Адирондакские горы, север штата Нью-Йорк

1909 год

Шумиха!

— Медведь искалечил, — сказал констебль города Норт-Ривер Джон Ходж, когда взгляд Белла упал на его изуродованное лицо, высохшую руку и деревянную ногу. — Я работал проводником, водил отряды на охоту и рыбалку, а как медведь это со мной сделал, то сгодился только для службы в полиции.

— А что с медведем? — спросил Белл.

Констебль улыбнулся.

— Зимними ночами я сплю под его шкурой. Вы учтивы, спросили… а большинство не хочет даже посмотреть мне в лицо. Добро пожаловать в Северный округ, мистер Белл. Чем могу быть полезен?

— Почему, по-вашему, тело Марко Селера так и не нашли?

— По той же причине, по какой никогда не находят тела, упавшие в ущелье. До дна далеко, река быстрая и глубокая, и здесь много голодных зверей, от росомахи до щуки. Те, кто упал в Северную, исчезают, мистер.

— Удивились вы, услышав, что Гарри Фрост застрелил Селера?

— Удивился.

— Почему? Я знаю, что Фрост считался очень свирепым человеком. Задолго до того, как его посадили за убийство собственного шофера.

— В то самое утро, когда дворецкий миссис Фрост заявил о стрельбе, мистер Фрост уже подал заявление о краже ружья.

— Думаете, у него было другое ружье?

— Он сказал, что это его любимое.

— Значит, вы считаете, что заявление было ложным, чтобы отвести подозрения?

— Не знаю.

— Ружье нашли?

— Нашли мальчишки, игравшие на железной дороге.

— Когда?

— В тот же день.

— Думаете, Фрост бросил его, когда сбежал на товарном поезде?

— Никогда не слышал, чтобы богачи разъезжали на товарняках, как бродяги.

— Гарри Фрост не всегда был богат, — сказал Белл. — В восемь лет он сбежал из сиротского приюта в Канзас-Сити и добрался по железной дороге до Филадельфии. Он может сесть на товарный поезд даже во сне.

— Здесь проходит много поездов, — единственное, с чем согласился констебль.

Белл сменил тему.

— Что за человек был Марко Селер?

— Не знаю.

— Вы никогда не видели Селера? Кажется, он появился прошлым летом.

— Здесь, в биваке Фроста, он держался особняком.

Белл посмотрел в окно, на грязную Главную улицу города Норт-Ривер. Стоял теплый весенний день, но мошка нещадно кусалась, и людей на улице было мало. К тому же шла неделя, которую начальник станции назвал «грязной», когда зимний лед наконец тает и земля превращается в грязь глубиной по колено. Единственный факт, который смог сообщить неразговорчивый констебль, — что его изуродовал медведь. Теперь Ходж молча ждал. Белл подозревал, что, если не задаст новых вопросов, молчаливый провинциал не скажет больше ни слова.

— Помимо сообщения Джозефины Фрост, — спросил Белл, — какие у вас есть доказательства стрельбы?

— Селер исчез. И мистер Фрост тоже.

— Но никаких прямых улик?

Констебль Ходж открыл ящик стола, порылся в нем и достал пять стреляных медных гильз.

— Нашел на краю луга, как раз там, где миссис Фрост видела, как он стрелял.

— Разрешите?

— Давайте.

Белл носовым платком взял одну гильзу и принялся ее разглядывать.

— Калибр .45–70.

— Такие у его «Марлина».

— Почему не отдали их окружному прокурору?

— Он не спрашивал.

— А вам не показалось, что стоит о них упомянуть? — терпеливо спросил Белл.

— Я подумал, с него довольно и показаний миссис Фрост.

— Кто-нибудь может показать мне, где была стрельба?

К удивлению Белла, Ходж встал со стула. Обошел стол, стуча деревянной ногой по полу.

— Я вас отведу. Нам стоит зайти в магазин за коробкой сигар. Дым отгоняет мошку.

— Хочешь заработать кучу денег, открой бордель. Что? Нет, нет, нет. Не здесь! Какой тут клиент? Коровы? Нет, езжай в Чикаго. Переезжаешь отсюда на Вест-Сайд. За шесть тысяч покупаешь дом. За несколько сотен баксов нанимаешь плотника, и он делает перегородки. Набираешь десять девушек. Двадцать посещений за ночь. Доллар посещение — тебе не нужен дешевый дом, по пятьдесят центов; половину отдаешь девушкам. Дом окупается за два месяца. И с этого времени ты каждый месяц зарабатываешь по три тысячи. Прибыль!

— У меня здесь работа, — произнес другой голос, более молодой и медлительный.

Белл снял широкополую шляпу, чтобы заглянуть за угол. Говоривший, человек средних лет, сидел на бочке спиной к нему. Он был в рубашке и жилете, на голове котелок, в руке бутылка пива. Молодой оказался деревенским парнем в соломенной шляпе. Он держал ведро и грабли.

— И не забудь про прибыль от продажи выпивки клиентам. И девушкам. Девушки всегда легко тратят. Им нужны морфий, кокаин, вино, а тебе все это выгодно. Приходят торговцы и продают им платья, а ты получаешь свою долю.

— Мне пора идти, мистер Спилейн.

И парень пошел в сторону молочной.

Когда Белл вышел из-за угла и человек, сидевший на бочке, повернулся к нему лицом, он сразу узнал того, кого много раз видел на плакатах «Разыскивается».

— Сэмми Спилейн.

Спилейн долго смотрел, пытаясь узнать. Все-таки прошло десять лет. Он показал пальцем и закивал:

— Я тебя знаю.

— Что ты здесь делаешь, Сэмми? Неужели Гарри Фрост созывает бандитов в отставке?

— Ты проклятый ван дорн, вот кто ты!

— Как тебе удалось выбраться из Джолиета?[12]

Бледная кожа Спилейна подсказала Беллу, что тот совсем недавно освободился из заключения.

— Скостили срок за хорошее поведение. Так что у меня есть время разбить нос на твоей смазливой роже.

— Староват ты уже для этого, а Сэмми?

— Есть немного, — согласился Сэмми. — Но моя старая подружка Сэди осчастливила меня двумя отличными сыновьями. Идите сюда, парни! — громко позвал он. — Поздоровайтесь с настоящим детективом Ван Дорна, который забыл привести с собой друзей.

На солнечный свет, зевая и протирая глаза, вышли две более молодые и крупные копии Сэмми Спилейна. При виде Исаака Белла они исчезли в сарае и вернулись с кирками, угрожающе сжимая их в руках. Белл не сомневался, что они зарабатывают на жизнь штрейкбрехерством, разгоняя уличные шествия профсоюзов. А их отец тем временем выхватил револьвер «Смит и Вессон» и наставил его на Белла.

— Что скажешь о моих парнях, детектив? — усмехнулся Спилейн. — Яблочко от яблоньки?

— Я бы их сразу узнал, — ответил Исаак Белл, оглядывая молодых людей с головы до ног. — Очень похожи косые свиные глазки. Хотя низкие лбы, вероятно, от матери. А скажи, Сэмми, ты нашел время жениться на Сэди?

Оскорбление заставило их немедленно напасть.

Они накинулись на рослого детектива с обеих сторон. Умело замахнулись, прижимая локти к корпусу, чтобы не раскрываться, и вращая кирками как дубинками с такой силой, что могли раздробить кость.

Их атака на миг перекрыла Спилейну линию огня.

Белл, поворачиваясь, оставался недоступным для огня. А когда Спилейн увидел его в следующий раз, белая шляпа Белла лежала на земле, а в лицо Сэмми смотрели два «дерринджера» 44 калибра, которые детектив достал из шляпы. Сэмми наставил револьвер на Белла. Тот выстрелил первым. Чикагский гангстер выронил оружие и упал.

Его сыновья остановились, удивленные выстрелом и видом отца, который корчился на земле, сжимая правую руку и вопя от боли.

— Парни, — сказал им Белл, — ваш старик решил бросить оружие. Почему бы и вам не бросить ваши деревяшки, пока вы не поранились?

Они разделились, обходя Белла. Стояли в двенадцати футах друг от друга и в шести футах от Белла, так чтобы можно было достать его киркой.

— У вас остался один выстрел, мистер детектив, — сказал старший. — Что будете делать?

Белл подобрал свою шляпу, надел и прицелился куда-то между ними.

— Я собрался прострелить твоему брату колено, ведь он до конца жизни мог бы пользоваться этой киркой как костылем. Но передумал решение. Пожалуй, я выстрелю в тебя.

Пистолет повернулся к одному из братьев, потом к другому, потом снова остановился посредине.

— Выстрелите в него, будете иметь дело со мной, — предупредил младший.

— Со мной такая же история, — сказал старший и, хрипло расхохотавшись, добавил: — Мексиканская ничья. Но ты не мексиканец… Папа, ты в порядке?

— Нет, черт побери, — простонал Сэмми. — Ранен в руку. Убейте его, пока он не разбил вам головы! Нападайте с обеих сторон. Бейте! Ну!

Сыновья Сэмми Спилейна напали.

Белл последней пулей уложил старшего и увернулся от удара младшего; кирка просвистела в дюйме от его лица. Инерция лишила младшего Спилейна равновесия, и, когда он пролетал мимо, Белл рукоятью «дерринджера» ударил его по шее.

И почувствовал за собой движение.

Поздно. Сэмми Спилейн дотянулся до кирки, которую выронил его сын, подстреленный Беллом. И, лежа на земле, сильно взмахнул здоровой рукой.

Деревянная рукоятка с силой ударила Белла под колено. Белл не был ранен, но нога под ним подогнулась, словно сухожилие превратилось в макаронину. Он опрокинулся навзничь и ударился с такой силой, что воздух вырвался из легких.

Белл как будто на целую вечность утратил способность видеть, дышать и двигаться. Все заволокло тенью. Он отчаянно замигал, стараясь вернуть способность видеть. А когда она вернулась, увидел, что младший Спилейн стоит над ним, обеими руками подняв кирку над головой. Белл видел ее на фоне неба. Видел, как напряглось тело парня, вкладывающего в удар все силы.

Белл знал, что его единственная надежда — вытащить револьвер из наплечной кобуры, но он по-прежнему не мог пошевелиться. А кирка вот-вот опустится ему на голову.

Неожиданно ощутив прилив адреналина, Белл нашел в себе силы сунуть руку под пальто. Поняв, что снова способен двигаться, он мгновенно сменил тактику и, вместо того чтобы достать пистолет, лягнул обеими ногами. И твердыми носами ботинок дотянулся куда хотел.

Младший Спилейн с высоко поднятыми руками застыл, как изваяние. Кирка начала выскальзывать из его парализованных пальцев. Но прежде чем она ударилась о землю в дюйме от головы Белла, парень с криком опрокинулся навзничь.

Исаак Белл встал, отряхнулся и наступил на руку Спилейну, который потянулся к выпавшему «Смиту и Бессону».

— Веди себя прилично. Все кончено.

Он убедился, что кровотечение из поврежденной артерии подстреленного им брата прекратилось и его жизни ничто не угрожает. Второй, которого он пнул, с трудом глотал воздух, пытаясь отдышаться. Поглядев на лежавших на земле отца и брата, потом на стоящего над ним рослого детектива, все еще тяжело дыша, он сказал:

— Тебе везет.

Исаак Белл распахнул пальто, показывая «браунинг» в наплечной кобуре.

— Нет, сынок, это тебе повезло.

— У тебя есть другой пистолет? Что ж ты не пустил его вход?

— Мистер Ван Дорн — скряга.

— Что? О чем ты?

— У агентства строгие правила: нельзя тратить свинец на неумех и подлецов. Мы оставляем в сознании хотя бы одного, чтобы было кому ответить на наши вопросы. Где Гарри Фрост?

— Зачем мне рассказывать?

— Затем что, если скажешь, я тебя не сдам. А вот если не скажешь, твой папаша отправится в Джолиет за нападение на меня с огнестрельным оружием. А вы двое — в Эльмиру[13], за то, что напали на меня с кирками. Уверяю вас, лондонские копы не любят парней из Чикаго.

— Парни не знают, где Гарри Фрост, — простонал Сэмми Спилейн.

— Но ты знаешь.

— Гарри сбежал второпях. С чего бы ему говорить мне, куда он навострился?

— Он сказал, — с нарочитым терпением ответил Белл, — чтобы ты знал, куда идти к нему на помощь, Сэмми, с деньгами, оружием и твоими преступными друзьями.

— Гарри Фросту не нужны от меня деньги. И «преступные друзья» тоже.

— Невозможно скрываться без помощи.

— Ты не понимаешь, мистер детектив. У Гарри деньги во всех банках страны. Ты выследишь его в Нью-Йорке, он отправится в Огайо. Ты покатишь за ним в Огайо, а он уже жмет руку управляющему банком в Калифорнии.

Белл с прищуром смотрел на раненого гангстера. Спилейн описывал беглеца, который прекрасно понимает, как велика и разнородна Америка; столь современного преступника трудно найти даже «Детективному агентству Ван Дорна» — так много границ между штатами, запутанны разнообразные юрисдикции. Он отметил в уме, что надо попросить Ван Дорна отправить плакаты «Розыск» всем банковским клеркам на их территории. Конечно, это выстрел наудачу, — ведь банков десятки тысяч.

— Полагаю, у него повсюду приятели?

— Не те, кого ты назвал бы друзьями. Но парни, которым он помог, а долг платежом красен. Как, по-твоему, я попал сюда после Джолиета? Гарри заботится о людях, которые в случае необходимости смогут ему помочь. Всегда. С первого избитого мной газетчика, с тех пор как я начал на него работать, Фрост всегда был за меня.

— Но, зная, что ты ему поможешь, он должен был сказать, куда направляется. Где он?

— Папа не знает, мистер, — хором сказали сыновья Сэмми.

— Мистер Фрост боялся, что его снова запрут в сумасшедший дом.

— Он никому не сказал.

Исаак Белл видел, что так ни к чему не придет.

— Как сбежал Фрост?

— Сел в товарный поезд.

От Норт-Ривер железная дорога идет на север и на юг. На север — в Канаду. На юг — в Саратогу и Олбани, а оттуда в Бостон, Чикаго и Нью-Йорк. Фрост мог выбрать любое направление.

— Товарняк на север? — спросил Белл. — Или на юг?

— На север.

Значит, на юг, подумал Белл. Теперь, когда Уайтвей превозносит участие Джозефины в гонке, найти летчицу не труднее, чем купить газету.

— У меня еще один вопрос, — сказал Исаак Белл. — Соврешь опять, отправлю всех троих в тюрьму. Где Марко Селер?

Сэмми Спилейн и его сыновья удивленно переглянулись.

— Итальянец? Что значит «где»?

— Где он?

— Умер.

— Вы уверены?

— А почему, по-твоему, Гарри сбежал?

— Хорошо, что здесь не используют лошадей, — вслух сказал Гарри Фрост. — Они бы задохнулись в дыму.

Фрост никогда не видел столько поездов, как на вокзале в Белмонт-парк[14].

Раньше, когда он был на гонках завсегдатаем, одним из тех, кто приезжали в собственных новых машинах, здесь в дни гонок собиралось очень много народу, посетителей привозили электрические трамваи. Но такого он ни разу не видел. Здесь словно собрались авиаторы со всей страны, каждый со своей свитой-караваном — вагоны для механиков, вагоны-ангары, пульманы, столовые и спальни, и на каждом вагоне — имя героя как передвижной рекламный щит. В станционном дворе изрыгали пар локомотивы, маневровые паровозы развозили поезда-экспрессы и отправляли товарные составы на запасные пути. Выйдя из трамвая, который привез его из Лонг-Айленд-Сити, Фрост оказался на последней открытой платформе.

Прежде всего он отыскал поезд Джозефины. Все шесть вагонов, даже вагон-ангар, выкрашены в желтый цвет — этот сан-францисский аспид Уайтвей красит так все, что ему принадлежит. С боков всех вагонов большие красные буквы, как в нотах проклятой песни, кричали «Джозефина».

Песня, заказанная Престоном Уайтвеем, прокатилась по стране, как армия захватчиков. Где бы ни оказался Фрост, он не мог уйти от этой мелодии — ее выколачивали из клавиш пианисты в салунах. Она постоянно звучала в голове, словно там играл паровой органчик, каллиопа.

Да, прощай, так и будет. Багровый от гнева, Фрост вышел из здания вокзала. Джозефина не просто предала их брак, Селер не только обманул его доверие, заставив вложить тысячи долларов в свои конструкции, нет, они еще сделали его беглецом.

Он тайно посоветовался с юристами. Все предупреждали его, что, если дойдет до суда, обвинение во втором убийстве станет для него катастрофой. Во второй раз богатство ему не поможет. Его политические связи, все то, что можно купить за деньги, — все это неожиданно исчезнет, когда газеты превратят его судебный процесс в цирк. Когда он подстерег судью нью-йоркского апелляционного суда в доме любовницы, тот откровенно сказал Фросту: либо он встретится с палачом, либо до конца жизни просадит в сумасшедшем доме.

Но они обнаружат, что поймать его не так-то легко. Выйдя из Матавана, он жил отшельником. Да и раньше публика не знала его в лицо. О «короле газетных киосков» было известно только участникам бизнеса. Обычные граждане, те, что сейчас толпами валили из терминала и устремлялись на трибуны, никогда не видели его.

К тому же, улыбнулся Фрост, поглаживая недавно отпущенные бороду и усы, он сам себя не узнает в зеркале. Борода делала его на двадцать лет старше; не в пример его черной шевелюре, в которой лишь недавно пробилась седина, она была местами совершенно седой. Очки с темными по европейской моде стеклами придавали ему сходство с немецким профессором. Хотя в спортивной кепке он мог бы сойти и за ирландского писателя.

Он боялся только одного: как бы его не выдала фигура. Бородатый профессор средних лет, в темных очках, занимал столько же места, сколько и «король газетных киосков». Даже больше — ведь мешковатый костюм сознательно подобран так, чтобы скрывать оружие и пуленепробиваемый жилет. Фрост не хотел, чтобы ему помешали убить Джозефину, тем более посадили за убийство женщины, которая того заслуживала. Фрост запасся оружием, при нем были очень точный браунинг (прикрывать отход), карманный пистолет, «дерринджер» на случай непредвиденных обстоятельств и мощный автоматический револьвер «Уэбли-Фосбери». Фрост спилил четыре дюйма ствола, чтобы револьвер входил в карман, и зарядил его пулями с расширяющимся наконечником — пулями, останавливающими человека.

Пуленепробиваемый жилет изготовил чикагский священник из многих слоев шелка, специально сотканного в Австрии. Фрост тайно инвестировал деньги в компанию, которая изготовляла эту одежду в дюйм толщиной. Армия отказалась от нее по причине чрезмерной тяжести и того, что в ней очень жарко. Жилет Фроста весил тридцать шесть фунтов — незначительный вес для человека его габаритов и силы. Но в жилете несомненно было жарко. Во время короткого перехода от поезда Фрост вытирал лоб носовым платком. Но неудобства того стоили: жилет останавливал пулю, выпущенную из любого современного пистолета и револьвера.

Стреляя в Марко Селера с большого расстояния, Фрост был разочарован. Он не увидел страха умирающего предателя. Даже трупа не видел. На сей раз он подойдет ближе и голыми руками выдавит жизнь из Джозефины.

Он оставался в толпе у билетных касс, потом вместе с толпой прошел на трибуну. Он знал, что Джозефина здесь, поскольку над головой непрерывно гудели моторы: летчики тренировались. Ветер был слабый, и в небо поднялись одновременно больше десяти машин. Джозефина либо там, либо на поле, отлаживает машину, которую купил ей Престон Уайтвей.

Следовало отдать должное организаторам: они знали свое дело. За несколько недель до начала гонки они убедили пятьдесят тысяч человек отправиться в округ Нассау и заплатить по двадцать пять центов за возможность наблюдать тренировки авиаторов. Авиаторы не огибали пилоны и не старались установить рекорды высоты — никакого парения, ныряния и подъемов, чего ожидают на ярмарках воздухоплавания; самолеты просто гудят в небе и летают, как хотят. Но трибуны заполнены мужчинами и женщинами, которые задирают головы и одобрительно кричат, и по их лицам и постоянным «Ох!» и «Ах!» Фрост понял, что они не жалеют о потраченных деньгах. От вида огромных машин, словно висящих на невидимых нитях, захватывало дух. Эти машины не так быстры, как локомотивы или гоночные автомобили, но не в том дело. Хоть и большие, они висят в небе, как будто там место, предназначенное им природой.

Внезапно он ее увидел!

Джозефина стремительно спускалась с неба, точно желтый меч. Невозможно было не узнать ее машину, выкрашенную в тот же гнусный уайтвеевский желтый цвет, который стал отличительным знаком этого мальчишки-везунчика.

Гарри Фрост сопровождал жену на многие встречи авиаторов и покупал ей самолеты, поэтому он опытным глазом оценивал ее летающую машину. Она произвела на него впечатление. Последнее создание итальянца, эта дьявольская машина отличалась от аэропланов, которые Фрост раньше покупал жене, как ястреб от голубя. Предыдущий самолет, с которого Джозефина видела, как он застрелил ублюдка, был неуклюжим бипланом. Этот новый — моноплан, с единственным крылом; даже когда эта «птица» перестала катиться по полю, выглядело она стремительной — она просто сидела на месте в ожидании нового полета.

Фрост стиснул зубы, наблюдая за самолетом в бинокль. А вот и она — выпрыгнула из кабины с широкой улыбкой, как всегда, когда машина ей нравится. Не похоже, чтобы она оплакивала своего дружка, да и по мужу не скучает. Фрост почувствовал, как горит у него под бородой лицо. Он вытер платком лоб. Пора действовать.

Фрост спустился с трибуны. У выхода на поле его остановил охранник. Фрост показал значок, разрешающий выходить на поле; этот значок он накануне купил в хэмпстедском салуне у одного из работников, обслуживающих поле; охранник пропустил его. Фрост добрался до дорожки для скаковых лошадей и застыл: с плаката, приколоченного изнутри к изгороди, на него смотрело его собственное лицо.

У Фроста одна мысль сменяла другую. Почему его разыскивает «Агентство Ван Дорна», да еще расклеивая плакаты? Какое дело Ван Дорну до убийства Марко Селера? Что происходит?

На него смотрело его напечатанное лицо.

Это стандартный плакат Ван Дорна. Фрост хорошо помнил их еще с чикагских дней, когда частные детективы, прочесывая город, арестовывали работавших на Гарри людей, чтобы остановить его. Когда из этого ничего не вышло, они попытались убедить людей доносить на него. Несколько мертвых осведомителей положили конец и этому, со смехом вспоминал он.

«Мы никогда не сдаемся?»

Никогда?

О да! Но со мной-то ты сдался, приятель.

Он снова рассмеялся: лицо очень похожее на то, что было у него до того, как он отрастил бороду. Фрост едва ли замечал, что его смех привлек внимание нескольких человек на поле. Однако никто не связал его с изображением безбородого лица на плакате.

Вдруг он перестал смеяться.

На ограде он увидел еще один плакат, такой же, как первый:

РАЗЫСКИВАЕТСЯ / подозреваемый в убийстве / ГАРРИ ФРОСТ / НАГРАДА / 5000 долларов / (вооружен и опасен — не приближаться! «Мы никогда не сдаемся»!!) / Телеграфируйте или позвоните / «Детективное агентство Ван Дорна» — но только на рисунке было показано, каким, в представлении детективов, Фрост должен выглядеть с бородой.

Холодная дрожь пробежала по его спине. Художник почти угадал. Он изобразил не совсем то, что Фрост видел, глядя в зеркало, и на рисунке не было очков, но лицо казалось знакомым. Фрост остановился и стал разглядывать плакат, сердито отталкивая людей, которые натыкались на него, и не обращая внимания на их упреки, которые стихали, когда люди замечали его габариты. Наконец Фрост выпрямился и медленно пошел дальше, решив, что даже сейчас его вряд ли свяжут с рисунком на плакате. Не в такой толчее. К тому же никто, кому известно его имя, не посмеет его выдать.

К дьяволу ван дорнов! Он натянул им нос десять лет назад, натянет опять.

Он пошел между летательных аппаратов, вдыхая знакомый запах бензина и масла, резины и брезента, лака для пропитки, и начал осторожно приближаться к желтой летающей машине. Подойдя к ней на пятьдесят футов, он сунул руки в карманы, правой погладил «Уэбли» со спиленным стволом, а левой взялся за рукоять выкидного пружинного кинжала, который давал возможность неслышно избавиться от защитника.

Джозефина стояла спиной к нему. Она взобралась на ящик из-под мыла и нагнулась к мотору. Фрост приблизился. Сердце его колотилось в предвкушении. Лицо раскраснелось, руки вспотели. Он крепче сжал оружие.

Неожиданно он остановился.

Ему не понравились механики Джозефины. Он спрятался за бипланом «Райт модель А» и стал наблюдать за ними через передние рули. Ему не потребовалось много времени, чтобы подтвердить свои подозрения.

Одежда правильная, типичная: жилеты, галстуки, рубашки, кепки. И все молоды, как и следует ожидать от людей, увлекающихся летающими машинами. Но они больше наблюдают за толпой, чем смотрят на самолет. Ван дорны! Механики на самом деле детективы.

В голове снова понеслись мысли. Ван дорны не только охотятся за ним с помощью плакатов, они охраняют Джозефину. Почему?

Уайтвей! Это Уайтвей. Купить неисправную итальянскую машину — дорого. Не меньше стоит поезд поддержки. Но если использовать Джозефину для рекламы гонки, это окупится сторицей. Престон Уайтвей нанял детективов, чтобы охранять свои вложения в Джозефину.

Или это нечто большее, чем защита вложений?

Фрост вдруг почувствовал, что его череп вот-вот взорвется.

Уайтвей влюбился в нее?

На земле и в воздухе гудели самолеты. Куда ни посмотри, все движется: грохочущие машины, летчики, ван дорны. Он должен взять себя в руки. С Уайтвеем он разберется потом. Сначала Джозефина.

Но ван дорны, охраняющие Джозефину, помнят плакаты. Ее охранники остановят всякого, кто хоть немного похож на первый рисунок.

Фрост заметил, что взгляды детективов то и дело устремлялись к стоящему поблизости высокому рыжеволосому мужчине в просторном пиджаке и в котелке. Подозреваемый? Думают, Гарри Фрост выкрасил волосы в рыжий цвет, похудел на несколько фунтов и подрос на два дюйма? Этот парень похож на франта с Пятой авеню. Но на лбу тонкие шрамы, какие бывают у боксера. И он постоянно озирается, хотя старается этого не показать.

Это не подозреваемый, решил Фрост. Еще один чертов ван дорн — глава группы, судя по тому, как смотрят на него остальные. Неожиданно Фрост сообразил, кто этот щеголь — Арчибальд Эйнджел Эббот IV. Неудивительно, что его не потрудились переодеть механиком.

Арчибальд Эйнджел Эббот IV был слишком известен, чтобы работать под прикрытием. Он всегда занимал высокое положение в аристократическом обществе — самый завидный жених Нью-Йорка. Потом газеты сделали его еще более известным, когда он женился на дочери железнодорожного магната Осгуда Хеннеси. Его жене предстояло унаследовать всю империю. Фрост недоумевал, почему Эббот не сменил пистолет на клюшки для гольфа.

Этот вопрос молнией прошил бунтующее сознание Гарри Фроста.

Женившись на богачке, Арчибальд Эббот поступил правильно, продолжая работать в «Детективном агентстве Ван Дорна» за жалкие гроши. Уходить от дел — неблагодарная игра. Сам Гарри Фрост понял это слишком поздно. Он утратил свою проницательность. С восьми лет он мечтал о том, чтобы не работать ради выживания. И осуществил свою мечту. А что это ему дало? Он стал посмешищем. Его обманули Джозефина и Марко Селер… да в прежние дни он раздавил бы этого мошенника одним пальцем.

Фрост снова потрогал оружие. Джозефина по-прежнему с головой была погружена в мотор. Он мог схватить ее за горло, дать ей увидеть, что это он, а потом перерезать горло. Но правда заключалась в том, что он не сумел бы к ней подобраться. Слишком много здесь паслось ван дорнов, переодетых механиками. Всех их ему не убить. Они застрелят его раньше. Фрост не боялся смерти. Но будь он проклят, если умрет зря.

Нужна была помощь.

Он спешно вернулся на вокзал и сел в трамвай до Флэтбаша[15]; там он зашел в Бруклинский сберегательный банк. В детстве, живя в нищете, воруя в поездах, выпрашивая пенни на еду, он поклялся больше никогда не оказываться без денег. И, богатея, получая прибыль со всех газетных киосков, помещал деньги в банки по всей стране.

Со счета, на котором было двадцать тысяч, он снял три. Управляющий банком лично отсчитал ему деньги в своем кабинете. После того как Фрост взял деньги, управляющий небрежно выложил на стол плакат, такой же, как Фрост видел на вокзале.

Плакат был адресован банкирам. Он предупреждал: надо быть настороже, если Гарри Фрост или человек, похожий на него, станет снимать деньги со счета. Фрост резко кивнул, оценив лояльность банкира. Оба знали, что банкир больше ничего не может сделать. Если бы Фрост не прикрывал свои потери хитрыми схемами, вовлекающими чужие деньги, банкир отбывал бы срок в Синг-Синге.

Трамвай отвез Фроста на берег.

Фрост прошел на грузовой причал Пенсильванской железной дороги. Буксиры растаскивали баржи с грузами. Из вагонов в загоны гнали стада коров, овец и свиней. Фрост направился к зданию на причале и вошел в дверь, на которой было написано «Только для служащих». Бандиты, переодетые полицейскими, попытались его остановить. Фрост ребром ладони уложил обоих и через другую дверь в задней стене здания прошел на конюшни. Здесь к столбам были привязаны быки и коровы с отчетливым мексиканским клеймом на боку.

Со скотом были два человека. Один сидел за столом, где лежало множество коровьих рогов. Другой снимал рог с коровы, отвинчивая его руками со стержня, на который этот рог был навинчен. Род Свитс, человек за столом, из-за бороды не узнал Фроста. Он достал из кармана пистолет.

— Оставь, — сказал Фрост. — Это я.

Свитс присмотрелся.

— Да будь я проклят!

— Будешь, если не уберешь пистолет.

Свитс торопливо спрятал оружие.

— Не говори, что ты пристрастился к наркотикам.

Рога, срезанные у бычков в Мексике, выдолбленные и навинченные на стержень, заполняли опиумом из Гонконга и в таком виде ввозили. Этим способом Свитс ежегодно доставлял в Нью-Йорк сотни фунтов опия и руководил обширной сетью распространителей, которые поставляли опий в аптеки и врачам. Чтобы защищать такое производство, требовалась целая армия.

— Никаких наркотиков, — сказал Фрост. — Хочу нанять людей.

Людям Рода Свитса безразлична его ненависть к обманщице Джозефине и соблазнившему ее Уайтвею. Их интересуют только деньги. А денег у него много.

