась кожа, голова дернулась в сторону, она обмякла и так же медленно повалилась на бок на дорогу.

Нина сморгнула. Компания хохотала, девушке протягивали руки, помогали встать и отряхнуться. Мальчик обнял ее за плечи, поцеловал, и все направились своей дорогой. Оживленный разговор перемежался взрывами хохота. Некоторое время Нина тенью шла за ними следом. Внезапно девушка обернулась и уставилась прямо на нее. Холодный, враждебный взгляд. Нина словно споткнулась и встала. Но уже спустя мгновение наваждение отпустило, девушка отвернулась, и компания скрылась за поворотом, а Нина со своими мятыми помидорами в пакете и голым пальцем в кармане осталась в одиночестве стоять посреди улицы.

— Че торчишь, ни пройти, ни проехать? — донеслось до нее злобное клокотание.

Тетка с сумкой на колесах пыталась обойти замерзшую лужу и норовила столкнуть с дороги Нину, загородившую ей проход.

— Пошла к черту, ведьма, — неожиданно спокойно и отчетливо произнесла Нина.

Старуха, словно узнав свою, с уважением кивнула, смолчала и прошла стороной. Нина вернулась домой.

Кольцо лежало на подоконнике. Она постояла, рассматривая его, затем надела на палец. И словно по волшебству прежний мир вернулся на место. Запели птицы, сердце успокоилось, к щекам прилила кровь. Нина поймала свое отражение в окне. Немного странная улыбка женщины, тронувшейся рассудком. Нина оскалилась. Из стекла на нее глянули с обидой. Она вздохнула и опять сняла с пальца то ли заветное, то ли проклятое кольцо.

И пошел снег.

* * *

Снег, хотя это казалось невозможным, посыпал еще гуще. Дороги затопило густым грязным месивом, и в нем завязли все, и бентли, и КамАЗы. Звуки стали тише, краски жиже, и говорящие по телефону повышали голос до крика, казалось, весь город слегка ослеп и оглох.

Егор медленно продвигался в сторону павильонов. Машин было немного, видимо, напуганные непогодой водители остались дома в своих занесенных снегом многоэтажках. Дворники безостановочно елозили по лобовому стеклу, и Егору приходилось делать усилие, чтобы сосредоточиться на дороге. Он не выспался, дремота не отпускала, он с бóльшим удовольствием остался бы валяться на теплых простынях и дальше, но его ждали в павильонах. Помощник был несколько сбит с толку, начинались съемки танцевального шоу, и одна за другой всплывали неожиданные проблемы и непредвиденные сложности.

Он понял, что усиливало чувство сонливости. В машине тихо играл джаз, и легкомысленные пассажи, казалось, расслабляли самые глубокие мышцы воли. Егор переключил станцию, прислушался и сделал звук погромче. В новостях передавали, что в ближнем пригороде жители деревни Л. вышли протестовать против вырубки дубовой рощи, расположенной по соседству. На ее месте собирались поставить то ли коттеджный поселок, то ли таунхаусы, в любом случае, как обычно, дело было мутное и очевидно безнадежное.

В эту дубовую рощу Егор и Нина отправились в тот день, когда забрали от мастера свои кольца. Туда еще надо было добраться по безнадежным городским пробкам, но им повезло. Они проскочили все заторы и припарковали машину на обочине. Мало кто знал, что в стороне от дороги за жидким подшерстком леса стоял строй мощных столетних дубов.

Бабушка в детстве часто привозила сюда Егора, ставила свой раскладной, похожий на режиссерский, стул в стороне и погружалась в чтение. Он был предоставлен сам себе в границах дубового острова. Это был мир мха, букашек, шершавой грубой древесной коры, просветов солнца в листве, запахов, звуков, поскрипываний, прищелкиваний, свиста и щебета. Егор часами проводил здесь время, и угнетающий тяжелый город словно растворялся в небытии. Тихо жужжали насекомые, и казалось, момент здесь длится вечность. Позже он показал это место Нине. Понятное дело, она влюбилась в него без памяти, часто приезжала сюда одна, полежать, побродить, помечтать, подумать. Жаль, ничего стоящего так и не надумала.

В тот день они надели друг другу кольца под одобрительный, как им казалось, шум дубовых крон и стояли, обнявшись, в густой тени. Им устроили настоящий салют: на плечи и головы сыпались веселые осенние желуди. Щелкали по носу и щекам. Они оставались в роще так долго, что, казалось, еще немного, и трава прорастет сквозь них, роса выступит на щеках, тяжелыми теплыми гирьками зажужжат в волосах шмели. Они не проронили ни слова. Счастье молчаливо. Прошла вечность, пока к ним не вернулось ощущение времени и пространства. Они никогда не говорили об этом, но именно там, посреди дубов, они стали мужем и женой.

Похоже, рощу все-таки вырубят. Косноязычный чиновничий прыщ, а они всегда почему-то косноязычные — видимо, чтобы врать складно, надо мозги иметь, все ссылался на какие-то согласования и клялся, что желает только лучшего местным жителям, инвесторам, природе, народу, всему живому на земле. Егор уже хотел было выключить звук, но следующая новость привлекла его внимание. Безразличным голосом ведущая зачитывала сводки происшествий. Молодой человек, некоторое время назад избитый в центре города, продолжает находиться в бессознательном состоянии. Объявленную в розыск женщину, его спутницу, так и не нашли, вполне возможно, она скрывается заграницей, родственники и знакомые пострадавшего не объявились. Всем знавшим или видевшим вечером такого-то дня молодого человека предлагалось обратиться по нижеуказанным адресам и телефонам и внести хоть какую-то ясность в судьбу и личность неизвестного.

Егор выключил радио и припарковал машину во дворе павильонов.

* * *

Пора было заехать в редакцию, но Нина так и не смогла выйти из дома. Вернее, было так: она оделась, обулась, накрутила шарф до ушей, вышла из подъезда и поняла, что просто не способна сейчас бороться с обстоятельствами и прокладывать дорогу в этой непроглядной таежной мгле. Она всего несколько минут простояла на морозе, но вернулась домой большим сугробом. Запах свежего снега распространялся по квартире, пока она выпутывалась из одежды.

Она переоделась в пижаму и забилась в угол дивана. Сняла фотографию со стены и на освободившийся гвоздь повесила кольцо. Отсюда оно казалось беспомощным и бесполезным. Однажды Егор потерял свое кольцо. Где, как — он и сам не понимал и был озадачен. Но вот случилось. За обедом Нина с таким ужасом уставилась на его руку, что он опешил. На нем не сидел таракан-пришелец, и вместо кисти не зияла рваная рана, всего лишь был пустым безымянный палец, но Нина расстроилась до слез. Егор пытался перевести все в шутку, корил себя, говорил, что наверняка ревнивые тетки подкараулили, отвлекли и стянули, хорошо палец не оттяпали, и вообще, найдется оно, куда денется. Но Нина вздыхала и твердила, что это плохой знак. Кольцо так и не нашлось. Егор явно устал острить и заказал новое. Постепенно трагедия исчерпала себя, но Нина еще долго с неприязнью косилась на блестящий новодел. Происшествие казалось ей неслучайным, и ничего хорошего, по ее мнению, ожидать не приходилось. Сейчас, вжимаясь в диван, Нина думала, где, интересно, сейчас его кольцо — припрятано дома или лежит где-нибудь на дне канализации.

Она несколько раз набрала Лилю, но та не подходила. Когда та перезвонила, уже Нина не подошла. Она позвонила в редакцию и сказалась больной. Получила порцию дежурных сожалений, пожеланий скорейшего выздоровления и перерыв на пару дней. В холодильнике оставалось немного еды и пара бутылок охлажденного вина. И обступила тишина. У Нины было чувство, что погода ее обезоружила, вывела из игры, оттеснила и загнала в дом. Она в бездействии сидела в осаде, а снаружи все заносило снегом.

Наступил белый шум, беспамятство. Прошлое ничего не значило, его больше не существовало, его как покойника накрывали белым полотном. Пешеходы скользили и падали на обледеневших тротуарах. Собаки налегали на поводки и тянули хозяев обратно в дом. Холод проступал на стекле морозными звездами. Зима атаковала. Нина отступила.

* * *

В стенах ангара творился ад. Егор опешил, когда вошел. Даже он, привыкший, казалось бы, ко всему, такого не видел. Это был растревоженный муравейник. Люди сновали, сидели, стояли, курили, бегали, прыгали, танцевали, перекрикивались. Временами над головами взлетал человек в прыжке, раздавался крик, хохот. Кто-то плакал в углу. Кто-то матерился. Вместе с массовкой здесь было больше сотни человек. Егор понял, отчего с такой растерянностью с ним говорил по телефону его директор. В павильонах царил хаос. Еще не дали команду «мотор», а кто-то из танцоров уже получил травму. Организаторы требовали врача, врача на площадке не было, немедленно завязался спор о том, кто должен был организовать медицинскую помощь и как случилось, что об этом не позаботились. По периметру декорации бежали какие-то девицы и верещали, что им негде переодеваться, отираться по углам они не намерены, и где, вашу мать, гримерки?

Тут же к конфликтной группе подлетел взмыленный хореограф, который был не в состоянии справиться с собственным телом и не столько рассказывал, сколько показывал суть проблемы. Оказалось, плитки зеркального пола были плохо закреплены и не выдерживали нагрузки пляшущей камарильи. Они шатались, и хореограф показывал как, вставали на бок, и это он тоже наглядно демонстрировал. В результате танцоры калечили руки — он совал всем под нос свои растопыренные ладони — и рисковали травмировать ноги, и он с энтузиазмом припадал на обе конечности.

Егор едва открыл рот, чтобы сказать свое слово и вмешаться в происходящее, как хореографа оттеснили два плотных головореза с коротко стриженными, почти бритыми головами без всякого выражения на лицах. «Эти-то откуда взялись?..» — без всякой ностальгии по лихим годам и парням подумал Егор, но это были бандосы нового поколения, то есть охрана. Они расступились, и все невольно посмотрели вниз. Крошечный, похожий на разъяренную птичку человечек — немецкий продюсер — надзирал за прокатом франшизы и не видел ни одной причины довольствоваться происходящим. Несмотря на хилую конституцию, энергией он обладал сокрушительной. У Егора через две минуты заломило в висках от прусского напора. Переводчик, бледный хлыщ изящных манер, похоже, был близок к обмороку, он переводил сплошным потоком, без пробелов, пауз и знаков препинания. На лицах собравшихся отразилась мука, и только братья-охранники стояли невозмутимо. Они вообще ничего не понимали. Зачем?

Это был очень, очень длинный день. Порой казалось, что он не закончится никогда. Он и не закончился, а перешел сначала в сумерки, а потом в длинную ночь. К утру Егор уже не мог не только восстановить хронологию событий, но даже удержать эти события в голове. Это был какой-то каскад обрушений, проблем, накладок и катастроф. Ведущая порвала платье за триста тысяч рублей, звукорежиссер потерял сознание, якобы перепив энергетиков, приглашенные в жюри бонзы от «мира искусств» так переругались между собой, что пришлось срочно в ночи искать замену психанувшей и хлопнувшей дверью певульке. Режиссер орал, что с двумя разными дурами в кадре он ничего не смонтирует. Двух танцоров не нашли, трое пострадали, одна девица сильно, пришлось вызывать скорую и везти ее в больницу. Водитель, отправленный в «Макдоналдс» за кормом для сьемочной группы, заблудился. Две плохо закрепленные камеры дрожали от аплодисментов зрителей. Сами цифры, казалось, прыгали по страницам сметы, дрожали пальцы, сигареты летели одна за другой, опухшие глаза закрывались от усталости…

Когда в серых промозглых сумерках Егор садился в свою машину, он даже не понял, идет снег или нет. Он вообще не помнил дороги домой. Вошел, упал в кровать и проворчал:

— Гандоны-ношенные-чтобы-я-еще-раз-с-ними-связался-сними-с-меня-ботинки-сил-моих-больше-нет…

К концу фразы он уже крепко спал. А когда проснулся, ботинок на ногах не было. Видимо, машинально сбросил во сне.

* * *

В воскресенье пришли подруги. Одна выходила замуж, другая ждала второго ребенка. О чем им было говорить? Нина все силы приложила к тому, чтобы обезопасить себя от приближения чужого счастья, но счастье было настойчиво и штурмом взяло ее крепость. Оно хотело вмешаться в эту плотную, как снегопад, тоску и навести свой порядок.

Они его и навели. Нина как махаражда сидела на диване, пока вокруг хлопотали ее серафимы. Через час квартира, на которую она безрезультатно потратила столько времени и сил, сверкала чистотой, в духовке запекли птицу, поменяли шторы на окнах, а от нескончаемой терапевтической стрекотни у нее болели уши. Она должна была хоть чем-то ответить. Пришлось сесть к столу, грызть утку, трогать живот, обсуждать платье-фату-гостей-свадьбу, улыбаться и нахваливать варенье, которое они зачем-то притащили. Она терпеть не могла сладкое, но сейчас они думали, что она — Карлсон, которого суровая жизнь порывом ветра сбросила с крыши и которого теперь надо лечить. У Нины голова шла кругом. Этот кружевной, изящный, вязаный, сахарный, наивный, забавный женский мир отвращал ее, как миленькие маленькие суффиксы. Они были хороши, ее подруги, хороши там, в обычной жизни, однако она давно была на войне. И отсюда ей было уже не разглядеть тех сладких прелестей. Отсюда ее от них тошнило. И как только кто-то произнес слово «Егор», Нина не выдержала.

Она выскочила из-за стола и заходила, забегала по квартире. Слова не шли, теснились, переполняли горло, гортань. Подруги с удивлением следили за ней, головы влево — вправо, влево — вправо. Нина сначала все кипела и кашляла, а потом ее словно прорвало.

Она говорила о них, о себе, о мужчинах, о Егоре, о том, что в жизни все — лишь вопрос времени. Что все хватаются за очередную историю, как за последнюю соломинку. Новый человек, новая жизнь, чистый лист, красная строка, но дудки — все повторяется, и обручальные кольца вновь и вновь переплавляют на шипы и втыкают в глаза друг другу.

Что общего было у них с Егором? Ничего. Что вообще их связывало поначалу, кроме страсти? Но они были счастливы, любая разница вызывала приятное возбуждение. За каждым очередным несовпадением открывалась тайна. Они были любопытны, благодарны и снисходительны. Минус на плюс, противоположности притягиваются. Они были хитры, как змеи, шили из разницы, кроили из противоречий и подшивали веселым удивлением. И радостные и безмятежные, гордо задирали носы, считая, что победили, вырвали у судьбы тот самый заветный счастливый билет.

Как бы не так! Судьба просто ждала своего часа. Да, они сопротивлялись, но постепенно, как в возвратном течении, обессилели под напором обид, глупостей и слез. Потеряли интерес, потеряли легкость, игривость. Накапливалось не хорошее, накапливалось плохое. Они гнили с бочков, и это гниение распространялось все шире по поверхности и все глубже внутрь, до самой сердцевины. Взаимная неприязнь набирала обороты, и вот уже они спорили из-за какой-то ерунды, мелочи, не скрывали пренебрежения и норовили побольней укусить и ужалить друг друга. Они все портили и не могли остановиться. Не могли, хотя и хотели.

Почему? Кто управлял ими? Они сами? Их природа? Чем была их природа? Генетическим кодом? Накопленной и не переосмысленной памятью предков? А кто из этих предков был счастлив? Кто смог найти ответ хоть на один вопрос? Всем вновь и вновь доставалось задание, с которым никто так и не мог справиться. Любовь умирала быстрее, и Ромео и Джульетте просто повезло опередить ее, наглотавшись отравы.

Серафимы сидели с открытыми ртами. Они как будто вчера родились. Такой Нины они не знали. А ей уже и нечего было терять.

— Нина, так нельзя… — раздались робкие протесты, но Нину было не остановить.

— А как можно? Как? Вы вокруг себя-то посмотрите! Мы же на каждом шагу или виноваты, или должны, или все неправильно сделали. Мужчина прав всегда. Женился — прав. Развелся — прав. Любовницу завел молодую — молодец. Бросил — тоже хорошо. А мы? Замуж вышла — захомутала. Развелась — сама дура, не удержала. Что за жена была такая, если тебя бросили? Завела любовника — шалава. Верна мужу — идиотка. Родила — привязала к себе. Не родила — тебе вообще на земле не место. Сделала карьеру — алчная честолюбивая тварь. Сидишь дома — курица. Вся жизнь — охота за мужиком и ненависть ко всем бабам на всякий случай.

Она обхватила голову руками.

— И ведь сначала-то все хорошо и прекрасно. Глаза в глаза, душа в душу, не расцепить, не разорвать. На полдня расстаться тяжело. Думаешь о нем, чувствуешь его, во сне видишь, над землей летаешь. Куда?! Куда все это исчезает?! Проходит всего ничего, и ты уже обуза. «Ты меня не понимаешь. Не чувствуешь. На хрен мне нужен твой дом и быт. Да подавись своими пирогами и засунь в жопу свои домашние тапочки! Подумаешь, десять лет вместе прожили! Жизнь длинная. А что я видел эти годы с тобой? Ничего. Тюремный срок я с тобой мотал, понимаешь. И все что у меня было — унижения, страх и пытки верностью. А у меня гормоны, естественные потребности. Так что, все, детка, я свое отсидел, пора на свободу с чистой совестью, а куда ты — дело твое».

У Нины текли по щекам слезы, но она их не замечала.

— И ведь понятно, что дальше будет. Сама все сделаешь. Запрешься дома. Зальешься слезами. Жалеть себя начнешь. Пить. Вилки чистить. Сначала его во всем обвинять. Потом себя. И опять его, по кругу. И потекут дни в добровольном заточении, потому что просто не сможешь, как он, встать, стряхнуть с себя свои обидки и рвануть прочь, на новую поляну. Так что терпи. Терпи, детка, твое время вышло. Все закончилось. Ты сама закончилась. Тебя просто нет. Теперь ты помеха на пути к новому счастью. А помехи надо убирать. Или перешагивать через них.

— Да кому я это все рассказываю!..

Нина даже не заметила, как подруги исчезли из квартиры. Когда она очнулась, уже было темно, и если бы не остывшая еда на столе, она бы решила, что произошедшее ей приснилось. Вообще все, начиная с ее отъезда из дома. Или нет, еще раньше, с момента их первой встречи с Егором. Прошло почти десять лет, принцесса выспалась как следует в своей хрустальной квартире и проснулась одинокой мегерой.

Она со стоном повалилась на диван. Голова болела так, словно черти играли ею в футбол.

* * *

Егор сидел, забившись в угол какой-то темной комнаты. Он ушел, спрятался от погони, однако снаружи в закрытую дверь настойчиво колотили десятки рук. Руки были слабые, но их было много, и они были настойчивы. В какой-то момент ему стало страшно, показалось, что они сорвут дверь с петель, но еще страшнее стало, когда по ту сторону воцарилась подозрительная тишина. Он замер. И услышал, как в замочной скважине со скрипом проворачивается проклятый ключ. Дверь распахнулась, и стая голодных чаек ударила ему в грудь.

Егор проснулся от собственного крика и сел на кровати, отирая холодный пот со лба. Он встал, поплелся на кухню, достал из холодильника банку пива, открыл и жадно приник к ней. Сел за стол, закурил, стряхивая пепел на пол. Тайная комната Синей бороды. Мысль о том, что у него есть прошлое, наполненное замученными женщинами, почему-то не давала покоя Нине. Ей страсть как хотелось туда проникнуть, посветить фонариком и рассмотреть все как следует. В каком-то смысле она была права. У него было прошлое. И в этом прошлом были женщины. Спорным оставался вопрос, кто кого уморил, но как раз на этот счет у нее не было сомнений.

Не вставая, он еще раз открыл холодильник и достал полулитровую банку с прокисшими соленьями. Покрутил, посмотрел, подумал. Здесь, между солеными огурцами, чесноком и дубовым листом он и похоронил свое обручальное кольцо. Егор потряс банкой, и оно показалось. Светлый металл прибило к краю стекла.

Надо же. Этот предмет словно заколдовывал их. До кольца — бордельный разврат и безраздельная покорность, после — «ой, так больно!», «нет, я так не хочу!». До кольца — «мой герой», после — «грубое животное». На финишной линии загса ломались все правила, и жёны принимались бить кнутом по яйцам. Чего они хотели? Они же вели себя так, словно сами мечтали расхерачить эту семейную лодку о первую попавшуюся скалу. Со всех сторон их учили и советовали, что делать, как соблазнить, как удержать, кубометры деревьев извели на полезную литературу, но теперь все книжки летели в костер тщеславия, а эти несчастные курицы с оторванными головами бегали во все стороны и уже сами не знали, чего хотели. Нервы, алкоголь, гормоны, истерики, скандалы и ужас от подступающей не смерти — старости, с ними невозможно было совладать, от них не получалось избавиться.

Он убрал банку обратно в холодильник. Не стоило заблуждаться, у женщин, складированных в темной комнате Егора, в свою очередь были свои чуланы, заполненные их жертвами. И, может быть, в каком-нибудь углу лежал и он, раздавленный и опустошенный, с обручальным кольцом в носу. Каждая новая влюбленность становилась очередной попыткой убежать от прошлого и запереть своих демонов на ключ. Но шло время, и следующая замученная душа занимала свое место за дверью, и на ключе опять и опять проступала кровь. Нина недооценивала своих разрушительных возможностей. А он больше не хотел висеть в пыли ее чулана. Теперь он готовил для неепочетное место в своем пантеоне замученных ведьм.

Перед тем как вернуться в кровать, он свернул в клозет. Пощелкал выключателем. Безрезультатно. Похоже, там перегорел свет. Темная комната и есть.

* * *

В конце концов Нина и правда заболела. Промерзла где-то, продуло, просквозило, ноги промочила, неизвестно, но к вечеру следующего дня она почувствовала такой жар, словно внутри включили лампу накаливания и оставили догорать. Медленно и верно температура поползла вверх. Она подумала, достала бутылку, и решила свалиться в ад с музыкой. Музыка тоже нашлась. Под торжественное гудение органа, упиваясь густым красным, Нина полетела. В какой-то момент градус температуры вошел в такой резонанс с градусом вина, что время поменяло свой ход, и Нина внезапно обнаружила, что ее движения замедлились в противовес ускорившемуся до истеричной поспешности миру.

Какие-то звуки переместились в квартиру с улицы и наоборот. Она отчетливо слышала хлопки птичьих крыльев и звон трамвайных проводов. Зато холодильник теперь гудел посреди дороги, а будильник громко тикал над входом в соседний подъезд.

Было так жарко, что хотелось принять холодный душ, но Нина воздержалась. Не потому, что проявила предусмотрительность и благоразумие, просто боялась спугнуть подступавший морок. Он очаровывал ее. Нина лежала на диване, как на печи, и наблюдала ожившие картины, проплывавшие мимо. Они брались из ниоткуда и исчезали в никуда, едва покидая поле зрения. Она моргнула, и острый нос лакированной гондолы пронесся мимо, вспарывая паркет, словно ночную гладь канала. Гондольер уверенной рукой направлял лодку в темноте ее квартиры. Туман сгущался, но фигура Джакомо была различима на противоположном берегу. Заметив Нину, он приветственно приподнял шляпу. Затем что-то увидел позади нее, поморщился и отступил в темноту. За спиной раздался смешок. Она обернулась. Егор управлял гондолой.

Одного движения бровью оказалось достаточно, чтобы сбросить его за борт. Брызги взметнулись и застыли арктической пылью, Нина почувствовала теплые объятия полярного медведя. Она слышала запах рыбы, и понимала, что бессмысленно поднимать глаза и проверять. Очевидно, что и у медведя будут знакомые черты. Но вот и зверь исчез, ее подхватила темнота и начало засасывать в воронку. Нина ухватилась за край рамы и поняла, что проваливается в картину, в глотку несчастного, в крик Мунка. Поглощение казалось неизбежным, но она как-то вывернулась. Ее скрутило в водяной петле, обожгло пятном заката, и, пролетев над двумя неизвестными на мосту, она зачем-то обернулась. Один из мужчин тоже обернулся ей в след. Это был Егор.

И словно треснул стеклянный пол под ногами, прорвалась поверхность очередного мира, и она полетела вниз, гадая, сколько таких слоев ей придется миновать. Девять? Больше? Меньше? Сколько на самом деле продолжались семь дней творения? Ее отвлекло разложение музыкальной фразы на неизвестные гармонии, которые возникали и осыпались бессмысленной пылью. Пыль летела в бесконечность, и невидимая рука, словно солью, присыпала ею мир. Соль, пыль, хумус, хаос, крик, крак, мунк, мрак, макабр — температура постепенно поднималась, и Нина раскачивалась на волнах бреда. Однокомнатная квартира казалась обреченным парусником, налетевшим на мель. Он еще держался на плаву, но вода уже заливала трюмы и душа чуяла акулу, нетерпеливо сновавшую неподалеку в ожидании конца. В жабрах акулы сверкали обручальные кольца всех утопленников мира.

Нине чудились красные птицы, замиравшие в полете. Мимо них со свистом проносились жидкие облака, у птиц отваливались глиняные крылья, волосы падали с ее головы и змеями расползались в разные стороны. Потом вдруг из тумана райского сада выкатилось сгнившее яблоко, из него вылез червяк и в бешенстве запищал на нее. Нина отшатнулась. Она была исполинского роста, огромная, голова в облаках, океан по щиколотки. Но эта микротварь кричала на нее, унижала и высмеивала. Со скрипом отомкнулась дверь старого шкафа, зеркало приблизилось к ее лицу, но в нем отразилась не она, а тридцать стариков. Воспоминания проступили сквозь бред.

