Было уже темно, сторожа выпроводили последних посетителей Музея восковых фигур Марримера. Но один еще оставался в кабинете директора: невысокий, лысый, тщедушный, тщательно выбритый (на ночь глядя!), в потертом, давно вышедшем из моды костюме — впрочем, вычищенном и отутюженном. Говорил посетитель уверенно, с энтузиазмом, однако чувствовалось, что за этой бравадой скрывается целый ряд жизненных неудач и поражений. Директор с первого взгляда понял: сидящий перед ним человек никогда не станет экспонатом в его музее. Напористости — вот чего не хватало Реймонду Хьюстону.

— Я вас понял, мистер Хьюстон, — мягко улыбнулся директор. — Должен сказать, что в вашем предложении нет ничего необычного, их мы получаем чуть ли не каждую неделю. «Нет» — вот наш обычный ответ. Зачем нам это нужно? Ну, придет молодой идиот, ну, просидит ночь в Приюте Убийцы, докажет себе и двум-трем оболтусам, что он первый храбрец на свете, а музею какая от этого выгода? Случись с посетителем что — неприятностей не оберешься. А если все обойдется — тоже ничего хорошего: публика решит, что нет в этом музее ничего особенного, так стоит ли тратиться на билет?

Хьюстон сразу сник. Директор, помолчав, продолжил:

— Но тут, мистер Хьюстон, случай особый. Впервые к нам обращается профессиональный журналист. Простите, вы где работаете?

— М-м... я сейчас в свободном плавании, вольный стрелок, так сказать, пишу для разных газет, берут охотно.

— Стало быть, — задумчиво протянул директор, — в этом случае возможна какая-то польза и для нас. Хорошая статья в газете — неплохая реклама.

—  Вот именно! — мгновенно воспрянул Реймонд. — Думаю, мы сможем договориться!

Но директор не поддался новому напору:

—  Однако, господин журналист, предупреждаю заранее: на какое-либо вознаграждение от нас не рассчитывайте. Говорят, что мадам Тюссо готова была выплатить сто фунтов стерлингов любому, кто проведет ночь в ее Зале ужасов. Не верьте: никогда она такого не предлагала! И где же вы намереваетесь опубликовать вашу статью?

—  Где угодно! «Глаза в глаза: ночь с убийцами Марримера». Да любая газета с руками оторвет! Но у меня договор с «Утренними новостями».

— «Глаза в глаза с убийцами»? Звучит мрачно.

—  К этой мрачности я добавлю немножко юмора, чуть-чуть нервического смеха, эдакий легкий соус, если вы меня понимаете. Таков мой стиль.

—  Прекрасно, мистер Хьюстон, в таком случае вы получите пять фунтов от меня лично. Можете зайти за ними в любое время, как только ваша статья появится в «Утренних новостях».

Они обменялись улыбками, и директор строгим и деловым тоном продолжил:

—  Должен заметить, что испытание вам предстоит серьезное. Сам бы я на такое не решился никогда. А ведь кто-кто, но я-то хорошо знаю весь производственный процесс. Я видел, как плетут ивовые каркасы, как потом одевают их в разные одежды, лепят из воска головы, раскрашивают их и затем насаживают на готовые тела. Днем-то эти куклы не страшнее кучки деревянных кеглей, выстроившихся в кегельбане, но вот ночью... Нет, остаться с ними ночью один на один я не решился бы ни за что!

—  Почему? — изобразил легкое удивление Реймонд.

—  Не знаю, — пожал плечами директор, — мне и самому непонятно. Куклы они и есть куклы. Не могут же они вдруг ожить и перерезать вам горло. Но как подумаю: ночь, тишина, и они смотрят стеклянными глазами... Нет уж, увольте!

Лицо Хьюстона слегка помрачнело. «Золотые слова, приятель! — мысленно воскликнул он. — Если бы ты знал, насколько я с тобой согласен! Как подумаю, мороз по коже...» — но тут же выпрямился в кресле и постарался улыбнуться.

У Реймонда Хьюстона была семья: жена и двое детей. И они постоянно недоедали. Прежние сбережения давно кончились, статьи и заметки шли плохо, если и попадали на газетные страницы — платили за них гроши. Какая удача, что он придумал, как сделать сенсационный репортаж! Такой материал стоит двойного гонорара. Да еще пять фунтов обещает директор. Уж этот шанс он не упустит!