Фрост быстро договорился со Свитсом. Потом пошел в салун «Красный крюк», где можно было найти братьев Джорджа и Питера Джонсов. Братья специализировались на повреждении тормозов и баков с горючим у грузовиков, доставляющих газеты. И опять понадобились только деньги; саботажники взялись убеждать Фроста, что вывести из строя летающую машину гораздо легче, чем грузовик.

— Да у них там все связано проволокой, — сказал Джордж, а Питер закончил мысль брата: — Проволока рвется, крыло ломается, машина падает.

Фрост много часов наблюдал за женой в воздухе.

— Летчики это знают. Каждый раз перед полетом они проверяют все тросы.

Братья быстро переглянулись. Они мало что знали о летательных аппаратах, но понимали общую логику машин, а больше и не нужно знать, чтобы вывести машину из строя.

— Конечно, проверяют, — сказал Джордж. — Ищут прогибы, вмятины, слабые места.

Питер сказал:

— Поэтому, как вы говорите, мистер Фрост, мы не собираемся пилить их пилой.

— Но, — сказал Джордж, — крепление троса к крылу они не всегда проверяют.

Он посмотрел на брата, и тот добавил:

— Мы вытащим стальной болт.

— Заменим его алюминиевым болтом, который выглядит точно так же.

— Этого никто не заметит.

— Машина взлетит.

— В воздухе сильно дернется.

— Болт вылетит.

— Машины падают камнем.

Фрост трамваем вернулся во Флэтбаш.

Неожиданно нахлынуло ощущение, что все в порядке.

Он снова в деле. Слишком долго бездельничал. Впервые после измены Джозефины он вновь почувствовал себя живым, полным сил, пусть ему и приходилось скрываться. Как всегда, главным было быстро передвигаться, действовать раньше, чем того ожидают, и никогда не делать того, что ждут.

По Лонг-Айлендской железной дороге он поехал в Джамейку, в Куинс. Там он нанял самую дорогую машину — «Пирс». Проехал мимо молочных ферм округа Нассау к Гарден-Сити и въехал во двор отеля «Гарден-Сити». До Джозефины, до убийства шофера и сумасшедшего дома он встречался тут с Скайлерами, Асторами и Вандербильтами.

Работники отеля не узнали его под седой бородой. Фрост заплатил за большой номер на верхнем этаже и заказал туда ужин. За ужином выпил бутылку вина и уснул прерывистым тревожным сном со странными видениями.

Проснулся на рассвете от грохота молотилок. С колотящимся сердцем он вслушивался в скрип колес; когда надзиратели развозят по коридорам тележки с завтраком, с таким звоном разливная ложка ударяется о кастрюлю. Он помнил такие звуки еще с сиротского приюта. Только постепенно он начал замечать окружающее. Постель мягкая, в комнате тихо. Он посмотрел на открытые окна: теплый ветер раздувал занавески. Никаких решеток. Это не сумасшедший дом. Его не вернули в сиротский приют. На лице Гарри Фроста появилась улыбка. Это вовсе не молотилки. Это летающие машины. Летчики с утра тренируются в Белмонт-парке.

Он позавтракал в постели в трех милях от гоночной трассы, где Джозефина и ее новые поклонники готовили самолеты к гонке.

— Где Джозефина? — спросил Исаак Белл у детективов Ван Дорна, охранявших ворота гоночного поля в Белмонт-парке.

— В воздухе, мистер Белл.

— А где Арчи Эббот?

— Вон там, у желтой палатки.

Белл приехал в Белмонт на взятом в аренду «Пирс-Эрроу», чтобы расспросить Джозефину о привычках ее мужа и о его возможных помощниках. Единственный человек, который провел с ним последние несколько лет, она даже могла знать, где он скрывается.

Белл сразу понял, что Уайтвей выбрал прекрасное место для начала гонки. Поле в Белмонте было огромное. На нем самая длинная беговая дорожка в стране — полторы мили, размерами поле напоминало небольшую ферму. Внутри дорожки — почти пятьдесят акров ровной травы, на которые выходила большая трибуна, способная вместить тысячи платных зрителей. Поле разлиновано многочисленными полосками травы длиной двести ярдов, на них летающие машины могут набрать скорость, чтобы подняться в небо и вернуться обратно; здесь есть также пространство для палаток и временных деревянных ангаров для аэропланов, грузовиков и автомобилей. По другую сторону трибуны — железнодорожная станция, где стоят поезда поддержки.

Белл глубоко вдохнул опьяняющую смесь горелого масла, резины и бензина и почувствовал себя дома. Пахнет, как на автомобильной гонке, только примешивается запах лака, которым летчики промазывают ткань крыльев. На земле множество людей и машин, опять-таки как на автомобильных гонках. Но здесь, в Белмонте, все взгляды устремлены в высокое голубое небо.

Машины поднимались ввысь, парили там, стремительно проносились — свободные, как птицы, но в сотни раз больше. В небе царило разнообразие форм и размеров. Белл видел аэропланы втрое длиннее гоночного автомобиля, с крыльями в сорок футов, и машины поменьше, стройные, как стрекозы.

Шум оглушал, каждый тип мотора издавал своеобразный звук: «хлоп! хлоп!» радиального трехцилиндрового «Анзани», резкий грохот четырехцилиндровых Кертиса и братьев Райт, гладкое урчание восхитительной «Антуанетты-V-8с», которую Белл знал по автогонкам, и энергичное «блям! блям! блям!» французского «Гном-Омега», чьи семь цилиндров вращаются вокруг центральной оси, распространяя запах горелого касторового масла, похожий на запах кипящего свечного воска.

Пройдя напрямик к большой палатке того самого желтого цвета, который он видел на транспаранте на здании «Инквайерера» Уайтвея, Белл увидел Эббота, и они тепло пожали друг другу руки. Арчи Эббот — рыжеволосый, с привлекательными серыми глазами и ослепительной улыбкой — ростом почти не уступал Беллу. Он был гладко выбрит. Тонкие шрамы на высоком аристократическом лбу свидетельствовали об опыте боев на ринге. Они дружили с колледжа; Арчи тогда выступал за Принстон, а Белл, выступавший за Йель, его уложил.

Белл видел, что Арчи с толком использовал проведенное здесь время. Он подружился со всеми участниками и распорядителями. Его детективы — и те, что переоделись механиками, газетными репортерами, продавцами хот-догов и глазированного попкорна, и те, что в шляпах и мешковатых костюмах патрулировали территорию, — были бдительны и отлично знали местность. Но Арчи не смог сказать об отношениях Джозефины с Марко Селером ничего нового, ничего такого, чего уже не знал бы Белл, а это были лишь предположения.

— Они были любовниками?

Арчи пожал плечами.

— Кто знает. У нее затуманиваются глаза, когда она о нем говорит. Но любит она только летающие машины.

— Может, у нее затуманиваются глаза из-за его мастерства механика?

— Но Джозефина сама отличный механик. Может разобрать машину на части и снова собрать, если понадобится. Она мне говорила, что там, куда она полетит, механиков нет.

— С нетерпением жду встречи с ней. Где она?

Арчи показал в небо.

— Там.

Друзья посмотрели на голубое небо, где маневрировали десятки машин.

— Я думал, Уайтвей раскрасит ее желтым.

— Он так и сделал. Желтая, как палатка.

— Я ее не вижу.

— Она не кружит с остальными. Летает сама по себе.

— Давно она улетела?

Арчи посмотрел на часы.

— Час десять минут назад, — сообщил он. Ему явно не хотелось говорить, что молодой женщины, за чьи безопасность и жизнь он отвечает, не видно уже так давно.

Белл спросил:

— Как мы можем охранять ее, если не видим?

— Была бы моя воля, — ответил Арчи, — я бы полетел с ней в ее машине. Но это против правил. Если они берут пассажира, их дисквалифицируют. Они должны лететь одни. Этот Вайнер из бухгалтерии объяснил, что иначе будет несправедливо по отношению к остальным: пассажир может помочь с управлением.

— Надо найти лучший способ следить за ней, — сказал Белл. — Когда начнется гонка, Фросту будет нетрудно подстеречь ее на маршруте.

— Я собираюсь поставить на крыше поезда поддержки людей с полевыми биноклями и ружьями.

Белл покачал головой.

— Ты видел, сколько тут таких поездов. Твой локомотив застрянет в пробке.

— Я думал о колонне автомобилей, следующих по маршруту.

— Это было бы неплохо. Я думаю о двух машинах, если мы сумеем найти водителей. Мистер Ван Дорн уже жалуется, что я разоряю агентство. Кто вон в той подлетающей машине? В зеленой?

— Билли Томас, автогонщик. Его нанял синдикат Вандербильта.

— Он летит на «Кертисе».

— Синдикат купил три таких, и он может выбрать самый быстрый. Шесть тысяч за штуку. Они очень хотят выиграть. А вот и француз Рене Шевалье.

— Шевалье провел эту машину через Английский канал[16].

Белл внимательно смотрел на грациозный моноплан Блерио. Машина с одним крылом очень походила на стрекозу. Открытая ферма из распорок соединяла обтянутые тканью крылья с хвостом, где были закреплены рули направления и высоты. Шевалье сидел за крылом, в похожей на ящик кабине, стенки которой доходили ему до груди. Он выключил роторный двигатель и медленно приземлился.

— Когда закончим работу, куплю такой.

— Завидую, — сказал Арчи. — Я бы и сам хотел полетать.

— Так полети. Будем учиться вместе.

— Не могу. Когда ты женат, все меняется.

— О чем ты? Лилиан не станет возражать. Она водит гоночные автомобили. Она сама захочет купить самолет.

— Положение меняется, — серьезно повторил Арчи.

— Что это значит?

Арчи оглянулся и понизил голос.

— Мы не хотели никому говорить, пока не убедимся, что все в порядке. Но я не могу заводить новое опасное хобби, когда у нас могут появиться дети.

Исаак Белл обхватил Арчи и приподнял.

— Здорово! Поздравляю.

— Спасибо, — ответил Арчи. — Теперь можешь меня поставить обратно.

На них смотрели. Не часто увидишь, как один высокий мужчина поднимает другого и трясет его, как терьер.

Исаак Белл был вне себя от счастья.

— Подожди, вот Марион услышит! Она будет рада за вас. Как ты его назовешь?

— Подождем, пока не узнаем, «он» или «она».

— Ну купишь летающую машину, когда он пойдет в школу. Тогда летать будет не так опасно.

Садилась очередная машина.

— А кто ведет синий «Фарман»?

«Фарман», еще один построенный во Франции самолет: одновинтовой биплан. Выглядит машина исключительно устойчивой и садится так ровно, словно движется по шоссе.

— Сэр Эддисон-Сидни-Мартин.

— Возможно, это победитель. Он выиграл все гонки в Англии и летает на лучших машинах.

— Беден, как церковная крыса, — заметил Арчи, — но выгодно женился.

Арчибальд Арчи, ведущий свой род от самых первых правителей Нового Амстердама, мог со знанием дела говорить о немецких, французских и английских аристократических родах — благодаря долгому медовому месяцу в Европе; эту поездку финансировал Ван Дорн в обмен на то, что Арчи подбирал места и сотрудников для европейских отделений агентства.

— Тесть баронета — богатый коннектикутский врач. Жена покупает мужу машины и заботится о нем. Он крайне застенчив. Кстати о богатых благодетелях: вот один из них — лейтенант армии США Чет Басс. Его снабжает деньгами сам дядя Сэм.

— Он на самолете Райта из войск связи.

— Я был знаком с Четом еще в школе. Когда он начинал говорить о будущем воздушных бомб и торпед, требовалось его застрелить, чтобы он замолчал. Хотя он совершенно прав. Теперь, когда в Европе назревает война, армия охотится за авиаторами.

— А этот красный еще один «Райт»? — спросил Белл, пораженный странной смесью сходств и различий. — Нет, не может быть, — сказал он, когда самолет подлетел ближе. — Пропеллер впереди. Это биплан с тянущим винтом.

— А вот и «рабочий», в самолете Джо Мадд. Это действительно был «Райт» — пока не столкнулся с дубом. Профсоюзные вожаки, пытаясь улучшить свою репутацию, купили разбитый самолет и собрали новый с помощью запасных частей. И назвали его «Освободитель Америки».

— А какой это профсоюз?

— Строителей, каменщиков и штукатуров, объединившийся с профсоюзом железнодорожных машинистов. Очень хорошая маленькая машина, учитывая, что средства у них были ограничены. Уайтвей всячески пытается мешать им.

— «Если у рабочих появятся лишние средства, — передразнил Арчи помпезные речи Уайтвея, — лучше пусть вкладывают их в общество «Против салунов»».

— В Общество трезвости? Да я видел Престона пьяным вдрызг.

— От шампанского, не от пива. По его мнению, пьянство — привилегия и ею должны обладать только те, кто может это себе позволить. Излишне добавлять, что, когда Уайтвей выкрасил машину Джозефины в желтый цвет, Джо Мадд и его парни выкрасили свою в «революционный красный».

Белл осматривал небо в поисках Джозефины.

— Где же наша девушка?

— Вернется, — заверил Арчи, тоже с беспокойством глядя в небо. — У нее скоро кончится горючее. Ей придется вернуться.

Воздух внезапно прорезал высокий звук, похожий на пневматическую сирену.

Белл поискал источник звука. Тот был таким громким, что разбудил бы и пожарную команду. Как ни странно, но никто из механиков и летчиков на поле не обратил на этот звук никакого внимания. А он смолк так же неожиданно, как начался.

— Что это было?

— Термодвигатель Платова, — сказал Арчи. — Этот спятивший русский изобрел новый тип мотора для аэроплана.

По-прежнему поглядывая на небо в поисках Джозефины, Белл следом за Арчи прошел вдоль рельса длиной триста ярдов; в начале этого рельса был закреплен странный механизм. Рядом механики собирали большой белый биплан.

— Вон Платов.

Женщины в длинных белых летних платьях и сложных шляпках фасона «веселая вдова» — с огромными полями — зачарованно смотрели на красивого русского изобретателя. Его густые, темные курчавые волосы, упругие, как стальная стружка, выбивались из-под соломенного канотье с ярко-красной лентой и ниспадали на щеки, сливаясь со столь же курчавыми бакенбардами.

— Похоже, он имеет успех у дам, — сказал Белл.

Арчи объяснил, что все это путешествующие с поездами поддержки жены конкурентов, их подруги и матери.

Платов энергично взмахивал логарифмической линейкой. Белл заметил блеск в глазах «спятившего русского». Хотя Платов казался скорее не опасным, а чудаковатым, особенно когда рисовался перед поклонницами.

— Он ищет инвесторов, — объяснил Арчи, — надеется, что какой-нибудь летчик опробует его двигатель в гонке. Пока никто не захотел отказаться от пропеллеров. Но ему может повезти. Вот тот толстый тип в белом — владелец хлопковых плантаций в штате Миссисипи, и денег у него больше, чем мозгов. Он платит за испытание двигателя в реальном полете. Мистер Платов! Покажите моему другу мистеру Беллу, как работает ваш двигатель.

Изобретатель расцеловал застегнутые в перчатки ручки нескольким дамам, приподнял шляпу и подошел. Он пожал Беллу руку, поклонился и щелкнул каблуками.

— Дмитрий Платов. Мой идея — продемонстрировать машина Платов на самолет.

Белл внимательно его слушал. «Термодвигатель» использовал небольшой автомобильный мотор, которым приводил в действие компрессор. Компрессор впускал струйку жидкого горючего через узкое горлышко. Электрическая искра воспламеняла горючее, создавая движущую силу.

— Это ракета. Ракета толкают газы.

Белл заметил, что все относятся к разговорчивому русскому доброжелательно. Его ломаный английский вызывал усмешки у выпачканных маслом механиков, но Белл слышал, что они с уважением говорят о новом двигателе. Как и механики на автогонках, они постоянно искали способ сделать свои машины более надежными и быстрыми.

Если двигатель будет работать, говорили механики, эта термомашина избавит нас от трех главных проблем, мешающих развитию аэропланов: лишнего веса, недостаточной мощности и вибрации, которая грозит разломать непрочное сооружение. До сих пор двигатель крепили к рельсу, вдоль которого он передвигался с большой скоростью. Но настоящее испытание начнется, когда закончат сборку самолета хлопкового плантатора.

— Мой идея — не трясется поршень, не ломается пропеллер.

И опять Белл услышал одобрительные возгласы механиков. Двигатель Платова мог, по крайней мере в теории, работать мерно, как турбина, не то что бензиновые моторы, создающие такую тряску, что у летчиков расшатываются зубы.

Подбежал один из механиков.

— Мистер Платов! Мистер Платов! Можете подойти к нашему ангару?

Платов подхватил кожаную сумку с инструментами и пошел за ним.

— В чем дело? — спросил Белл.

— Он отличный механик, — объяснил Арчи. — Зарабатывает как независимый, готовит запасные части. В вагонах-ангарах есть токарные и сверлильные станки, прессы, шлифовальные и фрезерные станки. Когда нужна запасная часть, Платов может ее изготовить — это быстрее, чем заказывать на заводе.

— А вот и наша девушка! — сказал Исаак Белл.

— Наконец-то, — ответил Арчи с явным с облегчением, несмотря на свои предыдущие заверения.

Белл следил за желтой точкой, которую его острые глаза заметили на горизонте. Точка быстро росла. И — скорее, чем ожидал Белл, — аэроплан стал различим. Слышался гул равномерно работающего мотора.

Арчи сказал:

— Это «Селер». Престон Уайтвей выкупил его у кредиторов Марко.

Белл оценивающе разглядывал машину.

— Последний эксперимент Марко делает большинство остальных самолетов похожими на воздушные змеи.

— Да, он быстрый, — согласился Арчи. — Но на поле говорят, будто он уступает в прочности бипланам. Ходят слухи, что именно поэтому Марко разбился.

— Что за слухи?

— Говорят, в Италии Марко продал машину итальянской армии, занял денег под будущие выплаты, уехал в Америку, построил здесь пару стандартных бипланов и продал их мужу Джозефины. Потом занял еще денег, чтобы построить самолет, который летает здесь. Но, говорят, к несчастью, у того самолета, что Селер продал армии, отвалилось крыло и в катастрофе генерал сломал обе ноги. Армия расторгла договор, а Марко объявили в Италии persona non grata. Правда это или нет, но все механики согласны с тем, что монопланы не так прочны, как бипланы.

— Но ведь прочность бипланов достигается за счет скорости.

— Может, и так, но все летчики и механики, с кем я разговаривал, утверждают, что самое трудное — добраться до Сан-Франциско. Машины, настроенные только на скорость, всю гонку не выдержат.

Белл кивнул.

— Четырехцилиндровый «Томас-Флаер» модели 35 с мощностью в шестьдесят лошадиных сил, который выиграл автомобильную гонку «Нью-Йорк — Париж», не самый быстрый, зато самый прочный. Будем надеяться, что Престон не купил нашей клиентке смертельную ловушку.

— Судя по количеству телеграмм, которые ежедневно рассылает Престон, он осмотрел машину от носа до хвоста, прежде чем купить ее. Уайтвей не стал бы рисковать жизнью Джозефины. Он влюблен.

— А что думает о Престоне Джозефина? — спросил Белл.

Вопрос не был праздным. Если кто и знал, как Джозефина относится к Уайтвею, то это Арчи. До того как стать самым счастливо женатым детективом Америки, Арчибальд Эйнджел Эббот IV много лет был самым завидным женихом Нью-Йорка.

— По моему мнению, — с знающим видом ответил Арчи, — Джозефина в восторге от аэроплана, который купил ей Престон.

— Никто никогда не обвинял Престона Уайтвея в том, что в личных делах он действует с умом.

— Разве он не ухлестывал когда-то за Марион?

— В блаженном неведении, что рискует жизнью и здоровьем, — мрачно ответил Белл. — Об этом я и говорю.

Он смотрел на участок поля, откуда взлетали машины. Пока Белл выслушивал объяснения Платова, в небо поднялся неуклюжий красный самолет Джо Мадда с тянущим винтом и теперь собирался сесть — раньше желтого моноплана. Джозефина кружила, дожидаясь своей очереди, а красный самолет приземлился, проехал сто ярдов и остановился.

Машина Джозефины садилась под большим углом и на большей скорости. Она двигалась так быстро, что казалось, — она не управляет машиной, а просто падает.

Разговоры прекратились.

Мужчины откладывали инструменты и смотрели на поле.

Желтый аэроплан был всего в нескольких ярдах от травы, когда Джозефина потянула за рычаг, убирающий подкрылки на обратной стороне крыльев и отключающий руль высоты на хвосте. Воздушный корабль выровнялся, замедлил движение, подпрыгнул на траве, еще немного проехал и мягко остановился.

Наступило мгновение ошеломленной тишины. Потом от одного конца поля до другого механики и летчики засвистели и зааплодировали и громко, нахваливая этот трюк, потому что стало ясно: Джозефина села именно так, как хотела, опираясь на свое умение управлять силой тяжести.

И когда стройная фигура, с головы до ног в белом, выбралась из кабины за крылом, зрители на трибунах громогласно выразили свое одобрение. Джозефина помахала зрителям и улыбнулась.

— Молодчина! — сказал Исаак Белл. — Возможно, в личных делах Престон Уайтвей идиот, но победителя он умеет выбрать.

И он пошел к желтой машине, опережая длинноногого Арчи. Ему преградил путь могучий детектив, одетый механиком.

— Куда идем, мистер?

— Я старший дознаватель «Агентства Ван Дорна» Исаак Белл.

Мужчина отступил, хотя продолжал внимательно разглядывать Белла.

— Простите, не узнал, мистер Белл. Том Ла-Гардиа, Сент-Луисское отделение. Меня прислали сюда. Я видел, как вы разговаривали с мистером Эбботом. Нужно было догадаться, что вы свой.

— Вы поступили правильно. Никогда не опирайся на предположения, если жизнь клиента в опасности. Остановите не того — всегда можно извиниться. А не остановите того, кого нужно, — извиниться перед мертвым клиентом не сможете.

Подошел Арчи.

— Отличная работа, Том. Я за него ручаюсь.

Но Белл уже направился к Джозефине. Та поднялась на распорку, связанную с колесом шасси, чтобы заглянуть в мотор, и как раз сейчас отверткой отлаживала карбюратор.

Белл сказал:

— Эти висячие придатки снизу на крыльях как будто позволяют вам контролировать полет.

Она сверху вниз оживленно взглянула на него. Глаза карие, отметил Белл, на солнце — теплого зеленоватого оттенка, но уходящие в более холодный серый цвет.

— Они называются alettoni. По-итальянски это значит «крылышки».

— Они замедляют спуск машины, увеличивая поверхность крыльев?

Снова занявшись карбюратором, она ответила:

— Они отражают больше воздуха.

— Alettoni работают лучше наклона крыльев?

— Еще не знаю, — сказала Джозефина. — Они не всегда делают то, чего я от них хочу. Иногда тормозят и опускают машину, вместо того чтобы держать ровно.

— Их можно усовершенствовать?

— Человек, который их изобрел, мертв. Приходится справляться самой. — Она закончила последние настройки, спрятала отвертку в задний карман, спрыгнула на землю и протянула руку в перчатке. — Кстати, меня зовут Джозефина. А вас?

— Простите, мне следовало представиться. Я Исаак Белл. Старший дознаватель Ван Дорна.

— А, мои храбрые защитники, — с откровенной и открытой улыбкой ответила она.

Она совсем маленькая, подумал Белл. Примерно пять футов один дюйм. Красивый курносый носик. Взгляд у нее взрослее, чем должно быть, хотя голос молодой, высокий и девичий.

— Рада знакомству, мистер Белл. Надеюсь, «старший дознаватель» не означает, что Арчи уволен.

— Вовсе нет. Арчи отвечает за вашу личную безопасность. Моя работа — помешать вашему мужу подойти к вам достаточно близко, чтобы причинить вред.

Глаза ее потемнели, она выглядела испуганной.

— Вам никогда его не поймать.

— Почему?

— Он слишком хитер. Он мыслит, как дикий зверь.

Белл улыбнулся, желая успокоить ее, потому что видел — она боится Фроста.

— Мы сделаем все возможное, чтобы справиться с ним. Я гадаю, не сможете ли вы дать мне какой-нибудь ключ к его поведению. Все что угодно, что поможет мне остановить его.

— Я могу вам сказать о нем только одно: не поможет. Боюсь, я его недостаточно знаю.

— Так расскажите о том, что не поможет.

— Гарри совершенно непредсказуем. Я никогда не знала, чего от него ожидать. Он меняет свои решения мгновенно.

Говоря это, Джозефина смотрела на поле, где снова поднялся в воздух красный биплан Джо Мадда, и Белл понял, что она оценивает соперника так же хладнокровно, как он преступника в бою на ножах.

— Не знаете, к каким друзьям он мог бы обратиться?

— Никогда не видела его друзей. Не знаю даже, есть ли они у него. Он держался обособленно. Оставался в гордом одиночестве.

— В вашем «биваке» я вчера встретил кое-кого из Чикаго. У меня сложилось впечатление, что они там и живут.

— Это просто телохранители. Гарри держал их для защиты, но никогда не имел с ними ничего общего.

— Для защиты от чего?

Она скорчила гримасу.

— От врагов.

— А кто они?

— Я спросила его. Один раз. Он стал орать на меня. Я думала, он меня убьет. И больше никогда не спрашивала. Они у него в голове, я думаю. То есть я хочу сказать, что он ведь сидел в сумасшедшем доме.

Белл мягко сменил тему.

— Он когда-нибудь брал с собой на охоту друзей? Охотился с кем-нибудь?

— Он нанимал проводников и носильщиков. Но охотился один.

— Вы не ходили с ним?

— Я была занята полетами.

— Это разочаровало его?

— Нет. Он еще до свадьбы знал, что я летаю.

Она следила за «Блерио», проносившимся мимо со скоростью шестьдесят миль в час.

— До свадьбы? Могу я спросить, как вы начали летать?

На ее открытом лице появилась веселая улыбка.

— Сбежала из дома — спрятала волосы под шапкой и выдавала себя за мальчика.

Это нетрудно, подумал Белл. Она весит не больше ста фунтов.

— Я нашла работу на велосипедной фабрике в Скенектеди. Владелец по выходным строил летающие машины, и я помогала ему с моторами. Однажды в понедельник, вместо того чтобы идти на работу, я пробралась на поле и полетела.

— Без уроков?

— А кто мог меня учить? Тогда никаких школ не было. Почти все мы научились летать самостоятельно.

— Сколько вам было тогда?

— Семнадцать.

— И вы просто сели в машину и полетели?

— А почему нет? Я знала, как она работает. То есть я хочу сказать, аэроплан летает потому, что отталкивает воздух вниз…

— Итак, без всякого формального обучения, — улыбнулся Белл, — вы доказали и теорему Бернулли, и существование эффекта Вентури.

— Что, что?

— Я только хочу сказать, что вы научились использовать крылья, чтобы создавать под ними вакуум. Это заставляет самолет подниматься.

— Нет, — рассмеялась она. — Нет, мистер Белл. Вентури и все остальное — для меня это слишком сложно. Мой друг Марко Селер вечно болтал о Бернулли. А просто дело в том, что летающая машина толкает воздух вниз и потому летит. Наклон крыльев — всего-навсего способ направить воздух туда, куда вам нужно, — вверх, вниз, в стороны. Воздух удивителен, мистер Белл. И силен, гораздо сильней, чем вы думаете. Хорошая летающая машина вроде этой… — Она любовно положила руку на покрытый тканью борт. — Это лучшая машина Марко, она заставляет воздух держать вас.

Белл принял все это с некоторым удивлением. Он тепло относился к молодежи и часто брал под свое крыло учеников детективов, но не мог припомнить человека, который в двадцать один год говорил бы так четко и уверенно, как эта фермерская дочка из глуши Северного округа.

— Никогда не слышал такой простой формулировки.

Однако пока она не пролила никакого света на привычки своего мужа. Белл продолжил ее расспрашивать, и у него сложилось впечатление, что до замужества она почти не знала Фроста, а выйдя замуж, научилась только бояться его. Он заметил, что она то и дело смотрит на другие аэропланы, садящиеся на поле или взлетающие с него. Какое бы юношеское невежество или смятение ни заставило уязвимую наивную девушку выйти замуж, с тех пор она превратилась в уверенную женщину-воздухоплавательницу.

— Научившись летать, вы могли еще многому научиться у своего друга Марко?

Джозефина вздохнула.

— Я не понимала его итальянский, а он плохо говорил по-английски и вечно возился с машинами. — Лицо ее прояснилось. — Но одному он меня научил. Мне стоило большого труда понять, что он говорит по-английски. Но в конце концов я вытянула это у него. Он сказал: «Хорошая летающая машина должна летать — она хочет летать». Ну разве не удивительно?

— Это правда? — спросил Белл.

— Полная и несомненная. — Она снова положила руку на машину. — Так что, пожалуйста, простите меня, мистер Белл, если у вас нет больше вопросов. Я надеюсь, эта хочет летать. Но требуется время, чтобы убедиться в этом.

— Вы скучаете без Марко Селера?

Глаза ее не затуманились, как докладывал Арчи, но Джозефина призналась, что конструктора ей очень не хватает.

— Он был добрым и мягким. Совсем не таким, как мой муж. Да, мне его не хватает.

— Тогда для вас утешение — летать на его последней машине.

— Благодаря доброте и щедрости мистера Уайтвея. Вы ведь знаете, он купил ее у кредиторов Марко. — Она покосилась на Белла. — Я у него в большом долгу.

— Ну, вы можете отплатить ему, участвуя в гонке за кубок Уайтвея.

— Я должна не просто участвовать в гонке. Я должна выиграть кубок Уайтвея. У меня нет своих денег. Я полностью зависела от Гарри, а теперь завишу от мистера Уайтвея.

— Уверен, он будет благодарен, если вы выиграете гонку.

— Никаких если, мистер Белл. — Джозефина устремила взгляд в небо, куда поднимался «Блерио» цвета пергамента, а когда снова посмотрела на Белла, глаза ее стали непрозрачными. — Я выиграю, мистер Белл. Но не ради его благодарности. Я выиграю, потому что постараюсь изо всех сил и потому что Марко построил машину, которая лучше всех участвующих в гонке.

Позже в разговоре с Арчи Исаак сказал другу:

— Будь я азартным, я бы поставил на нее.

— Но ты и есть азартный! — напомнил Арчи.

— Это верно.

— Белмонт-парк кишит безработными игроками, которые с радостью избавят тебя от твоих денег. Нью-йоркские реформаторы только что издали закон, запрещающий ставки на бегах лошадей. Гонка «Атлантический — Тихий» для букмекеров — божья благодать.

— И как ставят на Джозефину?

— Один к двадцати.

— К двадцати? Ты шутишь? Да тут можно выиграть целое состояние.

— Букмекеры считают, что она выступает против лучших летчиков Америки. И еще они считают, что нас побьют европейцы, ведь на их счету все рекорды в длительных гонках через страны.