Навигатор сломался, и они с Егором часа два блуждали по окрестностям, разыскивая этот крошечный город на границе с Австрией. Нашли. Потом еще час убили на то, чтобы разобраться, с какой стороны площади можно парковать машину на ночь. Уже стемнело, когда они добрались до бара в местной пивоварне. Оба так устали, что опьянели почти сразу. Две запотевшие кружки пива, и спустя полчаса они спали в своем номере мертвым сном.

Ночь прошла, как пять минут. Утром они вышли в большой зал на завтрак. Был ранний час, и все помещение заливало яркое солнце. Нина зажмурилась. Но не от света. Когда она открыла глаза, ничего не изменилось. В зале за столами для завтраков сидела группа седых, как лунь, стариков обоего пола. Если посчитать их возраст на круг, вышло бы не одно тысячелетие. Все молча уставились на вошедших, Егор и Нина со своими тарелками вдруг почувствовали себя прозрачными и легкими. Им приходилось делать усилие, чтобы не оторваться ногами от пола и не устремиться вверх к большим стеклянным люстрам. Не было ни осуждения, ни одобрения в обращенных на них взглядах. На них смотрели не отсюда. Пусть еще не из рая, но из его преддверия. Словно на вход была очередь, и они оказались последними в ней.

— А ну-ка, пошли, — тихо шепнул Егор Нине и они, неловко улыбаясь, отступили.

Потом, хлебая плохой кофе на какой-то заправке, Нина не могла отделаться от воспоминаний о прозрачных глазах в зале для завтраков. Архангел Гавриил был гидом той группы туристов, и отправлялись они не на экскурсию по чешским пивоварням, а прямиком на такие же легкие и безвоздушные, как их волосы, облака.

Сейчас, в бреду и мороке, Нина поздоровалась с каждым из них. Последний склонился над ней, она ощутила слабый запах вина и ванили, и поцеловал ее в лоб. И она полетела между облаков, оставляя в белом тумане сквозные проходы-тоннели…

Когда температура перевалила за тридцать девять, видения закончились.

* * *

Они сидели с Альбертом в кулисах. Отсюда между декорациями просматривалась часть зрительного зала. Зал был переполнен. Они не видели происходящего на сцене. Только слышали то голоса, то топот, то музыку и взрывы хохота публики. Давали комедию.

— Твоя-то хоть не беременна? — Альберт сидел, подперев голову руками. Вид у него был потерянный.

Егор отрицательно помотал головой.

— Я не понимаю, как это случилось…

— Ну, как? — Егор усмехнулся, но другу сейчас явно было не до шуток.

— И не понимаю, чего хочу, — Альберт говорил тихо, но быстро, словно боялся, что Егор его перебьет. — Уйти или остаться. Одна или другая. Лево, право. Я просто не знаю, с ума схожу. А теперь получается, что у меня и выбора-то нет.

Егор потер ладони.

— Ну почему, нет? Дай денег, пусть идет, куда надо.

— Да не хочет она, говорю тебе!

— Хорошо, пусть рожает, там видно будет.

— Ничего там видно не будет. Я каждый день боюсь, что она в окно или дверь войдет. С этим своим… пузом.

— Ну, не знаю, разведись с Лилей.

— Ты чего? Разводиться с женой, потому что любовница не хочет делать аборт? Ты сам-то слышишь, что говоришь? Одна живет со мной, потому что хочет. Другая забеременела по той же причине. А я? Я-то где? Чего я хочу? Мало того, что я и сам не знаю, так меня еще и никто не спросил.

— Ой, ну какая безвыходная ситуация получается!

Они вздрогнули и переглянулись. Противный высокий голос со сцены, казалось, исполнял роль древнегреческого хора в их диалоге.

— А ты любишь ее? — подождав, пока затихнут хохот и аплодисменты из зала, спросил Егор.

Альберт уставился на него с неприкрытым удивлением.

— Кого? Лену? Лилю?

— Ну кого-нибудь из них ты любишь?

Альберт задумался. Замолчал и Егор.

— Ну что вы, мой прекрасный чудесный человек! Какие к вам могут быть претензии? Какие вопросы? Ни од-но-го! Вы правы, правы безусловно. Все, кто чего-то хочет от вас, жалкие жадные твари. Бдите окружение. Приближайте только тех, от кого радость и свежесть. Кто готов отдавать. Жертвовать. Делать вас счастливым. Остальные — паразиты. Гоните их прочь. Гоните! Жизнь так коротка. Побеждает тот, кто умеет красиво устроиться. Будьте бдительны. Не трогайте совесть — нездоровое место. Муравейник. Растравишь, покоя не будет. Я знаю, уж поверьте мне на слово!

Оркестр сорвался в бравурную музычку. Зашумели аплодисменты, упал занавес, начался антракт.

— Егор, веришь? Честно, уже и не знаю. Я просто хочу, чтобы все было тихо и мне никто вилку в глаз не воткнул.

Он помолчал и вдруг мечтательно произнес.

— Ну а что, с другой стороны, ребенок… А вдруг девочка?

Тут уже Егор уставился на него с изумлением. Он только собрался ответить, как вдруг к ним за кулисы вбежал механик сцены.

— Альберт, пошли. Не понимаю, там шестерни клинит, но декорация ни при чем. Рычаг не проворачивается, я задник не могу поднять.

Альберт кивнул ему и протянул Егору руку, прощаясь. Ничего их разговор не решил, ничем они не могли помочь друг другу. Оба дрейфовали в море неопределенности и океане сомнений.

— Пока. Созвонимся.

* * *

Нина проболела неделю. Приезжала мама, подруга, вызывали неотложку, что-то кололи, еще раз была мама. Подруга оставалась на ночь. Градусники мелькали как ртутный дождь. Постепенно бредовое марево стало отступать, температура снизилась, вокруг глаз залегли темные круги. Подобно упрямому шурупу, Нина медленно вкручивалась обратно в жизнь. Прошло несколько дней, и она начала передвигаться по квартире, захотела поесть, почитать, выйти на улицу. К выходным почувствовала, что скоро выздоровеет.

* * *

В воскресный день Егор бродил по квартире в отвратительном настроении. Что-то мучило его, но он не мог разобрать, что именно. Потом вдруг понял. Грязь. Наслаждаясь жизнью, он изрядно заплевал все вокруг себя. Прошло совсем немного времени, а квартира стала липкой, пыльной и неухоженной. После их последней встречи от Нины не было никаких сигналов. Что она замышляла, он не знал, впрочем, было тихо, и его это вполне устраивало. Но внезапно проснулась обида. Как будто он вдруг стал не нужен. Его судьба больше не интересовала, дом зарастал грязью, и в этом было что-то гадкое.

Егор знал, кто во всем виноват. На поиски новой лампочки взамен перегоревшей в туалете ушло полдня. Безрезультатно. Он так и не нашел, где тут у Нины склад. Психанул и купил в соседнем магазине новую. Но злость уже побежала по венам. Ей надо было быть в печалях, переживать и угрызаться сомнениями, искать встречи, навязываться, перед глазами крутиться, а она свалила, оставила мужчину одного. Она же знала, что в быту он беспомощен. Она сама годами отвоевывала у него этот мир, а теперь отступила, как предательская волна. И он остался, мальчик-короткие-штанишки, один в заколдованном враждебном лесу. Он же ничего не знал. Понятия не имел, как работает стиральная машина, в какой кастрюле варить сосиски, где хранится туалетная бумага. Мало ему было своих забот, так теперь еще и все это осваивать!

Была у Егора мысль, что он зарвался. Что невозможно и рыбку съесть, и косточкой не подавиться. Он слишком многого хотел от Нины, но его внутренний гамбургский суд был закрыт на обед, и некому было предъявлять повестки совести. А злость, как нефть, имела свойство растекаться. Она и растекалась, а он не мешал.

Нет, ну как устроилась! Жила, как хотела, уехала, куда захотела, и даже на связь не выходит! И ведь могла, сука, позвонить, спросить, как он там, жив, здоров, имеет, что поесть, во что переодеться?! Нет, с глаз долой — из сердца вон! Гиена.

Он попытался было навести кое-какой порядок в доме, но у него ничего не вышло. С таким же успехом он мог пытаться вышивать или сортировать бисер. Все эти домашние предметы не прирастали к нему. Он мог убрать в своей машине, разобрать стол, отнести тарелку в раковину. Возможно, мог и еще что-то, но как только он брался за ее тряпки, у него сводило руки. Протест Y-хромосомы. Да пошла ты лесом, мелочная колдунья. Его дело было работать и зарабатывать, с бабой спать, а не гонять по дому пыль и натирать песком эти гребаные вилки.

А дом тонул в грязи. Несвежая одежда валялась по всем углам. Чистая посуда закончилась. Есть было нечего и не из чего. Кое-где уже слегка воняло. Окурки валялись повсюду. Сквозняк таскал по полу клочья пыли. Постель была не старой, а серой. Полотенца смердели. Хотелось поджечь квартиру и в этом очищающем огне истребить все признаки запустения. Но Егор не любил пожарища.

Мама по обыкновению была занята делами чрезвычайной важности, Нину он не простил, звонить ей не стал. Он знал, что злость в делах не помощник. Успокоился. Убил вечер на изучение инструкции к стиральной машине, ночью загрузил свою первую в жизни стирку, а вечером следующего дня привел в квартиру домработницу.

Уже после первого визита Марьванны грязь отступила. Все решилось легко и просто. Помимо порядка эта милая женщина обещала стирать и готовить два раза в неделю. Это, конечно, были не те ужины, к которым он привык, но оно того стоило. Отделялась еще одна ступень, еще на одну зависимость становилось меньше, и еще большей свободой манило будущее. Егор ликовал.

На секунду, когда бардак захватил все жилище, у него возникло тревожное предчувствие, что ничего не получится. Что он слишком привык к тому миру, который она с таким энтузиазмом построила. Каникулы плохиша закончились, и ему придется возвращать злющую мамашу в дом и в жизнь. Но он этого не хотел, поэтому проявил инициативу. Приглашенная женщина за деньги мыла, чистила, стирала, готовила, убирала и молчала. Правду говорят: зачем жениться, когда можно нанять домработницу?

Удивительно, но и эта волна радости продлилась недолго. Грязь ушла, вернулась Нина. Решив проблему, Егор начал с утроенной силой думать о ней. Когда уставший, но довольный, он валился ночью в постель, в голове возникала одна и та же воспаленная точка зла. Нина. Вспыхнув, уже никуда не пропадала. Егору казалось, она прожигает себе место в его рассудке. Закрепляется, чтобы поселиться там навечно, навсегда. В такие минуты он думал, что это не женщина — сатана. С завидным постоянством она всплывала в сознании, когда ему было хорошо и когда было плохо. Меньше всего он хотел сейчас ощущать ее присутствие. Но Нине было плевать. Она появлялась и исчезала, когда считала нужным. Выкурить ее прочь не представлялось возможным. Приходилось терпеть.

* * *

Прошел месяц.

Автомобиль направлялся в сторону Калуги. Нина все время смотрела в окно, в знакомом салоне она чувствовала себя в гостях. Она даже не решилась передвинуть кресло, так и осталась сидеть на нем, как на табуретке, с отрегулированным не под ее спину сидением. Дорога была дальняя. Наступило 31 декабря, день перемирия. Альберт, Лиля с десятком общих друзей собирались праздновать Новый год, и Егору и Нине проще было приехать, чем объяснять, почему они не могут. Всю дорогу они сидели молча, стараясь не заговорить и не потревожить тишину. Нина крутила в кармане треклятое обручальное кольцо. После долгих размышлений она решила вернуть его Егору, но не знала, когда и как это лучше сделать. У него в кармане болтался конверт с деньгами для нее, и он тоже гадал, когда подвернется удобный момент, чтобы отдать его.

Егор с преувеличенным вниманием следил за дорогой. Периодически у него звонил телефон, он смотрел на экран и отклонял вызов. Раньше он всегда комментировал, кто звонит и почему он не подходит. Сейчас он не проронил ни слова. Прошло в общем совсем немного времени, но они уже отдалились и мало что понимали про жизнь друг друга. Словно вдруг ослабла хватка тех лет, что они провели вместе.

Она собралась с духом и нарушила молчание.

— Тебе не кажется все это странным? — спросила Нина.

— Что именно? — голос Егора был спокоен, но холоден, он ничем не собирался ей помогать.

Нина засомневалась, стоит ли продолжать, но все-таки решила.

— Столько лет прошло, а мы сидим, как чужие.

— При чем тут «сколько лет»?

Нина съежилась. Егор ничего не хотел возвращать. Все было давно решено.

— А тебе кажется, это неважно?

Он ответил сразу, было понятно, что разговор его раздражает.

— Думаю, да.

Нина отвернулась к окну. Главное, не разреветься. Справиться со спазмом в горле и внезапным с приступом одиночества. Не выйти из машины. Не уйти в поле, оставив все за спиной. Нина сдержалась. Они выезжали из города. Предстояло провести почти двести километров нос к носу. Возможно, в гостях это отчуждение пройдет.

— Вообще-то, важно. Мне кажется, — пробормотала Нина.

Ее голос потонул в шуме двигателя. Егор вырулил на трассу и нажал на газ. Мотор взревел, и предметы за окном потеряли очертания. Нина терпеть не могла, когда они ехали так быстро.

Пару лет назад на отдыхе с друзьями они взяли прокатный минибас. Машина неслась на восток в направлении Адриатики. Егор сидел за рулем. Живописная горная дорога осталась позади, они проехали Тироль, пересекли границу с Италией, теперь это был не автобан, а автострада, и Егор выехал на длинную финишную прямую — пара сотен километров, и их ждала Венеция.

Сначала в машине царило веселое оживление, разговоры, шуточки, развалился бутерброд, упала под ноги зажженная сигарета. Однако постепенно возня затихла, пассажиры утомились и смолкли, кто-то задремал, и только Нина, сидя на переднем сидении рядом с Егором, не отрываясь, следила за убегавшей под капот дорогой.

Ей казалось, они ехали слишком быстро. Нину это нервировало и сердило, она прислушивалась к апокалиптическому вою мотора и старалась не думать, что случится, если вдруг лопнет колесо или… Не важно, лучше было вообще ни о чем таком не думать. Егор вроде отзывался на ее просьбы не гнать в горах, но сейчас на автостраде его ничего не сдерживало. Справа плелись бесконечные фуры, слева мелькали бойкие малолитражки, и Егор включился в игру. Нина молчала, он чувствовал ее напряжение, злился, но тоже виду не подавал. Это была их излюбленная игра, в которой обычно проигрывала Нина. Именно она не выдерживала напряжения и срывалась в крик.

Она и сейчас кипела как пароварка, но так и не успела взорваться. Кто-то в машине проснулся и вспомнил о футбольном матче, который должен был начаться аккурат к их прибытию. Пассажиры зашевелились, принялись потягиваться и почесываться, и вскоре выяснилось, что все прямо-таки мечтают посмотреть финал. Теперь было бессмысленно напоминать, что Венеция никуда не денется и нет причины с такой силой давить на газ. Егор во весь опор гнал машину к цели, и с раздражением посматривал в сторону Нины, сидевшей, вцепившись в дверную ручку, как будто в случае чего это помогло бы ей спасти жизнь и не пострадать.

Наконец безумная гонка подошла к концу. Нина с облегчением расцепила затекшие пальцы. Их перегревшийся болид вырулил из всех развязок и оказался на дамбе. До Пьяццале Рома оставалось несколько самых сладких километров. Скорость здесь была ограничена, можно было перевести дух, наблюдая за самолетами, снижающимися над лагуной, и поездами, обгоняющими плетущиеся авто. Нина открыла окно. Тяжелый влажный воздух ударил в салон. Все зашевелились, принялись ахать, охать и всматриваться в нагромождение черепичных крыш и куполов прямо по курсу. Егор покосился в сторону открытого окна и поморщился.

— Прикрой, а то продует, — сказал он Нине.

Но она висела, высунувшись по пояс, и вполне могло сойти за то, что она ничего не расслышала.

Как ни странно, очереди на парковку почти не было, видимо, итальянцы тоже спешили побыстрее добраться до своих телевизоров. Естественно, им достался почти самый верхний этаж, и минивэн, натужно кряхтя, устремился вверх по спирали, норовя процарапать бампером и без того ободранные стены узкого колодца. Потом они рысцой пробирались по мостам и улицам в сторону гостиницы, решив сэкономить на дорогом катере-такси.

Они успели почти к самому началу матча. Еще никто ничего не забил, и футболисты бессмысленно, как казалось Нине, бегали по полю, но Егор все равно был недоволен. Не говоря ни слова, он вошел в номер и повалился в кресло перед телевизором. Никто, кроме Нины, не понимал, что он раздражен и раздосадован. Со стороны он выглядел, как человек, утомленный дорогой, скромный смельчак, доставивший себя и четырех бездельников в пункт назначения. И только Нина знала, что она была виновата во всем. Из-за ее молчаливого неодобрения он был вынужден сдерживаться, тормозить, не получить своего удовольствия.

Матч прошел совершенно бесцветно. Никто ничего так и не забил, и все разрешилось в добавленное время серией пенальти. Те, кто выиграл, для Нины мало чем отличались от тех, кто проиграл. Ее настроение было безнадежно испорчено.

Сейчас на подъезде к деревне автомобиль Егора застрял на раскисшей дороге. Зима здесь не торжествовала — лютовала. Сугробы по пояс и подмороженная колея. Но на повороте прорвало трубу, снег сошел, проступила земля, и дорога превратилась в жидкую трясину. Егор попытался объехать по краю, но машина угрожающе накренилась и забуксовала. Нина представила, что они сейчас начнут вытаскивать сами себя из болота, как Мюнхгаузен за косичку, и, возможно, от этих усилий прорвется наконец холодная пленка, образовавшаяся между ними. Они выберутся, обнимутся и рассмеются, и, возможно, именно здесь, вдали от города, в грязи и глине злые чары развеются и колдовство пропадет.

Она расплылась в улыбке, но тут машина рывком пошла куда-то в бок, вильнула, отплюнула жидкую грязь и выбралась на твердую почву. Из-за поворота к ним уже спешили друзья с лопатами, досками и штрафными рюмками. В торжественном пешем сопровождении грязный автомобиль медленно въехал в распахнутые ворота. Предстояло есть, пить и веселиться. Нина мрачно посмотрела в окно.

Все пошло не так с самого начала. Вернее, сначала на них с Егором навалилось человек двадцать. В дом съехалось несколько семей с детьми и собаками и, к несчастью, одной кошкой. Кошку чуяли все и, если одним было все равно, то другим — не до смеха. Казалось не только собакам, а их тут было четыре штуки (левретка, два йорка и хозяйская дворняжка), и не только детям, а их по причине повышенной подвижности и верткости не представлялось возможным пересчитать, но и паре взрослых, разогретых аперитивами, было страсть как интересно, что получится, если все-таки выпустить чудо-сиама из чулана. Более трезвые товарищи отговаривали безобразников и призывали не портить имущество и вечер, не лить масла в огонь и не садиться голым задом в муравейник. Но дебоширы алкали приключений и все держалось на волоске, честном слове и хлипком замке, накинутом на дверь. Приезд Нины и Егора ненадолго отвлек злодеев от их коварных планов, однако вдоволь потискав свежеприбывших, они вновь принялись бродить вокруг крючка.

Вскоре опоздавшие, как старые игрушки, потеряли прелесть новизны и их оставили в покое. Они отдышались и разошлись по разным углам. Егора отвел в сторону общий приятель, друг Альберта, Нина ушла на кухню к Лиле, помогать со стряпней и извиняться за свою неуловимость. На некоторое время они благополучно забыли друг о друге. Если бы это могло продолжаться весь вечер!

Егор сразу отметил некоторую нервозность обстановки. Словно в помещении находился невидимый раздражитель, его сложно было определить, но и невозможно игнорировать. Егор осмотрелся. Большая елка, длинный стол, стулья, диваны, кресла — все как всегда. В черных квадратах больших окон отражалось происходящее в помещении. Не было ничего особенного, но несомненно, что-то было не так.

Разгадка обнаружилась довольно скоро. Пока они с приятелем обменивались малозначительными новостями, к ним подошел старый знакомый. Мужчина был возбужден и не мог скрыть волнения.

— Мужики, вы не поверите, с кем я пришел!

Стараясь ему подыграть, Егор спросил какую-то общепринятую глупость вроде того, что, не надо ли им присесть или выпить рюмочку, но, когда обернулся, ему и правда пришлось сделать усилие, чтобы сдержаться. Чувство досады могло сойти за потрясение, однако Егор сомневался в своих актерских талантах.

Покачивая мощными бедрами, к ним приближался враг в платье, расшитом стеклярусом. Казалось, на его отделку пустили люстру Большого. Совсем недавно эта белобрысая нимфа крушила мебель в его кабинете и посылала его самого по матери, а сейчас с улыбкой кобры скользила к ним, и только напряжение в глазах выдавало торжество хищника, почуявшего добычу.

— Познакомься, Егор, это…

— Да-да, я знаю, конечно, Варвара Матвеевна, — Егор склонился над ее рукой в протокольном поцелуе и преувеличенном почтении.

«Тварь расчетливая», — промелькнуло у него. Его приятель недавно очень удачно распорядился активами одной телекоммуникационной компании. Резко скакнувшее вверх благосостояние немедленно было отмечено «лучшими женщинами города». Актерка величественно подала ему свою длиннопалую лапу.

— Добрый вечер, очень приятно встретиться с друзьями Андрея.

Он присмотрелся. Играла она хорошо, ничем себя не выдала. Что ж, посмотрим, что этот вечер нам готовит.

— Вы один здесь? Нет, с женой? О, а кто ваша жена? Редактор? Как интересно. Познакомите нас? Замечательно. Спасибо. Не прощаюсь. Хорошего вечера.

«Сука», — отчетливо произнес Егор. Про себя.

Тем временем был торжественно открыт подход к столу, собак вывели на веранду, детей, насколько это было возможно, организовали, дорогую гостью усадили на почетное место, дед Мороз взмахнул посохом, Снегурочка рюмкой, и вечер начался. Для Нины он прокис почти сразу. На предложение сесть рядом с ней Егор как-то нервно дернул плечом и, сославшись на незавершенный разговор, остался на другом конце комнаты. Там напротив него раскинула свои сверкающие сети какая-то знаменитость, то ли актриса, то ли певица — Нина видела ее по телевизору, но подробностей не знала. Она поймала на себе холодный расчетливый взгляд, ответила сдержанным кивком и отвернулась. Взгляд был неприятный.

Нина оживленно заговорила с соседкой по столу, и только Егор и, возможно, мадам актриса могли заметить, что она раздражена и расстроена. Остальные были заняты собой, едой, выпивкой, кошкой в чулане, воспоминаниями о былом, планами на будущее, но только не странным напряжением, как канат протянувшимся между несколькими участниками застолья. Люди вообще не очень внимательны друг к другу. Как правило, они заняты собой, а не наблюдениями за окружающими.

Подошло время. Суета усилилась до невозможности. Надо было столько всего успеть за считаные секунды: найти бумажку, нацарапать на ней программу на год, поджечь, затолкать в бокал, выпить. У Нины никогда ничего не получалось с этими записками, и после того, как однажды ей пришлось давиться куском не прогоревшей мокрой бумаги, она предпочитала обходиться без этой возни.

Грохнули куранты, заиграла музыка, все заорали «Ура!» и повскакивали со своих мест так, словно не год прошел, а закончилось сражение. Нина и Егор не принадлежали себе, они чокалась, обнимались, целовались со всеми, пока волна не прибила их друг к другу. На своей холодной льдине они осторожно, словно их губы были стеклянные, сошлись в поцелуе. Все. Дело сделано. Земля пошла на новый круг.

Вскоре гости рассыпались обратно по своим местам. «Подай», «пожалуйста», «вот сыр», «какая вкусная рыба», «попробуйте салат», «морсу, морсу налей!», «проводили старый, выпьем за новый» — все это слилось в нестройный оживленный гул. Щедро разливали алкоголь, слова становились все слаще, умиление все гуще. Альберт, не снимая бороды деда Мороза, во хмелю затеял нескончаемый хвалебный тост в честь жены. Все терпеливо ждали, Лиля с непроницаемым лицом крутила рюмку, Егор смотрел на друга с состраданием. Спустя пару часов даже самые светлые головы оказались навеселе. После очередного продолжительного и уже довольно бессвязного тоста, гости в очередной раз с облегчением выдохнули, выпили, и вернулись к разговорам и остывающему горячему. Все расслабились, и даже Егор несколько утратил бдительность, раскинувшись на стуле и беседуя ни о чем. И тут последовала атака.

— Вот какой все-таки мир тесный! Я рассказывала Андрею, что на днях видела его друга… — актриса ткнула карминным когтем в сторону Егора и замялась, словно силясь вспомнить имя, — вас, да-да, Егор, спасибо! Имя из головы вылетело… Так вот, так получилось, что я видела Егора в одном очень странном месте.

Стук вилок несколько поутих, все-таки это была самая настоящая звезда, и сейчас за столом она совершенно бесплатно давала сольный номер.

— Это довольно известный в узких кругах тату-салон. У них есть один мастер, как-то его зовут странно… то ли Гипо, то ли Гриппо…

«Гипно его зовут, дура», — Егор поправил любезную улыбку людоеда на своем лице.