— «Риск — моя профессия!» Вы, наверное, слышали, господин директор? Это про нас, журналистов. Я понимаю, что ночь в компании убийц, пусть даже восковых, это не дружеский пикничок, а Приют Убийцы — не апартаменты люкс в пятизвездочном отеле. Однако надеюсь, что я найду общий язык с вашими джеками-потрошителями.

—  Боюсь, что первым врагом станет ваше собственное воображение.

—  К сожалению, — вздохнул Хьюстон, — если редакторы в чем-то и упрекают меня порой, так это в недостатке воображения.

—  Что ж, тем легче вам будет провести ночь в необычной компании, но отсутствие фантазии может помешать при написании статьи, не так ли?

—  В данном случае вряд ли ее потребуется в избытке, — возразил Реймонд. — Репортаж есть репортаж, он не требует буйного воображения

—  Ну, в таком случае за дело! — подытожил директор и снял телефонную трубку. — Скажу, чтобы экспонаты в Приюте Убийцы на ночь не накрывали чехлами. И предупрежу охранников, что вы останетесь там до утра. Я сам провожу вас.

Отдав распоряжения, директор сказал:

—  Есть еще одно условие: вы не должны курить. Сами понимаете — во избежание пожара. Всего лишь пару часов назад была тревога, к счастью, ложная. И где вы думаете? Именно в Приюте Убийцы! Хорошо, что обошлось без паники...

— Я не курю, — коротко ответил Хьюстон.

—  Прекрасно! — воскликнул директор, и они пошли анфиладой залов, где служащие закрывали манекены белыми чехлами. Кого только, тут не было! Короли и королевы, полководцы и государственные деятели, жестокие диктаторы и благодетели рода людского — все, кому, по мнению создателей музея, надлежало остаться в памяти человечества.

По пути директор сказал рабочему, чтобы тот взял кресло и шел за ними.

— Можем предложить вам только это, постарайтесь вздремнуть часок-другой.

По каменным ступеням они спустились вниз и зашагали по узкому подвальному коридору. Кое-где в нишах были развешаны пыточные инструменты: всякого рода клещи, тиски, щипцы. Для, так сказать, психологической подготовки.

Директор с Реймондом вошли в комнату с низким сводчатым потолком. Посередине ее на невысоком помосте, застыв в разных положениях, стояло около десятка фигур; казалось, что сейчас они, заметив вошедших, повернутся. Но время шло, а куклы не поворачивались.

Это и был известный Приют Убийцы.

Убийцы стояли так, словно бы сошлись в небольшой приятельской компании, где можно чувствовать себя совершенно непринужденно. Вот разве лишь хронология была нарушена: здесь присутствовали как злодеи давних лет, так и те, кто отправился в ад совсем недавно.

Рабочий поставил кресло и ушел.

Директор решил познакомить Хьюстона со всей честной компанией. Журналист достал блокнот и принялся быстро записывать.

Здесь был Тартелл из Уэйра, прикончивший своего лучшего друга за просто так:

Лефруа, убивавший ради денег, полагая, что богатство свидетельствует о благородстве; в центре компании сидела обворожительная сладострастница леди Томпсон — в порыве страсти она душила своих любовников, прелестную шею охватывала багровая полоса: свою любовную одиссею дама закончила в петле.

—  А это Чарльз Пис, — рассказывал директор, — заметьте, что если у всех остальных лица вполне благопристойные, то у этого все пороки видны. Или вот Армстронг. Посмотреть — так добродушный деревенский увалень, а ведь на нем полтора десятка трупов...

—  Извините, — вдруг перебил его Хьюстон, — а это кто?

—  А этот... — усмехнулся директор, — про этого я как раз хотел рассказать подробнее. Он — жемчужина нашей коллекции. Каков молодец! Единственный из всей компании, который ускользнул-таки от виселицы. Вернее — от гильотины.

Фигура, стоявшая чуть в стороне от остальных, изображала небольшого человечка ростом около полутора метров в длинном, до пола, плаще. Крохотные изящные усики, маленькие глазки за выпуклыми стеклами больших очков — типичный француз, каким его изображают английские карикатуристы. У Хьюстона вдруг перехватило дыхание, гулко застучало сердце. Реймонд не мог понять, отчего это незначительное личико с угодливо-любезным выражением вызвало у него внезапное отвращение. Он быстро глянул и отвернулся.