Белл отправился искать букмекера, который принял бы ставку в тысячу долларов на Джозефину. Ему сказали, что лишь один может принять такую большую сумму, и направили его к Джонни Масто, невысокому, широкоплечему, средних лет: Джонни был в клетчатом костюме, и от него пахло дорогим одеколоном; такой одеколон использовали в парикмахерской отеля «Плаза». Старое помещение под трибунами, где раньше принимали ставки, в связи с запретом пари на бегах и скачках превратили в выставочный зал, где демонстрировали двигатели и запасные части самолетов, автомобилей и моторных лодок. Масто таился в глубине, за лесом стальных колонн, которые поддерживали трибуны. У него был сильный бруклинский акцент, какой Белл слышал только в оперетте.

— Вы правда хотите это сделать? — спросил букмекер, который сразу распознал частного детектива, едва его увидел.

— Решительно да, — сказал Исаак Белл. — На самом деле, раз уж вы спросили… пусть будет две тысячи.

— По миру пойдете, мистер. Но все обойдется, если я вначале задам несколько вопросов.

— Что?

— Это гонка с заранее известным результатом?

— Заранее известным? Но ведь это не бега и не скачки.

— Я знаю, что это не лошади. Но все равно это гонка. Результат определен заранее?

— Нет. Это точно. Никакой договоренности нет, — сказал Исаак Белл. — Гонка одобрена Американским обществом воздухоплавания. Все будет честно, как в церкви.

— Да, да, да, только эта девушка — жена Гарри Фроста.

— Она больше не имеет ничего общего с Гарри Фростом.

— Да не может быть!

Белл уловил в голосе букмекера насмешку. И предположил, что Джонни известно что-то такое, чего сам он еще не знает.

— Что вы этим хотите сказать, Джонни?

— Она больше не с Гарри? А почему тогда он здесь бродит?

— Что?

Белл так сильно сжал руку Масто, что букмекер поморщился.

— Я вчера видел парня — одно лицо с Гарри.

Белл разжал руку, но смотрел по-прежнему строго.

— Вы хорошо знаете Фроста?

Все собранные свидетельства говорили, что Фрост не появлялся на публике несколько лет.

Джонни Масто гордо сказал:

— К Джонни Масто приходят все самые главные любители спорта. Я был хорошо знаком с мистером Фростом, когда он хаживал в Белмонт-парк.

— И давно это было?

— Не знаю. Года четыре назад, должно быть.

— В тот год, когда впервые открылись беговые дорожки?

— Да, наверно. Кажется, давно это было.

— Как он выглядит, Джонни?

— Крупный парень, плечи, как у быка. Отрастил бороду. Как вон на том плакате.

Он кивком показал на приклеенный к столбу плакат Ван Дорна, где Фрост был нарисован с бородой.

— На рисунке он похож?

— Похож, только борода седая. Он выглядит гораздо старше, чем раньше.

— Намного старше? Тогда почему вы уверены, что это он?

— Он что-то бормотал про себя, как и раньше. Расталкивал людей, словно их нет. Лицо багровело без всякой причины. Делалось багровым как кусок говядины. Перед тем как его заперли в сумасшедший дом, было то же самое.

— Но если вы так уверены, что это он, Джонни, почему не сдали его за вознаграждение? Пять тысяч долларов — большие деньги даже для букмекера, работающего с главными любителями спорта.

Букмекер из Белмонт-парка недоверчиво посмотрел на высокого детектива.

— Вы в цирк ходите, мистер?

— В цирк? О чем вы?

— Я спрашиваю, ходите ли вы в цирк?

Белл решил попробовать ублажить его.

— Часто. В юности убежал из дома, чтобы поработать в цирке.

— А голову в пасть льва не клали?

— Послушайте, Джонни. Вы ведь человек опытный. Вы знаете, что детективы Ван Дорна защищают тех, кто им помогает.

— От Гарри Фроста? Не смешите.

Когда на Белмонт-парк опустилась ночь, летчики и механики принялись укрывать самолеты брезентом, чтобы предохранить от сырости ткань на крыльях. На случай ветра они привязывали машины к колышкам, вбитым глубоко в землю. Потом ушли на железнодорожную станцию — спать в вагонах поездов поддержки. Где-то далеко церковные часы пробили одиннадцать.

На поле все стихло.

За трибуной материализовались две тени.

Братья Джонас пригнали из Бруклина грузовик со льдом. Приехали они днем, чтобы изучить местность. Теперь, когда луна и звезды были скрыты облаками, братья смело двинулись вперед, пересекли беговую дорожку и перелезли через ограду поля. Они направлялись к самолету Джо Мадда; его они выбрали, потому что он стоял в стороне и его легко было найти. Но, приближаясь, они услышали храп. Они сбавили шаг и подходили осторожно. Под крыльями спали два механика, крепкие как подносчики кирпичей. Тогда Джонасы отошли на дальний край поля, обойдя моноплан Джозефины «Селер»: до наступления ночи они успели заметить, что этот аэроплан окружают не любящие шутить детективы Ван Дорна, вооруженные дробовиками. Теперь они выбрали другую жертву, не зная, что это биплан «Фарман» французской постройки, принадлежащий английскому баронету сэру Эддисону-Сидни-Мартину, тому самому, что перелетел через Ла-Манш.

Они убедились, что поблизости никто не устроился на ночлег, сняли ткань с одного из крыльев, слабо очерченного на фоне неба, и принялись изучать конструкцию. Они ничего не знали о полетах, но крепление узнать смогли. Единственное отличие от железнодорожных мостов заключалось в том, что там фермы и опоры делали из стали, а здесь крылья опирались на деревянные опоры, по диагонали соединенные тросами.

Поняв, как закреплены крылья «Фармана», братья Джонас принялись ослаблять крепления. Они нащупали в темноте муфту, которую затягивают, укрепляя многожильный трос, идущий от верхнего крыла к нижнему.

— Трос Рёблинга, — прошептал Джордж. — Хорошо, что Фрост сказал не пилить. Нам потребовалась бы целая ночь, чтобы перепилить его.

Прикрывая фонарик руками, они осмотрели муфту. Для безопасности она была обмотана проволокой, что должно было уберечь ее от ослабления при вибрации. Они старательно размотали проволоку, отвернули муфту, чтобы ослабить соединение троса Рёблинга с крылом, и заменили стальное крепление к крылу алюминиевым, менее прочным.

Потом снова завернули муфту, чтобы трос натянулся, вернули на место проволоку, обеспечивающую безопасность, и снова накрыли крыло тканью. Постарались хорошо запомнить, на каком из самолетов они устроили саботаж — Гарри Фрост ясно дал им понять, что хочет это знать, — фонариком осветили крыло, запоминая цвет, ушли с поля, пересекли беговую дорожку, вернулись к своему грузовику, поехали на ближайшую ферму, где остановились, и легли спать. Через час после рассвета они уже были в Хэмпстеде, где встретились с Фростом и доложили ему, какую машину вывели из строя.

— Опишите ее!

— Биплан. Один пропеллер.

— Спереди или сзади?

— Сзади.

— Какого цвета?

— Синего.

Фрост заплатил им по сто долларов каждому — больше месячного жалованья искусного механика, даже если у того щедрый босс.

— Неплохо для одной ночи, — сказал Джордж Джонас Питеру Джонасу во время долгой дороги домой в Бруклин.

Но вначале им пришлось заполнить грузовик льдом, чтобы расплатиться с владельцем грузовика, их зятем. Грузовик они взвесили на весах «Американской ледяной компании». Четыре доллара за тонну.

Джордж спросил:

— А как же скидка в пятьдесят центов?

— Независимые поставщики не получают скидку.

Питер сказал:

— В тонне должно быть две тысячи фунтов. Почему в тонне, за которую вы требуете плату, всего восемнадцать сотен фунтов?

— Это лед. Он тает.

— Но вы должны загрузить несколько сот лишних фунтов, чтобы покрыть таяние.

— Не для независимых, — сказал работник компании. — Убирайте свой грузовик, вы занимаете весы.

— Это несправедливо.

— И что вы с этим сделаете?

Они на трамвае поехали в свой любимый салун и, смеясь, говорили, что нужно уговорить Гарри Фроста преобразовать ледяной бизнес. Это же грабеж! Ведь фирма контролирует добычу льда, перевозку его, хранение на складах, распределение и продажу. Джонасы рассмеялись громче. Да, Фрост все это перекроит. Гарри Фрост все приберет к рукам.

Прекрасное было утро. Выпив по несколько кружек пива и закусив крутыми яйцами, они решили на трамвае вернуться в Белмонт-парк и посмотреть, как упадет синий аэроплан.

Исаак Белл разглядывал толпу репортеров. Они собрались вокруг английского участника сэра Эддисона-Сидни-Мартина, который наблюдал за тем, как механики заливают масло и бензин в его «Фарман». Тот факт, что журналисты двигались по полю плотной толпой, заставил Белла насторожиться. Убийце легче было спрятаться среди них.

Арчи был поблизости. Он не сводил взгляда с Джозефины, которая на этот раз не исчезла в голубом небе, а ждала своей очереди на поле. На поле было непривычно много посетителей; казалось, пропуска где-то раздобыли все посетители и их братья, поэтому Арчи удвоил охрану. В эту минуту Джозефина находилась в пределах досягаемости десяти ван дорнов, четверо из которых были одеты механиками.

Белл был доволен: он узнал всех репортеров. Пока о гонке писали только газеты, принадлежащие Уайтвею, что облегчало слежку за журналистами. Уайтвей сказал ему, что, когда любопытство публики будет достаточно разожжено, остальным газетам тоже придется писать о гонке. Белл решил, что займется этим позже. Пока же Уайтвей использует свою монополию, и его репортеры пишут то, что он хочет. Американские летчики слабаки, а самый большой слабак — «Любимица Америки в воздухе».

Впереди шел подвыпивший репортер из «Инквайерер». Он крикнул Эддисону-Сидни-Мартину:

— Если чемпион Англии хочет что-нибудь сказать американским читателям, что он скажет?

— Пусть победит лучший — мужчина или женщина.

Белл заметил, что у Эддисона-Сидни-Мартина дрожат руки. Очевидно, Арчи был прав, говоря о крайней стеснительности баронета. Белл видел, что обратиться к группе людей для него страшнее, чем лететь на высоте три тысячи футов. Его жена Эбби, красивая брюнетка, стояла рядом, поддерживая мужа. Но Белла поразила храбрость англичанина. Несмотря на дрожащие руки, несмотря на то, что в глаза ему светили фонари, он не отступал.

Репортер Уайтвея изобразил недоверие.

— Вы говорите серьезно, сэр Эддисон-Сидни-Мартин? Лондонские газеты трубят на весь мир, что вы летите ради Англии и чести Великобритании.

— Мы, британцы, похожи на полную воодушевления американскую прессу, — ответил баронет. — И вообще можете написать, что, женившись на прекрасной Эбби, янки из Коннектикута, я стал наполовину американцем. Откровенно говоря, я не верю, что воздушная гонка Уайтвея похожа на боксерский матч, когда в итоге на ногах остается всего один — победитель. Каждый летчик здесь выигрывает благодаря уже одному своему присутствию. Знания, которые мы получим, приведут к появлению лучших машин и лучших летчиков.

Репортер издающегося в Нью-Йорке делового журнала Уайтвея спросил:

— Видите ли вы коммерческое будущее летающих машин?

— Будут ли пассажиры летать за плату? Бог знает, когда мы увидим «аэроавтобус» такой вместимости. Но несколько мгновений назад я видел коммерческое предприятие, которые может послужить уроком на будущее. Пролетая над Гарден-Сити в трех милях к северу и планируя к Белмонт-парку, я увидел под собой торговый фургон, принадлежащий издательству «Даблдей, Пейдж и компания». Вы можете спросить: откуда я наверху узнал, что это был фургон «Даблдея, Пейджа и компании»? Ответ таков: вдобавок к надписям на бортах фургона рекламщик компании посмотрел в небо Белмонт-парка, увидел там множество летающих машин и, чтобы привлечь внимание летчиков, написал «Даблдей, Пейдж и компания» на крыше фургона.

Репортеры записывали.

Баронет добавил:

— Очевидно, когда я пролетал наверху, это привлекло мое внимание. Так что, может быть, коммерческое будущее летающих машин в такой рекламе.

Исаак Белл присоединился к общему смеху.

Длинное лицо Эдисона-Сидни-Мартина просветлело от облегчения, как у человека, досрочно выпущенного из тюрьмы.

— Привет, Джозефина! — крикнул он.

Джозефина торопливо шла к своему желтому аэроплану, надеясь проскользнуть незаметно, но остановилась, чтобы помахать баронету рукой, потом тепло сказала его жене:

— Привет, Эбби.

— Эй, журналисты, — сказал английский летчик. — Разве не приятнее интервьюировать привлекательную женщину?

Когда репортеры повернулись к Джозефине, он сел в свой самолет и закричал:

— Запускай, Раггз!

Лайонел Раггз, его главный механик, стал поворачивать пропеллер. «Гном» с роторным двигателем завелся сразу, и баронет поднялся с травы, оставляя за собой шлейф голубого дыма.

Исаак Белл быстро пошел наперерез толпе репортеров: он прекрасно понимал, что всякий, кто захочет навредить Джозефине, может засунуть за ленту шляпы карточку «Пресса» и присоединиться к толпе.

Арчи тоже предвидел такую возможность. Прежде чем репортеры добрались до Джозефины, ее окружили детективы, которые не спускали глаз с газетчиков.

— Хорошо проделано, — похвалил Белл.

— За это мистер Ван Дорн и платит мне, — улыбнулся Арчи.

— Он говорил, что не понимает, почему ты по-прежнему у него работаешь. Ведь ты теперь богат.

— Я тоже не понимаю, — согласился Арчи. — Особенно теперь, когда меня понизили до телохранителя.

— Об этом попросил я. Тебя не понизили.

— Не пойми меня неверно. Джозефина классная штучка, и я с удовольствием присматриваю за ней. Но все-таки это работа для парней из службы личной безопасности.

— Нет!

Белл повернулся и посмотрел другу в лицо.

— Не делай ошибки, Арчи. Гарри Фрост задумал убить ее, и вся служба личной безопасности «Агентства Ван Дорна» не сможет его остановить.

Арчи был ростом почти с Белла, и так же крепок. В их давнем матче в колледже Белл, может, и свалил его на пол, но он был единственным, кому это удалось. Легкомысленный стиль Арчи, его красивая внешность и патрицианские привычки скрывали твердую сердцевину, что Белл редко встречал у людей своего класса.

— Ты переоцениваешь Фроста, — возразил Арчи.

— Я видел его в деле. А ты не видел.

— Ты видел его в деле десять лет назад, когда сам был ребенком. Ты больше не ребенок. А Фрост постарел на десять лет.

— Хочешь, чтобы я тебя заменил? — холодно спросил Белл.

— Только попробуй меня уволить. Я обращусь сразу к мистеру Ван Дорну.

Они сурово смотрели друг на друга. Окружающие посторонились, ожидая обмена ударами. Но их дружба была слишком крепка для драки. Белл рассмеялся.

— Если он увидит, как мы, словно лоси, сцепились рогами, уволит обоих.

Арчи ответил:

— Клянусь тебе, Исаак, никто не причинит вред Джозефине, пока я ее сторожу. А если кто-нибудь попробует, я буду защищать ее ценой собственной жизни.

Исаак Белл почувствовал облегчение — не от слов Арчи, а оттого что тот за все время обмена репликами ни разу не отвел взгляда от Джозефины.

Исаак Белл выхватил пистолет из кобуры и побежал между двумя рядами летающих машин.

При виде рослого детектива в белом, несущегося к ним с пистолетом в руках, механики, смотревшие на обломки, разбегались. В конце тропы, которую они для него расчистили, Белл увидел стоящую спиной к нему Джозефину. Рыжеволосый Арчи Эббот закрывал ее своим телом. А перед Арчи шесть детективов Ван Дорна плечом к плечу пытались отразить натиск клина бандитов, которые размахивали кулаками, дубинками и велосипедными цепями.

За нападающими стоял зеленый фургон доставки «Даблдей, Пейдж» с широко открытыми дверцами. С револьвером в одной руке и ножом в другой из кузова фургона выпрыгнул Гарри Фрост.

Один из детективов выхватил пистолет. Велосипедная цепь хлестнула его по руке, выбив оружие. А удар дубинкой по голове заставил опрокинуться. Второй детектив рухнул на утоптанную траву. Оставшиеся четверо пытались сдержать натиск, но клин отбросил их и открыл дорогу к Арчи и Джозефине. По этой дороге стремительно, с мощью бешеного носорога к ним кинулся Гарри Фрост.

Исаак Белл взвел курок браунинга. Это очень точное оружие, но Белл бежал со всех ног и потому целился не в голову Фроста, а в более крупную цель — его тело. Пуля Белла попала в цель. Он видел, как она пробила пальто Фроста, но даже не замедлила движения рослого мужчины. И не помешала ему прицелиться в Арчи.

Белл был так близко от них, что сумел узнать пистолет Фроста — «Уэбли-Фосбери». Зная склонность Фроста к жестокости, он боялся, что его оружие заряжено пулями калибра .455 с полыми головками — пулями, «останавливающими человека».

Арчи не двигался с места, целясь в Фроста из пистолета. Это был малокалиберный карманный маузер калибра 6.35 миллиметра, экспериментальная модель, которую владельцы фабрики подарили ему, когда он в медовый месяц проезжал через Германию. Белл считал это оружие чересчур легким, чтобы на него полагаться. Но Арчи улыбнулся: «Это память о медовом месяце, и оно не морщит мой пиджак».

Арчи хладнокровно позволил Фросту приблизиться, а затем выпустил три пули.

Белл видел, как они пробили лацкан Фроста. Но Фрост не останавливался. Скорость, вес и инерция оказались сильнее трех 6.35-миллиметровых пуль. Точно нацеленные выстрелы Арчи убили бы Гарри Фроста, но он успел бы покалечить противника. Белл прицелился Фросту в голову. Арчи перекрывал ему линию огня.

Рыжеволосый детектив с ледяным хладнокровием поднял пистолет, целясь Фросту в переносицу. Но выстрелить не успел, один из нападающих взмахнул цепью и выбил маузер у него из руки.

Исаак Белл отклонился влево и выстрелил поверх плечом Арчи. Он был уверен, что опять попал в Фроста. Но разгневанный краснолицый гигант в упор выпалил в Арчи. «Уэбли» прогремел, как артиллерийское орудие.

Арчи пошатнулся, пуля ударила его в грудь. Ноги под ним подогнулись. Фрост сунул револьвер в карман и переложил нож в правую руку; пробегая мимо Арчи, он горящим взглядом буравил Джозефину.

Падая, Арчи нанес ему могучий удар слева.

Белл знал, что Арчи же теряет сознание и вкладывает в удар то, что у него осталось: храбрость и умение. Удар, пришедшийся Фросту в челюсть, был нанесен с такой силой, что кость треснула. Глаза Фроста распахнулись от шока. Кисть судорожно разжалась. Нож выпал.

Белл был почти рядом. Но стрелять не мог. На пути стояла Джозефина.

Фрост повернулся и побежал.

Белл бросился за ним. Но, пробегая мимо упавшего друга, увидел у того на груди ярко-красную кровь. Без колебаний он бросился рядом с ним на землю.

— Врача! — закричал он. — Приведите врача!

Белл распахнул пальто Арчи, разорвал сорочку и достал из-за голенища острый, как бритва, нож, чтобы разрезать нательную рубашку. Из раны с бульканьем выходил воздух. Белл огляделся. Со всех сторон на него смотрели. Но один взгляд оставался хладнокровным. Этот человек готов был помочь.

— Джозефина!

Он протянул ей нож.

— Живей! Вырежь полоску из обшивки крыла. Вот такую. Он пальцами показал размер.

— Врача! — кричал Белл зрителям. — Шевелитесь, ну! Найдите врача!

Через секунду Джозефина вернулась с полоской желтой ткани.

Белл прижал ее к ране и крепко держал. Грудь Арчи поднималась и опадала, Белл позволил воздуху выйти из раны. И не позволил втянуть его снова.

— Джозефина!

— Я здесь.

— Нужна ткань для перевязки.

Она без колебаний сбросила плотную летную куртку, сняла блузку и разрезала ее на длинные полосы.

— Помоги просунуть под него.

Белл повернул Арчи на бок, и Джозефина просунула материю под него. Белл связал концы.

— Укрой его пологом, чтобы ему было тепло. Врача! Наконец прибежал врач. Он со стуком поставил свою сумку, склонился к Арчи и проверил пульс.

— Хорошая работа, — сказал он, осмотрев повязку. — Вы врач?

— Я видел, как это делают, — напряженно ответил Белл. Он мог бы добавить: на собственной груди, когда ему было двадцать один и Ван Дорн, обильно смачивая усы слезами, хладнокровно старался спасти жизнь ученику.

— Из чего в него стреляли? — спросил врач.

— Пули .455, с полыми головками.

Врач посмотрел на Белла.

— Он ваш друг?

— Он мой лучший друг.

Врач покачал головой.

— Мне жаль, сынок. Эти пули не зря называют «останавливающими человека».

— Нам нужна скорая помощь.

— Она уже в пути. Английский летчик в ней не нуждается.

Белл отправился на железнодорожную станцию, где в углу вагона-ангара Джозефины Арчи устроил полевой штаб. Здесь он просмотрел отчеты, поступающие по телеграфу, телефону и с посыльными Ван Дорна. Несмотря на раны, Гарри Фрост все еще был в бегах.

А точнее, пришлось признать Беллу, Гарри Фрост исчез.

Все больницы были предупреждены о возможности поступления раненого. Никто не отозвался. Возможно, сейчас Фрост умирал где-нибудь в канаве. Он мог прятаться где-нибудь на ферме на маршруте гонки. Или добрался до Бруклина, где за деньги гангстеры спрячут его и найдут медсестер и врачей, чтобы занялись его ранами. Он мог сбежать в сельскую местность округов Нассау и Саффолк. Или на север, на обширные малонаселенные охотничьи территории Лонг-Айленда, где владельцы огромных американских состояний охотятся с борзыми.

Белл позвонил в нью-йоркскую контору. Попросил прислать больше агентов с Манхэттена и из других мест, чтобы удвоить охрану железнодорожных станций, метро и пассажирских паромов. И разослал помощников детективов по больницам со строгим приказанием не ссориться, а просить о помощи. Сделав все, что мог, для охоты на Фроста, Белл оставил дюжину детективов с приказом не отходить от Джозефины, а сам на взятом напрокат «Пирсе» отправился в больницу Нассау в Миниоле, куда поместили Арчи.

В коридоре больницы у дверей операционной стояла в длинном плаще красавица Лилиан, девятнадцатилетняя жена Арчи; она приехала из Нью-Йорка. Ее поразительные светло-голубые глаза были сухими и внимательными, но лицо превратилось в маску ужаса.

Белл обнял ее. Он сам познакомил ее с Арчи, чувствуя, что эта единственная наследница овдовевшего железнодорожного магната принесет в жизнь его друга радость. Он оказался более чем прав. Эти двое обожали друг друга. Белл убедил ее сурового отца увидеть в Арчи того, кем тот был на самом деле, а не охотника за приданным. «Ты изменил мою жизнь», — сказал ему Арчи на свадьбе, где Белл был шафером. Как ни смешно, но за несколько лет до того Белл уже один раз изменил жизнь Арчи, уговорив его стать детективом Ван Дорна. Если бы он этого не сделал!

Поверх головы Лилиан он увидел, что из операционной вышел врач с серьезным лицом. Когда он увидел, что Белл обнимает Лилиан, его лицо отразило облегчение: возможно, то, что с ней друг, облегчит ему его задачу — сообщить, что ее муж умер.

— Здесь врач, — прошептал Белл.

Она повернулась к врачу.

— Говорите.

Врач медлил. Лилиан Осгуд Эббот стала для Исаака Белла младшей сестрой, которой у него никогда не было. Он забывал — она до того красива, что большинству мужчин при знакомстве трудно с ней разговаривать. Белл подумал, что в столь ужасных обстоятельствах врач не решается произнести слова, которые заставят ее плакать.

— Говорите, — повторила она и взяла врача за руку. Ее решительное прикосновение придало ему мужества.

— Простите, миссис Эббот. Пуля причинила большой ущерб. Она едва не задела сердце и сломала два ребра.

Белл почувствовал, как в его сердце разверзается бездна.

— Он умер?

— Нет!.. Пока нет.

— Положение безнадежное? — спросила Лилиан.

— Я хотел бы…

Белл почувствовал, что она оседает у него в руках, и поддержал ее.

Он спросил:

— Что еще можно сделать?

— Я… я ничего не могу.

— А кто может его спасти? — спросил Исаак Белл.

Врач глубоко вздохнул и посмотрел на него невидящим взглядом.

— Есть человек, который может рискнуть и оперировать. Хирург Нуланд-Новицки. В бурской войне он использовал новую методику лечения огнестрельных ран. К несчастью, доктор Нуланд-Новицки…

— Вызовите его! — воскликнула Лилиан.

— Его сейчас нет. Он читает лекции в Чикаго.

Исаак Белл и Лилиан Эббот, неожиданно исполняясь надежд, переглянулись.

Врач сказал:

— Даже если Нуланд-Новицки вовремя сядет на поезд «Твентис сенчури лимитед», ваш муж не проживет те восемнадцать часов, которые нужны, чтобы добраться сюда. Даже девятнадцать, чтобы доехать сюда из Нью-Йорка. Мы не можем перевезти его в Нью-Йорк.

— А сколько у него есть?

— В лучшем случае двенадцать-четырнадцать часов.

— Отведите нас к телефону, — попросил Белл.

Врач бегом провел их по гулким помещениям больницы на ее центральный коммутатор.

— Слава богу, отец дома, — сказала Лилиан. — Нью-Йорк, — обратилась она к оператору. — Мюррей-Хилл, четыре-четыре-четыре.

Была установлена связь с белым особняком Осгуда Хеннеси на Парк-авеню. Дворецкий позвал Хеннеси к телефону.

— Отец. Выслушай меня. В Арчи стреляли… Да, он тяжело ранен. В Чикаго есть хирург. Он нужен мне в течение двенадцати часов.

Врач покачал головой и сказал Беллу:

— «Твентис сенчури» и «Бродвей лимитед» идут восемнадцать часов. Какой поезд преодолеет расстояние от Чикаго до Нью-Йорка быстрей этих экспрессов?

Исаак Белл позволил себе обнадеживающе улыбнуться.

— Поезд, дорогу которому расчистит железнодорожный барон, любящий свою дочь.

— Гарри Фрост жив, — сказал Исаак Белл.

— По всем данным, — возразил Ван Дорн — бедный Арчи попал в него дважды. В нем теперь свинца больше, чем в лудильщике.

— Недостаточно, чтобы его убить.

— Вы не видели его шкуры. Даже волоска не видели. Ни в одной больнице о нем не слышали. Ни один врач не сообщил о сломанной челюсти в наборе с двумя пулевыми ранениями.

— Врачам, нарушающим закон, доплачивают, чтобы они не докладывали о пулевых ранениях.

— У нас нет ни одного свидетельства. Никто его не видел.

— Мы получили много звонков.

— И ни один ни к чему не привел.

— Это не значит, что он мертв.

— По крайней мере он не в состоянии действовать.

— Я бы и на это не поставил, — сказал Исаак Белл.

Джозеф Ван Дорн ударил кулаком по столу.

— Послушайте, Исаак. Мы уже не впервые идем этим путем. Мне бы хотелось, чтобы Гарри Фрост был жив. Это хорошо для бизнеса. Престон Уайтвей будет продолжать платить нам за охрану своей «Любимицы Америки в воздухе». Но я не могу заставлять его круглосуточно оплачивать работу дюжины агентов.

— Нет тела, — ответил Билл.

Босс спросил:

— Каковы у вас доказательства, что он еще жив?

Белл вскочил и стал большими шагами расхаживать по номеру отеля «Никербокер», где Ван Дорн устраивал свой кабинет, бывая в Нью-Йорке.

— Сэр, — официально обратился он к боссу, — вы работаете детективом дольше меня.

— Намного дольше.

— В таком случае вы знаете, что так называемое чутье следователя всегда основано на фактах. Чутье не берется ниоткуда.

— Теперь вы будете защищать шестое чувство, — возразил Ван Дорн.

— Я не защищаю шестое чувство, — ответил Белл, — ведь из своего большого опыта вы лучше меня знаете, что шестое чувство и есть чутье. И то и другое основано на наблюдениях за вещами и событиями, причем вы сами не отдаете себе отчета, что именно видели.

— И как по-вашему, какие наблюдения породили ваше чутье?

— Сарказм — это привилегия босса, сэр, — ответил Белл. — Может, я видел, как проворно двигался Фрост, когда убегал. Или что на его лице отразился шок, только когда Арчи сломал ему челюсть, сэр. А не когда мы в него стреляли.

— Может, перестанете называть меня «сэр»?

— Да, сэр, — улыбнулся Белл.

— Что-то вы сегодня оживлены.

— Я рад, что у Арчи есть шанс бороться. Доктор Нуланд-Новицки сказал, что самое важное прожить первые двадцать четыре часа, и Арчи их прожил.

— Когда я смогу его навестить? — спросил Ван Дорн.

— Пока не нужно. В его палату допускают только Лилиан. Даже мать Арчи вынуждена ожидать в коридоре. Другая причина моего оживления — в любой день может приехать из Сан-Франциско Марион. Уайтвей нанял ее, чтобы она снимала фильму о гонке.

Ван Дорн несколько мгновений молчал, обдумывая этот обмен репликами. А когда снова заговорил, то был серьезен:

— То, что вы сказали о чутье, верно — ну, если не совсем верно, опытные агенты с вами согласны.

— Неосознанные наблюдения — очень интересный феномен.

— Но, — сказал Ван Дорн, многозначительно поднимая мясистый палец, — опытные полевые агенты также признают, что чутье и шестое чувство позволяют букмекерам наживаться с самых первых скачек в истории человечества. Сегодня утром я узнал, что вы удвоили свою ставку, вызвав в Белмонт-парк моих лучших людей, которые и так слишком редко рассеяны по стране.

— «Техасец» Уолт Хэтфилд, — решительно и не думая извиняться ответил Белл. — Эдди Эдвардс из Канзас-Сити. Артур Кертис из Денвера. Джеймс Дэшвуд из Сан-Франциско.

— Я бы не стал помещать Дэшвуда в эту компанию.

— Я работал с парнем в Калифорнии, — сказал Белл. — Дэшу не хватает опыта, но он восполняет это упрямством. К тому же он лучший стрелок в агентстве. Он проделал бы Гарри Фросту третий глаз во лбу.

— Как бы то ни было, перемещение людей обходится дорого. Не говоря уж об ущербе делам, которыми они занимаются.

— Я разговаривал с управляющими их отделениями, прежде чем вызвал их.