— Так вот, он работает ночами. Вы не поверите, ну просто настоящий вампир. Днем отсыпается, а ночью орудует своей машинкой, набивает драконов, змей, иероглифы, ну все на свете.

«Ты-то что там делала, позировала для рисунка?» — Егор с удовольствием затушил бы сигарету у нее во рту.

— Как же вы оказались в таком месте? — кто-то, осмелев от выпитого, озвучил его вопрос.

— Мы с моим ассистентом выбирали рисунки, — повернулась к говорившему звезда, — для роли. Арчил ушлый юноша, он там всех знает.

За столом почтительно закивали. Ну да, конечно-конечно, для роли, такое дело. Егора внезапно затошнило.

— Так вот, — она играла, тянула момент, подставив стопку под водочку. — Спасибо, Андрюша. Там я и увидела… э… вот вас, да… Егора. В баре. Ну, баром это не назовешь, так, отгородили угол, стойку поставили, и вроде как бар.

Еще пауза. Егор почувствовал, как инстинктивно подтянулись мышцы живота, словно закрывая перед ударом солнечное сплетение. Вот сейчас, сейчас что-то будет.

— Я, может, и не запомнила бы вас…

«Сука!»

— Но вы были с такой прелестной барышней. Сначала я подумала, что это ваша дочь, потом, — сдержанное хихиканье, — потом поняла, что нет, конечно. Какая уж там дочь… — она многозначительно заморгала в потолок. — Да-да, Андрей, поставь бутылку, уже через край. Я еще подумала, надо же, какая любовь. Вы и не замечали никого, так были увлечены друг другом. И какую же татуировку вы делали? Себе или даме? Или одну на двоих?

К счастью она все-таки оказалась дурой. Мелочной дурой без всякого размаха. Однако за столом замерли все и даже трехлетний Ваня, младший сын Альберта и Лили, перестал пускать сопли и с интересом уставился на вытянувшиеся лица взрослых. Альберт сидел белее мела и хорошо, что из-за дурацкой бороды это не так бросалось в глаза. Как будто два солнца взошли под потолком, часть присутствовавших развернулась к Егору, другая — в сторону Нины. И точно говорят, в наступившей тишине словно ангел пролетел над головами гостей. Только на этот раз это был не ангел. Это был торжествующий свою радость, коварный мелкий бес.

Пауза затягивалась. Но Егор и не спешил ее прерывать. Он спокойно нанизал грибки на вилку, отправил их в рот, прожевал, выдохнул, выпил и осмотрелся по сторонам. С некоторым удивлением обнаружил, что собравшиеся от него чего-то ждут. Интрига, и правда, висела висла в воздухе, и всем было страсть как интересно, чем дело кончится. Громыхнет скандалом или рассосется само собой, и вечер покатится дальше?

— Дорогая Варвара… э-э-э, Матвеевна, — ну в этом маленьком хамстве он не мог себе отказать.

Егор развернулся в сторону хищника. В ее глазах еще мерцал победный блеск, но загасить его теперь было делом техники.

— Я польщен. Не каждый день удается провести время в столь приятном обществе, как ваше. У меня, правда, остались совершенно другие воспоминания о нашей с вами последней встрече, и директор мой все не дает о ней забыть, трясет счетами за испорченную мебель в моем офисе. Но это к слову. Ваше внимание к моей персоне всегда лестно.

Он помолчал.

— Одна проблема. Салона, о котором вы говорили, не существует уже больше года. Я часто проезжаю мимо этого места. Его закрыли, а здание снесли. Так что неувязочка получается. Не могли мы там с вами встретиться. Никак.

Теперь все растерянные взгляды были обращены в сторону актрисы. Ее надменное и прекрасное лицо ничего не выражало, и только тонкая жилка, пульсировавшая на виске, выдавала напряжение. Она как никто другой знала, что выигрывает не тот, кто прав, а у кого сил больше. Егор чертыхнулся, и откуда только это человеколюбие берется, и решил немного ослабить хватку.

— Варвара Матвеевна, — Егор переломил зубочистку и бросил ее в пепельницу, — мне сложно даже предположить, какое количество людей вы встречаете в течение дня. Мне бы просто повезло, если бы мы где-то случайно пересеклись, и вы меня запомнили. Так что, скорее всего, вы просто ошиблись. Местом или человеком. А вот, кстати, Нина, моя жена, — он широким жестом перевел стрелки, указав на дальний угол стола. — Вы хотели познакомиться? Прошу вас. Нина, Варвара Матвеевна. Выпьем за знакомство!

Он поднял рюмку в приветственном жесте, и весь стол ожил. Одни и с облегчением, другие с некоторым разочарованием заерзали на стульях и зазвенели стаканами. Наступившая суета обезвредила актрису. От нее, так ненароком просвистевшей, словно пуля у виска, предпочли сейчас отвернуться, соблюдая приличия. Конечно, несколько женских голов все-таки сдвинулись в уточняющей беседе, но это был остаточный шум. Основное действие закончилось. Занавес упал, вечер продолжался своим чередом.

Нина попыталась поймать взгляд Егора. Он невозмутимо беседовал с приятелем, обернулся, посмотрел сквозь, подмигнул ковру за ее спиной, и попросил соседа подложить ему еще грибов. Нет-нет, вон тех, из зеленой миски, спасибо, очень хороши!

— Ну и твари они, эти артистки, — прошептала ей соседка.

— Твари завистливые и двуличные, — немного громче отозвалась Лиля.

— Нина, хорошая книга у вас в издательстве вышла в том месяце, что-то про царство паразитов, — еще одна гостья приветственно подняла бокал в ее сторону.

Нина кивнула. Сейчас они все поддерживали ее. Она посидела немного, что-то поела, немного рассказала о книге, допила вина. Ей захотелось выйти на воздух. Она достала сигареты и зажигалку, извинилась перед соседками, в прихожей накинула на плечи чье-то пальто и вышла на улицу. Тусклая лампочка едва освещала заметенное снегом крыльцо. Где-то на краю деревни горела еще одна такая же. Между ними пролегал густой ночной мрак. Холод и тьма. Тьма и холод. У Нины заломило под ложечкой. И что это за странное выражение такое «под ложечкой»? Где это? Что за место такое в теле или на душе? Она выкинула недокуренную сигарету, постояла, резко вдыхая морозный воздух, и хотела было уже вернуться, как вдруг странные звуки привлекли ее внимание.

Внизу под крыльцом, по колено в снегу, стояла Варвара. Ее тошнило. Стараясь не запачкать прическу и платье, она срыгивала рвотную массу.

— Тварь. Гад. Гады. Гадина. Гадюка. Ненавижу, — словно спрягая неведомый глагол, твердила она.

Нина машинально хотела предложить помощь, но вовремя сдержалась. Актриса была пьяна и меньше всего искала сейчас помощи. Особенно от нее.

Нина вернулась в дом. Когда она снимала наспех накинутое чужое пальто, в кармане завибрировал телефон. Нина присмотрелась и поняла, что это пальто Альберта. Она достала аппарат, вернулась в гостиную, не увидела за столом хозяина и протянула телефон Лиле.

— Муж твой… В кармане забыл, телефон разрывается.

Нину попросили передать тарелку с салатом, она отвлеклась и не заметила, как вдруг побледнела Лиля, посмотрев на монитор. Тут же встала и вышла в кухню. Нина наливала себе вина и что-то обсуждала с соседкой.

Егор предпочел великодушно не заметить ни своей победы, ни поражения врага. Конечно, он выкрутился, все-таки не мальчик. Но он видел опрокинутое лицо Нины. Хотя этих опрокинутых лиц был полон стол, но только одно сулило ему проблемы. Да, призраки и правда являются только тому, кому надо. Паршивая актерка рассчитывала произвести публичную расправу, а получилось точечное попадание. Кому надо было, тот все понял. Егор опрокинул стопочку. Ерунда. Бабьи игры. Предъявите доказательства, тогда поговорим. А иначе идите к черту.

Правда, теперь Нина до утра будет нарезать акульи круги, подкарауливая его, как добычу. Он видел: у нее прямо руки тряслись, так ей хотелось прижать Егора к стене и начать трепать своими вопросами. Наверняка тысячу раз прокрутила каждый в своей дурной голове. Не вышло. Когда он пробрался в отведенную им комнату, она уже крепко спала. Не выдержала ожидания. Он прислушался. Осторожно присел рядом. Во сне она выглядела умиротворенно и беспомощно, как ребенок. Егор не удержался, протянул руку, провел по ее волосам, коснулся пальцами щеки, шеи, слегка откинул простыню…

Внезапно, не просыпаясь, она открыла глаза и заговорила. Словно внутри тела запустили какой-то проржавевший механизм, шестерни пришли в движение, и невидимый поршень принялся выталкивать наружу утробные звуки, мало похожие на человеческие слова. Они с трудом проходили через глотку и выпадали, явно причиняя ей боль. У Егора были крепкие нервы, но он невольно отшатнулся. Это было отвратительно. Как будто дьявол показался темной ночью в тихой комнате. Так же внезапно, как началось, все закончилось. Нина закрыла глаза и затихла, погрузившись в обычный глубокий сон.

Егор вскочил с кровати. Едва брезжил холодный рассвет, и весь дом крепко спал. Он походил по гостиной, вышел в кухню, отдышался, успокоился. Нашел ее пальто в коридоре и сунул поглубже в карман треклятый конверт. Сама найдет. Подхватил заветрившееся моченое яблоко с тарелки и направился в ванную. Там на кафельном полу валялся чей-то махровый халат. Он поднял его. Из халата с протяжным и жалобным «мяооо!» выпала несчастная кошка, которая, похоже, уже отчаялась найти себе спокойное и надежное место. Как он ее понимал! Егор приоткрыл дверь, приглашая ее выйти, но кошка с удивлением посмотрела на него и прыгнула куда-то за газовую колонку. Он набрал до краев ванну, лег и опустился в горячую воду с головой. Сердце стучало в ушах, как метроном. Одолевало нехорошее предчувствие. Егор сдерживал дыхание, сколько мог, пока не заболело в легких и не заломило в висках. С хрипом он вырвался на поверхность. Отдышался, прокашлялся. Кошка с опаской наблюдала за ним из-за трубы.

Ну, что ж, посмотрим, кто кого. Еще ничего толком не выиграно, но и не проиграно. И еще есть в запасе время. Немного, но есть.

* * *

В машине на обратном пути оба молчали. Они могли быть совсем рядом, почти касаться друг друга, но холод разъединял. Дом с тату-салоном никто не сносил. И наколка с его инициалами давно украшала узкое девичье предплечье. Егор блефовал. И Варвара это знала, и Нина.

Когда машина выбралась на шоссе, Нина открыла рот, чтобы что-то сказать или спросить, но Егор опередил ее.

— Зачем ты отдала телефон Альберта Лиле?

— Какой телефон? — Нина растерялась.

Знакомое раздражение повисло в воздухе.

— За столом ты отдала его телефон Лиле. Зачем?

Нина задумалась. Им с Лилей так и не удалось поговорить. Всю ночь та была напряженная, бледная, мало разговаривала, много пила. Они договорились встретиться на праздниках, но почему-то Нина слабо верила в эту встречу. Сейчас, на фоне вчерашних событий, она с трудом могла вспомнить эпизод с телефоном.

— Я что-то сделала не так? — Нина ненавидела себя за этот вопрос, но он вырвался помимо ее воли.

— Тебе не пришло в голову, что Альберт не хотел, чтобы Лиля видела, кто ему звонит?

Нина посмотрела на его невозмутимый профиль. Умел Егор перевести стрелки.

— Егор, а ты сам ничего не хочешь мне сказать?

За секунду до случившегося, Егор почувствовал странное беспокойство. Возможно, это и спасло их. Адреналин ударил в кровь, обострив реакцию и хватку, поэтому, когда машина перед ними вильнула влево, и они увидели летящее на них колесо, Егор не растерялся и смог избежать удара. В крошечное мгновение его мозг произвел безошибочный расчет, и он увел машину вправо, в единственно безопасное место между двумя деревьями на обочине. Автомобиль, что шел перед ними, выскочил на встречную полосу, но тоже уцелел, каким-то чудом проскочив между исходящими истошным визгом тормозов и клаксонов машинами. Две иномарки слегка чиркнули друг друга. Скорость замедлилась. Все встали. Кровь кипела, как вода в снятом с огня чайнике. Нина молчала. Все оставшуюся дорогу она не проронила ни звука.

Егор так и не понял, почему ему так повезло. Авария не в счет, на дороге, бывает, и не такое случается. Но вопрос Нины все-таки сыграл свою роль, испугав ровно в тот момент, когда надо было слегка испугаться.

Конечно, он ничего не хотел ей говорить. Зачем? Он не знал ни одного примера успешного саморазоблачения. Это только на словах они умоляли открыться, рассказать все, как есть. Уверяли, что нет мук сильнее, чем пытка незнанием и маята подозрений. Но получив в лицо всю правду, то есть подтверждение своим догадкам, они взрывались. И первым в этой взрывной волне гиб мягкотелый доверчивый болтун. Конечно, Егор боялся, что эта аферистка разнесет в щепки весь мир. Его. Ее. Мир вообще. У нее же чека была в голове вместо мозга. И дернуть ее могло и от гораздо меньшего.

Нет уж. Егор предпочитал ждать. Удобного момента. Повода. Подвоха. Прокола. Мало ли что жизнь подбросит и как еще все может повернуться. Да, это ожидание было не лишено пикантной подлости, потому что она-то ничего такого не ждала. Жила, «пила свое вино, спала в саду, просушивала блузку» [6]. Страдала. Надеялась. Корила себя. Копалась в прошлом. Искала там какие-то ответы на какие-то вопросы. Предпочитала дрему жестокой яви. А он всего лишь не будил ее, но и выбора не отнимал. До тех пор, пока она хотела верить, что Варвара сука, а он расцарапал себе спину о гвозди в павильонах, она жила одной жизнью. Когда поняла бы, что он врет и Варвара права, началась бы другая. Егор давал ей время.

Она съездила в Питер и сама принялась все портить. Он ненавидел этот город. Сырость, тлен, гниль, распад, ржа крыш и «псориаз асбеста». Холодная река, унылый ветер, собачий вой, обоссанные дворы, сквозняки в парадных, сырость в постели. Место, чтобы тосковать, страдать и делать глупости. Но она захотела, и он отпустил ее. Отпустил и когда она побежала еще дальше, прочь из дома. Он давал ей свободу, разве нет?

Он мечтал разрушить мир, который по кусочку, по нитке она собирала все эти годы. Стремление к равновесию и гармонии было желанным для нее, но для него оно грозило энтропией и смертью. Нина поняла это и ушла. Но для кого она искала облегчения? Для него или для себя? Егор никогда не понимал, почему эта дурочка думала, что все крутится вокруг нее. Онбыл король-солнце. ОН! Именно егогравитация обеспечивала притяжение этих дурных блуждающих планет. Он всегда знал, что будет так, как он решит, и крепко держал в руках веревочки от всех своих марионеток. Но сейчас он вдруг засомневался. Егор уже не мог с уверенностью сказать, прибежит ли она обратно, стоит ему позвать ее. А что, если нет?

Эту ведьму нельзя было недооценивать. Их партия еще только начиналась и, похоже, он слишком рано расслабился.

* * *

Ужас от пережитого заставил Нину замолчать до конца поездки. Но еще неизвестно, что напугало ее больше, само происшествие или совпадение, с ювелирной точностью подверставшее смертельную опасность и ее вопрос. В один миг все обесценилось. Егор ушел и от ответа, и от удара.

Они оба очнулись, когда Егор заглушил мотор, и только тогда поняли, что по инерции он приехал домой. К себе домой, в их бывшую квартиру.

— Я все равно хотела кое-что забрать, — на ходу сообразила Нина.

Он посмотрел на нее. Егор явно прикидывал — хитрит? Хитрит. Хочет застать его врасплох. Подловить с поличным. Найти улики в доме. Егор плотоядно улыбнулся. Да не вопрос, конечно. Нина могла поручиться, что это ему было только на руку. Хочешь доказательств, так пойди же, поищи! Они вошли в знакомый подъезд, и ее сердце сжалось до размеров грецкого ореха.

Стоя на пороге квартиры и дожидаясь, пока Егор, гремя ключами, отопрет, наконец, дверь, она думала, осталось ли в доме хоть немного спиртного? Нина предполагала кефир в холодильнике и запасы питьевой воды в промышленных масштабах. Ей же совсем не помешала бы сейчас рюмка коньяку. Залпом. Хлопнуть и отдышаться.

Наконец они вошли. Квартира была чужой, молчаливой и враждебной. Исчезли многие привычные вещи, зато появились новые. Кое-какие предметы переехали и стояли не на своих местах. Шторы почему-то были завязаны узлами. Фотографии и картины на стенах покривились. Порядок был, но наведенный чужой безразличной рукой. Нина, осторожно, как по узким доскам в наводнение, прошла в три точки. Заглянула в спальню, зашла на кухню, села на диван.

Она обратила внимание на светлый квадрат на стене. Раньше там висела большая фотография, на которой они, счастливые и дурные, изображали детей Диониса, позировали с венками винограда на голове и полотенцами на бедрах. Теперь снимок стоял на полу, отвернутый к стене. Нина спросила, что случилось, Егор пожал плечами и сказал, что, кажется, крепеж не выдержал. Струна лопнула.

Струна. Лопнула. Нина машинально поглаживала ладонью диван, словно домашнее животное. Сколько кофе и вина она здесь выпила, сколько фильмов пересмотрела в обнимку с Егором, сколько часов провела в одиночестве, ожидая его возвращения. Как же теперь все это было глупо и грустно. Она была уверена, что на железных креслах в зале ожидания аэропорта ей было бы удобней, чем на этом проклятом диване.

Егор вышел в туалет, и она вспомнила про выпивку. Нина ничего не обнаружила на полках в кухне, открыла холодильник. Чисто. Свежеприготовленная еда в контейнерах. Как это? Ах, ну да, он же запустил сюда домработницу. Сицилианская защита. Она осмотрелась: никакого алкоголя. Достала небольшую банку с солеными огурцами. А это что за дрянь? Прокисший сок побелел и огурцы обложила плесень. Она побрезговала сливать содержимое и с отвращением поставила банку в мусорное ведро. Фу, даже выпить расхотелось. Про деньги бы не забыть спросить.

Она прошлась по квартире. Как после смерти прокаженного выкидывают и сжигают вещи, так и из этого дома постарались побыстрее выкурить не только ее, но и ее дух. Это было сложно сделать, поскольку здесь даже стены стояли по ее плану, но запах ритуального костровища, висящий в воздухе, преследовал и не отпускал. Тревожное предчувствие, возникшее в той заброшенной деревне на крыльце под проливным дождем, не обмануло. Ей уже нигде не было места. Ни один из домов не принимал Нину. Там еще не принимал, здесь уже. Ее отовсюду норовили выставить вон. Она заметила, что на большом комнатном растении, много лет капризно кисшем в керамическом горшке, вдруг распустился красный цветок. Как будто оно тоже вздохнуло с облегчением и выбросило праздничный флаг, когда Нина убралась.

Нина вздохнула. Хлопнула дверь. Егор вернулся в комнату.

* * *

За стеной почтенная Зинаида Матвеевна настроилась провести вечер перед телевизором. Сам праздник она почти не заметила, поздравились с двумя подружками, выпили по бокалу шампанского по телефону под звон курантов и разошлись по кроватям, как по палатам. Но сегодня по завалящему кабельному каналу давали программу, которую она никак не могла пропустить. В патоку праздничных концертов вставили кое-что специально для нее, как она любила, как ей нравилось, и от предчувствия и любопытства у нее сладко сводило живот.

Скорее всего, это был какой-то повтор, в студии не было ненавистной ей и ее одиночеству новогодней дребедени: елочек, снежинок, шариков, зато были герои: девчонка, рыжеволосая шалава, ее мать, хамоватая истеричка, группа косноязычных и прыщавых молодых людей, а также их родственники всех мастей. Все были перевозбуждены и так и не смогли договориться, кто же является отцом ребенка рыжей девки. После новостей давали вторую серию, в которой анализ ДНК должен был расставить все точки над «i» и положить конец спорам и сомнениям. Сама героиня по этому поводу отмалчивалась, делая вид, что она святая и все путем. Похоже, она только накануне вышла из тяжелого запоя, в котором пребывала последние десять лет. Миловидное в сущности лицо уже тронула печать алкогольного распада, черты поплыли, взгляд был пустым и бессмысленным, настрой драчливым, во рту не хватало одного зуба.

Это была программа, на которой кричали все. В кульминационные моменты, которые ловко поддерживал бессовестный бесенок-ведущий, камера выхватывала потные мясистые лица с выпученными глазами. Здесь все знали, как надо, здесь у всех было свое мнение, и каждый был уверен, что уж он-то точно лучше всех. Тетки с мощными плечами брызгали слюной, пот летел со лбов, ангора кофт пропитывалась едким потом, и Зинаиде Матвеевне казалось, она слышит тяжелый запах, висящий в разогретой софитами студии.

Ей было страсть как интересно, от кого все-таки из этих тупых и косноязычных парней прижила свое дитя рыжая. Она и сама не понимала причин такого жгучего любопытства, но ничего поделать не могла. Да и делать ей особенно было нечего. Розовый берет, на который напáдал снег во время прогулки, она выложила на батарее. Полуболонка Бэлла устроилась у нее в ногах, как будто тоже ждала новостей с экрана. Пенсия капала, жизнь закруглялась. Зинаида Матвеевна с завистью смотрела в телевизор. Она бы дорого отдала, чтобы хоть раз попасть туда, в этот горячий потный мир, где ключом била жизнь, где вся муть поднималась со дна души. Она точно знала, что смогла бы навести там порядок. Одного ее слова было бы достаточно, чтобы все затихли. Поняли, устыдились и покорились ее проницательности, опыту и житейской смекалке. Но она сидела здесь и маялась от неопределенности и нетерпения. Была у нее ставочка на Коляна с железным зубом, по всему выходило, что мальчонка его. Ну что, потирала она руки, посмотрим-поглядим.

Однако ей помешали. Стоило устроиться в кресле и дождаться заветных титров, как начался какой-то шум за стеной. У них там часто бывало неспокойно. Обычно доносился раздраженный крик этой Нины и неразборчивый бубнеж ее мужа, неприятного типа со злыми глазами и явно дурными мыслями. Он всегда был вежлив и предупредителен с ней, открывал дверь подъезда, сумку однажды помог донести, но Зинаида Матвеевна ни минуты не верила в его добродетели и всегда подозревала, что Егор ненавидит ее и ее бесхвостую собачку. Нину она, впрочем, тоже не любила. Вздорная деваха. Но Зинаида Матвеевна уже и сама замечала, что с возрастом все сильнее съежилась ее способность к любви. Теперь ее хватало лишь на телешоу, консервированные сливы и Бэллу — и то не всегда. Она, конечно, улыбалась соседям, но при этом давно ничего не испытывала.

Некоторое время назад скандалы за стеной прекратились. Это радовало. Тишину она тоже любила. Возможно, начинала привыкать к грядущему безмолвию. Поэтому внезапный грохот вызвал у нее нешуточное раздражение. Из соседней квартиры доносились крики, удары, мебель елозила по полу, что-то падало, разбивалось и разваливалось. Она сделала звук громче. Теперь ей было отлично слышно гостей и героев шоу, но тест ДНК все не несли, а грохот у соседей действовал на нервы.

Возможно, она бы так и не поступила, но это было ее удовольствие, ее тихая радость, которую в тот день у нее отобрали. Сорок минут прошли в раздражении не меньшем, чем то, что испытывали собравшиеся в телестудии. Шум за стеной не прекращался и выводил из себя. Это было неуважение к ней, к ее присутствию, к ее потребностям. Ей было непонятно, что там у них происходит, и это отчаянно отвлекало от развязки сюжета «кто же отец ребенка». В какой-то момент она не выдержала, вскочила с кресла, переполошив Бэллу, и принялась отчаянно стучать в стену. Безрезультатно. Ее кулачок уже не имел силы.

Она включила телевизор на полную мощность и испытала мстительное удовольствие от того, что, как ей показалось, под ее напором звуки стихли. Но как только прошла реклама и продолжилось шоу, возобновилась и отчаянная возня за стеной. Теперь Зинаида Матвеевна мало отличалась от гостей студии, она была потная, красная, сердце колотилось отчаянно, кровь пульсировала в висках, ее переполняли бешенство и злоба. С экранов телевизоров в студии, не понимая, что происходит, на все происходящее таращился младенец. Он улыбался.

* * *

Сложно сказать с уверенностью, кто все начал и кто чего хотел. Ничего подобного они не испытывали раньше ни друг с другом, ни с кем-то еще. Единственное, что объединило их в тот момент, это злость. Происходящее невозможно было назвать любовью. Это была бойня. Механически они выполняли движения, усиливавшие сексуальное возбуждение и способные привести к оргазму, но на самом деле просто нападали друг на друга, чудом сдерживаясь и не нанося серьезных увечий. Очень тонкой была грань между ударом и шлепком, царапаньем от злости и от наслаждения. Страсть была удобным помешательством, на нее можно было списать почти все: звериные рыки, свирепый крик, желание обездвижить, запугать, выкрутить руки, причинить боль. Их силы словно утроились, они сдвигали с места столы и стулья, а мелкие предметы вроде ваз и пепельниц падали и с грохотом разлетались вдребезги. Диван под ударами их тел сместился к стене и бился об нее, как таран, штурмующий ворота крепости.