— И кто же это? — повторил журналист.

— Доктор Бурде.

—  Кажется, я слышал это имя, только не могу вспомнить...

Директор улыбнулся:

— Будь вы французом — вспомнили бы сразу.

Несколько лет назад Бурде держал в страхе весь Париж. Днем это был заботливый врач, а ночью он резал глотки. Убивал из одного удовольствия, причем самым непритязательным образом — своей любимой бритвой. Знаете, эдакий Джек Потрошитель на парижский манер. Он был неуловим, но все же допустил промашку, и полиция взяла след, затем другая промашка — и полиция установила его личность. Около дюжины трупов — этого достаточно, чтобы отправиться на эшафот или в сумасшедший дом. Но этот молодчик обвел всех, он вдруг исчез! Теперь полиция многих стран ищет его и никак не найдет. Случилась еще парочка убийств тем же способом, но эксперты решили, что тут действовал подражатель. Удивительное дело, стоит какому-нибудь убийце добиться известности, как у него тут же появляются подражатели! Поговаривают, что Бурде покончил с собой, но в таком случае — где же тело? Правда, личность эта весьма хитроумная, ему вполне по силам найти такой способ, чтобы труп никогда не был найден. А с другой стороны, вся эта братия, — директор широким жестом обвел всю преступную компанию, — редко когда решается на самоубийство.

Хьюстон поежился:

—  Весьма неприятный тип, гляньте, какие у него глазки!

—  Еще бы! — воскликнул директор. — Наш маленький шедевр. Чувствуете гипнотическую силу в этих острых зрачках? Доктор лечил своих пациентов при помощи гипноза. Должно быть, и своих жертв он тоже гипнотизировал. Было установлено, что ни один из убитых даже не пытался сопротивляться. При субтильности Бурде жертвы должны были хотя бы попытаться отбиться, но нет.

— Он шевельнулся! — воскликнул Хьюстон.

—  Боюсь, что за ночь вам такое померещится еще не раз. Но помните, — директор положил ему руку на плечо, — дверь наверху открыта, если сдадут нервы, вы всегда можете подняться к охране, перекинетесь парой слов, поднимете ваш боевой дух! Жаль, что здесь нельзя прибавить света, но полумрак — постоянный антураж Приюта Убийцы.

Оставшись один, Хьюстон покатал кресло взад-вперед, выбирая удобную точку. Просто сидеть и глазеть в пустой угол он посчитал нечестным — ведь героями его репортажа должны были стать именно восковые персоны. В конце концов, он установил кресло так, что вся компания оказалась перед ним, а Бурде — за спиной: у Реймонда не было никакой охоты видеть острые глазки доктора, направленные прямо ему в переносицу. Хьюстон опустился в кресло, подумал: «Ну вот, отсчет начался!»

Тусклый свет падал на фигуры, застывшие в самых разнообразных позах. Особенно угнетающе действовала тишина. Могильная тишина, подумал Реймонд. И воздух тяжел и неподвижен, словно в океанских глубинах. Хьюстон подумал, что надо будет использовать это сравнение в завтрашней статье.

Поерзав, журналист устроился поудобнее и стал вспоминать слова директора: это лишь ивовые каркасы, на которые надели всякие одежды, головы кукол слеплены из воска. Реймонд потянул носом и даже вроде бы ощутил запах воска. Запах был такой умиротворяющий, что Хьюстон совсем успокоился. Но спустя какое-то время появилось чувство легкого беспокойства, оно постепенно нарастало, и Реймонд даже знал его причину. Это все сверлящий взгляд стоявшего сзади доктора Бурде, направленный Реймонду прямо между лопаток. От желания обернуться назад даже заныла шея. «Спокойно! — приказал себе Хьюстон. — Ты начинаешь нервничать, ты не должен оглядываться, если обернешься, значит, ты поддался страху». Но тут же возникла другая мысль: «Нет, для того чтобы посмотреть, нужна храбрость, а ты трусишь... Там стоит обычное чучело, а ты не смеешь даже взглянуть на него». Это препирательство с самим собой кончилось тем, что Хьюстон не просто оглянулся, а, схватившись за подлокотники, с силой развернул кресло и уставился на копию мсье Бурде.