— Вам следовало поговорить со мной. Могу сразу сказать, что отправляю «Техасца» Уолта назад в Техас, закончить дело об ограблении поезда в Сан Антонио, и Артура Кертиса в Европу на открытие нашего отделения в Берлине. Арчи Эббот подобрал несколько хороших местных людей. Артур — самый подходящий человек, чтобы управлять ими, потому что говорит по-немецки.

— Мне тоже нужны лучшие, Джо. Я исполняю четыре вида работы: защищаю Джозефину, охраняю воздушную гонку через всю страну, охочусь на Фроста и расследую, что произошло с Марко Селером.

— И здесь факты говорят, что он мертв.

— И здесь тоже нет тела.

— Вчера вечером я обменялся телеграммами с Престоном Уайтвеем. Он хочет получить тела: Селера, чтобы можно было предъявить обвинение Фросту, и Фроста, чтобы похоронить.

— Мне бы тоже хотелось, чтобы Фрост был мертв, — сказал Белл. — Джозефина была бы в безопасности, а я мог бы спокойно разыскивать Селера.

— Зачем это, если Фрост мертв?

— Не люблю убийства без трупов. Что-то тут не так.

— Снова чутье?

— А вам нравятся убийства без трупов, Джо?

— Нет. Вы правы. Здесь что-то не так.

Кто-то осторожно постучал в дверь. Ван Дорн рявкнул:

— Войдите!

Вошел помощник с телеграммой Исааку Беллу.

Белл прочел телеграмму, лицо его омрачилось, и он сказал помощнику, который ждал на цыпочках, готовый убежать:

— Телеграфируйте им, что мне нужны объяснения, почему этот проклятый плакат так долго не поступал в банк.

Помощник убежал. Ван Дорн спросил:

— Что случилось?

— Фрост не погиб.

— Опять чутье?

— Гарри Фрост снял десять тысяч долларов со своего счета в Первом Национальном банке в Цинциннати. Вскоре после его ухода наше отделение наконец доставило в банк плакат, предупреждающий, что Фрост может обратиться за деньгами. К тому времени как менеджер банка позвонил нам, Фрост уже ушел.

— Эти плакаты — выстрел наудачу, который все-таки попал в цель, — сказал Ван Дорн. — Удачно вышло.

— Было бы гораздо лучше, если бы кое-кто в Цинциннати внимательней относился к работе.

— Я собирался проредить наш филиал в Цинциннати. Теперь это дело решенное. О ранах Фроста что-нибудь сказали?

— Нет. — Белл встал. — Джо, я должен попросить вас лично присматривать за охраной Джозефины, пока не вернусь.

— Куда вы?

— В Массачусетс, на восток от Олбани.

— Что ищете?

— Молодой Дэшвуд раскопал интересный факт. Я попросил его присмотреться к прошлому Марко Селера. Оказывается, Фрост был не единственным, кто хотел его убить.

Ван Дорн бросил на своего старшего дознавателя вопросительный взгляд.

— Когда кого-то хочет убить не один человек, мне становится интересно. Кто это?

— Невменяемая итальянка — Даниэлла ди Веккио — ударила Марко ножом с криком «Lardo! Lardo!» Lardo по-итальянски означает «лжец».

— Известно, что ее рассердило?

— Нет. Ее заперли в частной психиатрической лечебнице. Я собираюсь посмотреть, нельзя ли что-нибудь узнать от нее.

— Прислушайтесь к разумному совету, Исаак: сотрудники таких частных лечебниц могут оказаться препятствием.

У них такая власть над пациентами, что они становятся этакими наполеончиками — смешно, однако многие их пациенты считают себя Наполеонами.

— Я попрошу Грейди отыскать слабое место в их броне.

— Только возвращайтесь к началу гонки. Вы, молодежь, лучше приспособлены к тому, чтобы гнаться по земле за летающими машинами и спать не дома. О Джозефине не волнуйтесь. Я лично присмотрю за ней.

— Мистер Мозер, вы можете значительно улучшить свое положение, — сказал Исаак Белл механику с печальным лицом, который на безопасном расстоянии от «Американского орла» развел костер и жарил на нем сосиску.

— Откуда вы знаете, как меня зовут?

— Прочтите это!

И Белл вложил в перемазанные маслом руки Мозера конверт из отличной пергаментной бумаги, который взял со стола доктора Райдера.

— Откройте.

Энди Мозер сунул палец под печать, развернул лист писчей бумаги, густо исписанный изящным флорентийским почерком, и начал медленно читать, шевеля губами.

Белл ухватился за возможность помочь прекрасной итальянке, в то же время помогая себе решить проблему, о которой предупреждал Арчи. Желающих завоевать кубок Уайтвея становится столько, что поезда поддержки теснятся на рельсах, оспаривая друг у друга право проезда. Держаться за летательным аппаратом Джозефины, чтобы охранять ее жизнь, — сущий кошмар, даже если Арчи организует автопатрули.

Но что, подумал Белл, если взять на себя «верх»? В собственном аэроплане он сможет лететь вместе с гонщиками. Сможет охранять Джозефину в воздухе, а люди, которых он расставит на гоночных трассах и полях, смогут охранять ее, если она там приземлится.

Даниэлле ди Веккио нужны деньги, чтобы обратиться к адвокатам и выбраться из сумасшедшего дома.

Исааку Беллу нужен быстрый аэроплан. Он покупает его.

— Даниэлла говорит, что я должен отправиться с вами, сэр.

— И привезти мою летающую машину, — сказал Белл, с улыбкой глядя на фургон.

— И научить вас управлять ею?

— Как только я помещу вас в первоклассный вагон-ангар.

— Но я не знаю, как летать. Я только механик.

— Об этом не волнуйся. Просто заведи машину и покажи, где управление. Сколько времени нужно, чтобы собрать ее?

— С хорошим помощником — день. Вам приходилось вести летающую машину?

— Я вожу «Локомобиль» со скоростью сто миль в час. Водил гоночный мотоцикл V-Twin Indian, паровоз «4-2-6» «Пасифик» и турбинную яхту, построенную самим сэром Чарлзом Элджерноном Парсонсом[17]. Думаю, я научусь.

— Локомотивы и стальные яхты не отрываются от земли, мистер Белл.

— Поэтому мне так и не терпится. Заканчивай обедать и попрощайся с Даниэллой. Она смотрит из четырнадцатого окна слева на втором снизу этаже. Через решетку она не может помахать, но она тебя видит.

Мозер печально посмотрел на холм.

— Не хочу оставлять ее, но она говорит, что вы поможете ей выбраться.

— Не волнуйся, мы ее вытащим. А тем временем доктор Райдер пообещал значительно улучшить ее условия. Твой грузовик доберется до Олбани?

— Да, сэр.

— Я поеду вперед и закажу поезд. Он будет ждать в Олбани на станции и отвезет нас в Белмонт-парк. Как только прибудем, механики помогут тебе собрать «Американского орла».

— Белмонт-парк? Вы собираетесь на «Орле» участвовать в гонке?

— Нет, — рассмеялся Белл. — Но он поможет мне не спускать глаз с Джозефины Джозефс.

Энди Мозер недоверчиво посмотрел на него. Это было самым необычным из того, что он узнал и прочел с тех пор, как на своем «форде» модели К появился Исаак Белл.

— Вы знакомы с «Любимицей Америки в воздухе»?

— Я частный детектив. Муж Джозефины хочет ее убить. «Американский орел» поможет мне спасти ей жизнь.

Отправив свой поезд поддержки в Олбани, Исаак Белл телеграфировал в Сан-Франциско Дэшвуду, сообщая, что подлинное имя Марко Селера — Марко Престоджакомо. Он мог все еще быть Престоджакомо, когда высадился в Сан-Франциско, и Белл надеялся, что эти новые сведения ускорят необычно медленное продвижение Дэшвуда.

— Я слышал, братья Райт открыли летную школу, мистер Белл, — сказал Энди Мозер от передней части «Орла», когда Белл приказал ему повернуть пропеллер, чтобы привести в действие стройную машину.

— У меня нет времени ехать в Огайо. Тонка начинается на будущей неделе. К тому же сколько учителей сами водили машину больше года? Большинство летчиков учатся самостоятельно, как Джозефина. Поворачивай ее.

Превосходный день для полетов, поздняя весна, солнечное утро в Белмонт-парке, легкий западный ветер. Энди и механики, нанятые Беллом ему в помощь, откатили «Орла» на полоску травы подальше от деятельности на поле. Они проверили колеса, а, когда услышали, как Белл отдал Энди приказ включить мотор, ухватились за веревки крепежей и приготовились уравновешивать машину.

Белл сидел за крылом, его голова, плечи и грудь были открыты. Мотор помещался перед ним; это для него самое безопасное место, утверждал Эддисон-Сидни-Мартин: сорвавшись, мотор по крайней мере не раздавит летчика. За мотором блестел девятифутовый пропеллер, две лопасти из полированного каштана — самая дорогая часть аэроплана, по словам Джо Мадда. «Если упадешь на нос, потребуется несколько сотен баксов на новый».

Белл наклонил руль на стойке и посмотрел, как отзываются на это крылья. На концах крыльев, в восемнадцати футах справа и слева от него, поднимались и опускались alettoni. Он посмотрел вдоль изящного фюзеляжа — балки и распорки были покрыты плотно натянутым шелком, чтобы уменьшить трение, — и повернул руль. Руль направления двигался вправо и влево. Белл потянул его на себя. Рули высоты наклонили хвост. Когда он сделает это в воздухе, аэроплан теоретически начнет подниматься.

— Проворачивай!

— Сотни летчиков погибли в несчастных случаях, — в третий раз за утро напомнил ему Эдди.

— Больше альпинистов погибают, упав со скал. Проворачивай!

Мозер скрестил руки на груди. Это был один из самых больших упрямцев, каких знал Белл. Отец его служил в полиции, и Мозер унаследовал сопротивление полицейского всему, что не нравится. Сопротивление сочеталось с несокрушимой безграничной верой в механизмы. Энди знал механизмы и любил их.

— Я знаю, что машина готова к полету, потому что собрал ее собственными руками. Я знаю, что мы осмотрели ее и проверили каждую движущуюся часть и каждое крепление. А еще я знаю, что мотор готов к полету, потому что я точно настроил такты движения его цилиндров. Единственное, в чьей готовности к полету я не уверен, мистер Белл, это летчик.

Белл смерил своего не в меру беспокойного механика строгим взглядом.

— Если хочешь помочь мне защитить Джозефину, привыкни к мысли, что оперативники Ван Дорна действуют быстро. С самого прибытия в Белмонт-парк я наблюдаю, как поднимаются в воздух авиаторы. Купив «Американского орла», я расспросил Джозефину и сэра Эддисона-Сидни-Мартина об их технике. Я с пристрастием допросил Джо Мадда, который особенно уверенно управляет своим «Освободителем». Все единодушно подтвердили, что рули Бреге облегчают управление аэропланом. И еще одно, — Белл улыбнулся, — я прочел все выпуски журналов «Воздухоплавание» и «Полет» с тех пор, как они начали печататься, — я знаю, что делаю.

Улыбка Белла погасла, словно разбитый выстрелом прожектор. Глаза стали хмурыми, как декабрь.

— Проворачивай! Винт!

— Да, сэр!

Белл открыл клапан подачи бензина и передвинул клапан подачи воздуха. Он знал, что в роторном двигателе «Гном» карбюратор — это сам летчик.

Энди Мозер несколько раз провернул винт, подавая горючее в мотор. Белл тронул включатель магнето.

— Контакт!

Энди схватил пропеллер обеими руками, провернул его, вложив в этот поворот всю силу, и отскочил, прежде чем лопасть разрезала его пополам. Мотор заработал, запыхтел и выпустил струю голубого дыма. Белл дал ему прогреться. Когда звук показал, что мотор готов, он полностью открыл подачу воздуха. Дыма стало меньше. Сверкающие цилиндры из сплава никеля и стали и винт завертелись под громовое «бам! бам! бам!» Белл никогда не чувствовал, чтобы мотор работал так ровно. Тысячу двести оборотов в минуту он делал гладко, как турбина.

Белл посмотрел на Энди.

— Готов!

Энди кивнул в знак согласия и знаком велел механикам вытащить клинья и бежать рядом с самолетом, чтобы удерживать крылья при боковом ветре. «Орел», подпрыгивая на пневматических шинах, соединенных с рамой шасси полосками упругой резины, покатился, быстро набирая скорость. Бегущие остались позади. Белл почувствовал, как плавно поднимается хвост.

Перед ним расстилались сто ярдов открытого пространства, а за ними трава заканчивалась перед оградой, отделявшей поле от беговой дорожки. Он мог нажать на кнопку магнето и замедлить движение, чтобы поупражняться в езде по земле. Или потянуть руль на себя и подняться в воздух.

Белл взял руль на себя и попробовал взлететь.

«Орел» мгновенно перестал подпрыгивать. Трава очутилась в пяти футах под ним. В отличие от поездов и автомобилей, которые чем быстрее движутся, тем сильнее тряска, здесь Белл почувствовал, будто скользит по спокойной зеркальной воде. Но он не плыл. Он несся прямо на изгородь, отделяющую поле от дорожки.

Он едва поднялся над землей. Колеса самолета не прошли бы над изгородью. Белл чуть сильнее потянул руль, чтобы подняться выше. Слишком сильно. Он ощутил, как машина резко задрала нос. А в следующее мгновение почувствовал, как под ним внезапно открылась пустота и «Орел» начал падать.

Беллу приходилось бывать в таких переделках в авто и на мотоциклах, даже на лодках и верхом.

Решение всегда было одно и то же.

Перестать думать.

Он позволил рукам потянуть руль вперед — на волосок. Последовал толчок снизу. Пропеллер захватил воздух. Изгородь вдруг благополучно прошла под колесами, и перед Беллом распахнулось огромное небо.

Впереди неожиданно показался пилон высотой сто футов, одна из вех трассы, которые надо облетать при соревнованиях на скорость. Как и предупредили его Джозефина и Энди, гироскопические силы вращающегося роторного двигателя потянули машину вправо. Белл повернул руль направления влево. «Орел» повернул налево.

Белл выправил аэроплан, слишком круто повернул направо, компенсировал поворот и постепенно полетел прямо, не рыская.

В приливе вдохновения, который все прояснил, он понял, что воздухоплавание очень похоже на хождение под парусом. Хотя приходится справляться с тягой двигателя, «Орел» летит туда, куда нужно, если известно направление ветра. Ветер — воздух — к услугам пилота; нужно только помнить, что в основном ветер поднимает его собственный вращающийся пропеллер.

Он потянул руль назад, чтобы поднять самолет. Принцип как будто бы продолжал действовать. Белл поднимался постепенно, словно по ступеням, выравнивая машину; прибавлял газу, когда чувствовал, что она летит медленно; поднимал нос, когда набирал скорость. Скорость делает воздух плотнее, говорила ему Джозефина.

Белмонт-парк под ним уменьшился; Исаак словно смотрел на него в перевернутый телескоп. Внизу расстилались фермы и деревни. Слева он видел темную синеву Атлантического океана. Дым впереди и множество сходящихся рельсов, железнодорожных и трамвайных, указывали направление на Нью-Йорк.

В голове возникла удивившая Белла разумная мысль. Он отнял одну руку от руля и потянул за цепочку. Вынул из кармана золотые часы и ловко открыл крышку. Ему пришло в голову, что полеты — чрезвычайно увлекательное занятие и стоит последить за временем. Энди Мозер залил в баки горючего и масла на час полета. В одиночестве, посреди неба Исаак Белл громко рассмеялся. У него было ощущение, что он коренным образом изменил свою жизнь и никогда не вернется к прошлому.

— Можешь объяснить, как сбросить скорость перед приземлением? Есть ли какой-нибудь фокус? — спросил Исаак Белл у Джозефины. Гонка начиналась через три дня, и Белл должен был пройти сертификационные испытания, чтобы получить в Аэроклубе официальную лицензию пилота.

— Ничего такого не нужно, — улыбнулась Джозефина, — вот лучший совет, какой я могу вам дать. Практикуйтесь с магнето и не фокусничайте, когда машина в воздухе.

— У меня такие же alettoni, как у вас.

— Нет, не такие, — возразила она, и улыбка ее поблекла.

— Крылья закреплены так же.

— Похоже.

— Они такие же крепкие.

— Я бы на это не рассчитывала, — серьезно сказала она.

Эти разговоры неизменно раздражали ее, но Белл заметил, что Джозефина больше не повторяет свои прежние утверждения, будто отец Даниэллы работал на Марко Селера. Она словно подозревала, что справедливо противоположное.

Белл мягко сказал:

— Может, вы считаете, что я на это не способен?

Она улыбнулась, как будто была благодарна Беллу за то, что снял ее с крючка.

— Научитесь. Я наблюдала за вами. В вас есть то, что нужно — это очень важно.

— Рад слышать, — сказал Белл. — Мне нельзя отставать от вас, если я хочу вас защитить.

На самом деле Белл разработал систему защиты, в которой сам он был лишь одним элементом. На крыше вагона поддержки будут сменяться стрелки Ван Дорна; на позицию они будут подниматься через люк в крыше. Два быстрых автомобиля с открытым кузовом готовы будут немедленно поехать за ней, если Джозефина почему-либо отклонится от железнодорожной дороги. И каждый день детективы заранее будут занимать места на следующей запланированной стоянке.

У входа в ангар возник какой-то переполох.

Белл загородил собой Джозефину и достал из кармана пальто «кольт».

— Джозефина! Джозефина! Где эта женщина?

— О боже, — сказала Джозефина. — Это Престон Уайтвей.

— Джозефина! Джозефина! — кричал Уайтвей. — Где вы? Я принес хорошую новость. Большую новость!

Белл убрал оружие. Лучшей новостью, какую он мог придумать, был бы арест Гарри Фроста.

— Мои юристы, — кричал Уайтвей, — убедили суд признать ваш брак с Фростом недействительным на том основании, что этот безумец пытался вас убить!

— Недействительным?

— Вы свободны… Свободны!

Исаак Белл достаточно долго наблюдал за встречей Джозефины и Уайтвея, чтобы понять ее природу, потом незаметно вышел за дверь.

— Прекратить съемку! — услышал он резкий приказ Марион. Ее оператор, пригнувшийся к большой камере на прочном треножнике, прекратил вертеть ручку, словно с неба спустился ястреб и схватил его за руку, и аппарат перестал трещать. Операторы мисс Морган хорошо знали — мистер Белл не хочет, чтобы его снимали.

— Дорогой, как приятно тебя видеть.

Он подумал, что она прекрасно выглядит в рабочем костюме: в блузке и длинной юбке, с высоко забранными волосами, чтобы не мешали ей смотреть в объектив.

Марион объяснила, что все утро они следуют за Престоном Уайтвеем, снимают материал для первого сюжета —

— Изменились ли ставки на Джозефину? — спросил Исаак Белл у букмекера Джонни Масто за две ночи до начала гонки.

— По-прежнему держатся один к двадцати, сэр. Тысяча долларов на «Любимицу Америки в воздухе» принесут вам двадцать тысяч.

— Я поставил две тысячи.

— Отлично, сэр. Восхищаясь вашим смелым спортивным чутьем, я подумываю о возможности увеличить ваше вложение. Если малышка выиграет, вы сможете купить себе загородное поместье и автомобиль, чтобы туда ездить.

Благоухая фиалковым одеколоном в сопровождении помощников с оловянными глазами — они прятали выручку и следили за копами — Джонни Масто шествовал по полю, приговаривая:

— Делайте ставки, джентльмены, делайте ставки. Каковы шансы? Назовите сами, они ваши. Сто долларов принесут вам еще пятьдесят, если новенький «Кертис-Пушер» сэра Эддисона-Сидни-Мартина первым придет в Сан-Франциско. То же касается француза Шевалье на «Блерио». Один к двум, господа, один к двум на Шевалье. Но если Билли Томас от синдиката Вандербильта пролетит быстрей, тот, кто поставил сто долларов, получит еще сотню.

— А как Джо Мадд? Каковы ставки на Мадда? — спросил мужчина с большой сигарой.

Джонни Масто радостно улыбнулся. Очевидно, подумал Белл, почуял человека с деньгами.

— Летающая машина рабочего представляет редкую возможность сорвать крупный куш — три к одному. Триста долларов за сотню, поставленную на Джо Мадда. Но если вы хотите уверенности, ставьте сто долларов на сэра Эддисона-такого-сякого-как-его-там и выиграйте пятьдесят баксов… Подождите! В чем дело? — Мужчина в одежде механика что-то зашептал ему на ухо. — Господа! Ставки на Эддисона-такого-сякого-как-его-там меняются. Сотня принесет вам сорок.

— Почему? — спросил игрок, разочарованный тем, что его шансы на выигрыш упали.

— Вероятность того, что он всех побьет, выросла. Его механики сняли «утку» с носа машины. Они обнаружили, что им не нужен передний руль высоты, потому что он уже есть на хвосте. «Кертис-Пушер» сэра Эддисона-такого-сякого-как-его-там полетит без головы. Теперь никто его не обгонит.

Когда гонка началась, Исаак Белл на своем «Американском орле» в тысяче футов над Белмонт-парком ожидал неприятностей. Ветер в этот день был коварный — выстрел из стартовой пушки пришлось дважды откладывать из-за резких порывов, и хоть рослый детектив был новичком, он сразу проникся любовью опытных летчиков к полетам. Джозефина Джозефс, Джо Мадд, лейтенант Чет Басс, автогонщик Билли Томас, хлопковый плантатор Стив Стивенс, «французский бульдог» Рене Шевалье — все предпочитали высоту по причинам, которые кратко изложил сэр Эддисон-Сидни-Мартин: «Падая с большой высоты, можно попытаться остановить падение. Падая с малой высоты, слишком быстро встречаешься с землей».

Высота открывала Беллу великолепный вид на гоночную трассу Белмонт-парка. Зеленое травяное поле уставлено аэропланами всех цветов. Вокруг суетятся толпы механиков — их можно отличить по жилетам и белым рубашкам; они натягивают тросы, проворачивают моторы, закрывают баки с горючим и радиаторы. На трибуне машут белыми платками пятьдесят тысяч зрителей.

К счастью, он предусмотрел транспортные пробки. Железнодорожную станцию заволокли облака угольного дыма. Поезда поддержки скопились на выезде из Белмонт-парка, спеша направиться к гоночной трассе Эмпайр-Сити в Йонкерсе. Ведущая туда железнодорожная ветка представляла собой сплошную цепь ползущих поездов, локомотивов и служебных вагонов, все это медленное и громоздкое, как процессия слонов. Локомотивы обгоняли друг друга на стрелках, машинисты свистели, тормозные бегали, диспетчеры кричали, а кондукторы рвали на себе волосы в шумном, дымном балете, который теперь будет исполняться каждое утро перед началом очередного этапа. Ангар-вагон «Американского орла» Белла уже стоял в Йонкерсе, отправленный туда еще в полночь с двумя автомобилями.

Крыши всех вагонов и пульманов были выкрашены в цвета гонщиков и расписаны их именами. Летчик сверху сразу мог определить, что под ним — его поезд, поезд конкурента или просто товарный состав, идущий по своим делам.

Лихо мчащуюся желтую цепочку Джозефины тянул быстрый локомотив «Атлантик-4-4-2» с высокими колесами. Сзади был прицеплен роскошный личный вагон Престона Уайтвея, отделенный от спального вагона Джозефины вагоном-ангаром, вагоном-рестораном, спальным вагоном для механиков, журналистов и детективов и вагоном с «роллс-ройсом» Уайтвея. Этот поезд шел впереди прочих. Об этом позаботился Белл, приказавший отправляться до рассвета, оставив на станции прицепной вагон с запасными частями и инструментами. Все шло по плану: «особый» поезд Джозефины будет ждать в Йонкерсе ее приземления. Исаак Белл надеялся, что она прилетит первой: он сунул в надушенную ладонь Джонни Масто еще одну тысячу долларов.

Перед ползущими поездами в десяти милях к западу он видел дымы Нью-Йорка, поднимающиеся в голубое небо. Небоскребы Уолл-стрит, маячащие в дыму, показывали, где Нижний Манхэттен выступает в залив, вклиниваясь в воды, с которых нападет Гарри Фрост.

Белл направил нью-йоркских ван дорнов во главе в Гарри Уорреном и опытным водником со Статен-Айленда Эдди Тобином в трех быстрых лодках на три водных участка — Ист-Ривер, Аппер-Бей и реку Гудзон. Благодаря щедрым денежным вознаграждениям им будет помогать полиция Нью-Йорка — охрана гавани.

Белл остро осознавал, что общаться с его широко разбросанными силами почти невозможно. Проводя подобную операцию на суше, он мог бы отдавать приказы и получать отчеты по телефону, телеграфу и с помощью автомобилей.

Очень подошло бы радио Маркони, какое флот использует для связи между боевыми кораблями; с его помощью легко поддерживать контакт с далеко рассредоточенными силами. Но беспроволочный телеграф весил больше, чем «Американский орел», и требовал мощного источника электричества, так что оставалось рассчитывать на внимательность и сообразительность детективов на земле и на воде.

Выстрелила стартовая пушка.

Из-за рева своего «Гнома» Исаак Белл не расслышал этого выстрела, но увидел большое облако белого порохового дыма.

При выборе стартовой позиции тянули жребий. Первым по траве покатил хлопковый плантатор Стив Стивенс. Его огромный белый биплан приводили в действие два мотора «Антуанетта V-8» с подкачкой насосами; моторы были такие же, каку машины Джозефины, только больше. Их установил Дмитрий Платов; он шутил с механиками, что «Антуанетта» создана нарочно для Стивенса, учитывая его большой вес. Стивенсу потребовалось проехать почти двести ярдов, чтобы подняться. Покачивая крыльями, самолет обогнул стартовый пилон, где время его отправления зафиксировал Вайнер из бухгалтерии. А когда самолет направился на запад, Беллу показалось, что он летит очень быстро.

Следующим в оранжевом самолете войск связи «Райт-1909» поднялся лейтенант армии Чет Басс. За ним последовал Джо Мадд в «Революционном красном» биплане. Когда он огибал пилон, его обогнал в своем безголовом голубом самолете с воздушным винтом сэр Эддисон-Сидни-Мартин. Машина за машиной поднимались в воздух, огибали стартовый пилон, чтобы их время отметили, и брали курс на статую Свободы.

Джозефина вытянула короткую соломинку. Взлетев последней, она подняла «Селер» после восьмидесяти ярдов пробега, опасно прижимаясь к земле, чтобы набрать скорость при облете пилона, и улетела на запад так быстро, словно его выстрелили из пращи. Белл летел над ней и чуть позади, благословляя Энди Мозера, который так отладил «Гном», что Белл не отставал от мощной «Антуанетты» Джозефины.

Грандиозность задачи он начал понимать, когда открытые поля ферм Нассау сменились крышами густонаселенного Бруклина. Он мог видеть на много миль вперед, но без подробностей. Если Гарри Фрост откроет огонь, прячась за дымовыми трубами, голубятнями и развешанным бельем, Белл узнает об этом, только когда свинец начнет рвать самолет Джозефины.

Или мой самолет, мрачно утешил себя Белл, ведь машины выглядят одинаково. К тому же, к некоторому его облегчению, курс авиаторов постоянно менялся из-за потоков воздуха и порывов ветра. И если Фроста отделяет от них четверть мили, те же объекты, что скрывают его, не дадут ему точно выстрелить. Почему вероятность того, что коварный стрелок будет поджидать добычу на воде, возрастало.

Через десять минут после взлета Джозефины Белл увидел блеск воды.

Гавань Нью-Йорка — это обширное водное пространство рек и заливов, усеянное буксирами, целыми флотами паромов, перевозящих пассажиров, которые хотят посмотреть гонку, барж, пароходов, лодок, гребных шлюпок, катеров и лихтеров. Справа Белл видел Бруклинский мост, перекинутый через Ист-Ривер и соединяющий Бруклин с островом Манхэттен. В военную гавань двигался белый военный корабль, окруженный маленькими буксирами. Другие корабли, выкрашенные в маскировочный серый цвет и оснащенные современными мачтами, рядами стояли у берегов.

Прямо впереди Бруклин заканчивался Каналом Баттермилк. Поперек этого узкого пролива лежал Губернаторский остров. Посередине пролива шел катер; на его палубе, на брезенте, была нарисована буква V, что означало «Ван Дорн». А за Губернаторским островом открытая вода почти на милю тянулась до статуи Свободы.

Колоссальная медная зеленая статуя высотой триста футов стояла на гранитном постаменте над естественными ступенями на крошечном острове Бедлоу. Близ Бедлоу крейсировал еще один катер с буквой V, он проходил между паромами, баржами со скотом и частными яхтами, с которых шляпами и носовыми платками махали зрители.

Белл видел, что белый биплан Стива Стивенса уже обогнул ориентир и исчезает далеко на севере за рекой Гудзон. Сразу за ним летел Билли Томас в зеленом гоночном «Кертисе» с тянущим винтом. За ними еще четыре участника гонки. Красный биплан Джо Мадда как раз завершал облет высокой статуи, а сразу за ним шли еще два аэроплана. Синего самолета Эддисона-Сидни-Мартина не было видно, и Белл понял, что англичанин должен быть далеко впереди; может, он уже пьет чай в Йонкерсе.

Билл снял левую руку с руля, взял полевой бинокль, висевший на груди, и принялся осматривать воду в поисках небольшого судна, которое предположительно нанял Фрост. Он увидел на севере группу буксиров и два больших парома — поднимая большую волну, они преодолевали полоску воды между Губернаторским островом и ощетинившегося пирсами Нижнего Манхэттена. Белл провел биноклем перед ними и увидел тонущую в воде ярко-синюю летающую машину. Сэр Эддисон-Сидни-Мартин рухнул с неба. Нижнее крыло фюзеляжа уже ушло под воду.

«Орел» качнулся, словно автомобиль на краю канавы. Белл выпустил бинокль, освобождая обе руки. Выровняв самолет, он снова повел его одной рукой, настроил бинокль и поймал в поле зрения англичанина. Баронет стоял на верхнем крыле своего аэроплана. Очки его перекосились, он потерял шлем, но каким-то образом умудрился раскурить сигарету. И приветствовал первый подошедший к нему буксир облаком сигаретного дыма.

Прежде чем Белл смог вновь начать разглядывать в бинокль небольшие суда, поднялся сильный ветер, и ему потребовались обе руки, чтобы управлять «Американским орлом». Ветер все усиливался, сильно подбрасывая аэроплан. Белл догадался, что попал в тот участок неба, где сталкиваются противоположные ветры — с реки и с Нью-Йоркского залива. Какова бы ни была причина, он чувствовал, как ветер треплет его моноплан, испытывая крылья ди Веккио на прочность.

Неожиданно машина наклонилась на бок, повернула направо и начала падать.