Как ни странно, в конце этого побоища оба испытали сильнейший оргазм. Он настиг их почти одновременно и был сокрушительным по своей силе. До тех пор, пока наслаждение и боль не отпустили, Егор и Нина не могли оторваться друг от друга. Потом они постепенно затихли и медленно отползли в разные стороны. Потом Нина разрыдалась.

Они уже прощались на лестничной площадке, когда распахнулась дверь напротив. На пороге стояла всклокоченная соседка, в ее ногах сотрясалась от лая маленькая собачка. Егор терпеть не мог обеих. Старая ханжа со слащавой улыбкой и облезлая дворняжка с мерзким нравом. Однако сегодня у старухи был сольный номер с выходом. Визгливым голосом на высоких тонах, подпрыгивая и брызжа слюной, она орала. Об уважении, о покое, тишине, об окружающих и опять по кругу об уважении и покое. Собака тявкала, за Ниной медленно закрылись двери лифта.

* * *

Ночью Егор проснулся в испарине. Сон был плохим, но, по счастью, он его и не запомнил. Попытался заснуть вновь, но ничего не вышло. Мрачные мысли и мутные воспоминания тревожили его. Он провалялся часа три в темноте, пытаясь убаюкать себя то овцами, то зайцами, но ничего не получалось. Казалось, самолетик таскает по небу на веревке огромный портрет Нины. Ветер волновал и уродовал ее лицо, она скалилась, и ему становилось не по себе.

Уходя от него, уже стоя на пороге, она протянула руку и разжала кулак. В ладони лежало ее обручальное кольцо, и при виде него что-то дрогнуло в его сердце. Нина держалась спокойно, но это спокойствие было обманчиво. У нее была рассечена бровь и оцарапана щека. Наверняка, были и другие раны, которые они нанесли друг другу. Егор на мгновение растерялся. И взять кольцо, и отказаться казалось одинаково невозможным.

И он разозлился. Ну зачем же вот так? К чему эта показуха? Почему не сделать, как он, тихо и спокойно? Сняла бы свое кольцо в одиночестве, спрятала бы себе в укромном месте, но нет, Нина так не могла. На ее поникших знаменах еще можно было разобрать это ненавистное ему слово «мы». Она должна была втянуть его в расставание и в расставление всех колец по местам. И ведь она даже не придумывала ничего специально. Страдательная сила действовала за нее и помимо ее воли. Именно она режиссировала спектакль под названием «великая боль», в котором у Нины, естественно, была главная роль. Но только зря его заманивали на премьеру. Ему и на сцене не было места, да и в зрительном зале он сидеть не хотел. Егор кивнул, забрал кольцо и сунул в карман пальто, накинутого на голое тело. Потом на площадку вылетела разъяренная соседка.

Ночь проходила стороной, Егор ворочался и думал, что хорошо, когда есть люди, способные вас похоронить. Вы знаете, что они сильные и надежные, что горе не убьет их, им будет сложно, но они справятся, и вы живете, не испытывая чувства вины за свой возможный несвоевременный уход. Плохо, когда таких людей нет. Вы понимаете, что все держится на вас, как на том самом главном гвозде, который вынь, и все развалится. Вы смотрите на лица этих паразитов, вполне возможно, весьма симпатичных людей, и понимаете, что ведь сопьются, скурятся, скурвятся, размотают все деньги и пойдут по миру бомжевать. И вы испытываете к ним не столько любовь и сострадание, сколько жалость и злость. И ужас оттого, что с ними даже умереть не можете себе позволить, и какая же это кабала, когда не собственное желание, а чужая беспомощность обязывает вас жить.

Но есть и другие — те, кто мечтают вас похоронить. Скорее всего, они не размышляют о трагической случайности. Хотя, кто знает, в душу с фонариком к ним никто не заглядывал. Они хотят, чтобы все решилось само собой. Чтобы человек исчез, и вместе с ним исчезла и проблема. Он не хотел вреда Нине. Но Егор не знал, как прогнать ее из своего мира. Как миллион заноз, она была везде. Она захватила даже его сны. Днем, когда он смотрел на других женщин, он видел только то, чем они отличаются от Нины. Переставлял вещи в доме, наводя свой порядок вопреки ее воле. Он ездил по тем местам, где они когда-то были вместе, стараясь перелицевать свою память. Нина, Нина, Нина, чтобы он ни делал, она была везде. Егор должен был остаться, наконец, в одиночестве, избавиться и освободиться.

Только под утро он заснул. Ну и, конечно, вскоре зазвонил будильник.

От домработницы, которая пришла, когда он уже допивал свой кофе, Егор узнал, что ночью соседку с сердечным приступом забрали в больницу. Консьержка на время взяла к себе собачку. Все были в печалях. Егор мрачно кивнул и поспешил на выход. Бабий мир. Омут страстей и молниеносная передача информации. Он так и не понял, сквозило ли в голосе женщины осуждение или ему показалось, подхватил пальто и раскланялся. Даже сидя за рулем, он продолжал слышать противное тявканье недобитой собачонки.

Егор сбежал из дома.

* * *

В субботу Нина пошла в зал для йоги. Ей хотелось потолкаться среди людей. Она расстелила свой коврик, осмотрелась по сторонам и легла на спину. Отсюда был необычный вид, зеркала обступали со всех сторон, и Нина ощущала себя мухой в граненом стакане. Она потянулась и закрыла глаза.

Это было в Амстердаме. Они с Егором, как жаждущие разврата девственницы, шлялись по городу в поисках подходящего кофешопа. Как назло, ничего путного не попадалось. Была зима, быстро темнело, Нина продрогла, перебегая между каналами от одного крыльца к другому. Егор тоже устал, и, когда на дороге показалась очередная зеленая неоновая пальма в окне, они согласно переглянулись и юркнули внутрь.

В черном-черном помещении стояли черные-черные столы и стулья и черные-черные люди не спеша перемещались вдоль черных-черных стен. О том, что черный-черный бармен повернулся в их сторону, они поняли, когда внезапно перед ними в воздухе зависли глаза, похожие на мутные бильярдные шары. Шары не выражали ничего. Ни интереса, ни вопроса. Егор как-то договорился с ними, и вскоре над стойкой бара проплыл их косяк.

Они с опаской, словно боясь, что убежит, передавали друг другу самокрутку. Нина осторожно вдыхала пряный дым, прислушивалась к ощущениям, но ничего особенного не замечала. Наконец, дело было сделано, бычок раздавлен в пепельнице, и они поспешили прочь, обратно в гостиницу. Оба шли, посматривая друг на друга и ожидая, когда кто-нибудь хоть что-нибудь почувствует. Ничего. Егор предположил, что бармен развел их, как лохов. Нина тоже что-то ворчала. И тут, посреди очередного моста, словно колокол ударил в ей голову, и по всему телу протянулась горячая волна.

Как потом рассказывал Егор, она остановилась, некоторое время молча осматривалась, а потом медленно, словно кто-то переключил скорость речи, заговорила. Слова с натугой вываливались, выворачивались наружу. Постепенно скорость словесного конвейера увеличилась, слова стали выскакивать быстрее, полетели одно за другим, и вскоре обезумевшей швейной машинкой Нина прошивала воздух пулеметной очередью текстов.

Нина этого не помнила. В тот момент, когда горячая волна догнала и ударила, она поняла, как устроен этот мир. Он был многомерен, многоярусен и многолик. Раскрылся, как цветок цейтрафере. На ее глазах из привычной трехмерной плоскости развернулись десятки, сотни, тысячи других. Нина стояла в многогранной призме, в которой ни квантовая механика, ни теория струн, ни теория относительности ничего не объясняли. Она была муравьем, который думал, что его муравейник — вселенная. Всего на пару минут, чтобы не обезумела, ей показали ничтожность мира, в котором она жила.

Егор ничего подобного не испытывал. Сначала ему было немного странно, потом очень смешно. Потом они нашли пиццерию и сожрали две пиццы, залив их литрами колы. К утру происшествие было заархивировано, подписано, помечено и помещено в соответствующую ячейку памяти…

— Нина, просыпайтесь — раздалось у нее над головой.

Она открыла глаза. Смешной парень с дредами стоял над ней и улыбался. Она улыбнулась ему в ответ и села на коврике. В зале было пусто.

— Вы заснули, — инструктор протянул ей руку, помогая подняться. — И я не стал вас будить.

— В смысле, — не поняла Нина, — я проспала все занятие?

— Ага, — он радостно кивнул.

— Ничего себе… — она растерянно осмотрелась.

— Не хотите есть? Я страшно проголодался, — предложил парень.

Ну что ж, подумала Нина, все правильно, сначала поспали, теперь бы поесть. Она кивнула, и инструктор расплылся в довольной улыбке.

* * *

— А это что за хрень такая? — вырвалось у Егора, когда он зашел в павильон. — Это же ни один пожарник не пропустит.

Декорации танцевального шоу уже разобрали и, судя по слухам, частично сожгли. Группа телевизионщиков, доведенная до отчаяния немыслимым графиком съемок, спалила фрагменты задников в ритуальном костре на пустыре за павильонами. Говорят, некоторые мочились в огонь. Егор мог их понять. Теперь здесь построили какой-то пошлый будуар мадам Бовари с тканевыми обоями в мелкий цветочек, зеркалами в круглых рамах и картинками бульдогов с сигарами в пастях.

— Театральная гостиная, — проворчал директор. — Я тебя умоляю, пусть делают, что хотят. Они совершенно больные. У них новый художник, какой-то долбаный гений, недавно вернулся из Нью-Йорка, все знает, всех на хер посылает, чуть что — начинает визжать и ногами топать.

Егор нахмурился. Он знал эту компанию и терпеть ее не мог. Он всегда относился к актерам с подозрением. У него были два приятеля из артистов, которым он вполне доверял, они вместе сделали несколько проектов, бывало, выпивали, с одним даже съездил в экспедицию на Алтай. Но эти молчаливые ребята с крепкой головой не задержались в профессии и пошли своим путем. Они были слишком правдоподобны в волшебном артистическом мире, где за правило считался неуправляемый и невыносимый нрав, безмерный эгоизм и удивительная гибкость морали. А также склонность к показухе, преувеличенным страстям и истерическим припадкам. Чудо как хороши были эти люди.

Исключения, как всегда, случались, но были редки. Егор порой замирал и внутренне подбирался, попадая на хороший фильм или спектакль. Он не понимал механизмов, но и не мог отрицать присутствия той силы и магии, которая превращала игру в чудо. Талант преодолевал условность, и было неважно, сколько лет актрисе, игравшей Джульетту, и цвет кожи мавра не имел никакого значения.

Но то, что происходило сейчас в павильонах, не было связано ни с творчеством, ни с искусством. Расфуфыренное токовище. Раз в сезон собирался самый сливочный цеховой состав, накрывались столы, и под управлением двух молодых, но ранних и напористых ведущих записывались посиделки и побасенки любимцев публики. Традиционно эти шабаши происходили в одном из театров, но несколько раз случались накладки и выездные сессии. Однажды они уже писали свою «гостиную» у Егора в павильонах. Остались неприятный осадок и задолженности по смете, которую пришлось очень долго закрывать, отчего тяжесть осадка только увеличилась.

Егор не без интереса наблюдал за съезжающимися на съемки артистами. Эти капризные, чванливые, порой небесталанные дети изо всех сил старались обвести мир вокруг пальца. Они уже не могли остановиться, игра сопровождала их везде, на сцене и в жизни. Однако в отсутствие самоиронии и хорошего режиссера превращалась в самодеятельность. Страх, восторг, радушие, сочувствие, уважение, восхищение были чрезмерны. Мало кому удавалось искренне сыграть саму искренность. Они были убеждены, что любое движение совершают легко и непринужденно, хотя каждый жест, каждый шаг и поворот головы были продуманы и просчитаны до миллиметра.

Понимала это публика или нет, но у нее были свои цели и ночные тайны. Образы актеров разбирали, как фрукты с прилавков. Одного видели мужем, мужчиной, мужиком, опорой, надежным, как бетонная балка моста; другая была эдакой доступной и любвеобильной малышкой, мечтой стареющих клерков; та девица обещала вырасти в роковую бестию, наваждение и кошмар, сладко ломающий постылую жизнь; этот юноша уже разошелся портретами и постерами по спальням, своими мускулистыми руками и бедрами прожигая подростковые сны. Актеры думали, что владеют душами, что публика — раба у их ног, пошевели пальцем, и все заплачут или заржут, но они лишь выполняли заказ. В ответ их любили, но странной любовью, от которой было слишком мало толку.

В студии под софитами собирались стареющие мужчины и молодящиеся женщины. Они беспокоились об освещении и капризничали, выбирая себе место за столом. Все знали свои ракурсы, и режиссеру приходилось крутиться, чтобы грамотно рассадить хищников. Никто не должен был остаться недовольным, но и никто не должен был пострадать. Большинство вели себя деловито, пара оптимистичных балагуров разминала мышцу остроумия и красноречия. Мэтры снисходительно и свысока наблюдали за молодежью. Слева за столом, поправляя прическу и всячески охорашиваясь, сидела добрая знакомая Егора. Заметив его, она на секунду замешкалась, выверяя реакцию, затем расцвела в обезоруживающей улыбке. Она была так мила и приветлива, что Егор невольно обернулся, может, кто-то стоял у него за спиной? Нет, мед ворожеи изливался именно на него. Он приподнял воображаемую шляпу в ответ, но на него уже не смотрели.

Наконец, дали мотор. Егор особенно любил этот момент — словно по команде за столом распускались цветы зла. Лицемерие сменяло лицедейство, но своих было сложно обмануть. Здесь всё про всех знали, выслушивая возвышенные речи, расплывались в умильных улыбках, но порой, забываясь, теряли лицо, и сквозь парадную мину проступали то неприязнь, то презрение. Лесть, кадреж, заигрывания, песни, пляски, куплеты, декламации, ужимки, бровки, глазки, хорошо поставленные голоса, глупости с умным видом, ухмылки и подколки — все это смешивалось с выпивкой винного и коньячного цвета и несъедобной едой в тарелках и являло собой настоящий дурдом.

От настоящей еды и питья отказались раз и навсегда, после того как на одной из съемок пошли навстречу инициативной группе артистов и разложили живые закуски и разлили натуральный алкоголь. Через час процесс стал неуправляемым, через два те, кто не передрались, переругались, а после просмотра отснятого материала режиссер запил сам. Так выпивку заменил компот, еду — пластик. Но Егору казалось, что силиконовые закуски здесь очень к месту. Все выглядело пародией — на людей, на пищу, на чувства, на талант, на любовь и симпатию.

— Скажи этому гению, чтобы все декорации пропиткой обработали! — сказал он директору. — Иначе пусть сам с пожарниками разбирается!

Тот обреченно выдохнул. Предстоял очередной непростой вечер, переходящий в ночь и ложащийся на дно бутылки.

— Да, Егор, совсем забыл, — директор придержал его за локоть. — Дело есть, не уходи сразу, обсудим?

Егор кивнул и удалился с площадки. Пара красивых глаз с ненавистью проводила его, но ему было все равно.

* * *

Инструктор оказался моложе, чем Нина думала. В раздевалке тетки часто пускали слюни и с завистью обсуждали, кому такое счастье достанется. Всем виделась пустоголовая молоденькая вертихвостка. На выходе женщины прощались с юношей и уходили, разнося по домам мечты о прекрасном, с которым так безнадежно разминулись во времени.

Он был совсем не глуп, и Нина весело проводила с ним время. Однако ему явно хотелось большего, чем разговоры и прогулки, он решил предпринять решительный шаг к сближению и привел Нину в «свою семью». Зря он это сделал, но, кто же знал. «Семья» состояла из пары десятков людей разного возраста и положения. В принципе, это могло бы быть клубом по интересам, но все оказалось немного сложнее.

Неудовлетворенность жизнью, испытания, разочарования, болезни, пережитые и грядущие, согнали их в стаю. Они мало чем отличались от окружающих, возможно, на один защитный слой у них было меньше. И они организовались против жестокого и несправедливого мира. Свалили в кучу все подряд: восточные учения, Ошо, Фрейда, Маслоу, Франкла, Блаватскую, Гурджиева. Практиковали йогу, ушу, тайсзысуань, карате. Все было очень поверхностно, но очень серьезно. Попавшие в кружок все время напоминали друг другу, что они избранные, те, кому повезло оказаться в первых рядах. От ответов на прямые вопросы уходили, напускали умный и многозначительный вид. Периодически шайка собиралась у кого-то на квартире, а поскольку богатые тоже грустили и попадались на душеспасительную удочку, иногда это бывали роскошные апартаменты в престижных районах или дома в дорогом пригороде. Они сообща что-то готовили, например плов. Немного выпивали. Беседовали. Рассуждали о природе явлений. Философствовали. Наблюдая за ними и слушая мальчика, Нина ни ушам, ни глазам своим не верила. Она не хотела никого обидеть, но порой едва сдерживала смех. Все это было так напыщенно и так наивно. Однако чего-то явно не хватало. Вскоре выяснилось, чего, а вернее, кого именно.

Это была маленькая коренастая женщина со скуластым лицом. Аминат. Тихий голос, тяжелый шаг. Праматерь. Первопричина. Источник. Учитель. Мастер. Теперь стало понятно, на какую липкую ленту слетелись эти несчастные. С первого взгляда женщина вызвала у Нины глубокую неприязнь. Аминат была чем-то похожа на змею, ее взгляд был холоден и расчетлив, понять, о чем она думает, глядя в лицо собеседнику, было невозможно. Нине она показалась жесткой, даже жестокой, хорошо знавшей людей и жизнь. Она явно занималась чем-то еще, помимо личностного роста и духовного просвещения своих братцев-кроликов. Нина не удивилась бы, если бы оказалось, что она крышует конопляный трафик или приторговывает АК-47.

Но все же в делах душевных Аминат была аферисткой средней руки и мелкого пошиба. Она не тянула на звание выдающегося беса. Гипнотизировала свою паству, стряхивала с нее деньги и тешила свое самолюбие.

Нина, как ни была растеряна, не готова была примкнуть к толпе безвольных пораженцев. И Аминат это понимала.

* * *

На небе как будто закончился весь снег, и наступило затишье. Егор, с трудом сдерживая досаду и раздражение, курил на чужом балконе. Утром он полез в холодильник за едой, уже было захлопнул дверцу, как вдруг внезапно открыл ее вновь. Не может быть. Он посмотрел внимательнее. Обшарил полки, заглянул в морозильную камеру. Безрезультатно. Банка с забродившими огурцами и обручальным кольцом исчезла бесследно.

Разнос Марьванне ничего не дал. Женщина оказалась с характером, она выслушала Егора и заявила, что без его разрешения ничего, ни из дома, ни из холодильника не выбрасывала, что она «не первый год замужем» и не собирается портить свою профессиональную карму такими казусами. В том мусорном пакете, что она выносила утром на помойку, было что-то подозрительно тяжелое. Возможно, он сам сунул туда свои протухшие огурцы. Больше ей сказать нечего. Простите.

Следующие полчаса Егор провел незабываемо. Надел желтые перчатки и, сдерживая рвотные спазмы, полез в контейнер. Мимо прошел сосед с верхнего этажа. Мужчина ничего не сказал, но в изумлении уставился на Егора. Ну да, жизнь она такая, вчера ты ездил на хорошей машине, сегодня копаешься в мусорном баке. Наконец, Егор не выдержал. Он бросил в помойку перчатки и почти час принимал душ, пытаясь забыть все, что увидел. Он нашел банку. Она была разбита, вся гнусь вытекла из нее и смешалась с гнусью помойного контейнера. Кольца в этом смердящем месиве было уже не найти.

Он кинул окурок вниз и уже собрался уйти с балкона, как вдруг что-то привлекло его внимание, он присмотрелся. На ветке напротив него сидел… розовый голубь. Оперенье птицы определенно отливало терракотовым цветом, перья хвоста были палевыми, а шея и грудь сочетали сложные оттенки фиолетового и лилового. Это было так красиво, так неожиданно просто и точно, что Егор залюбовался. Он не верил в Божий промысел, но иногда то, что он видел, ошеломляло его. Какой-то резкий звук согнал птицу с ветки, и раскрылись кофейные крылья в белых пятнах. Диво дивное улетело в неизвестном направлении. Егор вернулся в комнату.

Он испытывал беспокойство от того мутного дела, в которое его втягивал директор. Пожилую женщину в креслах язык не поворачивался назвать старухой. Кроме того, насколько Егор смог понять из разговоров, дама была не промах. Года три назад из-за своей несгибаемой воли к жизни и врожденной предприимчивости она оказалась в эпицентре трагикомической истории, которую, впрочем, сама же и срежиссировала. Когда-то неплохая актриса и роскошная женщина, Марианна Острякова блистала на театральных подмостках и одного за другим поменяла то ли шесть, то ли семь мужей. Мужчины то так, то эдак, но после нескольких лет брака безвозвратно уходили в мир иной. Происходило это с такой регулярной закономерностью, что на четвертых или пятых поминках она уже мрачно шутила, что кому с кем, а ей изменяют с самим Всевышним.

Но годы брали свое, мужчины закончились, сцена требовала молодой крови, и старость с пенсией, похожей на шутку, постучала в дверь. За ней на пороге телепались слабоумие, нищета, жалкая жизнь и не менее жалкая смерть. Но мадам рассудила иначе. Она собрала человек двадцать старух, преимущественно из артистического мира, для моральной устойчивости богемный нафталин разбавили парой-тройкой бывших бухгалтеров и уборщиц. На тайной сходке бабки создали организацию, открыли общак и прокляли родственников, которым оказались не нужны на старости лет. Перезнакомившись между собой и прикинув возможности жилищного фонда, они съехались, у кого к кому душа лежала, а освободившиеся квартиры сдали внаем. Нищенские шиши заметно пополнились. Они организовали уход за лежачими, выбили льготы и бесплатные лекарства, самые энергичные ходили везде по двое, по трое и возражений не принимали. И неожиданно, вопреки всем законам, у них получилось. Старух зауважали. Слабость не вызывала сочувствия в обледеневших чиновничьих сердцах, а все оттенки страха заставляли хоть что-то делать. Бабки повеселели, а когда сообща и с почестями похоронили одну из своих, убедились, что все не так уж плохо. Теперь можно было и жить, и умирать.

Госпожу Острякову едва не короновали, и только здравый смысл и чувство юмора удержали ее от роли духовного лидера. Она предпочла оставаться главой организации. Так вся эта старушечья шарашка просуществовала пару лет, но поскольку даже на подлете к гробу женщина продолжает делать глупости, в результате бесславно развалилась. Кто-то с кем-то разругался, кто-то кого-то в чем-то заподозрил, кто-то разграбил кассу и купил себе нефритовые сережки — мечту молодости, кто-то заявил, что хочет отпевание в Храме Христа Спасителя, и понеслось. Все разругались в дым, его величество Инфаркт прокатился по и без того хилым рядам, а тут еще нарисовалась вражеская группа молодых родственничков, заподозривших неуставную возню вокруг их будущего наследства. И трест лопнул. Но все равно актриса не сдавалась. Она не хотела ни в приют, ни в сумасшедший дом. И потому действовала.

Егор с любопытством разглядывал ее малогабаритную квартиру. Могли бы и получше дать, все-таки заслуженная или народная. Обстановка была небогатой, но опрятной, некоторые детали напоминали о достатке в прошлой жизни. На видном месте на стене располагалась небольшая каминная полка под мрамор. Камина, естественно не было, не было даже нарисованного очага, а на полке, густо и плотно, словно и после смерти они держались друг друга, стояли фотографии усопших мужей. Егор внимательно рассматривал лица. Усатые, лысые, белобрысые, кучерявые, блондины и брюнеты, высокие и не очень, у них явно было что-то общее. Какая-то одна роковая черта на всех. И внезапно Егор понял. Их объединял ужас, застывший в глазах. Что-то такое они видели при жизни, на что и сейчас, из мрака небытия, смотрели в испуге. Егор отшатнулся. Он посмотрел на хозяйку, ее встречный взгляд был спокоен. Она словно говорила: «Их пережила, и тебя переживу». Егор передернул плечами.

Она не была безнадежно одинока, по какому-то странному недосмотру судьбы от кого-то из мужей у нее родился сын. Однако прошло лет сорок, равновесие одиночества давно было восстановлено, непутевого отпрыска затянула и проглотила Америка. Проглотила как-то неудачно, особенных заработков не дала, но и вернуться обратно он уже не мог. Или не хотел.

После провала плана А мадам взялась за план Б. Она понимала, что рискует, и обратилась к знакомому, директору съемочных павильонов Егора. Тот выслушал женщину и предложил кандидатуру шефа. Вообще-то это была известная и замаскированная под акт помощи гнусная схема. Аферисты искали одиноких стариков, предлагали уход и помощь в обмен на завещание и квартиру. Эта женщина пошла ва-банк, и Егор не мог не оценить ее отчаянной смелости. При честном договоре с надежным человеком выходила всего лишь сделка. Как бы она ни выглядела и ни сверкала глазами, женщине было много лет. Ей требовалась сиделка и определенная сумма денег в месяц. При правильно составленных и оформленных бумагах она получала уход, Егор после ее смерти получал квартиру. Он еще раз посмотрел на фотографии, теснившиеся на полке. Эта женщина таила в себе угрозу. Словно что-то заподозрив, она повернулась к нему. Крутой лоб, упрямый подбородок, тяжелый взгляд. Не случайно вымирали ее мужья, а единственный сын сбежал от нее на край света. Это не была беспомощная и бесполая старушка. Остывающий тиран еще мог задать жару и зацепить пару жизней. Она не просто рассчитывала свой уход, она мстила. Всем. И даже сыну, поскольку по завещанию он получал дырку от бублика, а не квартиру. Егора не волновал прямой наследник. Все это было не для него. Деньги никогда не бывали лишними, но иногда они очень странно пахли.