Лампочка висела прямо над головой доктора и хорошо освещала его восковое лицо. Хьюстон вздрогнул. Конечно, это лишь копия чертова маньяка, но она изготовлена столь искусно, что выглядит совсем живой. От этого страшного выражения, слащавого и жестокого, застывшего на неподвижном лице, впору было закричать. Но Реймонд не закричал, долгую секунду он смотрел в острые глаза убийцы и лишь потом отвел взгляд.

— Мертвое чучело с башкой из воска, и больше ничего, — с ненавистью произнес Хьюстон и развернул кресло обратно.

Но это почему-то не успокоило. Более того, оглядев компанию, он обнаружил, что среди них произошли кое-какие изменения. Криппен повернул голову еще дальше влево. Лефруа с Писом сдвинулись ближе, а леди Томпсон обратила свою чарующую улыбку прямо ему. Возможно, это объяснялось тем, что, развернув кресло вновь, Реймонд поставил его немного в другое положение и теперь видел фигуры в несколько ином ракурсе.

— И они еще говорят, что у меня слабое воображение! — со вздохом пробормотал журналист, имея в виду редакторов. Да, прав директор, полное отсутствие воображения пошло бы сейчас только на пользу.

Хьюстон еще раз отвернул кресло, теперь парижский маньяк находился у него с одного бока, остальные убийцы — с другого. Затем достал блокнот и принялся писать: «Могильная тишина. Зловещее молчание восковых убийц. Я — словно на океанском дне, надо мной многокилометровая толща воды. Глаза доктора Бурде — глаза гипнотизера. Если на них не смотришь, эти убийцы начинают дви...»

Он захлопнул блокнот и быстро оглянулся. Какое-то шестое чувство сообщило ему об опасности. Первым в глаза бросился «его благородие» Лефруа, его чванная улыбка словно говорила: «Нет, любезнейший, это не я».

Понятно, не он; разумеется, все дело в нервах. Но стоило Хьюстону отвлечься на леди Томпсон, и Криппен вновь переменил позу. И не только он, другие тоже включились в эту игру. Вон тот неизвестный красавчик — прежде он держал в кармане правую руку, а теперь держит левую!

Реймонд поднялся с кресла. Все, хватит! Он уходит. Боже, он в очередной раз провалил дело!

Но... тут же опустился обратно. Нет, это лишь минутная слабость. Тут дело верное, и он его сделает. Он должен заработать деньги! И этим чучелам он не по зубам! Нервы, нервы, просто расходились нервы!.. Но какая страшная тишина, она и впрямь давит, как многокилометровая толща воды...

Хьюстон опять повернулся вместе с креслом и наткнулся на острый взгляд доктора Бурде. Но это был лишь отвлекающий маневр, Реймонд резко глянул через плечо и чуть было не поймал Криппена на месте преступления: тот собирался подмять руку!

— Слушайте, сволочи, шевельнется кто, зашибу на месте! — прошипел журналист.

И тут же, опомнившись, тяжело помотал головой. Нет, нужно уходить! В конце-то концов, впечатлений на статью он набрался — даже с избытком. А в «Утренних новостях» и знать не будут, что он просидел в подвале лишь полночи. Главное, чтобы репортаж был захватывающим. Но директор музея? Вдруг ему не понравится, что журналист сбежал до срока? Ведь охрана доложит, во сколько ушел ночной посетитель. И тогда — прощай пять фунтов! Нет, уходить нельзя. Как там дома, как Роза? Спит? Или ночь тянется для нее так же мучительно долго, как и для него?

Бедная Роза, сколько ей пришлось вытерпеть? Кто он. Реймонд Хьюстон? Заурядный лондонский журналист, немножко таланта и ни на грош удачи. Однако он живой человек, ходит, дышит, мыслит, а эти уроды, кто они? Да никто! Несколько прутьев, немного воска, два метра тряпья. Изображают из себя убийц, хотят запутать его, не дать написать репортаж, который ему так необходим!

И тут Реймонд увидел, что доктор Бурде переступил на месте раз, переступил другой, слегка присел, выпрямился. Он разминал ноги!

—  Ты!.. — выкрикнул Хьюстон, и голос его сорвался.