Действуя инстинктивно, быстро и решительно, Исаак Белл попробовал с помощью руля помешать повороту. Повернув руль, он оттянул его, пробуя поднять нос. Ни руль направления, ни рули высоты не действовали. «Американский орел» поворачивался все больше и наклонялся круче.

Чутье подвело Белла. Пропеллер нацелился в пустое небо, а корабли в гавани неожиданно оказались под его правым плечом. Потом, прежде чем он понял, что делает неверно, все завертелось.

Краем глаза он заметил желтое пятно. Через мгновение оно стало огромным. Машина Джозефины. Он промчался мимо нее, как поезд-экспресс, на расстоянии в несколько ярдов, представляя себе, что скажет Ван Дорн, когда его старший дознаватель, вместо того чтобы защищать Джозефину, угробит ее на виду у миллиона зрителей.

Скорость! Таков был первый ответ Джозефины на его вопрос о технике полета. Скорость — твой друг! Скорость делает воздух сильней.

Белл вернул руль направления в нормальное положение, перестал тянуть его на себя и толкнул вперед. Потом, осторожно, словно обращаясь с испуганной лошадью, потянул вбок, поднимая alettone на левом крыле и опуская на правом. «Американский орел» выпрямился, прервал падение набок, опустил нос и полетел быстрее.

В течение нескольких секунд все кончилось. Ветер по-прежнему бил по самолету, но теперь «Орел» уже был аэропланом, а не падающим камнем. Скорость, печально подумал Белл, когда машина полетела ровно. Когда летишь ровно, помнить теорию легко, гораздо труднее не забывать о ней в чрезвычайных обстоятельствах.

Слияние ветров с реки и моря, которое едва не погубило его, оказалось столь же целеустремленным, сколь смертоносным. Возник второй водоворот и обрушился на машину Джозефины.

Белл понял, что ему повезло. По нему пришелся скользящий удар. По «Селеру» Джозефины ветер ударил с такой силой, что сбросил его с неба. Машина завалилась на бок. В следующее мгновение моноплан сорвался в неуправляемый штопор.

Когда он пролетал под его машиной, Белл увидел, как от левого крыла отломился кусок.

Ветер подхватил обломок и понес вслед за аэропланом. Белл узнал alettone, один из приборов управления на крыльях. Но вот трос, соединявший alettone с самолетом, порвался, и кусок унесло, как лист на ветру. Если бы Белл только что сам не боролся с ударами ветра, он решил бы, что это Гарри Фрост отстрелил один из придатков крыла. Но на машину Джозефины напал не преступник, а Мать-Природа в ее худших проявлениях, не злобная, но не менее опасная.

Джозефина не колебалась. Скорость!

Белл видел, как она прянула вперед, всей тяжестью тела налегая на руль направления. Она пыталась опустить нос, чтобы самолет падал вперед, а не вбок. В то же время она наклоняла оставшиеся alettone, чтобы прекратить вращение.

Белл весь напружинился, словно мог усилием воли помочь ее машине уцелеть. Но казалось несомненным, что, несмотря на хладнокровие и храбрость Джозефины, ее мгновенные рефлексы и огромный опыт, сильный ветер и отсутствие управления разнесут ее машину.

Белл видел многоцветье вокруг статуи Свободы. Зрители на кораблях смотрели на падающий самолет, и тысячи лиц исказил ужас.

Белл отключил мотор, и моноплан стал под острым углом круто планировать вслед за Джозефиной — отчаянный порыв помочь ей, стремительный и столь же тщетный. Вой ветра в проволочных оттяжках стал пронзительнее; словно «Орел», увеличивая скорость, кричал.

В ста футах над водой аэроплан Джозефины резко повернул; ее новый курс был курсом на столкновение с пьедесталом статуи Свободы. Выровнявшись, аэроплан пошел по ветру, который дул с юга. Снижаясь, самолет обошел статую слева. С внезапно вспыхнувшей надеждой Белл понял, что Джозефина пытается посадить самолет. Она как будто нацелилась на крошечный газон между стенами, образующими звезду, и морем.

Это пространство казалось не больше сельского огорода — шестьдесят ярдов в длину, два размаха крыльев в ширину. Но, когда Белл выровнял свою машину и снова включил «Гном», он понял, что здесь именно столько места, сколько нужно летчице. Колеса ее машины коснулись зеленой травы, моноплан подскочил, покатился и остановился у самой границы острова, в футе от воды.

Джозефина выбралась из кабины. Она стояла подбоченясь и разглядывала то место на крыле, где сломался alettone.

Потом, повторяя позу гигантской статуи, подняла правую руку, как Свобода — факел, и помахала толпам зрителей на лодках. Зрители тысячами носовых платков приветствовали ее маневр и удачу.

Как только Белл увидел, что катер со знаком «V» «Агентства Ван Дорна» подошел к острову Бедлоу, он облетел строгий галльский нос статуи Свободы и со скоростью шестьдесят миль в час полетел вверх по реке Гудзон. Природа своими смертоносными ветрами помогала ему, и он не собирался профукать такой подарок. Джозефина в безопасности на земле, скоро ее будет охранять множество вооруженных детективов; если Гарри Фрост затаился впереди на маршруте, желтая приманка Белла — единственная машина, которую увидит убийца и по которой начнет стрелять.

Рослый детектив решил больше не ждать.

Четыре минуты спустя, в четырех милях выше по реке, когда справа от него находился средний Манхэттен, а слева выступал в воду причал Уихокена, мимо его головы просвистела пуля.

За ней другая. Третья пуля пробила фюзеляж «Орла» сразу за Исааком Беллом, и спинка его сиденья задрожала от удара. Четвертая со звоном ударилась о вершину треугольного стального крепления над крылом. Пули были тяжелые — для «Марлина» калибра .45–70, любимого оружия Фроста, догадался Белл. Пятая пуля с такой силой ударила в руль направления, что он задребезжал. Теперь стреляли сзади. Белл пролетел над Фростом и уходил за пределы дальности стрельбы.

Белл резко развернул «Американского орла» и полетел обратно, осматривая заполненную судами реку в поисках того, откуда стреляли. Когда началась стрельба, он летел над серединой Гудзона, который был здесь в милю шириной, на равном расстоянии от берегов Манхэттена и Нью-Джерси. Расстояние в полмили было слишком велико, что Фрост мог так точно стрелять в цель. Он был где-то непосредственно под Беллом, где-то в облаке дыма и смога, затерявшийся среди движущихся буксиров, баржей, лихтеров, паромов, яхт и других кораблей.

Между железнодорожным паромом с тремя рядами рельсов, уставленных товарными вагонами, и трехмачтовой шхуной под белым облаком парусов, Белл заметил короткое, широкое и плоское серое судно. Он снизился, чтобы выяснить побольше. Устричная шлюпка, но движется с необычной скоростью, а за ней тянется большая волна и облако выхлопных газов из напряженно работающего двигателя. Рулевой на корме склонился над рулем. Мачта снята и лежит на палубе. Рядом с мачтой навзничь лежит пассажир. Крупный мужчина, с Гарри Фроста. Кажется, что он просто упал. Но, когда аэроплан пролетал над шлюпкой, Белл увидел блеск длинного ружья.

Он левой рукой схватил руль, правой достал пистолет и сместил руль вперед. Если Гарри Фрост озадачен тем, почему желтый моноплан его жены вдруг вернулся, он еще больше удивится, узнав, что спутал очень похожие самолеты.

«Орел» нырнул к устричной шлюпке. Белл упер автоматический пистолет в борт аэроплана, нашел в прицеле лежащую фигуру и трижды нажал на курок. Он видел, как от его пуль по палубе разлетелись щепки; одна пуля проделала борозду в мачте. Аэроплан дернулся в воздушном потоке, и третья пуля пролетела мимо.

«Орел» так близко пролетел над шлюпкой, что Белл услышал грохот трех ответных выстрелов Фроста; они были сделаны так быстро, что в ткани крыла в ярде от плеча Белла появились три пробоины; крыло словно пробило пушечным ядром. Внезапность появления двух одинаковых желтых аэропланов больше не действует.

— А стрелять ты умеешь, — пробормотал Белл. — Надо отдать тебе должное.

Он очень быстро пролетел над шлюпкой и был уже далеко от нее. А когда развернул «Орла» и полетел обратно, увидел, что шлюпка полным ходом идет к Уихокену. Видные сверху, от дюжин причалов отходили десятки железнодорожных путей к железнодорожным станциям и в обширный тридцатиакровый загон со множеством мычащих коров; этих коров тысячами привозили в поездах с запада и доставляли паромами на манхэттенские бойни.

Белл опять спустился и подлетел к шлюпке сзади, стреляя снова и снова. Но на такой малой высоте аэроплан подпрыгивал и скользил по дымному ветру, делая невозможным точный огонь, тогда как Гарри Фрост, стреляя из более устойчивого положения, смог снова направить прямо в него удивительно точный залп. Белл увидел еще одну дыру в крыле. Пуля едва не задела его щеку.

Потом удачный выстрел перебил кронштейн крыла.

Трос под многотонной нагрузкой со звонким щелчком лопнул. Белл затаил дыхание, ожидая, что, лишившись опоры, крыло отвалится. Крутые повороты увеличивали нагрузку. Но ему обязательно нужно было повернуть и опять пролететь над шлюпкой, прежде чем она окажется у причала. Если Гарри Фрост доберется до берега, ему очень легко будет скрыться. Белл полетел за шлюпкой, стреляя из почти бесполезного пистолета и клятвенно обещая себе, что если уцелеет и в этот раз, то заставит механиков установить на «Американском орле» турель для автоматического оружия.

Рулевой Фроста провел шлюпку к причалу через просвет между шхуной, снабженной гафелем, и четырехсотфутовым стальным корпусом клипера, с которого сгружали гуано. Парусные корабли загораживали причал целым лесом мачт. Белл больше не мог стрелять по Фросту, тем более приземлиться на причал.

Шлюпка остановилась у лестницы. Фрост проворно, словно гризли, поднялся на причал. Появившись на причале, он несколько мгновений стоял неподвижно, глядя на кружащего наверху Белла. Потом торжествующе взмахнул рукой и побежал к берегу.

Два рослых человека в шляпах с опущенными полями — детективы железнодорожной компании — преградили ему путь. Фрост, не останавливаясь, уложил обоих.

Белл напряженно разглядывал сортировочную. Конечно, он не видел ни единого клочка зеленого поля. Железнодорожная станция была уставлена составами, а в загоне теснилось множество скота. Он сделал единственный возможный выбор. Борясь с противным ветром и надеясь найти восемьдесят ярдов открытого пространства, он попытался сесть на причал, параллельный тому, куда высадился Фрост. Маневровый паровоз деловито уводил с него цепочку вагонов. Но по всему причалу рассыпались грузчики с тачками, а еще туда въезжал тяжелый фургон, запряженный упряжкой лошадей.

«Гном» громко гудел, и этот приближающийся звук напугал лошадей. Они остановились посреди причала. Увидев спускающийся с небо ярко-желтый моноплан, они попятились и встали на дыбы. Грузчики бросились в укрытия, оставив тачки.

Ширина причала составляла восемьдесят футов. Размах крыльев «Американского орла» — сорок футов. Белл посадил самолет точно посередине гладкой деревянной поверхности, между двумя железнодорожными ветками. Резиновые шины колес приняли на себя первый удар, что позволило раме сработать как тормоз. Но бревна были более гладкими, чем почва, и «Орел» скользил, как по снегу, почти не теряя скорости, пока не наткнулся на тачку. Тачка зацепилась за раму, заставив «Орел» наклониться вперед, пропеллером вниз. И полированный девятифутовый каштановый винт лопнул, как спичка.

Белл выскочил из кабины на землю и побежал, на ходу выбросив пустую обойму и вставив новую. Корабли, стоявшие вдоль причала с обеих сторон, закрывали от него бегущего. Белл почти добежал до берега, и только тогда увидел Фроста, который был уже на суше и, пригибаясь, бежал в сторону скотного двора.

Еще один железнодорожный полисмен опрометчиво попробовал остановить его. Фрост сбил его с ног и сорвал с его пояса револьвер. Четвертый полицейский с криком выхватил пистолет. Фрост остановился, тщательно прицелился и выстрелил. Полицейский упал. Фрост продолжал стоять, медленно поворачиваясь, предлагая попробовать остановить его.

Белл был в ста ярдах за ним — невероятно большое расстояние для выстрела даже из его усовершенствованного «браунинга» № 2. Перебирая длинными ногами, он побежал еще быстрее. Когда расстояние сократилось до семидесяти пяти ярдов, он прицелился Фросту в голову, полагая, что тот и сейчас в своем пуленепробиваемом жилете. Он положил ствол пистолета на предплечье, выдохнул и плавно спустил курок. И был вознагражден воплем боли.

Фрост схватился рукой за ухо. Его вопль перешел в глухой звериный рык, и он выпустил в Белла все патроны из револьвера полицейского. Пули просвистели мимо, и Белл снова выстрелил. Фрост бросил пустой револьвер и побежал к скотному двору. Перепуганные бычки попятились. Фрост перелетел через изгородь и оказался среди них. Животные, наталкиваясь друг на друга, разбегались от него.

Один бычок перескочил через другого и ударился в изгородь, свалив ее секцию. Животные столпились у отверстия, свалили еще одну секцию, потом еще и принялись разбегаться в разные стороны: к железнодорожной станции, по дороге на Уихокен и в сторону причала за Беллом. Через несколько секунд между Беллом и Фростом оказались сотни голов скота. Фрост мелькал между ними, он кричал и стрелял из пистолета, который достал из пальто.

Белла окружили толкающиеся бегущие животные. Он попробовал расчистить себе дорогу, стреляя в воздух. Но одни испуганные животные разбегались, а другие устремлялись прямо на него. Он поскользнулся на загаженном булыжнике. Нога поехала, и он едва не упал. Если бы это произошло, его бы растоптали. Прямо на него несся огромный бык с белой мордой — техасский полукровка, помесь лонгхорна и херефорда; он знал таких по годам жизни на западе. Обычно гораздо более спокойный, чем кажется, сейчас этот бык сметал с дороги коров, точно кегли.

Чтобы освободить руки, Белл сунул пистолет в кобуру. Понимая, что терять уже нечего, а выиграть жизнь можно, только если он выберется из стада, он с молниеносной быстротой прыгнул, обеими руками ухватил беломордого за рога и над его головой перелетел ему на спину. Изо всех сил стиснул быка коленями, железной хваткой вцепился в жесткую шерсть между рогами, сорвал с головы болтавшийся летный шлем и замахал им, как всадник на родео.

Испуганный бык понесся галопом, расталкивая обезумевшее стадо, прыгнул через ограду и свалился на опустевший скотный двор. Белл успел соскочить и с трудом встал. Фроста нигде не было видно.

Белл осматривал булыжники загона в поисках раздавленного тела Фроста, заглядывал в сараи и под приподнятую на сваях контору. Он не питал иллюзий относительно его спасения: ему исключительно повезло, и вряд ли Фрост окажется столь же удачлив. Но он не нашел ни тела, ни даже брошенного оружия, или порванного пальто, или смятой шляпы. Убийца словно улетел на крыльях.

Исаак продолжал искать тело, а тем временем с сортировочной, с причалов и дороги на Уихокен возвращались разбежавшиеся пастухи; они загоняли животных, которые так устали, что не представляли уже никакой опасности. Вечерние тени, отброшенные каменными утесами Палисадов, все удлинялись, когда детектив Ван Дорна наткнулся на каменное сооружение в нескольких ярдах от скотного двора. Это было кольцо из кирпичей, уложенных на известковый раствор, примерно шесть футов в поперечнике, частично прикрытое толстым чугунным диском. Белл наклонился, разглядывая диск. На нем под ржавчиной проступали цифры: 1877.

Подошел работник скотного двора, щелкая кнутом.

— Старый канализационный люк.

— Это я вижу. Что под крышкой?

— Наверно, старый водосток. Их тут несколько по соседству. Раньше по ним спускали навоз… Кто смог его сдвинуть? Он весит не меньше тонны.

— Сильный человек, — задумчиво сказал Белл. Он всмотрелся в темноту под люком. И увидел выложенную кирпичом шахту. — Она соединяется с рекой?

— Раньше соединялась. Сейчас, наверно, заканчивается под одним из причалов. Видите, где причалы? Там ее должны были перекрыть.

Белл поискал фонарик и вернулся с взятым у железнодорожного полицейского. Он спустился в шахту, пригнулся под низкими сводами и пошел по туннелю. Туннель шел прямо и слегка наклонно. Пахло коровьим навозом и многолетней сыростью. Как и предсказывал скотник, через четверть мили туннель уперся в стену из вертикальных бревен. Глядя на разбросанные обломки кирпича, Белл рассудил, что это сваи, забитые при строительстве причала. О существовании давно забытого коллектора строители причала не знали.

Рослый детектив протиснулся мимо бревен и пошел на звук льющейся воды. Теперь он чувствовал запах реки. Кирпич становился скользким, фонарик освещал полосы мха, как будто дважды в сутки, во время прилива, стены увлажнялись. Он миновал еще одну группу вертикально забитых свай и неожиданно оказался в конце коллектора. Это наверняка был конец шахты, в прилив уходивший в реку; так было сорок лет назад, до того как на берегу раскинулась свалка.

Под ногами у Белла течение из смеси соленой и пресной воды уходило в океан. Над головой он видел тени балок — несомненно, причал. Белл ступил на последний участок битого кирпича и осмотрелся.

— Что так долго? — послышался голос.

У Исаака Белла была доля секунды на то, чтобы осветить фонариком окровавленное бородатое лицо, и Гарри Фрост ударил его.

Белл четыре года занимался боксом в колледже и десять лет прослужил в «Агентстве Ван Дорна». За эти годы ему пришлось вести расследование в Аризоне, притворяясь бродячим участником боев без правил, а также лесорубом. Поэтому он мгновенно отреагировал на удар Фроста.

Воспоминания мелькали, словно на карусели. Белл воспринимал события слишком быстро, чтобы последовательно реагировать на них. Он увидел летящий к нему кулак Фроста и понял, что его застали врасплох. Если он упадет к ногам Фроста, он мертвец. Единственный его шанс — сделать так, чтобы Фрост не нанес второй удар.

И в этом Беллу помог Гарри Фрост, сбросив его в Гудзон.

Быстрое течение вместе с отливом уходило в море.

Челюсть болела, в голове гудело, и Исаак Белл едва не потерял сознание.

Он видел, как Фрост карабкается по узкой полоске грязи, которую оставил на суше под причалами отлив. Лавируя между сваями, которые уходили с берега в воду, Фрост старался не отстать от течения. Он бежал, как пес, которому хочется прыгнуть в воду за мячом, но который боится утонуть.

Течение ударило Белла о сваю в воде. Белл ухватился за нее. Менее пятнадцати футов разделяли детектива и убийцу.

— Фрост! — крикнул Белл, цепляясь за скользкое дерево и борясь с течением. — Сдавайся!

К удивлению Белла, Гарри Фрост рассмеялся.

Белл ожидал от него проклятий. Но убийца смеялся. И смех этот не был безумным. Он почти добродушно сказал:

— Пошел к черту!

— Все кончено! — крикнул Белл. — Тебе от нас не уйти.

Фрост снова рассмеялся.

— Тебе до меня не добраться, пока я не покончу с Джозефиной.

— Убийство твоей бедной жены не принесет тебе ничего хорошего, Гарри. Сдавайся.

Фрост перестал смеяться.

— Бедной жены? — Его окровавленное лицо судорожно дернулось. — Бедной жены? — Он повысил голос в гневном крике: — Ты не знаешь, что они задумали!

— Кто задумал? О ком ты?

Фрост смотрел на него через прибывающий прилив.

— Ты ничего не знаешь, — горько сказал он. И пожал массивными плечами. Странная улыбка искривила его губы, прежде чем на его лице застыла маска смерти. — Посмотри сюда.

Гарри Фрост наклонился и порылся в грязи. Распрямился и показал Беллу его «браунинг».

— Ты выронил это, когда убежал, прыгнув в воду. Вот!

И он бросил пистолет Беллу в лицо.

Белл поймал его на лету. Сжал грязную рукоять ладонью и снял пистолет с предохранителя.

— Руки вверх!

Гарри Фрост повернулся к детективу спиной, держась за сваю в воде, и пошел против течения.

— Руки вверх!

— Я тебя не боюсь, — насмешливо ответил через плечо Фрост. — Ты ничтожество. Не смог даже ответить на удар. Сбежал.

— Остановись немедленно!

— Если у тебя не хватило духу принять удар, не хватит и выстрелить мне в спину.

Белл прицелился в ноги Гарри Фросту, надеясь замедлить его движение, выбраться из воды и скрутить. Но он оцепенел от холода. Голова от удара кружилась. Потребовалось усилие воли, чтобы прямо наставить ствол, еще одно — чтобы согнуть палец на спусковом крючке. Чтобы не промахнуться.

Пистолет казался необыкновенно тяжелым.

— Тебе не хватит духу, чтобы выстрелить, — бросил через плечо Фрост.

Какой странно тяжелый пистолет. Может, он теряет сознание? Нет. Слишком тяжелый. Почему Фрост бросил его, а не просто выстрелил? Почему напрашивается на выстрел? Белл убрал палец с курка. Поставил пистолет на предохранитель, повернул оружие и заглянул в ствол. Забит грязью.

Подбирая пистолет, Фрост намеренно забил ствол грязью, чтобы оружие взорвалось в руке у Белла. Очень похоже на Гарри Фроста. Как согнутые подковы, брошенные в окна жертвы, чтобы запугать. Искалеченная рука старшего дознавателя предупредит всех детективов Ван Дорна: не связывайтесь с Гарри Фростом.

Белл окунул пистолет в воду и водил им туда-сюда, вымывая грязь. Если повезет, он успеет сделать пару выстрелов.

Но, когда он поднял голову, Гарри Фрост словно растаял в тени. Белл крикнул: «Фрост!» И услышал в ответ лишь смех у далекого причала.

В четырех милях ниже по реке, у подножия статуи Свободы, Джозефина пыталась починить свою летающую машину. Прожекторы паровой яхты Престона Уайтвея слепили ей глаза, она задыхалась от угольного дыма, а пока она и ее механики-детективы ван дорны, которые наконец приплыли на лодке, занимались починкой крыла, ее одолевали глупыми вопросами репортеры. Но ущерб оказался слишком велик для скромных умений команды Джозефины и немногих имевшихся инструментов, и молодая летчица уже начала терять надежду, когда помощь пришла — от человека, от которого она меньше всего ее ожидала.

Дмитрий Платов соскочил с катера гаванской охраны, приплывшего от острова Манхэттен, пожал руки полицейским, которые его подвезли, и поздоровался с Джозефиной взмахом своей верной логарифмической линейки. Все говорили, что красавец русский — лучший механик гонки, но раньше он никогда не подходил к ее машине и не предлагал свои услуги. И она считала, что хорошо знает почему.

— Что вы здесь делаете? — спросила она.

Он прикоснулся к соломенной шляпе.

— Платов пришел помогай.

— Не боитесь, что Стив Стивенс прибьет вас за это?

— Стив Стивенс обедает в Йонкерс, празднуй победу, — ответил Платов, сверкая белыми зубами из-под усов. — Платов сам себе хозяин.

— Мне нужен спаситель, мистер Платов. Ущерб гораздо больше, чем я подозревала.

— Не бойтесь, мы все чинить, — сказал Платов.

— Не знаю. Видите, эта втулка — эй, посветите сюда!

Ван дорны торопливо повиновались и поднесли поближе фонари, которые подключили к динамо статуи Свободы.

— Видите? Втулка, которая держит вот этот штырь alettone, недостаточно прочна и ненадежно сидит в раме. А со вторым крылом еще хуже. Просто повезло, что и вторая не отвалилась.

Платов ощупал втулку, как ветеринар, осматривающий теленка. Он повернулся к ближайшему механику.

— Пожалуйста, нести с лодки вторая сумка с инструментами.

Ван дорн торопливо пошел к причалу.

Платов обратился к другим детективам.

— Пожалуйста, добавить света.

Джозефина сказала:

— Глазам своим не верю. Это любительская конструкция. Создатель этой машины не понимал, какие нагрузки придутся на эту часть.

Дмитрий Павлов посмотрел Джозефине в глаза и подошел к ней совсем близко.

Она растерялась. До этой минуты она никогда не оказывалась ближе двадцати ярдов к нему и не замечала ни того, как густо черные как смоль курчавые волосы закрывают его лоб, щеки, подбородок и губы, ни того, как ярко горят в этих зарослях его глаза. Она почувствовала, что ее притягивают эти глаза. В них было что-то странно знакомое.

— Плохой дизайн? — спросил он на хорошем, не ломаном английском. — Я считаю это личным оскорблением.

Джозефина удивленно смотрела на него.

Рукой в грязной перчатке она зажала рот, испачкав щеку. Голос Марко Сел ера (так он говорил, только оставаясь с ней наедине), едва заметный итальянский акцент; он говорит по-английски так, как научился еще подростком, работая в Бирмингеме помощником машиниста.

— Марко! — прошептала она. — О, мой Марко, ты жив.

Марко Селер еле заметно подмигнул ей.

— Отправить публику подальше? — спросил он.

Она кивнула, по-прежнему прижимая руку ко рту.

Марко повысил голос и на привычном ломаном английском с русским акцентом обратился к механикам ван дорнам:

— Гаспада, слишком много повар делать плохой суп. Платов только один гений, пусть он чинит машину летчицы Джозефины.

Джозефина видела, как обменивались взглядами детективы.

— Джозефина будет помощник, — добавил Платов.

Джозефине показалось, что детективы по-прежнему неуверенно переглядываются. Они что-то заподозрили? Слава богу, здесь нет Исаака. Старший дознаватель Белл заметил бы выражение ее лица. Даже эти менее опытные, более молодые оперативники почувствовали — что-то неладно. Но им хватало ума не спорить с тем, кого все участники гонки знают как «сумасшедшего русского» Платова.

— Все в порядке, — сказала Джозефина. — Я ему помогу.

Главный ван дорн согласно кивнул. В конце концов, она лучший механик, чем они. Они отошли к веревкам, которые натянули, чтобы не подпускать репортеров.

— Джозефина, мы будем рядом, если понадобимся.

Марко сказал:

— Джозефина дать Платов гаечный ключ.

Она поискала инструмент. Джозефина не могла разобраться в своих чувствах. Однако понимала, что приходит в себя после кошмара, который начался через неделю после свадьбы: тогда Фрост едва не убил парня, который ей улыбнулся. Муж никогда не бил ее, но она знала, что когда-нибудь, ни с того ни сего, он ее ударит. Такую страшную цену она платила за свои полеты — ожидание, мучительная неизвестность, хотя Гарри даже аплодировал ее страсти к полетам и покупал ей аэропланы. До прошлой осени, когда он заподозрил Марко.

Он действовал стремительно. Вначале исключил ее из завещания. Потом выкрикнул ей в лицо, что убьет ее, если она хотя бы заикнется о разводе. Она была в западне, а он отказался оплачивать долги Марко, выкупить машину, которая была ей нужна для участия в Кубке Уайтвея. Он пригласил Марко на охоту, и она испугалась худшего. Это была уловка, чтобы заманить Марко в лес и убить его — «несчастный случай на охоте».

Но у Марко был план, как спасти их обоих и принять участие в гонке. Этот замечательный план был прост: симулировать его убийство и обвинить в нем Гарри.

Марко вывел из строя оптический прицел на охотничьем ружье Гарри, чтобы оно стреляло выше цели. А сам расположился так, что, когда Гарри выстрелил, сумел спрыгнуть на узкий карниз под краем утеса. Джозефина, пролетая мимо, станет свидетелем убийства, и Гарри придется бежать. Марко сделает вид, что мертв, а его тело унесла Норт-ривер. Жестокого убийцу запрут в сумасшедшем доме, где ему и место. А Джозефина сможет очаровать сан-францисского издателя Престона Уайтвея, чтобы он оплачивал ее участие в гонке на новом моноплане Селера. Позже, когда Гарри будет безопасен, заперт в лечебнице, Селер выйдет из адирондакских лесов, изображая потерю памяти: он ничего не будет помнить, кроме одного — его ранил Гарри Фрост.

Но все пошло наперекосяк. Гарри действительно застрелил Марко — Джозефина собственными глазами видела, как его снесло с утеса, — но его не схватили.

Считая Марко мертвым, Джозефина вынуждена была задним числом признать, что стала участницей гнусного заговора. Она жалела, что позволила Марко уговорить себя. Точно так же жалела она и о том, что следовала плану, заставляя Уайтвея сделать ее победительницей гонки. Ей даже в голову не приходило, что богатый красивый издатель влюбится в простую девушку с фермы.

Некоторые женщины сочли бы большой удачей возможность стать женой газетного магната, но Джозефина не хотела этого. Она любила Марко и горевала о нем. И вдруг, внезапно, он оказался жив и здоров, вернулся, как рождественский подарок, доставленный слишком поздно.

— Марко? — прошептала она. — Марко? Но что случилось?

— Что случилось? — тихо повторил Марко, продолжая оценивать повреждения крыла. — Твой муж промахнулся, но не так, как мы надеялись. Эта чертова пуля .45–70 едва не снесла мне голову.

— Я знала, что нужно было использовать холостой заряд. Повреждать прицел было слишком рискованно.

— Холостым Гарри Фроста не обманешь. Я же говорил. Он почувствовал бы менее сильную отдачу, услышал менее громкий выстрел. Патрон должен был быть не холостой. Но я недооценил его хитрость и коварство. С первого выстрела он понял, что прицел сбит. И во время второго выстрела учел погрешность. Поэтому я помню только, как упал со скалы.

— Это я видела.

— Я был убедителен? — спросил Марко, снова едва заметно подмигнув.

— Я подумала, что ты умер… О, мой дорогой.

Большего она не могла сказать, иначе не удержалась бы — обняла бы его и поцеловала.

Его усы дрогнули в улыбке.

— Я тоже. Я упал на карниз, как и предполагалось, но потерял сознание. А когда пришел в себя, было темно. Я умирал от холода. Голова кружилась. Я не мог пошевелить рукой. Я знал только, что еще жив и что каким-то чудом Гарри не нашел меня, чтобы прикончить.

— Он знал, что я видела, как он стрелял в тебя. И он скрылся.

— Как мы и планировали.

— Но ты не должен был умереть. Даже рану получить не должен был.

Марко пожал плечами.

— Это мелочи. План все-таки сработал. По-своему. Гарри сбежал. К несчастью, он сыграл не совсем по роли: сейчас его уже должны были схватить и запереть в сумасшедшем доме или застрелить. Но у тебя замечательный aeroplane, и ты участвуешь в гонке, как мы и задумывали.

— А как же ты, Марко?

Марко как будто не слышал. Он сказал:

— Ты выиграешь величайшую в мире гонку.

— Выиграю? Гонка едва началась, а я уже на день отстаю.

— Ты выиграешь. Я позабочусь об этом. Не волнуйся. Никто тебя не обгонит.