Он выдавил из себя несколько дежурных фраз и откланялся. Хозяйка с нескрываемым сожалением проводила его взглядом. Неизвестно, выпустила бы она его из своих щупалец лет эдак двести назад. Егор попрощался с директором и поспешил на улицу, желая как можно скорее забыть эту квартиру с потемневшими от времени обоями и женщину с пустыми от злости и жажды мести глазами. В старой ведьме он узнал Нину. Забежал вперед лет на сто и ужаснулся. Острое чувство вины преследовало его по пятам и проскользнуло в машину, как он ни старался оторваться.

* * *

Это был большой спортивный зал в заброшенном заводском помещении. Нина с неприязнью оглядывала жутковатую обстановку. Коридоры и переходы, владение крыс, а не людей, огромная холодная коробка зала с облезлыми стенами и узкими окнами под самым потолком. Мрачное запустение. Нина колебалась, но решила остаться. Кроме нее в компании избранных было еще несколько захожан. Видимо, «выездной семинар» предполагал некоторое пополнение сектантского бюджета. Ну ладно. Аминат холодно, но вежливо поздоровалась с новичками и высказала предположение, что вскоре все они вольются их «семью». «Держи карман шире!» — оскалилась в ответ Нина. Аминат на мгновение задержала на ней свой змеиный взгляд.

Сначала все собравшиеся с энтузиазмом ходили по залу, дышали в унисон и обнимались в случайном порядке. Потом сели кругом, выходили по одному в центр и показывали несколько движений, «характеризующих их сущность». Бывалые блистали осанкой, выправкой и ушу-номерами, захожане испуганно таращили глаза, а оказавшись на середине, начинали беспомощно болтать в воздухе руками. Нина станцевала гопачок и поклонилась Аминат. Та и глазом не моргнула. Потом все вместе организовали хоровод, потом рассыпались поодиночке и дервишами закружились по залу.

За этим абсурдом угадывалась атмосфера беспрекословного подчинения, почти армейская дисциплина. Аминат боялись. На ее зов летели на цыпках, за любое замечание только что руки не целовали. Нина тайком спросила мальчика, почему все так ослеплены этой женщиной, и не его слова напугали ее, а фанатичный блеск, загоревшийся в восторженных глазах при упоминании ее имени.

Когда Нине все надоело, и она засобиралась домой, выяснилось, что это только начало, и теперь после «разминки» начнется самое главное. По приказу Аминат все в определенном порядке легли прямо на холодный пол и несколько часов пролежали на нем, изображая «тропу судьбы», в которой должны были очиститься их помыслы и жизненные маршруты. Нина проклинала себя за любопытство, лежала, терпела и жалела себя. Через какую глупость она была готова пройти, лишь бы отвлечься от своего персонального адка.

Все эти люди, лежащие на полу заброшенного спортзала, считали, что находятся буквально в сантиметре от заблудшего счастья. Они все делали для того, чтобы выправить покривившуюся карму. Мерзли на холодном полу и верили, что это приведет их к свету, истине, счастью, блаженству, благополучию и процветанию. От картины веяло какой-то босховской жутью, и Нина сдалась. Встала, отряхнулась и откланялась. Ей вслед понесся злобный шепот. Старожилы были возмущены. Цепь нельзя разрушать. Из-за какой-то неизвестной фифы разваливалась вся идея. Аминат, бродившая между лежачими, успокоила волнения. Ее голос эхом отозвался под потолком зала.

— Случайным тут не место. Пусть идет. Я с вами, — с этими словами она легла на Нинино место, замкнув цепь.

Нина не могла поручиться, что она не подмигнула ей на прощанье. Возмущенное шушуканье стихло. Восстановилась благость. Нина ушла.

Она завязала с ментальными экспериментами и перестала отвечать на звонки мальчика. Он еще на что-то надеялся, но все было кончено. Мирно и безболезненно. У нее не было ни сил, ни желания объяснять, что Аминат аферистка, а они все наивные дураки. Все было блефом. Возможно, блефом было вообще все, но на такой постыдный обман можно было соглашаться только из добровольного идиотизма.

Нина так легко рассталась с мальчиком, что даже не заметила этого. Он был эпизодом, а эпизод можно было с благодарностью оставить в прошлом. Отвести место на полках памяти и обращаться в минуту необходимости. У Егора не было и не могло быть ни полки, ни шкафа, ни даже помещения. Он был везде и всюду. От него невозможно было убежать, но к нему и невозможно было вернуться.

* * *

Отсутствие Нины беспокоило его. Она опять пропала. Каждый раз, исчезая с его горизонта, она вроде делала именно то, что ему было необходимо, но с каждым разом к радости все сильнее примешивалось разочарование. Словно он все-таки хотел чего-то другого, о чем она должна, обязана была догадаться. Вопреки всему. Вопреки логике. Расчету. Здравому смыслу. Но Нина не понимала, не чувствовала и пропадала. Какие-то сообщения невпопад, ни звонков, ни писем. Неожиданно для самого себя он проехал вечером мимо ее дома. Машина стояла на улице. В окнах было темно. Нестерпимо захотелось есть. Неподалеку был «Макдоналдс», и Егор, словно от кого-то прячась, дворами, покатил в его сторону.

Очередь из машин была совсем небольшой, и вскоре он, как лабрадор пуская слюни, рассказывал в окно, чего хочет. У девчонки, принимавшей заказ, были совершенно белые глаза с черными точками зрачков. Деваха была бойкая и бесцеремонная.

— Что с глазами-то? — спросил он, покончив с заказом.

— Что-что, — отозвалась та. — Проплакала.

И заржала в голос. Егор улыбнулся, но она, оборвав себя, серьезно уточнила:

— Вам кетчуп или майонез?

— И немного человеческих страданий…

— Ну, это, как улыбка, всегда бесплатно, — нашлась девчонка.

Он одобрительно хмыкнул. Они простились, и Егор покатился к соседнему окну забирать пакеты. Запах сводил его с ума, и он припарковал машину в первом попавшемся переулке. Он явно был здесь не первым. На деревьях белели отчаянные записки: «Свиньи, не смейте мусорить в нашем дворе!» Однако призывы не имели смысла, весь двор был засыпан упаковкой из-под фастфуда. Егор развернул свой пакет. Он знал: чувство вины за паршивую еду придет позже, а пока с жадностью уплетал жирную соленую картошку и боролся с расползающимся во всем стороны бигмаком. Смаковал соленый огурец и слизывал с пальцев кетчуп.

Майонез капнул ему на джинсы.

Он вспомнил, как они гнали на машине из Рима в Берлин. Полторы тысячи километров. Почти без остановок. Они шли на рекорд. До цели оставалось километров триста, но у обоих уже не было сил. Подозрительно быстро стемнело, и пошел сильный дождь. Егор немного снизил скорость, машина хорошо держала дорогу, но все равно казалось, что они несутся по тонкому льду, и стоит хоть на мгновение отвлечься, как они провалятся вниз, под воду. Их малолитражка зависнет среди потревоженных рыб, и те будут смотреть на них с подозрением и осуждением.

Возможно, он уже давно спал наяву, автоматически управляя машиной, но когда слон, вставший прямо перед ним на дороге, повернулся в их сторону, посмотрел ему прямо в глаза и разлетелся белым туманом, Егор ударил по тормозам. Машину немного занесло, но они все-таки остановились у обочины. Нина перепугалась так, что не могла вымолвить ни слова. Отдышавшись, она протянула руку, показывая на что-то впереди. Это был съезд к заправке. Очень кстати. Они заехали на парковку, откинули сидения и заснули, едва Егор заглушил мотор. Дождь колотил по крыше, и от дыхания спящей рядом Нины сжималось сердце.

Когда он очнулся, в машине было пусто. Егор потер глаза, потянулся, осматриваясь. Дождь закончился, и занимался рассвет. Туман отступал к оврагам, птицы пробовали свои голоса. Внезапно что-то ударило в стекло слева. Егор вздрогнул. Это была Нина. Довольная свежая физиономия, словно она спала не в машине на дороге, а в хорошем отеле на ортопедических матрасах. В левой руке — дымящийся кофе, в правой — бигмак. Он открыл окно, и запах утренней свежести и горячего бутерброда обжег ноздри. Она долго кормила его с руки и растирала ему затекшие плечи…

Нужно было бы изобрести специальную кислоту для вытравления некоторых воспоминаний из углов памяти. И аэрозоль для уничтожения неприятного предчувствия и навязчивой тревоги.

Егор, как мог, вытер руки салфетками, полез в карман и достал ее кольцо. Егор уставился на него. Ну и что с ним теперь делать? В нос, что ли, продеть? Оставить в пакете из-под фастфуда?

Он затолкал объедки и салфетки в пакет, скомкал и открыл окно машины…

* * *

Время шло, и у Нины заканчивались деньги. Накануне она вывернула все карманы и испугалась, обнаружив, как мало набралось. Впервые вся эта затея с разъездом показалась Нине безумием. Она понимала, что теперь надо выбирать вино подешевле, чтобы хватило на сыр и хлеб. Дилемма озадачивала. Тревога только усиливалась оттого, что надо было заплатить за квартиру, залить полный бак, отнести кое-какие вещи в химчистку, положить деньги на телефон, пломбу заменить и прочее, прочее, прочее. У Нины стало совсем неспокойно на душе, и она позвонила Егору.

Он выслушал ее, удивился, спросил, а ты разве не нашла, я же оставил тебе конверт? Теперь удивилась Нина. Где? Когда? В кармане пальто. Она рассмеялась. Впервые за долгое время. Он шутит? Нет, не нашла, хотя была бы совсем не против. Егор не смеялся. Он помолчал, подумал, сказал, хорошо, оставит деньги в квартире. На месяц. На столе. Что-то было в его голосе, что заставило Нину подобраться. Нет, он не торжествовал, не демонстрировал своего превосходства, не давал ей понять, что без него, без его денег, без его фамилии, без этого дома она никто. А может, давал? Но он все еще оставался ее мужем. Он все еще отвечал за нее. Перед кем? Перед Богом? Каким? Тем, которого они обманули?

Она решила не мудрить, поблагодарила и днем, когда по всем расчетам Егора не было дома, заехала за деньгами. Нина стояла в коридоре, держала в руках толстый конверт, и пыталась понять, что для нее сейчас важнее — чувство свободы или защищенности? Положив конверт обратно на стол, она выбрала бы первое, забери — второе. Она медлила. Наконец, засунула его в карман и направилась к двери.

Телефон лежал на полу. Она чертыхнулась, проклиная свою рассеянность, и подобрала аппарат. Взвесила на руке. Нет, это был не ее, вероятно, один из многочисленных телефонов Егора. Пароля не было. Она полистала содержимое, ничего не поняла и уже было собиралась положить его на стол, как вдруг что-то привлекло ее внимание.

Нину всегда занимало, как из ничего, из воздуха, может собраться удар, сила которого сопоставима с физическим. Телефон выпал у нее из рук. Обмякли ноги, и пересохло во рту. Разом, как будто их никогда и не было, ушли все силы. Тело отяжелело. Она села прямо там, на циновке перед входной дверью.

Почему-то ей было страшно неловко. Она терла руки, словно испачкалась в чем-то, словно на них налипла какая-то дрянь. Что было в том телефоне? Ничего особенного. Любовная переписка. Слова показались ей знакомыми, она решила, что переписывались они с Егором. Но нет. Женское имя было другим. Это была не она. Что-то чужое и грязное протекло ей под одежду.

Нина, не вставая, подползла к аппарату, подобрала его. Она не могла остановиться. Открывала одну страницу за другой, и это было похоже на падение с лестницы. Ступень за ступенью. Головой, коленом, ребрами. Опять головой. Удар. Еще один. Еще. Еще. Еще.

Когда она закончила, у нее не было сил ни вздохнуть, ни пошевелиться. С ней было покончено.

Прошел час.

Нина с трудом открыла глаза. Ладони были холодными и мокрыми, во рту оставался гадкий привкус, все тело, казалось, покрывала испарина. Хотелось выпить. Продышаться. Вдохнуть-выдохнуть. Запустить по новой вставшее было сердце.

Хотелось в ванну, вымыть руки, ноги, душ принять, смыть эту липкую слизь. Так разрыдаться, чтобы все слезы вылились без остатка, и она встала опять здоровой, легкой и пустой. Встала Нина как глиняная баба на чугунных ногах. Вместо головы был кокон из ваты с ртутью. Тошнило. Невозможно было ни стоять, ни лежать, ни садиться в машину, ни оставаться, ни дышать, ни думать, ни есть, ни пить, ни спать.

И словно на мертвой планете закатилось светило, и повисли свинцовые сумерки.

* * *

День был странным. Егор чертыхался, когда утром оставлял очередной конверт в коридоре. Тоже мне, Санта-Клаус нашелся, и в чье же пальто он отложил золотое яйцо в Новогоднюю ночь? У него что, печатный станок под кроватью? И, хотя кроме себя некого было винить в недоразумении, он все равно злился на Нину. Все было из-за нее. И еще этот ее смех…

Он уехал из дома, но всю дорогу что-то не давало ему покоя. Егор сосредоточенно вспоминал, отключил ли то, закрыл ли это — вечная забота Нины — стоило выйти за порог, как ее начинали терзать сомнения, не оставила ли на открытом огне еду, выключила ли утюг, чайник и еще десятка полтора электрических приборов. Она могла вернуться с полдороги, убедиться, что все в порядке, опоздать в положенное место на час и мило всем улыбнуться. Извините.

Егора это всегда раздражало, но сейчас он сам с маниакальной настойчивостью прокручивал в голове события того утра. Теперь Нина не ходила за ним следом, как собачка, не подбирала разбросанные им вещи, не варила кофе, не приносила свежие рубашки и носки. И это было хорошо. Он одевался в полусне, наугад и наощупь выдергивал одежду с полок. Над его внешним видом уже посмеивались, но Егору было не просто все равно, ему это нравилось — теперь даже со стороны было видно, что нет этой проклятой заботливой руки, которая как ребенка одевает его по утрам, кормит завтраком и вытирает сопли. Он жил один! И разноцветные носки были его знаменами.

Но только не в то утро.

Он так и не смог вспомнить, что сделал или не сделал, забыл, не выключил, оставил, не передал, не перезвонил. Дело было к вечеру, когда как кентавр, сроднившийся со своим автомобилем, Егор стоял в пробке. Неожиданно его внимание привлекла высокая фигура. Женщина вышла из подъезда хорошего дома и направилась к автомобилю, припаркованному во дворе. На ней было длинное пальто и большие солнцезащитные очки в пол-лица. Что было странно, поскольку никакого солнца и в помине не было. Ну, мало ли, он уже собирался отвернуться, как вдруг порыв ветра распахнул полы пальто, и под ним сверкнуло совершенно голое тело, покрытое синяками и ссадинами. Женщина судорожно стянула края одежды и поспешила забраться в машину. Похоже, она была пьяна, а очки защищали ее не от солнца, а от любопытных глаз. Какая-то чужая драма только что промелькнула перед ним. Внезапно Егора осенило. Это была Варвара. Ходили слухи о ее очередном стремительном романе, на этот раз с нефтяным магнатом, который сначала щедро сыпал деньгами и комплиментами, а потом начал привязывать к батарее и бить в лицо.

Пожалел ли Егор ее? Нет. Для него она мало чем отличалась от длинноногих, потраченных кокаином авантюристок: они сами выбирали себе жизнь, в которой их сначала купали в шампанском и таскали по тропическим островам, а потом били, унижали и выбрасывали на помойку к другим таким же поломанным куклам. Они начинали пить, нюхать, колоться, проклинать судьбу и стремительно гнать ее к какому-нибудь нелепому финалу.

Но что-то его задело. Этот ее судорожный жест, попытка прикрыть наготу, спрятаться и скрыться, отозвались в Егоре тревогой. Все что-то прятали и скрывали. Все. У всех были свои грязные и жалкие секреты. Имелись они и у него. Хотелось, чтобы был на свете еще кто-то, кому он мог бы доверять, как самому себе. Но вот как раз себе-то он и не стал бы доверяться.

Он не считал себя плохим человеком, но знал, что обладает способностями в деле недоговаривания и лжи. Возможно, все могло бы быть иначе, но в том мире, в котором он жил, Егор не мог и не хотел ничего менять. Вот только смутное подозрение, что где-то он все-таки прокололся, не оставляло.

* * *

Ее вырвало. Нина успела добежать до туалета и, пока отплевывалась от ядовитой массы и пыталась перевести дух над раковиной, подумала, что надо было блевануть прямо там, в коридоре, на проклятый телефон. Вывернуться рвотной массой на эту гору лжи, состряпанную по-тихому у нее за спиной.

«Черные лебеди» — непредвиденные обстоятельства, про которые говорят, что они двигают историю. Их невозможно предугадать, к ним невозможно подготовится. Credo quia absurdum. Пока не произошли, они кажутся невозможными, и только потом, когда уже все случилось, все хватаются за головы и начинают задним числом перебирать в памяти очевидные признаки наступавшей катастрофы. Когда приходит время «черных лебедей», все становится предельно просто. Или выживешь, или потонешь. Пока Нина камнем шла на дно.

Она отдышалась. Умылась. Вытащила конверт с деньгами из кармана. Положила обратно на стол. Рядом с телефоном. Вышла из квартиры, из дома. На негнущихся ногах направилась к машине. На скользкой дороге Нина оступилась, поскользнулась и едва не упала. Она бы и упала, если бы мужчина, неизвестно откуда взявшийся, не подхватил ее под локоть.

— Не переживайте, девушка, я вам всегда помогу, — широко улыбнувшись сказал он.

Нина вздрогнула. Растерялась, не сообразила, что ответить, а когда обернулась, незнакомца и след простыл. Она села в машину, в задумчивости глядя прямо перед собой. «Я вам всегда помогу»… Уже помог. Нина смогла завести мотор и выехать на дорогу. Ее обнадеживало, что рано или поздно она все-таки вырвется из этих треклятых пробок, доедет, доползет домой, сможет, наконец, закрыть за собой дверь, спрятаться, отгородится, влить в себя столько алкоголя, сколько влезет, и даже сверх того.

Ошибаются те, кто думают, что цель всех обманутых — получить неопровержимые доказательства. Никто не ищет пули в лоб. А если ищет, значит и правда мечтает с чем-то или с кем-то покончить. Возможно, со своим прошлым. Неважно. Сейчас это было неважно. Нине надо было оглушить себя. Забыться. Забыть.

Когда она просматривала содержимое телефона, безумие на мягких лапах проскочило где-то совсем рядом. Помимо всех этих тошнотворных: «скучаю», «думаю о тебе», «вспоминаю вчерашний вечер», «не могу забыть прошлую ночь», там было много фотографий. Улыбки, ужимки, влюбленные гримасы, воздушные поцелуи. Многое на снимках было хорошо знакомо — места, дома, улицы, позы, ракурсы. Менялись города и страны, а Нина спала. Другая женщина заняла ее место. Это было не просто дежавю, это было дежавю наизнанку. Шизофреническая картина, опасная для Нины. Теория относительности торжествовала: что было любовной игрой для одного, выходило потерей кислорода для другого.

* * *

Ночь выдалась долгой. Сначала все шло хорошо. Они ели мороженое в пустом кафе. Неоновый свет играл на нежных щеках и пальцах. Егору все время чудилось, что он забывает лицо женщины, сидящей напротив. Стоило ему отвернуться, как оно исчезало из памяти. И он старался не отворачиваться, не отвлекаться, смотреть, смотреть, чтобы все происходящее не казалось сном. Нет, это была его явь, его приз, добыча, вырванная из цепкой паутины брака. Это лицо, эти пальцы, этот заливистый смех и вечная готовность смотреть, смотреть, песни петь, переполняться бескорыстным восторгом, ласкать, целовать, гладить, и падать, все время падать в постель, все это стало его островом свободы. Его дикой Кубой. И пусть он получил все это путем лжи и предательства, но получил же.

Любовный жар пьянил. Наслаждение казалось мимолетным, оно не утоляло жажды, а только распаляло воображение. Невозможно было себя сдерживать. Пальцы рвали одежду, и тело содрогалось от вожделения. Не было сил дойти до постели, оставалось только упасть на пол тут же, на входе, едва захлопнув за собой входную дверь. Комично и скорбно, словно под звуки дешевого фальшивого оркестра, уплывала вдаль холодная супружеская кровать, где страсть была пародией на саму себя, и случалась не чаще, чем снег в июле. Егор блаженствовал. Нина исчезала.

А потом она зачем-то завела этот разговор. Плач всех любовниц об одиноких ночах, о скорбном Новом годе, о тоске и потерянности, о том, как холодно в постели, как недовольна мама и подружки в недоумении. О том, что она его так любит, так любит, что на все готова. И ждать, терпеть и плакать ей легко, потому что это все во имя любви. Но все-таки, может быть… Он же почти свободен. А это так прекрасно — определенность. Уверенность. Завтрашний день. Вместе. Навсегда. У Егора голова разболелась.

Он долго утешал ее. Целовал, ласкал, гладил, обещал, придумывал, и врал, врал, потому что понимал, что теперь все скоро закончится. И в этом виновата она сама. Он ведь был в миллиметре. Он даже думал, что она сможет родить ему детей. Зареванная, она, наконец, задремала. Забылся сном и Егор.

Когда проснулся, уже светало. Он осторожно выбрался из постели, тихо оделся, вышел из квартиры, сел в машину и направился домой. Еще одна надежда оставалась позади.

Не хотелось думать ни о чем.

* * *

Дома Нина открыла бутылку вина, о котором мечтала всю дорогу, понюхала содержимое, а это было хорошее красное вино, и вылила его в раковину. В задумчивости она следила за тем, как утекает в слив густая жидкость, пыталась понять, что чувствует, и с удивлением обнаруживала, что… ничего. Слухи о силе горестных переживаний оказались сильно преувеличены. Оглушенный человек мало что чувствует. Возможно, потом боль и ударит во все колокола, но сейчас все было довольно переносимо. Как будто захлопнулась дверь и все лишнее осталось там, позади, в чужой темной комнате. Сейчас от Нины требовалось только не дергать дверную ручку и отойти как можно дальше на безопасное расстояние.

Она открыла компьютер. Рукопись была непростая и нуждалась в особом внимании. Нина постаралась сосредоточиться, но вскоре отложила эту затею. Она раз за разом перечитывала одно и то же предложение, но не понимала его смысла. Хорошо, попробуем иначе. Она зашла в ванну и вывалила на пол все грязное белье из корзины. В основном одна кружевная мелочевка — никакого масштаба. Нина подумала, вернулась в комнату и стащила с кровати постельное белье. Вот тут было где развернуться. Она набрала воды в ванну, включила музыку погромче и под третий концерт Рахманинова принялась бить, трепать, тереть, полоскать, отжимать и крутить в жгуты пододеяльник и простыни. Вскоре она испытала нечто похожее на эйфорию от притока эндорфинов. Земля закрутилась шариком вокруг пальцев и, в сущности, Нине вообще стало все равно. Теперь она уже не могла остановиться. В дело пошли полотенца, старая скатерть, объемное покрывало. Потом Нина и вовсе выволокла из шкафа все чистые простыни, которые нашла. Работа кипела. Она боролась с бельем, как охотник с пойманным крокодилом. Жертва сопротивлялась, крутилась, била хвостом, окатывала ее водой с ног до головы, но Нина твердой рукой усмиряла строптивый сатин в цветочек.

Вскоре ее квартира напоминала парусник. На дверях, шкафах и оконных карнизах повисли мокрые простыни. Нина присела к столу и попыталась прикурить сигарету. Пальцы не слушались. Только сейчас она обратила внимание на то, что ладони посинели и распухли, кое-где кожа треснула и проступила кровь. Она пожала плечами, раскурила сигарету и осмотрелась. За окном подмораживало, но здесь шел дождь. С тряпок капало, и постепенно на полу стали собираться лужи.

— И черт с ним! — заявила Нина, затушила сигарету и отправилась спать.

Все. Этот день был закончен. Воспоминание о чем-то страшном затерялось где-то среди свежевыстиранных простыней.

* * *

Когда Егор парковал машину во дворе, вспомнил, что накануне днем должна была заехать Нина. Вдруг он заметил освещенные окна, в их квартире горел свет. Он вздрогнул. Странное чувство. Смесь неожиданной радости и ужаса.

Дверь была закрыта только на один замок. Черт бы ее побрал! Может, и правда, осталась? Однако внутри никого не было. Егор с облегчением выдохнул. Столько раз он просил: уходя, запирать на все три замка. Ну почему? Опять это вечное «Ой, забыла», «Ну и что?», «Какая разница!».

Он направился в сторону кухни, как вдруг его внимание привлек какой-то звук. Егор осмотрелся. В коридоре на столе лежал один из его телефонов. Он разрядился и издавал затухающий сигнал. Егору лень было искать зарядное устройство, он напился водой из-под крана и отправился спать. Сон принял его, словно облако, и он провалился в него без остатка.