В ужасе, не в силах даже шевельнуть пальцем, он смотрел, как француз сделал в его сторону один шаг, и другой, и третий...

Доктор Бурде, остановившись возле самого кресла, произнес:

— Добрый вечер! — и, приветливо улыбнувшись, продолжил на хорошем английском языке с легким акцентом: — Это чистая случайность, что мы встретились здесь. Я уж думал, что эту ночь проведу в одиночестве, пока из слов милейшего директора не понял, что вы пришли разделить со мной мое уединение. Нет-нет, не шевелитесь и даже не пытайтесь, господин директор абсолютно прав: я неплохой гипнотизер, говорить и двигаться вы будете лишь с моего соизволения. Нет, я не восковая фигура, хотя любезный директор и назвал мое изображение их маленьким шедевром, я доктор Бурде, живой и настоящий.

Он уселся на подлокотник кресла и принялся растирать бедро.

—  Извините, ноги затекли. Вероятно, вам интересно, какие обстоятельства привели к нашей встрече? В силу некоторых причин я вынужден был поселиться в Англии. И вот не далее как несколько часов назад неподалеку отсюда я столкнулся с полицейским, который внимательно оглядел меня и вроде бы захотел взять у меня интервью, но скромность увлекла меня прочь. Так я попал в этот подвал, но полиция могла появиться здесь в любую минуту. Но вот передо мной явился я сам собственной персоной, и меня осенило. Я крикнул: «Пожар!» — все бросились к лестнице, я же стянул с «доктора Бурде» этот плащ, быстро надел его и, затолкав «шедевр» под помост, занял его место. Но тревога быстро улеглась, вереницы зевак снова потянулись в подвал, так что мне пришлось провести весьма утомительные часы. Лишь изредка мне удавалось перевести дыхание и слегка размять конечности. И все же я чуть не попался. Какой-то глазастый мальчишка закричал, что я пошевелился. Но родители не поверили ребенку и обещали дома надрать уши за то, что он не умеет вести себя в обществе. Надеюсь, они выполнили свое обещание.

Доктор Бурде встал с подлокотника, растер щиколотки и сел снова.

—  Характеристика, данная мне директором, в общем-то верна, хотя выдает некоторую узость его мышления. Вот он сказал: маньяк. А я говорю: коллекционер. Я считаю, что человечество делится на две примерно равные группы: на коллекционеров и на тех, кто таковыми не являются. Эта вторая группа однообразна до уныния, но зато как разнообразна, как живописна группа первая, какое богатство индивидуальностей! Есть банальные собиратели спичечных коробок, спортивных значков, бутылочных этикеток, есть утонченные коллекционеры старинных автографов, монет, орденов, оружия, экзотических бабочек. А вот я коллекционирую глотки.

Доктор скосил глаза на горло Хьюстона.

—  Эту встречу нам подарил случай, так что не будем привередами. Хотя шея-то у вас совсем не богатырская, я предпочитаю шеи толстые, такие, как у того вот увальня, — Бурде показал на Армстронга, ни лице которого сияла все та же дурашливая ухмылка.

Порывшись в кармане, доктор вытащил бритву. Коротким взмахом раскрыл ее, попробовал на палец и, словно затачивая, стал водить лезвием по ладони.

—  Это французская бритва, — сообщил он Хьюстону. -- У вас такими почти не пользуются. Лучше всего их править о дерево, — взяв двумя пальцами Хьюстона за подбородок, доктор мягко приподнял его голову:

—  Так, прошу чуть повыше. Еще чуть-чуть. Как говорят парикмахеры: «Не беспокоит?» Вот так, благодарю вас!

Когда смотритель вошел в Приют Убийцы, чтобы приготовить его к приему посетителей, восковые фигуры все в тех же безмятежных позах стояли на своих местах. Хьюстон же сидел, откинувшись на спинку кресла, голова его была запрокинута, словно журналист подставлял шею и подбородок бритве парикмахера... И действительно, его горло уже покрывала небольшая щетина.

Доктор Бурде также стоял на своем месте и с любезной улыбкой пялился на мертвого журналиста. Безразличие его было понятно: какие могут быть эмоции у пучка прутьев, обряженных в тряпки и с пустой головой из воска?

Напрасно редакторы считали, что у Реймонда Хьюстона недостаточно воображения.