Он так уверен, подумала она. Как это может быть?

— Но ты, Марко?..

И опять он как будто не услышал ее, сказав:

— И у тебя есть ухажер.

— О чем ты?

— В Белмонт-парке все говорили, что Престон Уайтвей в тебя влюбился.

— Это нелепо. Просто сплетни.

— Он аннулировал твой брак.

— Я его не просила об этом. Он сам.

— Ты ведь должна была очаровать его, чтобы он купил тебе аэроплан. Спрашивая «Как же ты, Марко?», ты как будто уже отвечаешь на свой вопрос.

— Как это понимать?

— Похоже, в твоем плане не осталось места для Марко.

— Нет никакого «моего плана». Мне просто нужен был твой аэроплан. Как мы задумали.

— Ты получила больше, чем мы хотели.

Джозефина почувствовала, что на глазах ее выступили горячие слезы.

— Марко, неужто ты поверил, что я предпочла тебе Уайтвея?

— Как я могу тебя упрекать? Ты считала меня мертвым. Он богат. А я бедный изобретатель аэропланов.

— Он никогда не заменит тебя, — возразила она. — Теперь, когда ты вернулся, мы можем…

— Что? — мрачно спросил Марко. — Быть вместе? И сколько, по-твоему, Уайтвей позволит тебе летать на моем monoplane, когда увидит меня?

— Поэтому ты притворялся мертвым?

— Я притворялся мертвым по нескольким важным причинам. Во-первых, я был тяжело ранен. Если бы я оставался в Норт-Ривер, Гарри отыскал бы меня в больнице и убил.

— Но как…

— Я ухал в товарном поезде в Канаду. Меня приняла добрая фермерская семья и лечила всю зиму. Узнав, что ты с Уайтвеем и участвуешь в гонке, а Гарри на свободе, я решил показаться в замаскированном виде, присматривая за происходящим, прежде чем чудесным образом выйти из леса в обличье Марко, как мы и планировали.

— А когда ты выйдешь?

— После твоей победы.

— Зачем так долго ждать?

— Я же только что сказал: Уайтвей будет ревновать ко мне, как Гарри. Может, не так свирепо, но достаточно сильно, чтобы отобрать у тебя аэроплан. Ведь аэроплан принадлежит ему? Или он передал тебе право собственности?

— Нет. Он принадлежит ему.

— Жаль, что ты не попросила передать тебе машину в собственность.

Она понурила голову.

— Я не знала, как это сделать. Он платит за все. Даже за мою одежду.

— Богатые бывают добры, но никогда — щедры.

— Не знаю, долго ли я смогу смотреть на тебя и делать вид, что это не ты.

— Сосредоточься на моей маскировке — бороде и усах.

— Но твои глаза, твои губы…

Она вспомнила, как он выглядел раньше: гладкие черные волосы, благородный лоб, изящные усики, глубоко посаженные темные глаза.

— Не думай о губах, пока не победишь, — сказал Марко. — Управляй моим аэропланом. Выиграй гонку. И не забудь, Джозефина, когда ты выиграешь гонку, «Любимица Америки в воздухе» станет обладательницей горы денег. А Марко, конструктор аэроплана-победителя, прославится и получит контракт на строительство сотен аэропланов для итальянской армии.

— Как ты мог смотреть на меня все это время?

— Как? Как всегда, с самого первого дня, когда увидел тебя. Мое сердце наполняет океан радости. А теперь давай починим твою машину.

— Вон она летит!

Мотор «Антуанетты» издавал резкий звук, словно с треском рвали ткань. Желтый моноплан Джозефины в первом свете дня пролетел мимо Уихокена, Нью-Джерси.

— Проворачивайте!

Исаак Белл уже сидел за рулем «Орла»; по телефону он узнал, что Дмитрий Платов и «механики» Ван Дорна всю ночь трудились над машиной Джозефины. И летчица только что взлетела с острова Бедлоу. Чтобы полететь над рекой, Белл поставил «Орла» на причал, куда сел накануне. Его «Гном» уже прогрелся и был готов к полету. Он заработал после первого же поворота пропеллера.

— Клинья!

Клинья вытащили из-под колес, и моноплан покатился. Энди с помощником бежали рядом с крыльями, выравнивая их; Белл прокатился по ровному полотну между рельсами и взмыл в воздух вслед за Джозефиной.

Они летели над серединой реки Гудзон; Исаак все время держался рядом со своей подопечной и в поисках Гарри Фроста разглядывал корабли и лодки; одной рукой он держал руль, второй сжимал ружье. Пролетев пятнадцать миль, два желтых самолета свернули к Нью-Йорку там, где пачкал небо дымом город Йонкерс.

Белл летел за Джозефиной и при этом разглядывал карту гонки, разыскивая на местности заметные ориентиры. К его ногам был прикреплен жесткий лист бумаги, Белл нашел на нем овал гоночной трассы «Эмпайр-Сити»: он виднелся в глубине местности на расстоянии в несколько миль, рядом с огромной грязной ямой, где паровые экскаваторы выкапывали новое водохранилище для Нью-Йорка.

Белл видел на маршруте породистых лошадей на утренних тренировках, но на поле за маршрутом летающих машин не было, единственным поездом поддержки, еще остававшимся на железнодорожной станции, был желтый поезд Джозефины. Прежде чем взлететь вслед за Джозефиной, Белл узнал, что все остальные летающие машины, участвующие в гонке, уже улетели к Олбани.

Заливая в баки аэроплана Джозефины бензин, масло и воду, а Беллу — бензин и касторовое масло, механики рассказали, что, хотя Стив Стивенс на своем биплане с тянущим винтом и двумя моторами показал лучшее время в перелете от Белмонт-парка к Йонкерсу, хлопковый плантатор ужасно рассердился на Дмитрия Платова за то, что тот помог Джозефине с ее самолетом у статуи Свободы.

— Я думаль, — добродушно передразнивали они Платова, — все в гонка вместе.

— И поэтому мистер Стивенс орал на бедного Дмитрия, — снова подражание южному говору: — Проклятый ты социалист!

Белл заметил, что Джозефина не смеется вместе со всеми. Лицо у нее было напряженное. Он решил, что она расстроена своим отставанием в гонке. Обычно вежливая и доброжелательная со всеми, она кричала на механиков, чинивших поврежденное крыло: «Быстрее!»

— Не волнуйтесь, — мягко сказал Белл. — Догоните.

Рослый детектив «механика» из поезда поддержки.

— Есть соображения, почему повреждено крыло?

— Она попала в миниторнадо.

— Это я знаю. А не могли этот шарнир ослабить заранее?

— Саботаж? Мистер Белл, я первым делом ищу его признаки. На земле мы вообще не спускаем с машины глаз. Мистер Эббот дал нам это понять очень ясно. Мы отслеживаем возможный саботаж, как ястребы. В Белмонте мы спали рядом с машиной. И один человек всегда бодрствовал.

Энди и его помощник прибыли на пароме от Пэлисайдс в Нью-Джерси еще до того, как механики завершили работу. Они по погрузочному трапу поднялись в «особый» поезд «Американского орла», и Белл отправил поезд вперед.

Джозефина смогла подняться в воздух только в полдень.

Она облетела трибуну, чтобы Вайнер из бухгалтерии смог записать время ее старта, поднялась на тысячу футов и направилась на север. Исаак Белл летел чуть выше и в четверти мили за ней. Его карта гонки утверждала, что до ярмарочной площади в Олбани сто сорок миль. Следовать по маршруту было легко, по восточному берегу реки тянулись рельсы Нью-Йоркской Центральной железной дороги, а у города Гудзон он увидел присоединяющиеся к основной дороге короткие ветки с востока. Там, в сложном сплетении рельсов, распорядители гонки белыми полотнищами обозначили нужные линии.

Два моноплана без происшествий продолжили полет на север, постепенно обгоняя «особый» поезд Белла с белой крышей, который устремился за ними, пытаясь догнать. Кочегар подбросил угля, чтобы не отставать от летающих машин.

Неожиданно в десяти милях от Олбани Белл увидел, что Джозефина начала круто планировать.

Исаак Белл последовал за ней, выписывая в небе снижающиеся петли, и был еще высоко, когда она приземлилась на свежескошенный луг недалеко от деревни Каслтон-он-Гудзон. В полевой бинокль он разглядел, почему ей пришлось найти место для посадки. Из «Антуанетты» шел пар. Разладилось водное охлаждение мотора.

Белл повернул назад, к рельсам Нью-Йоркской Центральной. Он низко пролетел на «особым» «Орла», показал, откуда прилетел, и отыскал «особый» Джозефины, который торопился догнать остальных. Он пролетел почти перед самым локомотивом и повернул в ту сторону, где была Джозефина. Поезд остановился на следующем разъезде, где уже стоял поезд с ван дорнами. Тормозные спрыгнули, замахали красными флажками за поездом, а впереди перевели стрелку, чтобы «особый» мог перейти на запасной путь.

Белл сел рядом с Джозефиной и сообщил ей, что помощь уже в пути. И помощь пришла, в двух открытых машинах: «роллс-ройсе» Престона Уайтвея с двумя детективами-механиками, которые сразу принялись за работу над машиной Джозефины, и «Томас-Флаер» модели 35 Белла, с Энди Мозером, который пополнил запасы бензина и масла и отрегулировал «Гном». Проблема Джозефины оказалась серьезнее, чем просто вышедшее из строя водяное охлаждение. Сломался водяной насос. «Томас-Флаер» отправился обратно к поезду за новым насосом.

— Мистер Белл, — сказал Энди, — им потребуется не меньше двух часов.

— Похоже на то.

— Могу я попросить вас об одолжении?

— Конечно, — сказал Белл, запуская руку в карман. Он решил, что Энди просит взаймы. — Что нужно?

— Возьмите меня наверх.

— В полет? — удивленно спросил Белл, потому что Энди боялся высоты и никогда не хотел летать. — Ты уверен, Энди?

— Вы понимаете, где мы?

— В десяти милях от Олбани.

— В двадцати милях от Даниэллы. Я подумал, что мы могли бы пролететь над лечебницей Райдера, и вы бы помахали крыльями, и, может, Даниэлла увидела бы нас.

— Это можно. Разверни машину и садись. Пролетим совсем рядом.

Белл не удивился тому, что у Энди оказалась карта. Влюбленный механик даже обозначил лечебницу красным сердцем. Они отыскали железнодорожную ветку, вдоль которой могли следовать до города, и взлетели. Энди сидел за Беллом и читал карту. При скорости шестьдесят миль в час, подгоняемый свежим ветром, Белл меньше чем через двадцать минут увидел мрачное здание из красного кирпича. Он дважды облетел лечебницу. Во всех зарешеченных окнах появились лица. Одно из них наверняка принадлежало Даниэлле. Летающая машина для большинства тех, кто не живет в больших городах, — поразительное зрелище, нечто невиданное. Вероятно, там стояли пациенты, сестры, надзиратели — смотрели, удивленно восклицая. Отчетливые звуки выхлопов «Гнома» должны были дать знать Даниэлле, что это машина ее отца, даже если она не могла их видеть.

На лице бедняги Энди смешивались радость и печаль, возбуждение и досада.

— Я уверен: она нас слышит! — крикнул Белл.

Энди кивнул, понимая, что Белл хочет помочь. А Белл спустился еще ниже и облетел башню, где в частной квартире Райдера разговаривал с Даниэллой. Он посмотрел на часы, которые повесил на крепление. Много времени и горючего, подумал он. Почему бы не убить сразу двух зайцев: дать шанс бедному Энди и заодно расспросить Даниэллу о смерти ее отца?

Газон за стеной был широкий. Белл легко посадил «Орла». Прибежали надзиратели, подгоняемые доктором Райдером; при виде незваного гостя Райдер принужденно улыбнулся.

— Неожиданный визит, мистер Белл.

— Мы пришли навестить мисс ди Веккио.

— Конечно, мистер Белл. Но ей нужно время, приготовиться.

— Приведите ее сюда. Думаю, ей понравится свежий воздух.

— Как угодно. Скоро я ее приведу.

Энди смотрел на мрачное здание с маленькими зарешеченными окнами.

— Этому человеку вы не нравитесь, — заметил он.

— Да, не нравлюсь, — согласился Белл.

— Но он подчиняется вам.

— У него нет выбора. Он знает, что я знаком с его банкиром. И знает, что, если тронет хоть волос на голове Даниэллы, ему несдобровать.

Первое, что заметил Белл в Даниэлле, — новехонькое белое платье. Второе: на Энди она смотрела скорее как на младшего брата, чем на возлюбленного. Белл отступил, чтобы дать им время побыть наедине. Энди молчал. Тогда Белл сказал:

— Энди, покажи Даниэлле, что ты сделал с машиной ее отца.

Энди не заставил просить себя дважды, и Даниэлла вместе с ним обошла машину, охая и ахая, гладя пальцами поверхность крыльев.

— Много улучшений, — сказала она наконец. — Она по-прежнему проявляет норов, мистер Белл?

— Энди превратил ее в ягненка, — ответил Белл. — Она не раз меня спасала.

— Не знала, что вы умеете летать.

— Он все еще учится, — мрачно буркнул Энди.

— Ваш отец построил замечательную машину, — сказал Белл. — Она поразительно прочна. Вчера у меня был поврежден кронштейн, но остальные не подвели.

— Elastico! — сказала Даниэлла.

— Ваш отец был elastico? — осторожно поинтересовался Белл.

Ее большие глаза осветились счастливыми воспоминаниями.

— Как biglia. Индийский резиновый шар. Rimbalzare! Он подскакивает.

— Вас удивила его смерть?

— То, что он покончил с собой? Нет. Если слишком сильно натянуть banda и делать это много раз, она порвется. Человек ломается, когда очень много плохого. Но раньше он умел rimbalzare. Джозефина в этой гонке пилотирует monoplane Селера?

— Да.

— Как у нее дела?

— Отстала на целый день.

— Brava!

Даниэлла улыбнулась.

— Я с удивлением узнал, что в гонке участвует и другая машина Марко. Большой биплан с двумя моторами.

Даниэлла фыркнула.

— У кого, по-вашему, он его украл?

— У вашего отца?

— Нет. Марко скопировал биплан, который сконструировал один замечательный студент в Париже. Там он с этим студентом подружился. В «Высшей школе конструирования автомобилей и самолетов».

— Как зовут этого студента?

— Сикорский.

— Русский?

— Частично поляк.

— Вы его знаете?

— Мой отец читал лекции в этой школе. Мы знали всех.

— А Дмитрия Платова знаете?

— Нет.

— А ваш отец?

— Никогда не слыхала этого имени.

Белл обдумывал следующий вопрос. Что еще он может узнать о самоубийстве ее отца, что стоило бы боли, которую он ей причинит? Или нужно полагаться на то, что разузнает в Сан-Франциско Джеймс Дэшвуд? Удивил Белла Энди. Он подошел и прошептал, не разжимая губ:

— Хватит. Дайте ей отдохнуть.

— Даниэлла? — спросил Белл.

— Да, мистер Белл.

— Марко Селер убедил Джозефину, что он единственный конструктор ее аэроплана.

Она раздула ноздри, сверкнула глазами:

— Вор!

— Может, расскажите мне что-нибудь такое, чтобы я смог ее разубедить?

— А ей разве не все равно?

— Я чувствую беспокойство. Сомнения.

— Какое ей до этого дело?

— В основе ее души честность.

— Она очень честолюбива.

— Я не стал бы верить всему, что пишут в газетах. Конкуренты Престона Уайтвея только сейчас начали освещать гонку.

Даниэлла сердито указала на стену.

— Здесь я газет не вижу. Они говорят, что газеты мне мешают.

— Тогда откуда вы знаете, что Джозефина честолюбива?

— Марко сказал.

— Когда?

— Хвастал, когда я ударила его ножом. Сказал, что она честолюбива, но он еще честолюбивее.

— Еще честолюбивее? Джозефина хочет летать. А чего хочет он? Денег?

— Власти. Деньги не интересуют Марко. Он хотел бы стать принцем или королем. — Она мотнула головой и сердито рассмеялась. — Жабий король!

— Что в машине Джозефины несомненно плод трудов вашего отца, а не Марко Селера?

— А вам какое дело?

— Я лечу на машине, сконструированной вашим отцом. Я остро сознаю его гениальность и, может быть, его мечты. Не думаю, что все это должно быть у него украдено, особенно сейчас, когда он сам не в силах защищаться. Вы можете дать мне что-нибудь, что я использовал бы для его защиты?

Даниэлла закрыла глаза и наморщила лоб.

— Понимаю, — сказала она. — Дайте подумать… Понимаете, ваш monoplane, он построен позже. После того как Марко сделал копию. Марко как губка. Он помнит все, что видит, но у него нет своих идей. Поэтому в monoplane Марко нет усовершенствований, сделанных отцом позже, в вашем.

— Например? Что он усовершенствовал? Что изменил?

— Alettoni.

— Но они выглядят точно так же. Я сравнивал.

— Посмотрите снова, — сказала она. — Внимательней.

— На что?

— Cardine. Как это по-вашему? Шарнир. Точка опоры. Шарнирный крюк. Посмотрите, как alettoni прикрепляются в вашем аэроплане. Потом посмотрите, как у Джозефины.

Белл заметил странное выражение на лице Энди Мозера.

— В чем дело, Энди?

— Парни сегодня говорили, что крылья слишком легко закреплены. Слишком маленькие шкворни. Поэтому крыло и отпало.

Белл кивнул, напряженно размышляя.

— Спасибо, Даниэлла, — сказал он. Посещение оказалось плодотворным. — Нам пора. С вами хорошо обращаются?

— Лучше, grazie. И у меня теперь есть адвокат. — Она повернулась к Энди и ослепительно улыбнулась механику. — Спасибо, что навестил меня, Энди. — Она протянула руку. Энди схватил ее и пожал. Даниэлла перевела взгляд на Белла и сказала: — Энди, когда дама подает руку, лучше поцеловать ее, чем трясти.

Белл сказал:

— Энди, готовь машину к старту. Вернусь через минуту. — Он подождал, пока Энди не вышел за пределы слышимости. — Есть еще одно, о чем я хотел бы вас спросить, Даниэлла.

— О чем именно?

— Вы были влюблены в Марко Селера?

— В Марко? — Она рассмеялась. — Мистер Белл, вы шутите?

— Я с ним никогда не встречался.

— Я скорее полюблю морского ежа, чем Марко Селера. Вы понятия не имеете, какой это предатель. Он дышит ложью, как другие воздухом. Он готовит заговоры, строит планы, притворяется, крадет. Он truffatore.

— Что такое truffatore?

— Imbroglione.

— А что такое imbroglione?

— Impostore! Defraudatore!

— Мошенник, — сказал Белл.

— А кто такой мошенник?

— Тот, кто завоевывает доверие — и обманывает. Вор, притворяющийся другом.

— Да! Таков Марко Селер. Вор, притворяющийся другом.

Исаак Белл быстро соображал. Убитый вор, чье тело не нашли, — одно. Убитый мошенник, чье тело не нашли, — совсем другое. Особенно, когда Гарри Фрост с нескрываемой болью восклицает: «Ты не знаешь, что они задумали!»

«И ты этого не знал, Гарри Фрост, — подумал Белл. — Не знал, пока не попытался убить Марко Селера. Поэтому ты и не пытался сперва убить Джозефину. Ты вовсе не собирался ее убивать. Это извращенное желание пришло позже, только после того, как ты что-то узнал о них — что-то хуже измены».

Белл пришел в волнение. Поистине очень плодотворный визит. И хотя он по-прежнему не знал, что задумали Марко с Джозефиной, теперь он был уверен, что Гарри Фрост не просто безумец.

Он сказал:

— Джозефина сказала, вы плакали из-за того, что Марко похитил ваше сердце.

Он не удивился, когда Даниэлла ответила:

— Эту ложь наверняка внушил ей Марко. Я не знакома с этой девушкой.

Даниэлла помогла Беллу и Энди прокатить аэроплан до конца больничного газона и повернуть по ветру. Энди проворачивал пропеллер, она держала хвостовую раму — крепко, не давая аэроплану стронуться с места до тех пор, пока Энди не забрался в него. Белл заметил: по части летающих машин она — дока.

Белл перелетел через ограду лечебницы и вдоль железнодорожных путей долетел до соединения с Нью-Йоркской Центральной, а оттуда до железнодорожного вокзала городка Каслтон-он-Гудзон. Пролетая над главной улицей городка, он видел лошадей, которые тащили пожарные машины, и тесный строй в медных касках, с трубами, блестевшими на солнце.

По улице маршировал пожарный оркестр, а за ним толпы людей. Все они направлялись к полю, где ремонтировали машину Джозефины. Когда процессия миновала кирпичное здание школы, ее двери растворились и сотни детей присоединились к параду. Белл понял, что известие распространилось. Весь город стремился приветствовать ее, и участников парада было больше, чем способно вместить поле.

Белл пролетел милю, отделявшую его от поля, сел и побежал предупреждать детективов:

— Весь город идет приветствовать Джозефину. Участвуют школьники. Если не улетим немедленно, застрянем до ночи.

Джозефина была в отчаянии.

— Быстрей! — кричала она механикам.

— Я довезу вас до дороги, — сказал Белл. — Произнесете речь. Пусть увидят вас, иначе они займут все поле.

— Нет, — ответила она. — Они хотят видеть не меня, им нужно потрогать машину. Я видела это в Калифорнии в прошлом году. Они писали свои имена на крыльях и пробили карандашами ткань.

— С ними их родители.

— Родители еще хуже. Они отрывают части на сувениры.

— Я им помешаю, — сказал Белл.

Он отправил автомобили наперерез людям: временное решение, потому что участники парада просто обошли бы машины. Потом, чтобы еще больше отвлечь людей, проехал в «Орле» до конца поля.

Мальчишки, опередившие парад, прыгали в канаву, отделявшую поле от дороги. Белл видел, что детей не остановить: они не поймут, насколько опасен вращающийся пропеллер, пока не угодят под него.

Когда уже казалось, что Джозефине перекроют дорогу, все подняли головы.

Белл услышал звук, который ни с чем нельзя было спутать, — властный рев шестицилиндрового «Кертиса». Синий аэроплан баронета Эддисона-Сидни-Мартина, безголовый, с воздушным винтом (Белл в последний раз видел его в воде Нью-Йоркской гавани), пролетел над ними, направляясь прямиком в Олбани.

— У этого человека, — сказал Энди, — девять жизней.

Джозефина бросила гаечный ключ и запрыгнула в «Селер».

Бегущие мальчики остановились и замерли, глядя в небо. Два самолета на земле донельзя их взволновали. Но вид машины, летящей по воздуху, оказался еще более захватывающим и невероятным, как Четвертое июля[18] в Рождество.

— Проворачивайте! — кричала Джозефина.

Ее «Антуанетта» взвыла. Механики повернули машину по ветру, она прокатилась по траве и поднялась в небо. Исаак Белл — за ней, на шаг опередив встречающих.

Исаак Белл отправил телеграмму Дэшвуду в Сан-Франциско, повторив свой прежний приказ расследовать самоубийство ди Веккио. Вдобавок он хотел знать, чем занимался Марко Селер, когда только приехал из Италии.

Телеграмма застала Дэшвуда в ту редкую минуту, когда упрямый молодой дознаватель не был на выезде. Дэшвуд сразу ответил.

Исаак Белл прочел телеграмму дважды.

— Переводчик?

Джозефина говорила, что общаться с Марко Селером было трудно. Она не понимала его из-за акцента.

«Мисс Джозефина, — улыбнулся про себя Белл, — что вы задумали? Пытаетесь заставить меня усомниться в том, что изменяли Гарри Фросту? Хотите убедить вашего нового ухажера Престона Уайтвея и его придирчивую мать, что чисты душой? Или прикрываете Марко Селера?»

Налет с неба, о котором мечтал Марко Селер, требовал множества еще не построенных летающих машин. У таких боевых воздушных судов будет по два или по три, даже по четыре мотора и огромные крылья, они смогут нести много бомб на большие расстояния. Меньшие и более проворные машины сопровождения будут защищать их от контратак.

Селер прекрасно понимал, что идея далеко не нова. Мечтатели-художники и хладнокровные военные давно представляли себе армии воздушных кораблей, способных нести множество пассажиров или бомб. Но Марко Селер жил за счет чужих идей. Он был подобен губке, в чем обвиняла его Даниэлла ди Веккио. Вор и губка.

А что если Дмитрий Платов, русский авиаинженер и создатель термодвигателя, был его единственным оригинальным изобретением? Об этом говорила итальянская пословица: необходимость — мать изобретательности. Марко Селеру необходимо было уничтожить летающие машины соперников, чтобы обеспечить Джозефине победу на его машине. А кто успешнее может вредить им, чем добродушный, всегда готовый помочь «Платов»?

Селер действительно был искусный слесарь-инструментальщик и обладал своеобразной способностью с первых мгновений видеть законченное изделие. Этот дар ставил его выше обычных механиков, когда он, двенадцати лет от роду, работал подмастерьем в Бирмингеме — это место нашел ему отец, иммигрант, официант в ресторане; ради этого ему пришлось соблазнить жену фабриканта. Когда металлический стержень закрепляли в токарном станке, чтобы выточить из него деталь, другие мальчики видели цельный кусок металла. Но Марко мог представить себе конечный результат еще до того, как стержень начнет вращаться. Он как будто видел, что ждет внутри. И высвобождение этой ждущей внутри детали было совсем простым делом — требовалось только отрезать лишнее.

В жизни это тоже действовало. Внутри первого моноплана ди Веккио Марко видел себя — вот он получает контракт на строительство воздушных машин, с помощью которых Италия победит своего злейшего врага Турцию или захватит колонии Оттоманской империи в Северной Африке.

Вскоре затем машина, которую он скопировал, разбилась, он увидел подтверждение «ждущего внутри» в роскошном «особом» поезде, который привез на Первую калифорнийскую воздушную встречу[21] Гарри Фроста с молодой женой. Сказочно богатая пара — тяжелый бомбардировщик и его изящный эскорт, — гораздо богаче самого короля Италии, дали бы ему новый шанс построить боевые летающие машины будущего.

Джозефину, которая хотела летать и страдала без внимания и ласки, соблазнить удалось без всякого труда. На редкость наблюдательная, решительная и смелая в воздухе, на земле, где ее решительность сменялась порывистостью, она легко поддавалась внушению и не умела представить себе последствия своих поступков.

Очень вовремя началась уайтвеевская воздушная гонка через всю страну — она могла доказать, что аэропланы Селера самые лучшие. Должны быть лучшими. Он копирует только лучшее. Марко не сомневался: Джозефина благодаря своему искусству летчицы и тому, что он подрывает усилия ее соперников, непременно победит. Ее победа оправдает его в глазах итальянской армии. Прошлые катастрофы будут забыты, когда его самолеты уничтожат Турцию и Италия захватит турецкие колонии в Северной Африке.

В отдалении показались две желтые точки: Джозефина и следующий сразу за ней и чуть выше, точно пастух, Исаак Белл. Толпа начала скандировать: «Джозефина! Джозефина!» Уайтвей гений, подумал Селер. Они действительно любят свою «Любимицу Америки в воздухе». Когда она выиграет кубок, весь мир узнает ее имя. А все генералы в мире узнают, чьи аэропланы приведут их к победе.

Если победит Стив Стивенс, тем лучше: Селер станет продавать армии не только проворные машины сопровождения, но и тяжелые бомбардировщики. Однако тут возникало одно очень большое «если». Неконтролируемая вибрация, вызванная невозможностью синхронизировать два мотора, грозит разнести аэроплан на куски. Если Стивенс разобьется до окончания гонки, Селер сможет обвинить в этом его большой вес и неумение управлять аэропланом. Пока же приходилось признать, что юный Игорь Сикорский, будь он здесь, а не в России, решил бы его проблему. Если бы только нормально работал термодвигатель, купленный в Париже… но тут он тоже бессилен.

Этим вечером Исаак Белл припарковал свой большой «паккард» 30 модели на расстоянии пистолетного выстрела от трехэтажного здания на Дирборн-стрит, в котором размещался «Клуб евангелистов» — самый роскошный чикагский бордель. Он низко опустил на глаза козырек шоферской фуражки и наблюдал, как поднимаются по ступеням два ван дорна плотного сложения. Оба были приезжие, так что швейцар и управляющий их не узнают, оба в смокингах, чтобы походить на богатых клиентов заведения. Они позвонили. Массивная дубовая дверь распахнулась, детективов впустили, и дверь за ними снова закрыли.

Белл осмотрел тротуары в поисках копов и гангстеров.

Его внимание привлекло вкрадчивое движение рядом с пятном света от уличного фонаря. Стройный силуэт — молодой человек в помятом костюме с мешковатым пиджаком и в котелке — миновал светлое пятно и двинулся дорогой, которая привела его к «паккарду», так чтобы Белл его узнал.

— Дэш!

— Здравствуйте, мистер Белл.

— Откуда вы взялись?

— Мистер Бронсон разрешил мне доложить лично. Я отвечаю за охрану экспресса «Оверленд лимитед», так что проехал бесплатно.

— Вы как раз вовремя. Револьвер есть?

Джеймс Дэшвуд достал из наплечной кобуры кольт с длинным стволом.

— Вот, мистер Белл.

— Видите застекленные створчатые двери на балконе третьего этажа?

— Третий этаж.

— Там лестница ведет с балкона на крышу. Я бы предпочел не участвовать в перестрелке на публике, если кто-нибудь попытается уйти через эту дверь на крышу. Видите ручку двери?

Острый взгляд Дэшвуда пронзил темноту и сосредоточился на едва видимой двухдюймовой бронзовой ручке.

— Вижу.

— Если она шелохнется, стреляйте.

Билл достал из кармана золотые часы и взглянул на минутную стрелку.

— Через двадцать секунд наши парни постучат в двери зала.

Двадцать три секунды спустя ручка повернулась. Дэшвуд, которого выучила мать — она участвовала стрелком в шоу «Дикий Запад» Буффало Билла, — выстрелил, один раз. Ручка отлетела от двери.

— Садись, — сказал Белл. — Послушаем, что нам скажет этот парень.

Немного погодя крепкие ван дорны вышли из дверей борделя, ведя между собой человека, словно друзья, помогающие пьяному. Белл подвел «паккард», и они усадили человека на заднее сиденье.

— Вы знаете, кто я такой? — кричал человек.

— Олдермен[22] Уильям Т. Фоли, ранее известный как Бордельный Билл — не за гнусную рожу, а за умение ловко нажиться на пороке.

— Я прикажу вас арестовать.

— Вы ведь собираетесь переизбираться.

— У олдермена при себе было вот это, — сказал один из детективов, показывая Беллу два карманных пистолета, кинжал и дубинку.

— Где Гарри Фрост?

— А кто это? — с невинным видом спросил Билл Фоли. Как любой чикагский преступник, успешно перешедший в политику, Фоли сразу узнал ван дорнов, садясь между ними в машину. И его подбодрило сознание того, что, вероятно, его не застрелят в переулке и не утопят в озере Мичиган, как если бы речь шла о других городских бандах. — Гарри Фрост? Впервые слышу.