* * *

Всю ночь Нине снился тропический лес, дождь, подвесной мост. Женщина-филиппинка прошла мимо, покосилась недобрым глазом, дернула плечом, и Нина сорвалась с моста, но полетела не вниз, а вверх, к облакам, рассекая их острой как нож грудью. Это был полет, который зависел не от моторов и крыльев, а от усилия неизвестной мышцы в груди. Мышцы, бездействовавшей в обычной жизни и дававшей о себе знать только в минуты неожиданного счастья, когда песня наполняет душу и сердце колотится в предчувствии полета.

Утром простыни напомнили о себе. Ломило все — руки, пальцы, плечи, запястья, спину, шею, поясницу, ноги. Ноги неожиданно болели так, словно она весь вечер не стирала, а топтала непокорное белье. С тихим стоном Нина выпала из постели. Паруса и лужи оставались на своих местах. Все было взаправду. Все действительно произошло, ничего ей не приснилось.

Маятник неуверенно качнулся между слабой и сильной болью, но Нина ничего не почувствовала. Голова была чистой и ясной, никакой муки похмелья, дом был похож на корабль, готовый к отплытию и ждущий ее приказов. Ничего этого не было бы и в помине, влей она в себя вчера вино и забрызгай все вокруг слезами. Она знала, что все еще даже не началось. Вчера она лишь выиграла время и пусть на полшага, но отступила куда-то в сторону. Неважно. Все равно молодец. Нина почистила зубы с энтузиазмом победителя.

С чашкой кофе она села за работу, но вскоре обнаружила, что ее правка не сохранилась. Проделанная работа оказалась бесполезной. Как и те десять лет, что остались за плечами. Это было уже слишком. Нина сдалась. Кое-как оделась и вышла из дома. Было воскресенье, никто никуда не спешил, на улицах было малолюдно, автомобильный поток ослаб, напряжение будних дней отпустило. Тихая купеческая Москва лежала под грязным снегом. За облупившимися фасадами дремали чужие тайны. Нина любила этот район, узкие переулки, классические особнячки, сталинскую высотку, обложенную облаками. Потертых каменных львов, Лёлика и Болика, как она их называла, на воротах Шепелевского особняка. После революции во дворце устроили больницу. Говорили, здесь сначала лечили чекистов, а потом во дворе сотнями хоронили их жертв: дворян, белых офицеров, священников. Плохая память, печальная земля.

Нина не сразу поняла, что уже который раз пропускает зеленый, в задумчивости стоя на светофоре. Почему она решила, что Егор не такой, как все? Почему поверила, что там, где практически всех поджидал провал, они проскочат и увернутся? Шанс был ничтожным, лазейка крошечной. И они застряли. Чуда не произошло.

Она все-таки перешла через дорогу. Спустилась вниз к реке. Слева за кованой оградой стояла церковь. Нина приблизилась, помялась в сомнениях перед входом и все-таки решила зайти. Службы не было. Продавщица в платке перебирала и перекладывала свечи, покупательница рылась в кошельке, вылавливая мелочь. Высокая женщина в темных очках стояла в стороне перед иконами. Нине она показалась знакомой. В углу обирали воск с подсвечника и отчаянно шептались, поглядывая на женщину в очках, две церковные старухи. «И здесь одни бабы», — подумала Нина и отошла в сторону. У нее не было денег на свечи, и она неуверенно чувствовала себя в церквях, была скована, не знала, как себя вести. Она встречала людей, которые переживали особенные чувства в храме, были убеждены, что говорят с Богом и тот слышит и отвечает им. Только здесь их сердце успокаивалось, а на душу снисходила благодать. Нина была словно замотана в пленку и ничего такого не ощущала. Она даже не могла с уверенностью сказать, были ли этот непроницаемый кокон ее защитой или могильником.

Она постояла, с надеждой глядя на свечи и образа. Ведь даже за некрещеных молились. Но святые смотрели куда-то вдаль. Нина невольно обернулась. За спиной тоже были иконы. Угодники и чудотворцы замечали только друг друга, их взгляд проходил сквозь человека, и о том, что они в нем видели, они молчали. Она вздохнула. В той церкви в лесу они пошли на обман. Нина винила не только Егора, но и себя. Она могла вмешаться, возмутиться, все остановить, но не сделала этого. Не смогла и не захотела. Пусть они и были самозванцами на том празднике, но происходящее очаровало ее. Они клялись друг другу в любви и верности, и вот это: «…пока смерть не разлучит нас», — казалось совсем не страшным. Да, они пошли на обман, но что, в сущности, значили формальности перед лицом вечности? Они искренне мечтали всю жизнь провести друг с другом и стремились заручиться поддержкой высших сил. Что из этого получилось? Ничего.

Нина вышла из храма и побрела сначала вниз к реке, потом мимо высотки, через сквер, дороги, перекрестки, вдоль Яузы. Плохая река. Говорили, что темными ночами сюда свозили и сбрасывали подальше от людских глаз оружие, улики, а иногда и трупы. Нина облокотилась о перила. Возможно, где-то там подо льдом мертвецы и рыбы смотрели друг на друга в темноте и друг друга не видели. Среди них стояли и они с Егором, и их глаза были холодны, как мертвая зимняя вода. Что они могли? Ровным счетом ничего. Даже дотянуться друг до друга теперь было невозможно.

— Мама, мама, смотри, какая тетя странная! — завернутый в теплый платок ребенок неопределенного пола тянул расфуфыренную женщину и тыкал пальцем в Нину. Но мама была сосредоточена на дороге и своих сапогах на шпильках, меньше всего ее сейчас интересовали какие-то чужие тети. Нина посмотрелась в окно автомобиля. Отражение, и правда, было так себе. Она рассеянно поправила шапку.

Да, они оба искали виновного, и каждый не хотел им оказаться. Виновник должен быть всегда. Козел отпущения. Разменная монета, за которую другому отпускаются все грехи. Кто виновен, тому и страдать. Нина понимала, что проиграет. Ее любовь к Егору стала тяжелой и неудобной для него, она многого требовала, от нее невозможно было отмахнуться и отказаться, она больше ничего не давала, давила к земле ее, его, их обоих. Он устал и признал ее виновной.

Нина всегда знала, что Егор ее предаст. Она подозревала, что, если между ним и счастьем что-то встанет, он перешагнет через любое препятствие. Через любого. Понадобится — и через нее. Егор умел ходить по трупам. Переизбыток такого неудобного понятия, как совесть, осложнял победительные настроения, но и здесь он знал, что делать, и все валил на женщин. Они всегда приносились в жертву чувству вины. Ну что ж, в этой очереди она была не первой и не последней.

Неожиданно для самой себя Нина вдруг закричала. Купола и башни церквей тянулись к небу, и хотелось верить, что и небо тянется навстречу к ним. Она закричала так, словно с размаху бросила камень вверх. У нее не было упреков или слез, просто на мгновение показалось, что этим криком можно что-то изменить и исправить. Но небо осталось равнодушным. Взлетела в воздух пара испуганных голубей, пешеходы обернулись и заспешили прочь.

Нина пригладила выбившиеся из под шапки волосы и улыбнулась — ну хоть ничего не бросили сверху, и то хорошо. И направилась дальше своим путем.

* * *

Егор насторожился, когда обнаружил на столе в коридоре рядом со своим разряженным телефоном конверт с деньгами. Получалось, что она уехала ни с чем. Не спохватилась, не позвонила, не заехала и не просила завезти или встретиться. Странно. Зачем тогда приезжала? Он набрал ей. Долго не подходила, наконец, подошла. Ее настроение невозможно было угадать, его просто не было. Она молча выслушала его, не выказала ни удивления, ни сожаления, и неожиданно для самого себя Егор сам предложил встретиться. Вечером. В кафе. Он привезет конверт. Нина подумала, помолчала и согласилась. Разговор закончился.

Он успел спросить, все ли у нее в порядке. Она спокойно ответила, что все нормально. Но что-то явно было не так. Не мог он ошибаться. Егор принялся перебирать в памяти события последних дней, пытаясь вспомнить, что пропустил и чего не заметил. И внезапно разозлился. Сорвался с места, вышел из комнаты и так хлопнул дверью, что стена пыхнула штукатуркой. Какого черта он опять попался на этот ее крючок?! Его опять приманили в капкан, проржавевший от его же собственной крови.

Он же уже выбрался, освободился. На него больше не действовал гипноз сирены, способной в пять минут заставить весь мир крутиться вокруг ее полоумной головы! Что с ней такое? Черт его знает. Месячные. Не выспалась. Не с той ноги встала. Выпила вчера больше или меньше обыкновенного. Ее беда. Его все это больше не касалось.

* * *

Нина варила кофе, краем глаза следя за новостями. Женское лицо на экране показалась смутно знакомым, и она сделала звук погромче. Диктор тревожным голосом перечислял заслуги Варвары Давыдовой. Фильмы, в которых та снималась, спектакли, в которых принимала участие. Теперь Нина поняла, о ком шла речь. Ничего себе, неужели умерла? Так вот кого она на днях видела в храме! Или обозналась? Надо же, такая молодая…

Дали фрагмент совсем свежей записи «Театральной гостиной», она еще даже не была в эфире. В окружении коллег актриса блистала и переливалась, со смехом рассказывала о поклонниках, вспомнила, как недавно, после одной новогодней вечеринки обнаружила у себя в кармане конверт с деньгами. От кого, так и осталось загадкой. На что потратила? Конечно, на благотворительность.

Ее самодовольное лицо замерло на стоп-кадре. Нина приготовилась услышать про прощание и отпевание, но оказалось, что актриса жива, хотя в каком-то смысле, как любили писать таблоиды, мир потерял ее. Не утруждая себя публичными заявлениями, народная артистка Варвара Давыдова на пике популярности и карьеры ушла… в монастырь. Подробности не разглашались, монастырь был женским, затерянным где-то в глубине Алтайского края. Тут же несколько коллег и бывших любовников выстроились в очередь с комментариями, отщипывая мелкие крошки чужой славы. Изображая кто печаль, кто ошеломление, они говорили о нервных срывах, нечеловеческой нагрузке, душевном истощении, и только один хамоватый актерчик из начинающих ляпнул что-то про неудачный роман с каким-то толстосумом и перелом скулы. На телевидении ценили рейтинг, а не этикет, так что слова парня оставили и ими же закончили. Следующей новостью было сообщение о том, что в Московском зоопарке у пары черных лебедей появились птенцы.

С шипением кофе убежал из турки. Нина спохватилась, но было поздно. Она выключила газ и с раздражением убавила звук телевизора. Какие же неприятные голоса были теперь у ведущих.

Варвару ей было не жаль. Всей жалости на себя едва хватало. Но легкую тень мстительного удовольствия Нина испытала. Ну что же, она и не была святой.

* * *

Тощий нервный режиссер метался по студии. Он хватался руками за голову, обнимал сам себя, причитал и тихо матерился. Это был один из того трио, с которым Егор встречался в прошлом году. Добрался-таки до его павильонов и теперь мучил тут всех.

— Гений в сомнениях, — проворчал Егор, наблюдая за происходящим.

В этот раз декораций вообще не было. Дощатый пол и металлические арматуры. Это был современный текст, экранизация пьесы молодого драматурга, сплошной эксперимент и курс на прорыв. Пока, правда, ничего никуда не прорывалось, процесс буксовал, и изможденный творец всем своим видом показывал, как тяжело будить муз и прокладывать путь к успеху и фестивальной славе.

Три актера, два мальчика и одна девушка устроились в условной комнате. Мебель была надувная, разноцветная. Предметы, казалось, принадлежали детям-переросткам, сидя в креслах, актеры не доставали ногами пола. Шкаф был выполнен в трех оттенках розового, один гаже другого, и совершенно непригоден для пользования. Звонили герои по надувному телефону с огромной трубкой и наказывали друг друга ударами надувного же молотка по спинам. Над головами висело нечто, напоминавшее восьмерку или знак бесконечности. Егор присмотрелся. Это были два обручальных кольца.

Внезапно в вялотекущем хаосе один из актеров, патлатый юноша в клетчатой рубашке, что-то предложил. И словно сорвалась снежная лавина. Заорали сразу все. Режиссер замахал руками, девушка заверещала, второй актер загудел, как чайник. Егор переглянулся с монтировщиками. Слушать это было невыносимо.

— Погасите верхний свет, — тихо распорядился световик.

Лязгнули выключатели, и мощные лампы погасли. Все замолчали, словно споткнулись. Без софитов безумная комната неожиданно приобрела уютный вид. Но не для режиссера.

— Кто выключил свет? Кто, я спрашиваю?! — возопил он визгливым фальцетом. — Кто здесь командует? Здесь Я командую! Я!!! Понятно?

Чего уж непонятного. Егор вышел. Похоже, он становился мизантропом. Возможно, старел. Возможно, ничего не понимал в искусстве. А может, был прав, считая все это ерундой и глупостью. Кто его разберет. За последнее время в его павильонах не происходило ничего стоящего.

Егор отмахнулся от этих мыслей и постарался переключиться. У него была масса дел, а вечером еще и это… Он сунул руку в карман, проверяя, на месте ли конверт. И как ей это удавалось? Это Нине были нужны деньги, но опять все выходило так, что именно он танцевал вокруг нее. Он в раздражении пнул ногой дверь.

Одновременно с ударом за спиной раздался страшный грохот, вслед за ним отчаянный крик и мат. Егор похолодел и бросился обратно в павильоны. Ну конечно, так и есть. С потолка сорвалась композиция с кольцами. По счастью, никого не задело, все были в целости и сохранности, зато режиссер получил возможность орать до вечера. Теперь крик был о том, что все тут будут продавать свои дома и души, чтобы расплатиться за испорченную скульптуру гения. Шедевр, и правда, немного помялся. Теперь Егор смог его рассмотреть: это была змея, чешуйчатое тело которой скрутилось в два кольца, одно поменьше, другое побольше. Чтобы не оставалось ничего лишнего, змея заглатывала собственный хвост. Композиция была идеальной и законченной. Егор вздрогнул. Это был уроборос. Знакомый символ бесконечного повторения.

С этого момента плохое предчувствие уже не отпускало его.

* * *

Машину удалось припарковать в двух кварталах. Оставалось еще полчаса до назначенного времени, Нине не хотелось заранее приходить в кафе и сидеть там одной, и она решила зайти в книжный. Вся улица была парализована. Пешеходы пробирались в вязкой снежной массе среди обездвиженного железа. Водители бесновались. Один распаренный и растрепанный пацан с пустыми глазами все давил и давил на клаксон. Ехать было некуда, пробка стояла до перекрестка и дальше, но он не унимался. Щекастый дядька на старой хонде, покрутил пальцем у виска. Женщина, переходившая дорогу перед его капотом, тоже недвусмысленно дала понять, что он сумасшедший. Пацану было все равно. Он ритмично давил на клаксон и ни на кого не отвлекался. Недалеко от него в автомобиле, груженном на эвакуатор, от малейшего толчка срабатывала сигнализация. Так они оба и ревели в унисон от бессилия и злости.

Нина шла своей дорогой. Может, им с Егором надо было быть скромней и расчетливей? Иметь в виду для начала лет пять-шесть счастливой жизни, а там посмотрим. Люди живут, словно никогда не умрут, возможно, это отголоски воспоминания об Эдеме, но ведь ни у кого в расписаниях уже давно нет никакой вечности. Есть календари, часы, счеты, калькуляторы, секундомеры, метрономы. Цифры, сроки, расписания, дедлайны, отставания, опережения, графики. Эдем разорили, и вечность закончилась. А их все тянуло за язык раздавать невыполнимые обещания.

Она раздобыла денег в издательстве. Взяла в счет будущей работы. И пусть денег было немного, она ощущала прилив сил. На время она была свободна. На один поводок стало меньше.

Впереди нарисовался магазин, и вскоре Нина толкнула тяжелую дверь. Внутри было тихо, пусто, пахло книгами. Нина любила книги. Ей нравились их форма, объем, тяжесть, идея скрепленных корешком страниц. Нравились книги по отдельности, стопкой, полкой, стеной, шкафами. Нравился пыльный запах библиотек, идея закладок, карманных форматов, букинистических отделов.

В разделе карманных изданий ее внимание привлекла обложка с фотографией купола Берлинского кафедрального собора. Так и есть, это была книга, которую она редактировала. Небольшая повесть малоизвестного автора. Нина взяла ее в руки, погладила, полистала, прочитала случайный абзац.

«В Берлине шел дождь. Когда поезд въехал в город, купола соборов блестели темным. Железная дорога была поднята над землей, вагоны проносились на высоте нескольких этажей и, казалась, еще немного, и порыв ветра сметет с конторских столов бумажные листы и закружит их в воздухе…»

Нина вздрогнула, словно от удара. «Казалась»… Она пропустила ошибку. Она ошиблась. Тошнотворным комом подкатила к горлу тревога. Совсем не о тексте сейчас думала Нина. Мысль о том, что она сейчас совершит самую большую ошибку в своей жизни, казалось, парализовала ее. Но она совладала с собой. Поставила книгу на место, посмотрела на часы и заторопилась.

Когда Нина заходила в кафе, Егор уже сидел за столом в углу.

* * *

Прибежала, поздоровалась, села, уставилась на свои пальцы. Ни слова, ни звука, ни взгляда. Словно змея приползла. Егор и сам не понимал, как это случилось, но теперь все, что было связано с Ниной, таило в себе опасность. Он боялся ее, и он был прав. Спустя несколько минут дело было сделано. Очень спокойно, сухо и сдержанно она рассказала про телефон, про переписку и про то, как именно и с кем он провел последние полтора года.

На окне в кафе стояла игрушка, китайская кошка, махавшая лапой. Раньше Егору казалось, что это приветственный жест, сейчас у него не было сомнений в том, что кошка прощалась. «Пока-пока, Егор Андреевич! Пока-пока, придурок».

Конверт, который он принес с собой, она так и не взяла. Забыла. Явно не так уж и нуждалась. Случайно задела сумкой, когда уходила. Он шлепнулся на пол, Егор нагнулся, чтобы поднять его и внезапно острая боль пронзила ногу. Он чуть не вскрикнул. Нога не болела — горела. Любое движение причиняло боль. Он расплатился, встал и кое-как поковылял прочь, постанывая на каждом шагу. Уже в машине он достал злополучный телефон и заставил себя просмотреть его содержимое. Одну за другой перебирал фотографии и записи. И тьма обступила его.

В тот же день Егор утопил телефон. Выбросил в открытое окно, когда проезжал мимо Яузы. На мгновение ему захотелось нырнуть следом, захлебнуться в ледяной воде и потечь в никуда, в ад, в гости к дьяволу.

Он поехал в павильоны.

* * *

Это был самый не подходящий момент, но, услышав в телефоне голос Лили, Нина поняла, что не может в очередной раз отказать. Они договорились встретиться в сквере в центре города. Она бы прошла мимо, но поскользнулась и чуть не упала на сидящую на скамейке женщину. Когда та подняла глаза, Нине самой пришлось присесть.

Теперь ее дни проходили один за другим, не оставляя ни воспоминаний, ни послевкусия. После последней встречи с Егором Нина впала в состояние спячки, но не зимней, а душевной. И она боялась, что, не дай бог, проснется. Пока спала она, спала и адова машинка, которая безжалостно измельчала внутренности. Но Нину то ли заморозило, то ли парализовало, и она ничего не чувствовала. Вообще ничего. Днем порезала пальцы на кухне и поняла, что поранилась, только когда закапала кровью все вокруг. О случайных ударах и ушибах напоминали синяки и ссадины. Тело Нины отказывалось жить. Но и умирать оно не хотело. Она словно попала в лимб. Здесь ничего не происходило, не было ни верха, ни низа, ни боли, ни тоски, и серый мрак наполнял опустошенные легкие.

Отравлен хлеб, и воздух выпит: Как трудно раны врачевать! [7]

Нина понимала, насколько все плохо, и надеялась, что пленка бесчувствия прорвется, когда она будет к этому готова. Что с ней тогда произойдет, сломается ли она от боли или пойдет дальше, она не знала. Но Нина не думала, что есть кто-то, которому еще хуже, чем ей. При виде Лили она забыла о себе.

Нина сорвала ее со скамейки и почти час водила по скверу. Она не знала, что надо делать, когда у человека такие пустые глаза, действовала по наитию, понимала, что надо постараться разогнать кровь, отпугнуть гибель, приманить жизнь. Она почти не слушала, что говорит Лиля, она и так все знала. Та сначала только тихо стонала на каждом шагу, потом начала что-то лепетать, про боль, про обиду, про разочарование, про жизнь, про то, что совсем не обязательно, что когда одно заканчивается, сразу начинается другое. Про одиночество, про то, что не с кем поговорить, что одни твердят: ну и что такого, а другие: сама виновата. А она не понимает, в чем ее вина и кто придумал, что женщина должна закрывать на все глаза, прощать, переступать, перешагивать.

— Кому должна? Кому? И через что перешагивать? Через двадцатилетнюю девку и ее беременность? Через ложь? Через пятнадцать лет собственной жизни?

И опять по кругу, по кругу, по утоптанным дорожкам, со стоном, с беспомощным бормотанием, без сил, без надежды, без памяти. Про верность, про детей, про то, что так хотелось обмануться и как не хотелось страдать. Про любовь, которая минут пять греет, а потом только ранит, мучает и бьет. Нина кивала и слушала, слушала и кивала. Она волокла ее за собой, не давая ей ни на минуту остановиться и присесть. Нина боялась перевести дух, словно Лиля приняла сильнейшее снотворное, и ее надо было все время тормошить, заставлять говорить, ходить, двигаться.

Уже смеркалось, когда обе выбились из сил и, заметив ту самую лавку, на которой встретились, повалились на нее. Внезапно обе женщины расплакались. Они сидели на скамейке плечом к плечу и рыдали. И никто из прохожих не таращился, не крутил пальцем у виска. Их обходили стороной, но в этом не было пренебрежения. Чужое счастье раздражало, чужое горе вызывало сочувствие.

Нина отвезла Лилю по адресу, который та назвала. Она ни о чем не спрашивала ее весь вечер, не спросила и о том, почему они приехали в этот мрачный район Текстильщиков. Значит, нужно было. Они попрощались и разошлись. Нина смотрела вслед Лиле и та, словно почувствовав ее взгляд, не дойдя до подъезда, обернулась. Не улыбнулась, не расплакалась, просто постояла немного, словно прощаясь. И отчего-то Нина вздрогнула, когда дверь подъезда захлопнулась за ней.

На светофоре она достала из кармана пригласительный, который ей сунула Лиля. Не могла она идти ни на какие премьеры, отдала Нине. На белом прямоугольнике словно вымоченном в крови пальцем было написано: «Медея». От буквы «Я» кровавый след стекал вниз.

Мысль о том, что Егор оставил свой телефон, потому что в глубине души хотел, чтобы она нашла его переписку и обо всем узнала, появилась внезапно. Она озадачила Нину. Что, если он и правда мечтал, чтобы она перестала тешить себя иллюзиями и окончательно убедилась, что их прошлого и будущего не существует? Боялся, жалел, не мог сказать в глаза, но для себя в глубине души — или что там у него было — все решил. Егор хотел придать ускорение завязшему сюжету, спровоцировать вспышку ревности, опасную схватку самок, выйти на коду, пусть даже роковую. Дождался бы победы сильнейшей и… ушел бы к третьей.

Нина убрала мятый пригласительный обратно в карман. Потерявшая управление жизнь словно сошла с колеи и совершала неожиданные повороты.

* * *

В павильонах кипела работа. Режиссер со своими надувными телефонами не выдержал и трех дней. Уже прокололи шилом и вынесли розовый шкаф, похожий на подтек жвачки, и змея, подавившаяся собственным хвостом, валялась во дворе. Рабочие, заносившие внутрь павильонов сидения, с удивлением косились на железное чудище. Но это уже был вчерашний день, открывался театральный фестиваль, и в павильонах давали премьерную «Медею».

Как ни странно, но на этот раз особенных забот не возникало. Самым сложным оказалось расчистить техническое помещение под зрительские ряды. Но с этим успешно справлялись рабочие. Небольшая труппа, человек десять артистов, режиссер, с которым Егор только здоровался и прощался. Несложные декорации. Монтажа почти не было, только слегка приподняли и укрепили дощатый пол сцены, установив его под углом в сторону зрителей. Репетиции проходили днем. Народ спокойный. Требований минимум. Никаких истерик. Все по делу. Давно такого не было. Егор с ума сходил оттого, что работа не могла поглотить его с головой, отвлечь и дать хотя бы временную передышку.

Он знал, чем страх отличается от паники. Страх — это друг, он предупреждает и заставляет отступить и остановиться, сбросить скорость, отойти от края, сунуть в карман пачку презервативов. А паника крутит, вертит и накрывает с головой. Заставляет терять контроль, совершать необдуманные поступки, принимать опрометчивые решения. Егор не раз убеждался в том, что нельзя поддаваться панике. Нельзя. Но он и не знал, как ее избежать.

Он понимал, что теперь его завалят. Как хромой черт, изнемогая от боли в ноге и приступов страха, он метался по павильонам, придумывая себе дела. Он не знал, когда они его догонят. Оставалось ждать. Голос со сцены догонял его.

Немногого прошу я. Если средство Иль путь какой найду я отомстить За все несчастья мужу, — не мешайтесь И, главное, молчите. Робки мы, И вид один борьбы или железа Жену страшит. Но если брачных уз Коснулася обида, кровожадней Не сыщите вы сердца на земле.