— Сегодня вы транжирили деньги в самом дорогом игорном доме Чикаго. Деньги, которые днем он заплатил вам за то, что вы обналичили чек в пять тысяч долларов в «Первом трастовом и сберегательном банке». Где он?

— Он не оставил своего адреса.

— Тем хуже для вас.

— А что вы сделаете? Сдадите меня шерифу? Кстати, он дядя моей жены.

— Вы хотите переизбираться. Вам ни к чему вражда с нашим клиентом, который печатает в вашем городе свою газету.

— Я не боюсь газет Уайтвея, — усмехнулся Фоли. — Никто в Чикаго не считается с этим щенком из Калифорнии…

Белл оборвал его.

— Жители Чикаго могут еще немного потерпеть ваше взяточничество и продажность, но ни за что не проголосуют за вас, если узнают, что олдермен Уильям Т. Фоли подверг опасности жизнь мисс Джозефины Джозефс, «Любимицы Америки в воздухе».

Фоли облизнул губы.

— Где Гарри Фрост? — повторил Белл.

— Уехал из города.

— Олдермен Фоли, не испытывайте мое терпение.

— Нет, я не шучу. Он уехал. Я сам видел.

— На каком поезде?

— На автомобиле.

— Какой марки?

— «Томас-Флаер».

Белл обменялся взглядом с Джеймсом Дэшвудом. «Томас» — надежный внедорожник. Именно поэтому Белл выбрал его для своих механиков. Такой автомобиль, способный передвигаться по плохим дорогам и пересеченной местности, даже по железнодорожным рельсам, когда другие пути невозможны, делает Фроста опасно мобильным.

— В какую сторону он поехал?

— На запад.

— В Сент-Луис?

Олдермен Фоли пожал плечами.

— Мне показалось, что скорее в Канзас-Сити, где будет проходить ваша гонка, если правда то, что пишут в газетах.

— Он один?

— С ним механик и водитель.

Белл снова обменялся взглядами в Дэшвудом. Между Чикаго и Канзас-Сити пятьсот миль открытой местности, и Фрост подготовился к долгому переезду.

— Оба стрелки, — добавил Фоли.

— Как их зовут?

— Майк Скоттс и Дэйв Мэйхью. Скоттс водитель, Мэйхью механик. Раньше был телеграфистом, пока его не застукали на том, что он продавал букмекерам результаты скачек. Вы ведь знаете, что телеграфисты дают клятву хранить в тайне содержание сообщений.

— Вот что непонятно, — сказал Белл, с любопытством посмотрев на Фоли, — с чего это вдруг вы стали таким разговорчивым, олдермен. Собираетесь использовать это, когда мы уедем?

— Нет. Я просто знаю, что Фрост больше не вернется. Я оказал ему последнюю услугу.

— Откуда вы знаете, что Фрост не вернется?

— Никогда не думал, что доживу до такого дня, но вы, проклятые ван дорны, выжили его из города.

Исаак Белл смерил своего протеже пронзительным взглядом, соображая, не могли спор закончиться убийством.

— В ту же ночь?

— В ту самую ночь, — ответил Джеймс Дэшвуд. — В том самом доме, где ди Веккио задохнулся, погасив газ, но не выключив его.

— Вы уверены, что это было самоубийство?

— Я думал об этом. Потому и решил доложить лично. Хочу объяснить, каковы именно мои соображения.

— Продолжайте, — сказал Белл.

— Я как раз занимался самоубийством по вашему приказу, когда узнал о ссоре и криках. Вы сообщили, что настоящее имя Марко Селера — Престоджакомо. Я узнал, что он остановился именно там и под этим именем. Вы всегда твердите, что терпеть не можете совпадений, поэтому я решил: тут должна быть связь. Я поговорил с сан-францисским коронером. Он признался, что они не стали расследовать обстоятельства гибели итальянского иммигранта в Сан-Франциско. Итальянцев в городе много, но они держатся особняком. Тогда я подумал: а если бы покойник был не итальянцем, а американцем? И представил себе, что он не беден, а зарабатывает три тысячи долларов в год и что у него есть дом, и служанки, и повар. Какие вопросы я бы задал, если бы в номере дешевого отеля отравился газом такой малый?

Белл скрыл гордую улыбку и строго спросил:

— И к какому заключению вы пришли?

— Газ не самый обычный и легкий способ, чтобы покончить с собой.

— У вас есть данные, подтверждающие ваши выводы?

— Ночной дежурный рассказал мне, что у ди Веккио на голове была большая шишка, словно он, потеряв сознание, упал с кровати. Мог очнуться в затуманенном сознании, попытался встать и упал. А может, шишку ему поставил тот, кто открыл газ. Беда в том, что точно неизвестно.

— Возможно, и не узнаем, — согласился Белл.

— Могу я вас кое о чем спросить, мистер Белл?

— Давайте.

— Почему вы попросили меня расследовать самоубийство?

— Я летаю на последней машине, построенной ди Веккио. Она ведет себя не как плод работы человека, покончившего с собой. Она необыкновенно прочна и летает так, словно построивший ее человек любил создавать летающие машины и хотел в будущем построить много новых. Впрочем, это попросту необычное ощущение, не улика.

— Но если добавить ваше необычное ощущение к необычной шишке на голове ди Веккио, получается совпадение, верно?

— Да, странное совпадение, — улыбнулся Белл.

— Но, как вы сказали, мы этого не узнаем. Ди Веккио мертв. Мертв и тот, кто мог его убить.

— Возможно, — сказал Белл, напряженно размышляя. — Дэш, вы сказали, что ди Веккио упомянул машину, купленную в Париже на деньги женщины. Вы сказали, что это какой-то двигатель. Что значит «какая-то машина»?

Дэшвуд улыбнулся.

— Это больше всего смутило бедных монашек. Поставило в тупик.

— Почему?

— Рыбаки назвали его polpo. Polpo значит «осьминог».

— Какой двигатель похож на осьминога? — спросил Белл. — Восьмицилиндровая «Антуанетта», может быть.

— Ну, они еще называют осьминога рыбой-дьяволом. Но это не имеет смысла, если говорить о двигателе.

Белл спросил:

— А что произошло, когда монашки запутались?

— Рыбаки нашли другое слово. Calamaro.

— А это что? Кальмар?

— Мария сказала, что да. Мария — это красивая монашка.

— Двигатель, похожий на осьминога или кальмара? Они ведь совсем разные, кальмар длинный и узкий, со щупальцами сзади, осьминог — круглый и плоский, восьмирукий. Дэш, отправляйтесь в библиотеку. Узнайте, что общего у мистер Кальмара с мистером Осьминогом.

Джеймс Дэшвуд догнал Исаака Белла в ста семидесяти милях к западу от Чикаго на берегу реки Иллинойс, на железнодорожной станции близ ярмарочной площади Пеории. Вечер был жаркий и влажный (типичный для штатов Среднего Запада, сообщил Белл молодому калифорнийцу), и в воздухе висела тяжелая смесь запахов угольного дыма, пара, пропитанных креозотом шпал и жарящегося ужина машинистов.

Поезда поддержки забили все боковые пути, отведенные для участников гонки. Поезд Белла стоял ближе всех к главной ветке, если не считать еще одного «особого» поезда из четырех вагонов, выкрашенных в зеленый с золотом; поезд принадлежал лесному магнату, который сделал большие вложения в синдикат Вандербильта и заявил, что не понимает, почему должен бросить гонку из-за того, что его участник разбился о сигнальную башню. В конце концов, Билли Томас поправляется и как истинный спортсмен, желает, чтобы гонка продолжалась и без него.

Желтый поезд из шести вагонов, «особый» Джозефины, стоял по другую сторону от «особого» «Орла»; Белл приказал машинисту поставить поезд так, чтобы оба вагона с бригадами механиков стояли рядом. У обоих вагонов спущены грузовые мостки для автомобилей, на которых механики ездили в магазины Пеории за запасными частями и разведывали маршрут. Из вагона-ресторана Престона Уайтвея доносились смех и звон бокалов.

Дэшвуд застал Белла над крупномасштабными топографическими картами территории от Пеории и Миссури до Канзас-Сити. Эти карты Белл развернул так, что они свисали с потолка.

— Что узнали, Дэш?

— Я нашел книгу по морской зоологии, которая называется «О головоногих». Кальмары и осьминоги — головоногие.

— Это я помню, — сказал Белл. — Что у них общего?

— Способ передвижения.

Белл оторвался от карты.

— Конечно. Оба движутся, выбрасывая воду в противоположном направлении.

— Кальмары — в большей степени, чем осьминоги, которые предпочитают ползать по илу.

— Они движутся, как ракета.

— Но что за двигатель рыбаки могли с ними сравнить?

— Термодвигатель Платова. Он тоже использовал слово «ракета». — Белл задумался. — Итак, ваши рыбаки подслушали, что ди Веккио обвинял Селера в том, что тот жиголо, поскольку взял деньги у женщины, чтобы купить на съезде авиаторов в Париже какой-то двигатель. Реактивный мотор. Очень похоже на термодвигатель Платова.

В бок вагона-ангара постучала тяжелая рука, и на вершине мостков показался обильно потеющий мужчина.

— Старший дознаватель Белл? Я Эсбери, бюро Центрального Иллинойса, работаю по контракту.

— Да, конечно. Входите, Эсбери. — Эсбери, отставной офицер, работал не полный день и обычно занимался расследованиями грабежей банков в окрестностях Пеории. Белл подал ему руку, представил Дэшвуда — «Детектив Дэшвуд из Сан-Франциско» и спросил:

— Что у вас?

— Ну… — Эсбери вытер потное лицо красным носовым платком, обдумывая ответ. — Гонка привела в город много незнакомых людей. Но здоровяков вроде Гарри Фроста я не видел.

— Кто-нибудь все-таки привлек ваше внимание? — терпеливо спросил Белл. Продвигаясь вместе с гонкой на запад, он понимал — здесь он встретит столь немногословных частных детективов и офицеров полиции, что в сравнении с ними констебль Ходж из Норт-Ривер покажется болтуном.

— Есть крупный игрок из Нью-Йорка. С ним пара бандитов. Но я сейчас не служу закону.

— Широкоплечий парень средних лет в клетчатом костюме? Пахнет, как парикмахерская?

— Не то слово! Мухи вьются в этом запахе, как летучие мыши на закате.

— Джонни Масто из Бруклина.

— Что он делает в Пеории?

— Сомневаюсь, что он приехал на воды. Спасибо, Эсбери. Если зайдете в кухонный вагон поезда мистера Уайтвея, скажите, что я просил накормить вас ужином… Дэш, перехватите Масто. Если повезет, он не узнает в вас ван дорна. Вы не из Нью-Йорка, — добавил Белл, хотя на самом деле лучшей маскировкой Дэшвуда была его мальчишеская невинность. — Дайте-ка мне ваш револьвер. Он образует заметную выпуклость под вашим пальто.

Белл убрал кольт с длинным стволом в ящик стола. Потом поднес руку к шляпе и извлек два «дерринджера» на два выстрела каждый.

— Суньте это в карман.

— Все в порядке, мистер Белл, — улыбнулся Дэшвуд. Он резко согнул запястье, и из рукава ему в пальцы скользнул блестящий новый «дерринджер».

На Исаака Белла это произвело впечатление.

— Отлично придумано, Дэш. И пистолет отличный.

— Подарок на день рождения.

— Вероятно, от вашей матушки?

— Нет, я встретил девушку, которая играет в карты. Усвоила эту привычку от отца. Он тоже играет в карты.

Белл кивнул. Он был доволен: паинька отступал.

— Приходите ко мне, когда покончите с Масто, — сказал он и пошел искать Дмитрия Платова.

Он увидел русского на погрузочном трапе вагона-ангара Джо Мадда — он вытирал смазку с пальцев пропитанной бензином тряпкой.

— Добрый вечер, мистер Платов.

— Добрый вечер, мистер Белл. Жарко в Пеории.

— Можно спросить, сэр, не продавали ли вы термодвигатель в Париже?

Платов улыбнулся.

— Можно спросить, почему вы спрашиваете?

— Я узнал, что итальянский конструктор летающих машин по имени Престоджакомо купил на встрече в Париже какой-то тип «реактивного» двигателя.

— Не у меня.

— Он мог назваться другим именем. Селером.

— И опять — купил не у меня.

— А вы знакомы с Престоджакомо?

— Нет. Я вообще о нем никогда не слыхать.

— Он должен быть известен. Он продал моноплан итальянской армии.

— Я не знать итальянцы. За одним исключением.

— Марко Селер?

— Я не знать Селер.

— Но вы знаете, о ком я говорю?

— Конечно. Это итальянец, который строить машина Джозефины и ту большую у Стива Стивенса, над которой я работаю.

Белл намеренно сменил тему.

— Что вы думаете о машине Стивенса?

— Мне не стоит обсуждать ее с вами.

— Почему?

— Вы работать на Джозефину.

— Я защищаю Джозефину, а не работаю на нее. И спрашиваю только о том, что могло бы помочь мне защитить ее.

— Не понимаю, при чем тут машина Стивенса.

Белл опять сменил тактику и спросил:

— Вы когда-нибудь встречались с русским по имени Сикорский?

Широкая улыбка разделила бакенбарды Платова.

— Гениальный соотечественник.

— Я знаю, что у вас серьезные затруднения с вибрацией этого мотора. Мог ваш мотор понадобиться Сикорскому для его машин?

— Может, когда-нибудь. Прошу прощения, Долг зовет.

— Конечно. Простите, что отнял у вас столько времени… Да, мистер Платов… Могу я задать еще один вопрос?

— Какой?

— Кто тот итальянец, с которым вы были знакомы в Париже?

— Профессор. Ди Веккио. Великий человек. Непрактичный, но мысли великие. Не мог их осуществить, но великие.

— Мой моноплан работы ди Веккио — отличная машина, — сказал Белл, удивленный тем, что Даниэлла не упомянула Платова. — Я бы сказал, что эту свою мысль он воплотил.

Платов загадочно пожал плечами.

— Вы хорошо знали ди Веккио?

— Совсем не знал. Слушал только его лекцию. — Он вдруг оглянулся, словно желая убедиться, что они одни, и заговорщицким шепотом добавил: — Насчет двухмоторного биплана Стивенса. Вы правы. Очень сильная вибрация. Разбивает на части. А теперь прошу прощения.

Исаак Белл смотрел, как русский идет по полю, кланяясь дамам и целуя им руки. «Платов, — подумал рослый детектив. — Да ты загадочней своего термодвигателя».

Он не мог поверить, что этот дамский угодник не познакомился с красавицей дочерью ди Веккио.

Белл продолжал изучать топографические карты, чтобы угадать, где нанесет удар Фрост. Вернулся Дэш и сообщил, что видел, как Джонни Масто угощал выпивкой репортеров.

— Законом это не запрещено, — заметил Белл. — Букмекеры живут информацией. Как и детективы.

— Да, мистер Белл. Но я пошел за ним на железнодорожную станцию и видел, что он дает некоторым репортерам деньги.

— Зачем, по-вашему?

— Если он их подкупает, не понятно, что они сделают за эти деньги.

— Едва ли он хочет, чтобы его имя появилось в газетах, — сказал Белл.

— Тогда что ему нужно?

— Покажите, где он.

Дэш показал, добавив:

— У реки товарный вагон, где играют в кости. Масто принимает ставки.

— Держитесь поближе к нему, чтобы слышать, но не позволяйте ему увидеть нас вместе.

Белл учуял бруклинского букмекера раньше, чем увидел: сквозь вонь железнодорожных шпал и паровозного дыма пробился мощный аромат гардении. Потом он услышал хриплый шепот:

— Ставки, господа. Делайте ставки.

Белл обошел одинокий товарный вагон в углу железнодорожной станции.

Бандит с непроницаемыми глазами подтолкнул Марко.

— Да это один из моих лучших клиентов! Никогда не поздно увеличить свое вложение, сэр. Сколько мы добавим к вашим трем тысячам на мисс Джозефину? Должен предупредить, пропорции меняются. Теперь ставки пятнадцать к одному — многие заметили, что она опережает Стивенса.

Улыбка Белла была дружелюбнее голоса.

— Я начинаю думать, что игроки сговариваются, чтобы заранее определить исход гонки.

— Я?

— Мы очень далеко от Бруклина, Джонни. Что вам тут нужно?

Масто стал энергично возражать:

— Мне незачем фальсифицировать итог гонки. Выигрыш, проигрыш, ничья — мне это все равно. Вы же делаете ставки, мистер Белл. И хорошо знаете жизнь, если я не ошибаюсь. Вы ведь знаете, что букмекеры никогда не проигрывают.

— Неправда, — сказал Белл. — Иногда и букмекеры проигрывают.

Масто удивленно переглянулся со своими телохранителями.

— Да? Когда же?

— Когда становятся слишком алчными.

— Что вы хотите этим сказать? Кто слишком алчный?

— Вы подкупаете репортеров.

— Это нелепо. Какое мне дело до этих писак?

— Они могут расхвалить ту или иную машину миллионам читателей, делающих ставки, — сказал Белл. — Иными словами, изменить эти ставки.

— Да? Чью же машину я хочу расхвалить?

— Ту, что вы все время выдвигаете на первый план. Безголовый аэроплан с воздушным винтом сэра Эддисона-Сидни-Мартина.

— «Кертис» — самолет высокого класса, — возразил Масто. — Ему не нужна помощь Джонни Масто.

— Но, тем не менее, Джонни Масто очень ей помогает.

— Эй, я ничуть не фальсифицирую результаты гонки. Я передаю сведения. Можно сказать, служу обществу.

— Я бы назвал это признанием вины.

— Вы ничего не докажете.

Исаак Белл перестал улыбаться. Он смерил букмекера холодным взглядом.

— Полагаю, вы знаете Гарри Уоррена?

— Гарри Уоррен? — Джонни Масто погладил двойной подбородок. — Гарри Уоррен? Гарри Уоррен? Дайте подумать. О да! Не тот ли это нью-йоркский ван дорн, который шпионит за бандами?

— Через два дня Гарри Уоррен телеграммой известит меня, что вы явились к нему в контору Ван Дорна в отеле «Никербокер» на углу Сорок Второй улицы и Бродвея. Если он этого не сделает, я лично приду за вами.

Телохранители Масто угрожающе посмотрели на Белла.

Тот словно не заметил их.

— Джонни, я хочу, чтобы всем передали: ставки на гонку — это хорошо, а подделывать ее итоги — очень плохо.

— Не моя вина, что другие так поступают.

— Передайте всем.

— А что это вам даст?

— Они не смогут сказать, что их не предупреждали. Приятной дороги домой.

Масто выглядел опечаленным.

— Как мне добраться до Нью-Йорка за два дня?

Исаак за цепочку вытащил золотые часы, открыл крышку и показал Масто время.

— Если поторопитесь, сядете в молочный поезд до Чикаго.

— Джонни Масто не ездит на молочных поездах.

— Когда приедете в Чикаго, сможете насладиться «Твентис сенчури лимитед».

— А как же гонка?

— Два дня. Нью-Йорк.

Недовольно ворча, букмекер и его телохранители поспешили уйти.

Джеймс Дэшвуд спустился с крыши вагона, где подслушивал.

Белл подмигнул ему.

— Одним меньше. Но он не единственный сорящий деньгами хвастун в этой гонке. Не спускайте глаз с остальных. Разрешаю вам сделать несколько ставок, чтобы ваше присутствие не казалось подозрительным.

— Думаете, Масто снова объявится? — спросил Дэш.

— Он не дурак. К несчастью, вред уже причинен.

— О чем вы, мистер Белл?

— Репортеры, которым он заплатил, уже разослали свои статьи. И если, как я подозреваю, саботажник выводит из гонки лучших, Масто только что поставил под его прицел сэра Эддисона-Сидни-Мартина.

Снова начались иллинойсские грозы, поделив гонку на две части. Отстающие машины, те, что поздно вылетели из Пеории из-за механических повреждений или ошибок усталых авиаторов, сели в Спрингфилде. Но летевшие впереди Стив Стивенс и сэр Эддисон-Сидни-Мартин бросили вызов темным тучам, клубившимся на западе, и двинулись дальше, надеясь добраться до Колумбии раньше, чем разразится гроза.

Джозефина, оказавшаяся посередине между лидерами и отстающими, тоже полетела дальше. Белл держался за ней, осматривая землю в поисках Гарри Фроста.

За лидерами устремились их поезда поддержки; потом кочегары подбросили угля: поездам надо было опередить авиаторов, механикам встретить летающие машины, укрыть от дождя брезентом и привязать к колышкам, чтобы не унесло ветром.

Марко Селер, играя роль Дмитрия Платова, руководил большой группой механиков, помощников и слуг, которые обеспечивали безопасность большого белого биплана. Потом прихватил три непромокаемых плаща и побежал привязывать машины Джозефины и Белла, которые спустились с неба, уже освещенного молниями.

Два желтых моноплана, подскакивая, проехали по земле и остановились за несколько мгновений до начала сильнейшего дождя.

Селер бросил один плащ Джозефине, другой Беллу, который сказал:

— Спасибо, Платов, — а потом закричал: — Пошли, Джозефина! Парни привяжут машины. — Он обнял ее рукой за плечи и увел, сказав Платову: — Представьте, как доложить мистеру Ван Дорну, что в «Любимицу Америки в воздухе» попала молния!

— Я помогу, не волнуйтесь.

Платов надел плащ. Огромные дождевые капли стучали по пыльной земле. Они ненадолго смягчили одуряющую жару. Но вот небо почернело, словно ночью, и по полю пронесся ледяной ветер. Последние зрители бросились в отель у трибуны.

Люди Белла: Энди Мозер и его помощники — набросили на «Орла» брезент.

Юстас Уид, новый механик Белла, нанятый в Буффало, сказал:

— Все в порядке, мистер Платов. Мы справимся.

Селер помог механикам Джозефины привязать ее самолет: он помнил, как раздражался, не в состоянии помочь в работе с аэропланом Джозефины — с его аэропланом, — чтобы он летал лучше всех. Джозефина хороша, но недостаточно. Пусть, он truffatore, мошенник, обманывающий доверие людей, но единственное умение, которым он наделен в полной мере, — он отличный механик.

Селер дождался, пока все машины привяжут, и убедился, что Исаак Белл не возвращается от вагона Джозефины, куда он ее проводил. Потом под проливным дождем побежал туда, где был привязан аэроплан сэра Эддисона-Сидни-Мартина, и сделал вид, что проверяет веревки. Хотя вряд ли кто-нибудь мог увидеть его в полутьме и сквозь водяную дымку. Баронет и его механики спасались в поезде. Прекрасная возможность повредить что-нибудь. Но нужно работать быстро и сделать что-нибудь неожиданное.

Гремел гром, молнии били в крышу трибун, и вдоль стоков и водосточных труб плясали огни святого Эльма. Очередная молния ударила в середину поля, и Селер начал понимать, как мудро поступил Белл, спрятавшись от матери-природы. Он побежал к ближайшему убежищу — временному деревянному навесу, поставленному, чтобы снабжать летающие машины бензином, маслом и водой.

Там уже кто-то прятался. Было уже поздно поворачивать, когда Селер увидел, что это англичанин Лайонел Риггз, главный механик баронета и основная причина, почему Селер старался держаться подальше от безголового аэроплана, после того как просверлил в нем дыру в Белмонт-парке.

— Что ты делал у машины хозяина?

— Просто проверял веревки.

— Долго же ты их проверял.

Селер наклонил голову, словно смутившись.

— Ладно, ты меня поймал. Смотрел на конкурента.

— Просто смотрел или что-то делал?

— Делал? А что я мог делать?

Лайонел Риггз подошел к нему совсем близко. Он был выше Селера и шире в груди. Он вопросительно смотрел Селеру в глаза. Потом невесело улыбнулся.

— Шустрый Джимми. Я так и думал, что это ты прячешься в этих кудрях.

Марко Селер понял, что отпираться невозможно. Риггз узнал его. Пятнадцать лет назад, когда им было четырнадцать и восемнадцать, они работали в одной мастерской и жили в одной комнате на чердаке хозяйского дома. Селер всегда боялся, что рано или поздно столкнется со своим прошлым. Сколько механиков в небольшом, тесном мире летающих машин?

Его прозвали «Шустрый Джимми», потому что выговорить «Престоджакомо» англичанам было трудно. Сам он давно узнал Риггза и старался не приближаться к нему. И в разгар грозы столкнулся с ним нос к носу.

— К чему эта русская маскировка? — спросил Риггз. — Бьюсь об заклад, тебя опять поймали на краже, как когда-то в Бирмингеме. Волочиться за дочерью старика — одно дело, удачи тебе, но красть конструкцию, которую он разрабатывал всю жизнь, — низость. Старик хорошо с нами обращался.

Селер осмотрелся. Они были одни. Вблизи навеса никого.

— Замысел старика не сработал. Это была неудача.

Риггз покраснел.

— Неудача, потому что ты украл раньше, чем он закончил… Это ведь ты просверлил распорку крыла?

— Нет, не я.

— Я тебе не верю, Джимми.

— А мне все равно, веришь ты или нет.

Лайонел Риггз ударил себя в грудь.

— Мне не все равно. Босс хороший человек. Может, он и аристократ, но он хороший человек, пусть победит — это справедливо. Он не заслуживает смерти в катастрофе, подстроенной бездельником вроде тебя.

Марко Селер снова огляделся и убедился, что они одни. Дождь усилился и буквально колотил по жестяной крыше. Марко ничего не видел в шести шагах от себя. Он сказал:

— Не забывай, я делаю инструменты для машины.

— Забудешь тут! Этому научил нас старик. Он дал нам крышу над головой. Кормил завтраком, обедом, поил чаем. И учил хорошо оплачиваемой работе. А ты в благодарность украл его мечту. И разрушил ее, потому что слишком ленив и нетерпелив, чтобы что-то закончить.

Селер сунул руку под плащ и вынул из пальто логарифмическую линейку.

— Знаешь, что это?

— Логарифмическая линейка, она у тебя вместе с бакенбардами для маскировки.

— Считаешь, что это всего лишь логарифмическая линейка?

— Я видел, как ты ею размахивал. А что это?

— Давай покажу.

Селер поднес инструмент к слабому свету, падавшему из открытой двери. Риггз следил за ним глазами, и Селер махнул линейкой назад, как скрипичным смычком. Риггз ахнул и схватился за горло, пытаясь остановить поток крови.

— Это бритва, а не линейка, которой размахивает «Дмитрий Платов». Бритва, на всякий случай. Ты этот случай и есть.

Риггза выпучил глаза. Он отпустил горло и схватился за Селера. Но в его руках не осталось силы, и он упал, обрызгав итальянца кровью.

Селер смотрел, как механик умирает у его ног. Он во второй раз убил человека, и это далось не легче, хотя дело того стоило. Руки у него дрожали, он чувствовал, как его охватывает паника, грозя превратить мозг в бесполезную массу, не способную думать. Надо бежать. Он не может избавиться от тела, его некуда спрятать. Дождь прекратится, и его схватят. Он пытался придумать план бегства. Дождь смоет кровь с плаща. Но его все равно схватят. Он посмотрел на бритву и вдруг представил себе, как она разрезает ткань.

Он быстро наклонился, взрезал карманы Риггза и забрал мелочь, пачку банкнот и бумажник, в котором были еще деньги. Все это он сунул в карманы, потом разрезал жилет Риггза и забрал его дешевые никелированные карманные часы. Осмотрел тело, увидел золото и снял обручальное кольцо. И убежал в дождь.

Времени на саботаж не оставалось. Если каким-то чудом убийство сойдет ему с рук, он вернется и попробует снова.

Исаак Белл сказал:

— Юстас, я наблюдаю за вами — вы приуныли. Скучаете по дому?

Они готовили в Канзасе машины к вылету из Топики. Парень из Чикаго, которого он нанял помогать Энди Мозеру, процеживал бензин через несколько слоев марли, чтобы удалить воду, которая могла загрязнить запас. Этот ежедневный ритуал выполнялся перед тем, как смешать бензин с касторовым маслом, которое смазывало двигатель «Гном».

— Нет, сэр, мистер Белл, — торопливо ответил Уид. Но, глядя на его нахмуренный лоб и поджатые губы, Белл подумал — что-то тут неладно.

— Скучаете по своей девушке?

— Да, сэр, — выпалил тот. — Очень скучаю. Но… знаете…

— Знаю, — искренне ответил Белл. — Я часто расстаюсь со своей невестой. В этот раз мне повезло: она здесь, ведет съемки для мистера Уайтвея, так что мы время от времени видимся. А как зовут вашу девушку?

— Дэйзи.

— Красивое имя. А фамилия?

— Рэмси.

— Дэйзи Рэмси. Да, выговорить… Но постойте… Если вы на ней женитесь, она будет Дэйзи Уид, — сказал Белл, и парень в ответ тоже широко улыбнулся.

— Ну да. Мы уже посмеялись[23].

Белл сказал:

— Если вас что-то тревожит, сынок, скажите. Вдруг я смогу помочь.

— Нет, спасибо, сэр. Все в порядке.

К Беллу подошел Эдди Эдвардс, седовласый глава филиала в Канзас-Сити, и сказал:

— У нас неприятности.

Белл пошел с ним в вагон-ангар.

Энди Мозер, который поблизости затягивал болты креплений «Орла», сказал:

— Ты уверен, что все в порядке, Юстас? Мистер Белл беспокоится о тебе.

— Его взгляд пронзает, как ледяная молния.

— Да он просто тревожится за тебя.

Юстасу Уйду очень хотелось, чтобы Энди был прав. Ведь на его лице Исаак Белл увидел не что иное, как внезапное осознание того, как его заставят применить медную трубку, запечатанную воском.

Он надеялся, что преступники, угрожавшие Дэйзи, передумали. Ни в Пеории, ни в Колумбии, ни в Ганнибале никто не подходил к нему и не говорил, что нужно сделать.

После Ганнибала, когда гонка пересекла Миссисипи, он говорил себе, что это произойдет в Канзас-Сити, единственном большом городе на карте после Чикаго. Юстас думал, что владельцы салунов в больших городах знают друг друга, но презирают конкурентов в малых городах. И поэтому боялся Канзас-Сити.

Но и там, и когда гонка ушла за реку Миссури, никто к нему не подходил. Его даже ждало письмо от Дэйзи, с ней все было хорошо. Утром в лагере у Топики, когда он готовил машину мистера Белла к полету в сторону Вичиты, на запад и на юг над безлюдными равнинами, испуганному механику даже начало казаться, что этот кошмар просто рассеется. Беда в том, что ему не удавалось перестать думать об этом. И именно теперь, когда мистер Белл наблюдал за тем, как он процеживает бензин, Юстас Уид вдруг понял, что человек Гарри Фроста прикажет ему бросить трубку в бак с горючим аэроплана Исаака Белла.