Егор сбегал с репетиций. Он не мог все это видеть и слышать. Они дышали в затылок, хотели каждая своего. Егор спал в кабинете, ел в «Макдоналдсе» и истреблял сигарету за сигаретой на заднем дворе, среди полусожженных декораций в обществе помятой змеи-уробороса. Как будто количество выкуренного могло что-то изменить. Предотвратить или замедлить.

Но все шло своим чередом, и в положенный день начали съезжаться тузы и шишки из мира искусств. Они трясли мехами, прикладывались щеками, закатывали глаза и умничали. Спектакль задержали на полчаса, но премьера прошла без осложнений. Почти без осложнений.

Они обе заявились. Расфуфырились. Пришли. Сели в зале. Ведьмы.

* * *

Медея… Нина никогда не понимала той жестокости, с которой колхидская царица расправилась с детьми, Ясоном и самой собой. Он был честен, когда пришел объясняться. Разбитый, измученный. Совсем не счастливчик, урвавший у жизни лакомый кусок, — пусть впереди и маячили молодая жена и безбедная жизнь, у Ясона едва хватало сил радоваться этому. Он знал, что любовь ушла, что его Медея закончилась, что жизнь завернула обратно к порогу, что впереди ждет теплая тошнотворная старость, годная лишь для разведения желчи и бактерий. Что молодость прошла, он иссяк, руно потерлось, а Медея со своими страстями и воплями надоела, еще не начав плакать.

Да, Ясона не бросали в одиночестве и неизвестности, не отбирали детей, не готовились к свадьбе на его глазах, но что, в сущности, это меняло? Он был так же одинок, как и она, и в его будущей жизни уже не было места ни войне, ни страсти, ни счастью, ни любви.

Так зачем было разводить эту кавказскую бойню с четырьмя убийствами и финальным самосудом? Стихия, месть, инстинкт, кровавая скорбь — все это всегда казалось Нине драматургическим излишеством. Надо было брать через край, чтобы наверняка, чтобы попасть в историю. Была, кстати, версия, что Медея осталась цела и невредима, с места происшествия смылась и совсем не мучилась вопросом, куда ей, несчастной, податься, так, словно кроме Коринфа и Колхиды больше и места на земле не было. Она еще рожала детей, морочила людей, интриговала здесь, подстрекала там, в общем, вела себя как типичная авантюристка и, по некоторым сведениям, в конечном счете получила от Геры бессмертие за то, что не уступила притязаниям самого Зевса. И история с Ясоном и удавленными детьми была всего лишь эпизодом, страницей в ее развесистой и диковатой биографии.

Конечно, вряд ли Медея осталась равнодушной к обману. Колхидская царевна должна была отомстить. Но искусству нужен был эрзац, и оно сделало из нее квазиженщину и заставило принести квазижертву. Тут и бессмертие оказалось весьма кстати, затерявшись в веках, она во все времена подбирала отчаявшихся жертв и способствовала им в мстительных делах. Вопрос, была ли она сама счастлива в этой своей вечности и помогало ли ее подопечным отмщение, оставался открытым.

Что-то отвлекало Нину от ее мыслей. Словно холодное насекомое коснулось шеи. Она поправила прическу. Обернулась. В полумраке зрительного зала молодая женщина смотрела на нее в упор. Нина улыбнулась ей. Та отвела взгляд, смутилась. Нина повернулась обратно к сцене. Вечер обещал быть интересным.

* * *

Из своего укрытия, как раненая крыса, забившаяся в щель, Егор наблюдал за происходящим. Они сидели недалеко друг от друга. Одна впереди, другая сзади. Спектакль был одноактный, без антракта, и Егор понимал, что надо уходить. Можно было только гадать, специально они так все устроили, или это обстоятельства соединили всех троих вокруг сцены. Так или иначе, Егор ощущал тошнотворную беспомощность. От него мало что зависело.

И он удрал. Смылся. Свалил. Смотал удочки.

Ферзь — самая сильная шахматная фигура. Может перемещаться во всех направлениях. В старину мог ходить и как конь, за что назывался «ферзь всяческая». Материальная ценность ферзя равна нескольким пешкам. Максимально уязвимое положение имеет при атаке в дебюте. Позже в миттельшпиле и эндшпиле представляет реальную угрозу. Название «королева» появилось в пятнадцатом веке в связи с усилением авторитета и политической власти королевы Испании Изабеллы Кастильской.

Существует задача о восьми ферзях, в ней надо на обычной шахматной доске расставить восемь королев так, чтобы ни одна не находилась под боем другой. На первый взгляд почти невыполнимая задача имеет… девяносто два решения. В его случае речь шла о двух взбесившихся ферзях, и он выбрал девяносто третий вариант.

Он сбежал. Выключил телефон и улепетнул. Дела могли подождать. Нога горела. Егор внимательно всматривался в злой зимний мрак. Два ферзя всяческих мерещились ему за каждым углом, за каждым поворотом. Но он успел. Как угорь Бродского из проклятой Балтики [8]ускользнул от преследования.

Альберт дал ему ключи от загородного дома. Друг явно был растерян и расстроен, но у Егора сейчас не было сил даже на кухне посидеть, рюмку вместе выпить. Он только поблагодарил, обнял и пообещал позвонить, как доберется. И знакомой дорогой рванул прочь из города. На месте оказался глубокой ночью. Отомкнул ворота, тяжелые, как вход в Аид, пристроил машину. Снега намело столько, что пришлось поработать лопатой, но сейчас физическая нагрузка была в радость. Егор расчистил крыльцо, отодрал примерзшую входную дверь и вскоре разводил огонь, включал котлы, батареи и собирал одеяла.

Прошло время, прежде чем тепло начало распространяться по дому. Изнутри Егор уже давно согревал себя коньяком, который поспешно, все еще словно уходя от погони, купил в придорожном магазине. Там же он прихватил нехитрый набор — хлеб, сыр, колбасу, яйца. Он повозился на кухне с плитой и сковородками и пожарил себе варварскую яичницу, крупными кусками накрошил в нее колбасу и сыр. Устроился с тарелкой рядом с камином, принялся жадно есть. Не забывал прикладываться и к бутылке.

Скоро его разморило от сытости, коньяка и свежего воздуха. Он заснул прямо на полу, завернувшись в два пледа. В камине огонь с треском пожирал крепкие поленья. Когда Егор открыл глаза, напротив него сидела Нина. Сидела, как Исида, с неестественно выпрямленными ногами и руками, словно выломанная в двухмерную плоскость. Не отрываясь, смотрела на него немигающими глазами. Он приподнялся на локте.

— Нина…

Она не пошевелилась. Егор похолодел. Как она могла здесь оказаться? Догадалась. Дозвонилась. Почувствовала. Так или иначе, она сидела перед ним. Поломанная, немая, но живая. Егор зашевелился, хотел встать, но вдруг обнаружил, что не может. Он присмотрелся. Больная нога таяла. Он даже не решился дотронуться до нее. В жарком свете камина конечность растекалась по паркету. Он уже был не в состоянии встать и подойти к Нине. Но Егор и не хотел. Больше страха потерять себя у него был страх приблизиться к ней. Она сама на себя была не похожа. Бездушный идол с мертвым взглядом.

Вдруг она шевельнулась. Глаз дернулся. Она сделала движение рукой, и он заметил в ее ладони большой ключ. С трудом, преодолевая сопротивление, она вставила его себе в солнечное сплетение. Егор видел, как металл вошел внутрь, но то, что приняло его… разве это была плоть? Раздался ржавый скрип, как стон, и ее лицо исказилось от боли. Надавливая обеими руками, она проворачивала в себе ключ. Как будто выкручивала свое нутро, свои кишки и внутренности. Он оцепенел от отвращения. Из Нины вываливались какие-то болты, гайки, выскочила и побежала по полу пружина, вытекла густая жидкость, то ли кровь, то ли машинное масло. Наконец, она закончила, распрямилась и застыла, закрыв глаза и не мигая. Мгновение было тихо, потом что-то внутри крякнуло, щелкнуло, закрутился диск, и сквозь разбитную музычку пьяного оркестра в две скрипки, гармошку и трубу ударил бой. Нина одновременно вскинула руки и распахнула глаза. Страшным светом полыхнуло в комнате. Удары невидимого колокола били, причиняя ей физическую боль. На глазах Егора разваливалась жизнь.

С криком, на вдохе он проснулся. Где-то в глубине дома звонил телефон. Нога затекла, но была на месте. Нины не было. Огонь в камине почти погас. Выходя из комнаты, он обернулся. Странно, ему казалось, что стула в комнате не было. Сейчас он стоял на том месте, где его оставила Нина.

* * *

Когда отгремели аплодисменты и толпа начала расходиться, девушка подошла. Сказала, что хочет поговорить. Нина кивнула. Они присели на освободившиеся места.

Меньше всего Нина думала о ней. Любовница была не женщиной, болезнью. У нее было множество лиц, сливавшихся в одно, и это лицо не имело никакого значения. В глубине души Нина романтизировала выбор Егора, но его кицуне оказалась обычной лисицей с одним хвостом [9]. Хвостом довольно ободранным и поджатым. Она была молода. Они всегда бывают молодые. Дурное дело требует свежей крови. И она находится всегда.

Что привело ее к Нине? Что заставило выйти из тени? Удача или, наоборот, отчаяние? Желание все испортить, поправить или навредить? Нина, как хищник, наблюдала за жертвой, так неосмотрительно приблизившейся к ней. Она чуяла кровь и не могла сдержать ликования.

Девушка стиснула потные кулачки и начала. Человек на многое готов, лишь бы то, что он считал своим, не досталось другому. Отступая, проигравшая армия оставляет на своем пути лишь разрушение, хаос и смерть. Потребовалось совсем немного времени. Она не смотрела на Нину и говорила, говорила, все быстрее, словно боясь, что ее прервут или она что-то забудет. А Нина сидела и боялась, что ее что-то спугнет и заставит замолчать.

Они остались одни в пустом зале. Почему Нина слушала ее? Потому что это был лучший день в ее жизни. Она старалась сдержать подступающую эйфорию. Нина ликовала. Она сидела, расправив и распушив все свои хвосты, сколько их там у нее было, и ее сердце билось в предчувствии полета. Сомнения закончились, вопросов больше не оставалось. Пусть не завтра, не сейчас, но Нина сможет освободиться и взлететь. Улететь от них всех и, возможно, даже справиться с желанием нагадить на головы на прощание.

Егору нужна была война, и он сделал из нее врага. Но его противником оказалась женщина, ее, в отличие от мужчины, нельзя было победить в честной борьбе. Он везде просчитался. Ошибся с союзницей и недооценил врага. И оказался во всем виноват. Они были мушками, по недосмотру завязшими в его паутине. Но зáговор провалился.

И неважно, врала кицуне или говорила правду. Было, не было — все относительно. Нина слышала дрожь в голосе, видела тремор в руках и капли трусливого пота, проступившие на лбу. Она не испытывала к ней и тени жалости. Эти девочки, крутившиеся вокруг чужих костров, сами не понимали, что творят. Любовный демон морочил их, а им казалось, что это благословление свыше. Они подбирали мужчину, когда тот сдавался, отказывался от своих клятв и становился легкой добычей. Суккубы зла вселялись в женщин, ловко прятали свои уродливые перепончатые крылья, но могли обмануть только мужчину, который желал обмана. Они являлись, как утешение, вознаграждение за вынужденную аскезу брака. Как плод, как персик, как волшебный аромат оставленных когда-то садов Эдема.

Но эти дурочки наполовину оставались людьми и часто не справлялись, не достигали цели, и тогда разочарованный демон покидал их. И вместе с ним исчезали магия, дурман и чары. Мужчина видел то же самое, что он видел всегда — обычную женщину, полную предсказуемых желаний, упреков и слез. И он опять уходил, а они оставались в мире, где мужчины использовали их, а женщины презирали.

Но сколько времени она сама потеряла зря в молчаливом зале суда своего воображения. Нина стиснула зубы и кулаки от злости. Девушка запнулась и испуганно замолчала. Нет, она была тут ни при чем. Нина не собиралась ее бить. Вместо этого она ее поцеловала. Встала, склонилась над ней и дотронулась губами до ее лба. И та исчезла. Все. Ее больше не существовало.

И гроба — нет! Разлуки — нет! Стол расколдован, дом разбужен [10].

Никого больше не существовало. Нина была одна, и она была свободна.

Когда она выходила из павильонов, с ней поравнялась женщина, нагруженная букетами цветов. Нина узнала ее, это была актриса, исполнявшая роль Медеи. Она сбросила все цветы на заднее сидение поджидавшего ее автомобиля и, прежде чем сесть рядом с водителем, повернулась в сторону Нины. Они улыбнулись друг другу.

* * *

«Там, в своем мерзком, вонючем подполье, наша обиженная, побитая и осмеянная мышь немедленно погружается в холодную, ядовитую и, главное, вековечную злость. Сорок лет сряду будет припоминать до последних, самых постыдных подробностей свою обиду и при этом каждый раз прибавлять от себя подробности еще постыднейшие, злобно поддразнивая и раздражая себя собственной фантазией. Сама будет стыдиться своей фантазии, но все-таки все припомнит, все переберет, навыдумает на себя небывальщины под предлогом, что она тоже могла случиться, и ничего не простит. Пожалуй, и мстить начнет, но как-нибудь урывками, мелочами, из-за печки, инкогнито, не веря ни своему праву мстить, ни успеху своего мщения и зная наперед, что от всех своих попыток отомстить сама выстрадает во сто раз больше того, кому мстит, а тот, пожалуй, и не почешется» [11].

Егор захлопнул книгу. Про кого это было? Про него? Про нее? Про ту, другую? В кого они все превратились? В мышей. Мстительных мышей. Грызунов.

Он неловко повернулся и взвыл. Потревоженная нога отозвалась резкой болью во всем теле. Что же это такое? Калека! Все-таки добрались до него, сучки. К врачу, что ли, сходить? Но тут не идти, ползти придется. А вдруг она отнимется? Вдруг он ходить нормально не сможет? А если там нерв поврежден или сустав? А если, не дай бог, что-то и похуже? Может, не замечал ничего, а процесс шел. Болезнь штука коварная. Пока еще можно было что-то сделать, ничего не проявлялось. А теперь, когда все непоправимо запущенно и ему осталось всего ничего, она дала о себе знать! И ведь ногу не отрежешь, болит снизу доверху. И даже выше, в спину отдает. Да нет, наверняка невралгия. Конечно. Перенервничал. Перепсиховал. Ничего страшного. Надо отлежаться. Потом сходить к китайцу, обколоться иголками, порошки попить.

Ничего. Прорвемся. Главное, оторваться от преследования. Успокоиться. Отлежаться. Накопить злость. Выиграть время.

Разбудивший его в первую ночь телефон Егор отключил. Просто выдернул из розетки. Кто бы ни звонил, он наверняка ошибся номером. Никто не мог побеспокоить его в этой добровольной осаде.

В хорошие дни он гулял. Одевался, закутывался, застегивался и уходил на несколько часов в лес или бродил вокруг замерзшего озера. Большинство жителей на зиму уезжали, и сейчас по избушкам сидели только сторожа и дворники. Кое-где над трубами поднимался печной дым, и от этих хвостов, уходящих с приветом в небо, становилось спокойнее на душе.

К церкви он так и не смог подойти. Нет, проход был расчищен, но у Егора пороху не хватило. Да и зачем теперь-то? Он постоял вдалеке, посмотрел на заколоченные окна, послушал, как каркает ворона на кресте. И ушел.

В полукилометре от дома Егор как-то увидел сначала цепочку следов в невысоком снегу, ахнул и затаился, когда из-за сугроба вышла тощая и облезлая лиска. Уставилась куда-то в пустоту, облизнулась, с ветки сорвался снег, мелькнул рыжий хвост, и она исчезла. А однажды к вечеру, когда, уставший и замерзший, он возвращался в дом, что-то шевельнулось у него за его спиной. Егор осторожно повернулся. Фрагмент леса вдруг ожил и сдвинулся. То был лось.

Привезенная еда быстро закончилась, но Егор нашел в паре километров магазин, небольшую занесенную снегом будку. Рацион пополнился водкой, шпротами, черным хлебом, салом, кефиром и макаронами. Он даже тушенку взял. Нашел в доме пару луковиц, разжарил, разогрел консерву, сварил макароны, смешал все это и наелся так, что под конец уже еле сидел, постанывая от удовольствия.

Он был бы счастлив чем-то пожертвовать, денег отложить в невидимую канцелярию, обменять несколько дней жизни из раздела «старость и болезнь», лишь бы подольше оставаться здесь, хромать по лесу, здороваться с лосем и ни о чем не думать. Но мысли одолевали. Как бы он хотел, чтобы все устроилось само собой. Чтобы они оставили его в покое, нашли общий язык и обо всем договорились. Отсюда, из занесенной снегом тишины, казалось, что нет ничего невозможного. Он прихлебывал коньяк и думал, зачем все усложнять. Жена, любовница — все же люди, все так или иначе связаны друг с другом.

Одиночество Егора было вопиющим.

* * *

Нина курила у окна. Собственные мысли ее пугали.

Ей пришло в голову уехать куда-нибудь так далеко, где никто не то что не знает, вообразить ее себе не сможет. В Улан-Удэ, на Аляску в Ямало-Ненецкий округ, неважно, уехать и устроить там похороны. Заказать могильную плиту, церемонию. Все оплатить. И похоронить. Зарыть в землю пустой гроб. Оставить навсегда под плитой без имени, чтобы ни один черт не догадался, кто и почему здесь лежит.

Она затушила сигарету. Егор должен был умереть. Она ничего плохого не желала настоящему Егору из плоти и крови, она хотела похоронить лишь того, кто жил все эти годы в ее голове и сердце.

Телефонный звонок отвлек ее. Перед тем как ответить, Нина подумала, последуй все обманутые и обиженные таким путем, как быстро земля наполнилась бы страшными пустотами.

— Алло.

— Нина, здравствуй, это Альберт.

Да, она узнала его.

— Нина, прости, ты не знаешь, где Лиля?

— Что-то случилось?

Молчание в трубке. Тяжелая тишина, как в тех пустых гробах. Они не любят, когда им отвечают вопросом на вопрос. Он прокашлялся.

— Не знаю. Не понимаю, что происходит. Она уехала. Пропала. Я не знаю, где ее искать. Все молчат. Или не подходят к телефону. Я искал везде, где мог. Может, ты что-то знаешь? А, Нина?

Как дорого стоит жалось. Какое бесценное свойство у сострадания. Нина не могла растрачивать их впустую. Она не могла и не хотела помогать Альберту. Она знала, что где-то уже сколочен пустой гроб по его душу.

— Нет, Альберт, прости, но я ничего не знаю. Мне жаль.

* * *

Егор пил и спал. Ел, гулял, наливал очередную рюмку и разговаривал вслух сам с собой. Конечно, жаль, что все так повернулось. Будь его воля, он бы жил, годами совмещая полезное с приятным. И что такого? Мужчина создан для измен. Женщина нет. Он не верил тем из них, кто с легкостью изменял мужьям. Это были не женщины — мутанты. Современный гибрид невозможного с отвратительным. У любой нормальной бабы в крови жила память об ужасах наказания за измену. Кроме того, они прекрасно понимали, от кого зависят, они были циничны и расчетливы и готовы на компромиссы. Им было что терять, и они терпели. Давали себе невыполнимые обещания и загружали работой. Запирались дома. Качали люльку. Не отходили от плиты.

Жены… Их и придумали-то для того, чтобы навести порядок. От них ровным счетом ничего не требовалось, выбирали одну, назначали главной маткой и детей, рожденных от нее, считали законными, остальных — бастардами. Никаких забот, никакого наследства. Цинично? Зато разумно. Было же велено: «Плодитесь и размножайтесь!». А «кто?», «от кого?» — да какая, в сущности, разница. От законной бабы — наследники, остальное — никто не виноват. Это что, вчера придумали? Да они веками так жили. Жили бы и дальше.

Может, так и надо? Может тех, кто не способен распорядиться своей свободой, необходимо в ней ограничивать? Нина не могла, он-то мог. Он был создан, чтобы изменять. Его не мучила совесть, он не испытывал раскаяния и сожаления, глядя попеременно то в одни, то в другие глаза. А если и испытывал, то они сами были в этом виноваты. Он боялся только преследования, истерик и драм. Он хотел, чтобы его любили таким, какой он есть, а не дрессированным мишкой, который научился крутить педали и танцевать вприсядку. Готовым на все, лишь бы дали пожрать и не трогали. Они забыли, что пляшущий медведь ненавидит мучителя и, если хищник внутри не умер окончательно, при первой же возможности задерет врага и сбежит в лес. Вот он и сидел, как зверь в лесу. Раненый и хромой.

Егору захотелось кофе. Но на диване перед камином было так тепло и уютно, что лень было не только вставать, но даже шевелиться. Вот сейчас бы женщина пригодилась. Как же хорошо, когда она, как собака-компаньон, нужна — радуется у ноги, не нужна — дремлет в стороне. Он крякнул, встал, потянулся. Направился в кухню и, пока заваривал кофе, подумал, что, в конечном счете, все сводилось к поединку злого со слабым. Как тут бороться? С кем?

С дымящейся чашкой он вернулся в комнату. Место на диване еще не остыло, и он устроился на нем вновь. Это была лишь отсрочка. Завтра предстояло загасить камин, закрыть дом, проложить колею в обратном направлении и, так ничего не придумав, возвращаться.

* * *

Парень пугал и притягивал ее. Они познакомились… Какая, в сущности, разница, где и как, но он подвернулся очень кстати. Нина даже удивилась. Стоило только захотеть — и вот он уже сидел напротив, чужой, смешной, безбашенный и бесшабашный. Чем больше он болтал, рассказывая обо всем сразу — об обратной стороне луны, о брате, о разводе, тем больше она понимала, что их ничего не связывает. Он был то ли спортсмен, то ли тренер, она не разобрала. Да ей и дела не было до его образования-происхождения. Ей вообще не было до него дела. Нина понимала, что сегодня ляжет с ним в постель, и все остальное было неважно.

Она хотела его так, что сладким спазмом сводило низ живота. Ее даже забавляло, как он старался. А он старался. Этот раздолбай понимал, что попалась редкая птица. Тонкая штучка, язвительная, умная, насмешливая. Его сбивало с толку, что она в грош его не ставит, насмехается над ним и, похоже, ничуть его не боится. Он бы рассмеялся ей в лицо, расскажи она о своей панике.

Нина мало пила, но вино пьянило ее. Конечно, она в любой момент могла встать из-за стола и уйти. И он ничего не смог бы сделать. Но она прекрасно знала, что никуда не уйдет, она пойдет с ним, и все будет так, как он захочет.

Плохие мальчики. Напасть и проклятье всех мамаш на свете. Как же они, эти мамаши, хотят пристроить своих дочерей в надежные руки приличных людей. Они мечтают, чтобы мужчина высокого полета взял их дурочку за поводок и отвел, отнес, доставил по воздуху в прекрасный мир, как скворечник, защищенный со всех сторон от суровых ветров безжалостной реальности. Они придирчивым взглядом всматриваются в очередного лопуха, которого их безмозглая дочь притащила к порогу, в надежде распознать черты того доброго волшебника, которого они прохлопали на кривых дорогах собственной жизни. Мечты правят миром. Оттого, что мечтают женщины, этот мир слегка безумен.

Кто мешал этой святоше самой искать принца с золотыми яйцами? Почему она сама спуталась с небритым раздолбаем, который двух слов не мог связать без спиртного, а после спиртного его самого надо было валить и вязать, чтобы он не разнес весь мир в щепки? Нет, ей все нравилось. Ей нравилась эта щетина, этот одновременно беспомощный и беспощадный взгляд, этот запах пота и табака, нравилось гибельное томление, сопровождавшее всю его никчемную жизнь, его тяга к скорости, к смерти, к крови. Та страсть, с которой он рвал кулаки в драках, и особенно та, с которой он швырял ее в постель или куда там он ее швырял, когда и постели не было. Да, она видела небо в алмазах совсем близко, и звезды царапали ей спину, когда она была сверху. И это стоило покоя, достатка, положения и прочих призов, хитростью и сноровкой вырванных у жестокой и жадной жизни. Но потом он засыпал, утомившись от секса и бухла, а она сворачивалась рядом клубком и… начинала мечтать. О костюме, бабочке, свадьбе, о платье, влюбленных глазах, малых детях, о клятвах, о счастливой вечности, на фоне которой даже гробовая доска не пугала, поскольку была одной на двоих. В мечтах и улыбках она засыпала, а проснувшись, находила вместо своей мечты грязный носок и пустую бутылку. И плакать было бессмысленно, потому что все равно надо было рожать. И мечтать, изо всех сил мечтать дальше…

Они переспали. Да так, что наутро горничная, убирая номер, не знала, что и подумать. Кровать была похожа на разделочный стол. В ту ночь почти не было прелюдий, но жарко было. С начала и до конца.

У него оказалось роскошное тело. Под одеждой было не видно хорошо развитой мускулатуры и брутальных татуировок. Она особенно не любила ни то ни другое, но этому парню шло и ей все нравилось. То, что видел он, когда срывал с нее одежду, ему тоже явно было по душе. У нее было сильное стройное тело, нежная кожа и жадный рот. Что еще нужно?

Есть блюда, которые следует смаковать десертной ложкой, а есть еда, которую нужно рвать голыми руками и пожирать, не заботясь о том, куда выстрелит жир и как ты будешь выглядеть со стороны. Она играла с ним, царапалась, сопротивлялась и тем самым только распаляла его и себя. Бороться с ним было бессмысленно, но она нападала. Сама не понимая, почему, она колотила, царапала, пинала ногами в сущности незнакомого человека, а он в ответ только беспомощно улыбался и терпел. Он мог убить ее одним ударом, но сдерживался, и выходило восхитительно.

Опьянение проникало в тело через поры, и кровь горела, как бензин в огне. Они то подгоняли друг друга в бешеной гонке, то успокаивали и баюкали, давая отдышаться и опомниться. На этих качелях можно было понестись сквозь всю ночь, не замечая ни усталости, ни рассвета за окном. Когда они, наконец, забылись сном, наступило утро, но город еще спал, не подавая признаков жизни. Без признаков жизни лежали и они на растерзанной кровати. Тела горели. Мыслей не было. Пустота, блаженство и усталость. Уже почти ничего не соображая, они подползли друг к другу, обнялись и провалились в сон, который после такой ночи, казалось, был одним на двоих.

Что она начала делать на следующий день? Мечтать? Нет. Она поумнела.

Она ушла, поцеловав его в затылок. Конечно, эта ночь не изменит его жизнь, но помнить ее он будет долго. А она… она села в такси с чувством облегчения. Нина была довольна. За одну ночь она отвоевала не клочок земли, а целое поле, а на дверях темной комнаты повисли многокилограммовые замки.

Нина с наслаждением закурила, выдыхая дым в окно. Город спал, она ехала домой. В новостях передали, что где-то за городом сгорела старая церковь. Она не расслышала подробностей, однако внезапно испытала чувство мстительного удовлетворения. Выходя из машины, Нина оставила такие щедрые чаевые, что таксист посмотрел на нее с испугом. Но она благодарила не его, а свое настоящее, на глазах безжалостно расправлявшееся с ее прошлым.

* * *

Утром, откапывая автомобиль из-под снега, Егор перекинулся парой слов со сторожем из соседнего двора. Оказалось, ночью сгорела старая церковь. Что-то где-то замкнуло, коротнуло и занялось. Храм вспыхнул, как картонный. Егор представил, как в полном безветрии стояло пламя. Как в огне гибли иконы и свечи. О судьбе священника ничего не было известно.

Он покачал головой, сторож перекрестился, и они распрощались. Егор запер ворота и тронулся в обратный путь. Церкви горели как мосты. В машине он включил новости. Ведущая взахлеб рассказывала обо всем на свете, о том, что не приходя в сознание, умер какой-то юноша без имени, избитый неизвестными, о скандале в городской управе, который разгорелся после того, как выяснили, что вместо соли улицы посыпали отравой, о том, что где-то в Швейцарии сошел с рельсов поезд и землетрясение в Новой Зеландии унесло десятки жизней, о том, что знаменитая Варвара Давыдова ушла в монастырь, а другая актриса, легенда театральной сцены Марианна Острякова, стала жертвой мошенников и скоропостижно скончалась в доме престарелых, что на Патриарших открылся новый ресторан, а у пары актеров родился долгожданный сын. У ведущей был отвратительный голос, и он только потянулся к приемнику, чтобы выключить звук, как вдруг неожиданно что-то метнулось под колеса. Егор резко вывернул руль и инстинктивно нажал на тормоза. Машину повело и, пытаясь вывести ее из заноса, он пересек встречную полосу и ткнулся бампером в сугроб. Мимо, истошно сигналя, пронеслась фура.

— А теперь послушаем музыку…

Он заглушил мотор и вышел. Вдохнул морозный сырой воздух. Раскурил сигарету. Один миг. Одно несущественное крошечное мгновение. Произойди все на секунду позже, и он врезался бы в эту фуру. И никаких шансов. Мгновенная смерть. Он всмотрелся в то, что осталось лежать на дороге.

Это была лиса. Жалкая бесформенная куча не пойми чего, раздавленная и размазанная по асфальту. Ветер шевельнул тем, что осталось от хвоста и донес к обочине острый запах крови. Впервые в жизни Егор с испугом перекрестился. Чувство, что мимо него, буквально, дохнув в затылок, пронеслась смерть, было таким же острым, как запах с дороги. Он выбросил сигарету, вернулся в машину, завел ее и вернулся на шоссе.

Он включил свой телефон, только переехав границу МКАД. Все. Теперь он был в королевстве зла. Давайте, налетайте. И сразу, как будто все это время он бился в ожидании по ту сторону связи, раздался звонок. Голос Альберта дрожал. Егор не помнил друга таким растерянным. Кое-как ему удалось успокоить Альберта. Он словно сам с собой разговаривал. Ну что значит «пропала»? Альберт, не дури, это женщины. Ты играл с огнем, понятно, что рано или поздно все должно было открыться. Готовься. Да, будет атака. Скорее всего, с обоих фронтов. Ну, ничего, не в первый раз, не паникуй, прорвемся… И что значит, где «дети»? С ней дети или с мамой ее, где же еще! Да-да, еду, скоро буду.

Вся эта чушь изливалась из него без всякого напряжения, как вода из крана, Альберт поддакивал, и, когда Егор подъехал к его дому, показалось, что с грехом пополам удалось затолкать чужую панику поглубже в темный угол. Но собственная — не унималась. Казалось, даже время ускорилось, приближаясь к развязке.

Он вышел из машины и в сердцах захлопнул дверь. Когда им нечего было сказать, они пропадали. Уходили. Исчезали. И все. Делай, что хочешь.

* * *

Нина купила вина. Много. По случаю ей досталось шесть бутылок отличного новозеландского белого. Она тащила их домой и не зала, будет праздновать или поминать. Ей хотелось послать к черту Егора, его кицуне, саму себя, Альбера, Лилю, Лену, все, всех этих нелепых, больных и кривых человечков, страдавших от собственных или чужих страстей.

Она вдруг поняла, что сделала все, что могла. Хочешь жить с одной? Живи. Хочешь с другой — попробуй. С третьей — твоя воля. Ни с кем не хочешь — живи один. Не хочешь жить. Не надо. Не живи. Не дыши. Не думай. Не решай. Ни за себя. Ни за нее. Ни за кого.

У жизни есть свойство — течь. И Нина хотела вместе с ней течь дальше. Теперь она знала, что горе замораживает. Оно, как эта проклятая зима, стремится взять тебя в плен, как в лед, и оставить, заморозить, задушить там навсегда. Но здесь у всех есть своя воля — у горя, у зимы, у Егора, у нее. И если она не захочет, она не замерзнет.

Муж, шмуж, обязательства, долг, кровь, память — какая чушь! Жизнь больше не текла стороной. Она чувствовала, что все глубже заходит в нее, как в реку. И та принимает ее обратно.

* * *

Квартира друга была перевернута вверх дном, как будто в ней побывали воры. Егор в недоумении огляделся. Непонятно, то ли Альберт что-то искал, то ли в припадке отчаяния принялся крушить и переворачивать все вверх дном. А может, и то и другое.

Егор вышел в кухню. Альберт тихо стонал, уронив голову на руки. Початая бутылка водки на столе, скорее всего, была не первая. В разорванной, а не вскрытой консервной банке вместе со шпротами плавали окурки.

— Альберт, — Егору стало не по себе.

Он и не думал, пока отсиживался на даче, отключив все телефоны, что друг погибает здесь в аду. Никаких признаков Лили и мальчиков. Запустение. Разгром. Голод. Холод. Тоска.

— Альберт, — позвал он вновь.

Тот поднял голову. Казалось, этот человек провел несколько дней в могиле. Землистый цвет лица и отчаяние во взгляде, ему даже алкогольная анестезия не помогала.

— Она ушла, ты понимаешь? Ушла, — это был голос старика, и Егору все сильнее становилось не по себе.

— Ушла. Я проснулся утром, а ее нет. И мальчиков нет. И — ни записки, ни звонка, ни сообщения. Вообще ничего. Я сначала думал, что они все заодно, но теперь, мне кажется, даже ее мать не знает, где они. Не знает, но виду не подает. Мстит мне. Они все мне мстят. Все.

Он налил водки в стакан.

— Я любил ее. Может, надо было как-то иначе, сильнее, больше, глубже. Не знаю, любил, как умел. Хотел любить всегда. Но что-то случилось. Не помню, не знаю, в какой момент. Я не разлюбил. Я просто устал. Она перестала быть собой. Она словно больше была не для меня. Я приходил не к ней, а в семью, к детям, в дом, в хозяйство. Все так разрослось. Мы и не заметили, как сотни дел опутали нас. Я все время был что-то должен. Все время боялся что-то забыть или не успеть. Она не ругала меня, изо всех сил старалась, жалела, я же видел. Но она сама еле держалась. Шутила, подтрунивала над собой, надо мной, и за это я любил ее еще больше. Но она срывалась. И, когда она кричала, я с облегчением понимал, что ненавижу ее. Ее, понимаешь, ее, мою Лилю. Потому что если бы мне некого было ненавидеть, я бы ненавидел себя. Или, еще хуже, понимал бы, что мы тут вообще ни при чем. Но то, что стоит за нами, невозможно ненавидеть. Оно способно уничтожить и за меньшее.

Альберт всхлипнул. Егор стоял, забившись в угол. Он боялся слово произнести.

— Я все время, каждый день думал о своей вине. Но я ничего не мог поделать. Ничего. Я мог винить себя бесконечно, но я не этого хотел. Я хотел опять почувствовать себя живым, легким и свободным. Я хотел, чтобы и Лиля, свободная и веселая, была рядом. Чтобы все было не позади, а впереди, только начиналось, звало, манило. И я понял, я понял, что все это можно повторить, можно вернуть и вернуться, надо только… надо… было кое-что изменить… Изменить, понимаешь?

Он всхлипнул.

— Да, я обманул. Предал. Но ведь все же было хорошо! Как будто я был прав. Как будто заслужил все это. Я был на седьмом небе, думал, ну, раз так все складно, значит, все правильно? У меня все спорилось, я летал, я даже Лилю опять любил, как когда-то, как вначале. Она молчала, смотрела внимательно, но я не видел, не хотел видеть, я ничего лишнего тогда не хотел.

Альберт завыл. Завыл, как животное, ударился головой о холодильник. Внутри что-то посыпалось, покатилось и пролилось.

— А ведь нет никакого ребенка. Эта сучка все выдумала. Нашла Лилю, подкараулила, подловила, рассказала, что хотела. А потом не выдержала. Пришла ко мне, плакала, винилась. Кто она? Зачем она вообще была нужна? Я не помню ее. Ни запаха, ни лица, ни голоса, вообще ничего. Зачем она появилась? Чтобы все сломать и испортить? Чтобы меня проверить? Но меня не надо было проверять. Я и был предателем. Для меня измена ничего не значила. И что вышло…

Его голос сорвался в крик.

— Егор! Она ушла. Ушла. Ничего не сказала. Ни слова. Нет ее. И ничего нет. Нет мира, который она надышала. Который я ненавидел, частью которого я сам был. Куда мне теперь? Кто я без нее? Без них?

Егор не знал, что делать. Здесь нельзя было ни помочь, ни отвлечь. В этом крике, водке, шпротах, пепле и слезах не было никакого величия. Человек бился и корчился в грязных схватках то ли рождения, то ли умирания. И больше не оставалось времени, и лица сидевших на той кухне казались полустертыми. Не было ни начала, ни конца тому разговору. Он вообще никогда не прерывался, он длился вечность по всем темным и пустым углам человеческих жизней.

Он сделал усилие, заставил себя подойти к другу, вынуть из рук стакан, вывести с кухни. Надо было проводить до кровати, уложить. Сесть рядом.

В коридоре Альберт вырвался, метнулся в сторону, ударился в стену, с грохотом упала их с Лилей фотография под стеклом. Стекло разбилось.

— Они ведьмы, — Альберт тяжело дышал перегаром, и его глаза были безумны. — Берегись. Слышишь. Спасайся. Они ведьмы. Они все знают. Самые глупые из них знают что-то, что нам никогда не понять, сколько бы мы ни пыжились, сколько бы ни вникали. А мы и не пыжимся. Мы кто? Животные. У нас член бежит впереди нас. И совесть легкая и пустая. Мы думаем, что эта жизнь — наша. Что они там что-то пищат, выцарапывают себе свои свободки. Но это так, для отвода глаз. Я тебе говорю. Они давно имеют всех нас с потрохами, со всеми нашими делишками и желаньицами. Они хитрее, чем мы думали. Это они владеют миром и позволяют нам думать, что это мы тут что-то значим. Они всех нас родили, они с нами всеми нянчатся. Пока им не надоест. А если надоест, то нам всем конец. Они сами похоронят нас. Зароют, закопают, плитой без имени придавят сверху. Егор, я тебе говорю, Бог — мстительная баба. Мы все в ее руках, и мы…

Он зацепился, споткнулся о невидимое препятствие и упал в постель. Егор не мог поручиться, живой ли сон сразил друга. Он прислушивался к дыханию, пока ему самому позволяли силы. Убедившись, что Альберт тяжело, но ровно дышит, Егор осел на колени, лег на пол. Подложил какой-то ком одежды под голову и забылся, задрожал тяжелым сном.

Он как будто целый вечер сам с собой говорил. Как будто с Лилей и правда что-то случилось. Как будто жизнь дала течь, и Ноев ковчег стремительно, с шипением и треском, шел ко дну.

* * *

Огромная луна выкатилась на черное небо. Нина открыла окно и стояла, вдыхая морозный воздух. Они так делали в детстве, когда хотели заболеть и наутро не идти в школу. Но сейчас бесполезно было хитрить и уворачиваться от контрольной. Она выдохнула горячий воздух в ночную тьму. Ее сердце болело. Но не из-за Егора, а оттого, что было пусто. В нем больше не было любви.

Они хотели наказать друг друга. Теперь все зависело от того, кто кому первым воткнет нож в спину. Нина знала, что Егор не будет просить прощения. Он не будет раскаиваться и виниться потому, что она ждетэтого. А она не простит его. Они стояли в холодном и пустом поле, ветер трепал их одежду, вокруг было серо и тускло. И мир был голым и злым. Не было больше ни любви, ни тепла, ни света. Оставалась последняя схватка злого со злым. Кто в ней мог победить?

* * *

Утром, пока Альберт еще то ли спал, то ли лежал в обмороке, Егор вызвонил его сестру и мать, вскоре женщины с тихим кудахтаньем захватили дом, принялись наводить порядок, готовить еду, заваривать кофе. Детей нашли, перезвонила какая-то подруга Лили. О ней самой никаких вестей не было. Егор уехал. Он ничем не мог помочь, но хотя бы был уверен, что оставляет Альберта под присмотром.

Целый день Егор названивал Нине, и целый день она не подходила к телефону. Чувствовал: Нина что-то знает про Лилю, не может не знать. По-хозяйски протянул руку, чтобы получить то, что хотел, а в ответ в его руку легла фига. Нина сделала козу и ушла от повиновения.

Он видел ее насквозь и не доверял ни минуты. Черный улей смертоносных пчел. Ни одного звонка за все время его отсутствия, ни одного сообщения. Это та, вторая в отчаянии обрывала провода. Но она ему была больше не нужна. Егор знал, что Нина играет с ним. Ищет удобный момент. Ей нужно было, чтобы он пал. Признался. Покаялся. Чтобы вся его вина, как кровь, вышла наружу. И тогда она растоптала бы его, добила и пошла бы дальше, сморкаясь в это его покаяние. Он не мог этого допустить.

Нет, Нина, ты что-то перепутала, это тебесейчас прощение вымаливать надо. В пыли ползти, из кожи вон лезть, переступить через саму себя, приехать в дом к любовнице поменять простыни на постели и с улыбкой утереть лицо, после того как в тебя плюнут и назовут тряпкой. Здесь больше нет ничего невозможного, ничего, что подчинялось бы твоим правилам. Ты должна вывернуться, показать, как ты тиха, мила, умна, нежна и покорна. Что ты лучше всех. Что ты будешь лучше всех, чтобы заслужить право быть рядом. Неважно, воспользуется он этим или нет, но партия должна быть за ним.

Или она думала, что у него что-то екнет от ее печалей? Любовница… Большое дело! Как будто она первая женщина на земле. Тоже мне, беда. Горе. Да чтобы он сейчас что-то к ней почувствовал, Нину должно было разорвать на его глазах. Она должна была истечь мочой и гноем, а не этими своими дешевыми слезками. Она что, надеялась его запугать? Вынудить к чему-то своим молчанием? Думала, он дрогнет? Приползет? Черта с два! Теперь он все сделает, чтобы она высохла, выдохлась, свалилась, как загнанная кобыла, чтобы никогда больше у нее не возникло даже сомнения в том, кто тут главный. Она будет молить о пощаде, а он — мочиться на нее. И Егор был уверен, ему будет хорошо.

Но к телефону эта сука так и не подошла.

* * *

Звонки, звонки сопровождали каждое ее движение. Нина тонула в новозеландском холодном белом, и ей было хорошо. Эти звонки были криком, озвученным поражением, его отчаянием и злостью. Наступил вечер, она не стала включать свет и так и сидела на полу в темноте, в своей чисто убранной квартире, пила вино, посматривала в тихо работавший телевизор. Вскоре начались звонки в дверь.

Ну уж нет, она даже не дернулась, даже ухом не повела. Все, друг, вышло твое время. Сейчас для того, чтобы она простила его, он должен был умереть. Но она знала, что этого не случится, поэтому и не собиралась прощать.

Она даже испытала легкое разочарование, когда звонки прекратились. По ту сторону двери был не Егор, там колотилось зло, тщетно пытавшееся дотянуться до нее. Но было поздно. Ее темная комната захлопнулась, как мышеловка, и он оказался внутри нее. Она ускользнула. Ему из ловушки было ее не достать.

И он ушел, бессильно пнув ногой дверь. Когда они не могли дотянуться до живого, они били в стены, в двери, в препятствия. Нина инстинктивно вздрогнула и расплылась в улыбке. Ночь еще только начиналась, и вина у нее было в избытке.

* * *

Впервые за долгое время Егор напился от бешенства. Он с такой силой вливал в себя стопки водки, словно хотел загасить пламя, разгоревшееся внутри. Но водка была хуже пороха, и злость разгоралась все сильней. Его не волновало, прав он или нет. Он чувствовал, что заслужил и выстрадал каждый грамм своей ненависти, каждую крупицу проклятья.

Он ударил рюмкой в стол. Зачем она верила в его добродетель? Зачем доверяла? Она же знала, что предательство у него в крови. Он неловко двинулся, и ногу пронзила острая боль. Тварь! Ведь он пошел навстречу, женился, покорился, добровольно отдал вожжи. Нина что, правда думала, что он это сделал, потому что онаэтого хотела? Он это сделал, потому что самэтого хотел. Потому что надеялся, что, если он — безнадежное животное, не созданное для дома, семьи и этого треклятого простого человеческого счастья, живущее на зубах, на нервах, на похоти и чувстве долга, то, возможно, все повернется иначе, если у руля встанет она. Она и встала. Оборотень. Комнатный воин. Победительница. Что она выиграла, кроме мутной печатки в документах? Она не понимала, что такое победа. С нее было довольно и победки. Она обманула его. Обманула, потому что вселила надежду. Он поверил ей, поверил, что может быть иначе, не как у всех, особенно, по-другому. А измена, любовница… Она слишком большое значение предавала всему этому. Гораздо большее, чем он сам.

Он резко встал с дивана, но больная нога подвернулась и Егор упал. Упал с высоты своего роста. Всем телом. Всем весом. С такой силой, словно он повалился не на пол, а сквозь него, вниз, еще ниже, сквозь все этажи, под землю, под воду, в огонь, в ад. Туда ему и дорога. Он швырнул бутылку в стену. Оклемавшаяся старая сука из соседней квартиры заколотила по батареям. Пошла в жопу.

* * *

Нина в темноте пробиралась по коридору в доме Альберта и Лили. Наконец она на ощупь нашла дверь и взялась за ручку. Неожиданно легко дверь открылась, и Нина вошла внутрь. Осмотрелась в некоторой растерянности. Она ожидала чего-то особенного, содержимого пещеры Алладина или комнаты Синей бороды. Но вокруг было пусто. Обычная комната. Полутемный чулан. Здесь ничего не происходило. Не было никаких тайн и скрытых смыслов, жизнь была проста. Нина вышла… и открыла глаза. Было тихо и темно. Она лежала на полу в своей квартире. Она была одна.

* * *

Наступило отвратительное серое утро. Егор с трудом встал, попытался сделать несколько шагов и вновь повалился на кровать. На ногу невозможно было наступить. Все тело ломило, как будто накануне его били или он бил, во рту все высохло, от злобы осталась лишь головная боль. И она была невыносимой.

Вода в душе лилась словно не на него, а на кого-то другого. Облегчения не наступало, сколько бы он ни подставлял лицо то горячему, то холодному потоку. Его тошнило. Яд не хотел выходить наружу. Было так погано, что он подумывал сказаться больным. Однако при мысли, что он проведет этот день один на один с собой, его чуть не вывернуло. Нет, надо было собираться и выезжать, бежать, бежать от себя прочь. Отвлекаться, стараться забыться, затеряться, поверить во что угодно, только не в это мутное отражение в зеркале.

Он не смог выпить кофе, заварил его, налил в чашку и сел над ней, вдыхая запах. Запах был сносным. Как-то раз он вот так же проснулся утром и что-то почувствовал то ли в самом себе, то ли рядом. Он не мог понять, что это было, но оно как навязчивый запах, как назойливая чесотка, преследовало и не отпускало. Так прошло несколько дней. Он занимался делами, ходил, ел, обнимался с Ниной, никому не приходило в голову, что он чем-то озабочен или встревожен, но он был в отчаянии.

А потом Егор понял. Где-то на заправке, в небольшой очереди в кассу его осенило — это было ощущение конца. Он придвинулся вплотную и стал почти ощутим. Егор чувствовал это запах, эту вонь разрушения, тлена, старости и смерти.

Он нанюхался кофе, встал, оделся и, хромая, вышел во двор. Надо было где-то раздобыть палку или трость. Ходить без опоры он не мог. Город замерз. Деревья стояли, словно в стекле. Дул холодный ветер, над головой протянулась плотная серая простыня облаков.

— Здравствуйте, — он оглянулся на голос.

Сосед удалялся в сторону арки. Егор кивнул ему в спину, поежился, сел за руль. Скомканный пакет из «Макдоналдса» так и лежал на сиденье рядом. Проезжая мимо помойки, он выбросил его в мусорный бак. Миновал двор и вырулил на дорогу. Ехал вперед, не думая, куда направляется.

У него больше не оставалось ни сил, ни надежд, ни желаний. Маленький голый человечек, он метался по разлинованному чьей-то беспощадной рукой пространству. Не он придумал эту игру, и ему некуда было бежать. За границей разлинованного поля жизни не было. А он уже и так стоял на самом краю.

* * *

Утром Нина выглянула в окно. Ледяной дождь, о котором так много говорили, прошел ночью. И мир замерз. Все — деревья, машины, дороги, люди покрылись стеклянным панцирем. Нина вздохнула и с тяжелым сердцем вернулась в комнату. Ей нечего было праздновать. Не было повода для радости и торжества. В поединке за большее несчастье не бывает победителя. Никто из них не выиграл. Они оба проиграли. Жизнь продолжалась своим чередом, даже когда совершались самые страшные ошибки.

* * *

В полдень Егору позвонили. Он выслушал говорившего и так и остался стоять с телефонной трубкой в руках. Люди, голоса, дела, заботы спешили мимо. Сама жизнь обтекала его, как холодный камень, и устремлялась прочь. На какое-то время он потерял слух и голос.

Лилю нашли в Яузе. Бросилась в реку с моста. Какой-то прохожий в сумерках заметил странные очертания в темной воде. Когда ее достали, уже было поздно.

Егор набрал Нине. Неожиданно быстро она отозвалась.

Казалось, прошла вечность. Тихо потрескивали свечи, и тусклый свет пробивался сквозь небольшие окна церкви. Отпевание было невозможно, священник долго молчал, но согласился. Слезы застилали глаза, и Нине показалось, что этот тот самый батюшка, обвенчавший когда-то их с Егором в сельской церкви. И опять тихо пел хор, и голос священника звучал над склоненными головами собравшихся. Они все были здесь: Егор, Нина, Альберт, их родители, сестры, братья, друзья и близкие. Всем было холодно и страшно. Многие не скрывали слез. Альберт застыл. Егор и Нина стояли, держась за руки. Их пальцы переплелись. Они были ледяными и не согревали друг друга.

Что-то закончилось для всех собравшихся. Не по календарю и расписанию у них появилась новая дата. Новый отсчет. До него еще все было возможно. Были варианты, был выбор, было право на ошибку. Теперь не было ничего. Только слезы и густой запах ладана. Кто-то в углу зарыдал в голос. Нина закусила губу, чтобы тоже не расплакаться.

* * *

Служба закончилась, все потянулись из церкви на улицу. Нина вышла на воздух и внезапно поняла, что началась весна. Почти неуловимо, но что-то изменилось. Словно зима получила свою жертву и отступила. И потянуло теплым ветром, пригрело солнцем, зажурчало капелью. Как будто цепкие объятия разжались, колдовство отпустило, и морок отступил. Она перешла через дорогу и обернулась. Егор, опираясь на палку, стоял у своей машины и смотрел ей в след. Он был бледен и подавлен. Она выглядела испуганной и одинокой. Мимо проезжали машины и проходили пешеходы. Егор и Нина стояли, словно по разным берегам реки.

Они понятия не имели, что ждало их в будущем, но сейчас они не могли отвести глаз друг от друга.