Он сообразил, как маленькая медная трубка заставит машину Белла разбиться. Это столь же изобретательно, сколь ужасно. Роторный двигатель «Гном» смазывается горючим. У машины нет бака с маслом, нет кардана, нет насоса, который поддерживал бы давление масла, — да и самого масла нет. Касторка, разведенная в бензине, выполняет работу масла, смазывая поршни в цилиндрах. Касторка прекрасно растворяется в бензине.

Как и парафин. Парафин, которым заткнута трубка, тоже разойдется в бензине. Когда примерно через час бензин растворит парафин, вода вытечет и смешается с бензином. Двух столовых ложек воды в баке с горючим вполне достаточно, чтобы мотор самолета заглох. Если бы он в это время летел высоко, может, сумел бы спланировать. Но если машина взлетает, или садится, или делает резкий поворот низко над землей, она обязательно разобьется.

— У кота кончились жизни.

— Не говори так! — набросилась Джозефина на механика, который выразил то, чего все они опасались.

Она побежала к плачущей Эбби. Но, когда хотела обнять ее, жена баронета отстранилась и заставила себя стоять неподвижно, как мраморное изваяние.

Джозефина могла думать только об обещании Марко: «Ты победишь. Я позабочусь об этом. Не волнуйся. Никто не придет раньше тебя».

Что он сделал?

Они собрались на берегах широкого ручья в двадцати милях к юго-западу от Топики: Джозефина и Белл, приземлившиеся на проселочной дороге рядом с рельсами, Эдди и все механики, которые из своих поездов поддержки видели крушение. Синий аэроплан — то, что от него осталось, — лежал в ручье, зацепившись за корягу на середине течения.

Неужели Марко ради ее победы вывел из строя машину мужа Эбби? Вот и он сам под своей безумной личиной русского. Она единственная знает, кто он такой на самом деле, и она же подозревает его в чем-то ужасном. Но боится спросить.

«Я должна, — думала она. — Должна его спросить. И, если это правда, придется признать, что все было ложью».

Она пошла к Марко. Тот размахивал логарифмической линейкой и казался расстроенным не меньше остальных, но она с ужасным чувством утраты поняла, что не может ему верить: он притворяется. И негромко сказала:

— Нам нужно поговорить.

— О бедная Джозефина! — воскликнул он, продолжая вести себя в манере Платова. — Вы все это видели собственными глазами.

— Мне нужно спросить.

— О чем?

Но Джозефина не успела заговорить: она услышала крик. Кричала Эбби. Потом, как по волшебству, грянули радостные вопли. Джозефина повернулась к ручью. Все смотрели вниз по течению. На берегу стоял баронет Эддисон-Сидни-Мартин, мокрый, покрытый грязью, с сигаретой, которую никак не мог раскурить.

телеграфировал Исаак Белл аналитикам Ван Дорна в Чикаго и Нью-Йорк. Он был уверен, что русский изобретатель зачем-то уговорил Джозефину выйти за Престона Уайтвея.

Зачем Платову, чтобы Джозефина вышла за Уайтвея, оставалось загадкой. Но рослого детектива интересовало, откуда у Платова возможность повлиять на Джозефину в таком глубоко личном деле, как замужество?

Белл не мог отмахнуться от такой загадки человека, который бывал повсюду на поле и которого привечали во всех вагонах-ангарах. Особенно после того как Дмитрий Платов добровольно вызвался помогать Эддисону-Сидни-Мартину вместо убитого механика за несколько дней до того, как у англичанина сломался пропеллер и аэроплан упал в канзасский ручей. И если на гонке среди механиков есть тот, кто знает дело, так это именно Дмитрий Платов.

Предварительный отчет аналитиков, пришедший по телеграфу полдня спустя, ошеломлял.

Сведения о Дмитрии Платове нашлись только в архиве «Агентства Ван Дорна», в вырезках о подготовке к гонке Уайтвея в Белмонт-парке и в собственных отчетах Исаака Белла с поля. Газетные репортеры с разной степенью точности описывали революционный термодвигатель, но тоже только в статьях, посвященных его катастрофе, сопряженной с гибелью главного механика Стива Стивенса.

Белл задумался над значением такого отсутствия сведений. Оно соответствовало словам Даниэллы ди Веккио о том, что она никогда не встречала Дмитрия Платова на Международном салоне воздухоплавания в Париже и даже никогда не слышала такого имени.

Возможно ли, что Платова не было в Париже на встрече? Но, если его там не было, у кого Марко Селер купил свой так называемый «реактивный» двигатель?

Белл телеграфировал аналитической службе:

Потом вызвал Дэшвуда в свой вагон.

— Игроки отменяются. Следите за Дмитрием Платовым. Следуйте за ним, как тень, но он не должен об этом знать.

— Что мне искать?

— Мне почему-то с ним неловко, — сказал Белл. — Возможно, он действительно ни при чем. Но у него была возможность повредить аэроплан англичанина.

— Его не Гарри Фрост подослал? — спросил Дэшвуд.

— Он может оказаться кем угодно.

Исаак Белл удивился, когда Престон Уайтвей попросил его быть шафером, но потом понял, что газетного магната окружают люди, которые на него работают. А он обращается с ними так, что они не могут стать его друзьями.

— Для меня это честь, — сказал Белл, довольный тем, что сможет стоять рядом с Джозефиной и защитить ее, если Фрост каким-то образом прорвет линии защиты. Когда Джозефина попросила Марион быть подружкой невесты, он был доволен гораздо меньше. Это ставило его невесту прямо на линию огня, но Марион ясно дала понять, что не откажет Джозефине в ее просьбе: ведь Джозефина за тысячи миль от своих родных, и она единственная женщина, участвующая в гонке.

В ответ на запрос Ван Дорна из Вашингтона о «свадебной шумихе» Исаак Белл телеграфировал:

Сотни приглашенных гостей и любопытных съезжались в Форт-Уорт в автомобилях, в фургонах, каретах и верхом. Приходили полные народу поезда из Нью-Йорка, Чикаго, Лос-Анджелеса и Сан-Франциско. «Нозерн Тексас тракшн компани» провела трамвайную линию от Далласа. Были вызваны отряды милиции штата, чтобы контролировать толпы и оберегать аэропланы. Из Тайлера и Тексаркана пришли дополнительные отряды милиции. Операторов Марион Морган вконец затолкали полчища газетчиков и газетных художников и фотографов, пока сам Престон Уайтвей не остановил их и не напомнил, что он, как владелец «Пикчур уорлд», не одобряет, когда его операторам мешают работать.

Церемонию пришлось откладывать из-за множества самых невообразимых помех.

«Норт-сайдский Колизей», где Уайтвей поставил скамьи и алтарь, привезенный из Сент-Луиса, был предназначен скорее для скота, а не для людей, поэтому прошло очень много времени, прежде чем все уселись. Потом небо на западе почернело от летней грозы, и все механики и летчики, в том числе невеста, бросились на поле, чтобы прочнее привязать машины и укрыть их брезентом.

Гром сотрясал «Колизей». Сильный ветер проносился по прерии. Биплан Стива Стивенса сорвало с якорей. Невеста, несмотря на ее широко известное презрение к разжиревшему плантатору, во главе группы добровольцев снова бросилась на поле спасать его машину. Они сумели закрепить ее, но сделали это уже под проливным дождем.

Джозефину высушила ее свита — бестолковая толпа матрон из Форт-Уорта, вызвавшихся заменить далекую семью невесты. Едва заместитель сан-францисского епископа (сам преосвященный отговорился необходимостью собирать средства на строительство собора в Ноб-Хилле, уничтоженного землетрясением) успел собрать народ перед временным алтарем, как земля содрогнулась: на железнодорожную станцию въехал колоссальный совершенно черный локомотив «Микадо 2-8-2». «Микадо» с его огромными топками, перегретыми котлами и восемью ведущими колесами обычно перевозил со скоростью шестьдесят миль в час длинные цепочки товарных вагонов. Этот локомотив тащил один-единственный черный, длинный частный вагон и остановился прямо перед настилом для скота, ведущим в здание «Колизея».

— Милостивый боже! — прошептал Престон Уайтвей. — Это мама.

Из частного вагона, вся с головы до ног в черном шелке, увенчанная перьями вброна, вышла вдова Уайтвей.

Газетный издатель умоляюще повернулся к старшему дознавателю «Агентства Ван Дорна».

— Я думал, она во Франции, — прошептал он. — Белл, вы мой шафер. Сделайте что-нибудь. Умоляю вас.

Рослый золотоволосый детектив расправил плечи и направился к настилу для скота. Потомок старинной бостонской банкирской семьи, воспитанный в пансионе и получивший образование в Йеле, Исаак Белл признавал традицию, согласно которой шафер спасает бракосочетание: то добывает забытые кольца, то усмиряет хмельных прежних женихов. Но это было далеко за пределами его возможностей, как если бы техасского ковбоя попросили набросить лассо на носорога.

— Наконец-то, — сказал он, вежливо кланяясь и подавая руку, — церемония может начаться.

— А вы кто такой?

— Меня зовут Исаак Белл, я шафер вашего сына и преданный читатель вашей колонки в воскресном приложении.

— Если вы читаете мою колонку, то знаете, что я не признаю разводы.

— Джозефина тоже. Не будь ее несчастный брак аннулирован самым законным образом, она уже не могла бы выйти замуж. А вот и она сама.

Джозефина с открытой улыбкой торопливо шла к ним от алтаря.

Миссис Уайтвей сказала:

— Она храбрей моего сына. Вы только поглядите на него! Боится родной матери.

— Он просто ошеломлен, мадам. Он считал, что вы во Франции.

— Он надеялся, что я во Франции. Что думаете о девушке, мистер Белл?

— Я восхищаюсь ее мужеством.

Подошла Джозефина. Она смотрела тепло и протягивала обе руки:

— Я так рада, что вы смогли приехать, миссис Уайтвей. Моя мама не смогла, и до этой минуты я чувствовала себя страшно одинокой.

Миссис Уайтвей осмотрела Джозефину с ног до головы.

— Разве вы не из простых? — вопросила она. — Слава богу, хорошенькая, но не красавица. Красота портит женщину, кружит ей голову… А кто эта женщина в платье подружки невесты? Она направляет на нас камеры и прожекторы?

— Моя невеста, — сказал Исаак Белл, который уже не был в центре внимания гостьи. — Мисс Марион Морган.

— Ну что, иногда из сказанного мной о красивых женщинах бывают исключения, — хмыкнула миссис Уайтвей. — Юная леди, вы любите моего сына?

Летчица посмотрела ей в глаза.

— Он мне нравится.

— Почему?

— Он заставляет всех действовать.

— Единственная хорошая черта, какую он унаследовал от моего мужа. — Она пожала Джозефине руку, сказав: — Давайте покончим с этим, — и пошла к алтарю.

Миссис Уайтвей уселась в первом ряду, и заместитель епископа в третий раз начал:

— Мы собрались здесь сегодня… — когда в окне над Джозефиной и Престоном небо вдруг стало зеленым.

— Смерч! — закричали жители равнин Техаса, которые знали, что такой необычный цвет неба может означать только приближение торнадо.

Жители Форт-Уорта бросились к своим погребам-убежищам, прихватив с собой столько гостей, сколько могли втиснуть. Гости, приехавшие в «особых» составах, спасались в своих сомнительных укрытиях. Те, у кого не было ни погребов, ни вагонов, находили салуны.

Еще долго после наступления темноты торнадо бродили по пастбищам, гремя, как взбесившиеся поезда, швыряя в небо скот и амбары. Город они пощадили, но лишь далеко за полночь собравшиеся ощутили запах свадебного пира и услышали долгожданные слова: «Объявляю вас мужем и женой».

Престон Уайтвей, раскрасневшийся после многочисленных свадебных тостов, поцеловал новобрачную в губы. Подружка невесты Марион Морган заверяла всех интересующихся, что имела возможность наблюдать за ними в непосредственной близости и видела, что Джозефина храбро ответила на этот поцелуй.

Крик «Кушать подано!» привлек сотни гостей к столу.

Уайтвей высоко поднял бокал.

— Я пью за мою прекрасную супругу, «Любимицу Америки в воздухе». Пусть она летает в моих объятиях все выше, и дальше, и…

Окончание фразы заглушил грохот двух моторов поднявшегося в воздух биплана Стивена Стивенса.

Гарри Фросту показалось, что с востока доносится какой-то звук. Паровозного прожектора он не видел. Тем не менее, Гарри наклонился и прижал здоровое ухо к рельсу, желая убедиться, что это не поезд. Рельс не дрожал.

Дэйв Мэйхью согнулся над телеграфным ключом. Это он, подслушивая переговоры железнодорожных диспетчеров, сообщил поразительную новость: в темноте из Форт-Уорта поднялись несколько летающих машин. И среди них робкая новобрачная, Джозефина.

— На этот раз, — поклялся Гарри Фрост таким тоном, что Мэйхью до костей проняло холодом, — я устрою ей незабываемую брачную ночь.

Он почти час наблюдал за небом на востоке, надеясь увидеть в первом свете дня силуэт ее машины. Тщетно. По-прежнему было темно, как в угольной шахте. Но теперь он уверился, что слышит мотор.

Он повернулся влево и крикнул в темноту:

— Слышите меня?

— Да, сэр, мистер Фрост.

Он повернулся направо и снова крикнул.

— Да, сэр, мистер Фрост.

— Приготовьтесь!

Он подождал ответного крика «Готов!», повернулся вправо, снова крикнул «Приготовьтесь!» и опять услышал «Готов!».

Звуки далеко разносились в холодном ночном воздухе. С обеих сторон Фрост услышал тот отчетливый щелчок, с каким открывается затвор пулемета, принимая первую обойму.

У каждого пулемета стоят по колено в воде, оставшейся после вечерней грозы, три человека: стрелок, помощник, подающий патронную ленту, и наблюдатель с полевым биноклем. Майка Скоттса Фрост держал при себе, чтобы тот мог передать приказ, если его самого не услышат.

Звук делался громче — звук напряженной работы мотора. Потом Фрост понял, что слышит не один мотор, а два. Должно быть, летят очень близко друг к другу, подумал он. Чересчур близко. Что-то не так. Неожиданно он понял, что слышит звук двух плохо синхронизированных моторов биплана Стива Стивенса. Стивенс летел первым.

— Не стрелять! Это не она. Не стрелять!

Биплан пролетел в вышине, моторы его гудели громко и неровно; он шел совсем низко, чтобы летчик видел рельсы. Джозефина тоже полетит низко, и это сделает ее легкой целью.

Прошло десять минут, прежде чем Фрост услышал новый звук. И опять он не увидел огней локомотива. Определенно аэроплан. Джозефина ли это? Или Исаак Белл? Аэроплан быстро приближался. Оставалось несколько секунд, чтобы принять решение. Белл обычно летел за Джозефиной.

— Готовы?

— Готовы, мистер Фрост!

— Готовы, мистер Фрост!

Пулеметчик слева возбужденно закричал:

— Вон она летит!

— Ждите!.. Ждите!

— Вон она летит, парни! — крикнули справа.

— Ждите!

Неожиданно Фрост услышал отчетливый глухой выхлоп роторного мотора.

— Это «Гном»! Это не она! Это «Гном»! Он впереди. Не стрелять! Не стрелять!

Фрост опоздал. Взбудораженные стрелки заглушили его крики длинными очередями, подавая ленту так быстро, как остывал пулемет. Выплевывая пустые гильзы и обрывки ткани, пулеметы со скоростью четыреста выстрелов в минуту поливали свинцом подлетающую машину.

Исаак Белл определил место расположения обоих пулеметов по вспышкам у стволов — в двухстах ярдах к северу и к югу от рельсов. Ослепленные этими вспышками, пулеметчики не могли его видеть. Но все равно стреляли точно, ориентируясь на звук его мотора: громко стреляли, потом останавливались, чтобы прислушаться, и снова стреляли.

Свинец свистел возле центральной подвески «Орла».

Белл заглушил мотор, некоторое время неслышно планировал, потом снова включил. Стрелки услышали это и снова открыли огонь. Тяжелые пули застучали по распоркам за ним. Несколько пуль попало в руль направления, и Белл слышал, как пули ударились в крепления колес.

Белл развернул «Орла» и полетел вдоль рельсов обратно туда, откуда прилетел. Глядя на восток, в сторону Форт-Уорта, он увидел первые проблески рассвета. Его острые глаза разглядели точку в нескольких милях от «Орла». Джозефина приближалась со скоростью шестьдесят миль в час. У него было всего две минуты, чтобы вывести из строя стрелков, прежде чем летчица окажется в облаке свинца, которым они шпигуют небо. Но, вооруженный одним «Ремингтоном», он был намного слабее их. Оставалось одно — сбить их с толку.

Он снова выключил мотор, накренил машину и неслышно полетел вправо. Включил мотор. Загремел южный пулемет. Стреляя на звук мотора, он выдал свою позицию. Белл пролетел мимо, развернулся и полетел назад, между пулеметами, курсом, перпендикулярным к рельсам.

Оба пулемета — южный, что поближе, и северный, дальний, — открыли огонь. Белл пролетел над ближайшим. При свете вспышек он видел, что трое стрелков поставили пулемет на легкую тележку и, искусно поворачивая его, стреляли ему вслед.

Белл снизился и пролетел под потоком пуль. Он летел так низко, что видел отражения вспышек на рельсах. Гарри Фрост стрелял из дробовика по ярким выхлопам «Гнома». Белл спустился почти к самой земле, едва не коснувшись колесами волос Фроста, выстрелил из ружья в северный пулеметный расчет, чтобы привлечь его внимание, заставить повернуть пулемет и вести непрерывный огонь. Если бы они стреляли дольше, их пулемет с воздушным охлаждением вышел бы из строя. Он и так видел, что ствол раскалился докрасна. Стрелки вдруг прекратили стрельбу и нырнули за насыпь, спасая свою жизнь от огня южного пулемета: к этому пулеметчика вынудил бреющий полет Белла.

Секунду спустя южный пулемет взорвался: это последние пули с северной насыпи попали в его ящики с боеприпасами.

Белл сделал еще один крутой поворот и в последний раз обстрелял из «Ремингтона» вспышки выстрелов. Он не рассчитывал попасть в Фроста при тусклом свете из летящей машины, но надеялся, что просвистевшие мимо головы пули 35 калибра заставят того нырнуть в укрытие.

Но Фрост не дрогнул.

Не двигаясь с места, он стрелял, пока в его дробовике не кончились патроны.

Потом спрыгнул в сухое русло ручья и с поразительным проворством побежал к тому пулемету, стрелки которого сбежали. Когда Джозефина пролетала низко над ним, Фрост развернул тяжелую установку и дал по ней длинную очередь. Белл повел машину прямо на него. Его «Ремингтон» был пуст. Он достал пистолет и стал стрелять, лихорадочно нажимая на курок. Окруженный летящим свинцом, Фрост стрелял в ответ, пока не заело патронную ленту, которую никто не направлял.

Белл видел, как машина Джозефины наклонила крыло. Она спустилась к самой земле и пролетела над рельсами. Белл испугался, что летчица ранена или ее приборы управления так сильно повреждены, что она заденет крылом землю. Сердце билось где-то в горле; со страхом, перешедшим в облегчение, Белл увидел, как моноплан Селера поднял крыло, выровнялся и поднялся в небо.

Два дня спустя Джозефина облетела деловой район Эль-Пасо, а Белл в бинокль разглядывал крыши в поисках Фроста с ружьем. Моноплан Селера первым вылетел из Пекоса, а накануне прилетел туда из Мидленда.

Землю внизу заполонили десять тысяч жителей Эль-Пасо, которые приветствовали летчицу, предупрежденные газетами, заголовки которых кричали:

Люди запрудили деловой район, собрались на улицах и площадях, стояли у окон и на крышах шестиэтажных домов. Помня о толпах, встретивших их в Форт-Уорте, Белл уговорил Уайтвея перенести место посадки на железнодорожную станцию у Рио-Гранде: ее легче охранять. И, глядя на безумную толпу внизу, он радовался, что сделал это.

Люди продолжали приветствовать Джозефину, когда на востоке показался большой белый биплан Стива Стивенса, а за ним красный «Освободитель» Джо Мадда.

Джозефина ради зрителей описала еще один круг, украсив маневр резкими спиральными поворотами, и села на железнодорожной станции.

Белл сел рядом с ней.

Весь день гонщики боролись с сильным противным ветром, и их поезда поддержки уже пришли. Экипажи праздновали прибытие. Теперь, когда штат Техас остался позади, финиш, казалось, был совсем близко. На юге, за рекой, мерцала на жарком солнце экзотическая Мексика. Но их интерес был связан с западом — территорией Новой Мексики, территорией Аризоны и наконец Калифорнией на берегу Тихого океана.

Но они еще не там, понимал Белл: он видел, что впереди синеет горная гряда, ведущая к Континентальному водоразделу. Чтобы преодолеть даже самый низкий участок Скалистых гор, летающим машинам придется подниматься на высоту более четырех тысяч футов.

Его ждали телеграммы. Одна заметно подняла ему настроение. Арчи настолько поправился, что смог рискнуть и поехать вместе с Лилиан на запад в «особом» Осгуда Хеннеси, чтобы увидеть окончание гонки. Белл в ответ написал, что адвокаты должны утроить усилия, чтобы вызволить Даниэллу ди Веккио из психиатрической лечебницы. Она должна сама увидеть, что машина ее отца, охраняя гонку, пролетела через весь континент. Конечно, подумал Белл, суеверно постучав по дереву, если она не разлетится на куски в небе от выстрела Гарри Фроста.

Менее приятные новости содержались в телеграмме аналитической службы.

Признав свою неудачу, Грейди Форрер начал поиски любых материалов о русском изобретателе помимо отчетов из Белмонт-парка. Начальник аналитической службы агентства добавил интригующие сведения, которые еще усугубили загадку.

Исаак Белл пошел искать Дмитрия Платова.

Нашел он Джеймса Дэшвуда, которому поручил следить за Платовым. Тот удивленно смотрел в хвост поезда поддержки Стива Стивенса. Увидев идущего к нему старшего дознавателя, молодой детектив смущено наклонил голову.

— Полагаю, — строго сказал Белл, — вы упустили Платова.

— Не только Платова. Исчез весь вагон-мастерская. Этот вагон шел в составе последним. И теперь исчез.

— Он не мог уехать сам по себе.

— Нет, сэр. Парни рассказали, что, когда проснулись утром, вагон был отцеплен и исчез.

Белл осмотрел ветку, на которой стоял поезд Стивенса. Рельсы шли слегка под уклон. Вагон Платова, если его отцепить, должен был покатиться.

— Он не мог укатиться далеко.

Но в глубине железнодорожной станции стрелку кто-то перевел, соединив линию поезда поддержки со вспомогательной веткой, исчезавшей в лабиринте мастерских и складов на берегу реки.

— Раздобудьте дрезину, Джеймс.

Дэшвуд вернулся с легкой дрезиной, на которой ездят инспекторы. Белл вскочил на нее, и они поехали по фабричной ветке. Белл объединил свою силу с усилиями Дэшвуда, и вскоре они катили со скоростью почти двадцать миль в час. Пройдя поворот, они увидели впереди дым; его источник скрывали дощатые стены склада. На следующем повороте рельсов они увидели поднимающийся в чистое голубое небо маслянистый дым.

— Быстрее!

Миновав кожевенную фабрику и зловонную бойню, они увидели горящий вагон Платова, который стоял возле упора в тупике. Пламя вырывалось из окон, дверей и люков на крыше. За те несколько секунд, которые потребовались Беллу и Дэшвуду, чтобы подбежать к нему, пламя охватило весь вагон.

— Бедный мистер Платов! — воскликнул Дэшвуд. — Все его инструменты… Боже, надеюсь, его нет внутри.

— Бедный мистер Платов, — мрачно повторил Белл.

Вагон, полный баков с бензином и маслом, горит жарко и быстро.

— Повезло, что вагон не был присоединен к поезду мистера Стивенса, — сказал Дэшвуд.

— Очень повезло, — согласился Белл.

— А чем это пахнет?

— Боюсь, жарится какой-то бедняга.

— Мистер Платов?

— А кто еще?

Подскакивая на рельсах, прибыли пожарные повозки на конной тяге. Пожарные раскатали шланги в сторону реки и пустили в ход паровой насос. В огонь устремились мощные потоки воды, но без особого толка. Огонь быстро поглотил деревянные борта, пол и крышу вагона, и вскоре между рельсами и стальными колесами осталась только груда пепла. Когда огонь догорел, пожарные нашли обгоревшие человеческие останки; обувь и одежда превратились в золу.

Белл рылся во влажных углях.

Его взгляд уловил какой-то блеск. Полоска стекла в медной рамке. Еще теплая. Он стал переворачивать находку в руках. На меди с двух сторон бороздки. Он показал Дэшвуду.

— Инженерная логарифмическая линейка фермы «Фэйбел-Кастелл»… вернее, то, что от нее осталось.

— А вот и Стив Стивенс.

Хлопковый плантатор подошел, подбоченился и сердито посмотрел на золу.

— Только этого не хватало. За мной гонится этот красный социалист. Вся страна с ума сходит по Джозефине только потому, что она женщина. А теперь мой высокооплачиваемый механик превращает себя в жареное мясо. Кто будет следить за моей машиной?

Белл предложил:

— Почему бы вам не попросить помощи у механиков Дмитрия?

— Никогда ничего глупее не слышал. Даже этот русский дурак не мог синхронизировать мои моторы. Никто лучше его не умел работать с моей машиной. Несчастный аэроплан мог бы сгореть вместе с ним. Он знал его как свои пять пальцев. Мне повезет, если без него я доберусь до Нью-Мексико.

— Неглупая мысль, — сказала Джозефина. Белл видел, что она неслышно подъехала на велосипеде, который у кого-то одолжила. Стивенс этого не заметил.

Удивленный толстяк резко повернулся.

— Откуда вы взялись? Давно подслушиваете?

— С тех пор как вы сказали, мол, по мне сходят с ума, потому что я женщина.

— Что ж, черт побери, это правда, и вы знаете, что это правда.

Джозефина смотрела на дымящиеся руины вагона Платова.

— Но Исаак прав. Дмитрия нет… а вы нуждаетесь в помощи.

— Все равно. Не думайте, что я выбыл, потому что лишился механика.

Джозефина покачала головой.

— Мистер Стивенс, у меня есть уши. Я слышала, как ваши моторы буквально надсаживаются всякий раз, как вы поднимаетесь в воздух. Хотите, взгляну?

— Ну, не знаю…

Вмешался Белл.

— Я попрошу Энди Мозера посмотреть вместе с Джозефиной.

— Это чтобы вы не думали, будто я испорчу вашу машину, — сказала Джозефина, с улыбкой глядя на Стивенса.

— Я этого не говорил.

— Но подумали. Позвольте нам с Энди вам помочь. — Она широко улыбнулась и насмешливо добавила: — Исаак прикажет Энди зорко следить за мной, чтобы я намеренно ничего не испортила.

— Хорошо, хорошо. Если посмотрите, это не повредит. Джозефина уехала обратно, в сторону железнодорожной станции.

— Садитесь, — велел Белл Стивенсу и повел дрезину за ней.

Стивенс молчал, пока не проехали бойню и фабрики. Потом сказал:

— Я ценю, что вы пытаетесь мне помочь, Белл.

— Цените Джозефину.

— Она захватила меня врасплох.

— Вам пора понять, что все вы участвуете в одном деле.

— Сейчас вы говорите, как этот красный олух.

— Мадд тоже в этом участвует, — сказал Белл.

— Проклятый юнионист.

Но благие намерения не могли преодолеть изматывающего действия и напряжения трехтысячемильного пробега. Джозефина и Энди всю вторую половину дня пытались применить свое волшебство к двум моторам Стивенса, но вынуждены были признать свое поражение.

Джозефина отвела Белла в сторону и настойчиво заговорила:

— Вряд ли Стивенс прислушается ко мне, но, может, он задумается, если услышит это от Энди.

— Что услышит?

— Его машина не дотянет до Сан-Франциско. А если он попытается заставить ее, то убьется.

Белл подозвал Энди. Энди сказал:

— Лучшее, что я мог сделать: синхронизировал их на несколько минут, но потом они опять пошли вразнос. И даже если бы нам удалось их синхронизовать, моторы изношены. Он не переберется через горы.

— Скажите это ему.

— Пойдете со мной, мистер Белл? Вдруг он разозлится. Белл стоял рядом, когда Энди объяснял Стиву Стивенсу положение дел.

Стивенс подбоченился и побагровел.

Энди сказал:

— Мне очень жаль, мистер Стивенс. Но я говорю правду. С этими моторами вы убьетесь.

Стивенс сказал:

— Парень, я не вернусь домой в Миссисипи, поджав хвост. Я вернусь домой с кубком Уайтвея или не вернусь вообще. — Он посмотрел на Белла. — Ну, говорите теперь вы. Вы считаете, что я спятил.

— Я считаю, — сказал Белл, — что храбрость и глупость — разные вещи.

— И вы растолкуйте мне, в чем разница?

— Человек должен понять это сам.

Стивенс смотрел на свою большую белую машину.

— В детстве вы были толстым, Белл?

— Нет, насколько помню.

— Вы бы помнили, — мрачно усмехнулся Стивенс. — Ни за что не забыли бы… Всю взрослую жизнь я был толстым. А до того был толстым мальчиком.

Он подошел к своему биплану, провел пухлой рукой по туго натянутой ткани и погладил один из больших пропеллеров.

— Папаша твердил, что никто не полюбит толстяка. Оказывается, он был совершенно прав… — Стивенс с трудом глотнул. — И я хорошо знаю… Когда вернусь домой, меня по-прежнему никто не будет любить. Но будут уважать!

Джозефину пугал горный воздух. Он казался разреженным, особенно в жаркие дневные часы, и не таким прочным, как она привыкла, даже на большой скорости. Она, едва веря глазам, смотрела на барометр, кружа в таком голубом небе, какого никогда не видела, и пыталась вести машину на высоте над железнодорожной станцией Деминг, в Нью-Мексико. Самодельный альтиметр словно застыл. Она сильно стучала по нему пальцем, но стрелка не двигалась. Когда Джозефина посмотрела вниз, на паровозное депо и на ресторан Харви, стоявшие между железнодорожными путями, те как будто бы не уменьшились, и она поняла, что прибор не ошибается. Просто она поднималась чрезвычайно медленно.

Стив Стивенс и Джо Мадд были далеко под ней, и она могла только гадать, каково им приходится. У нее по крайней мере был опыт полетов в горах: она летала над Адирондакскими горами. Хотя, нужно признать, это не очень помогало, когда воздушные течения Дикого Запада хватали ее за крылья, восходящие потоки лягались, как мул, и тот же воздух, который тянул ее вниз, словно не хотел ее поднимать. Она оглянулась через плечо: «Орел» Исаака Белла был на своей неизменной позиции над ней и чуть сзади, плясал, словно подвешенный на эластичной нити.

Наконец она поднялась на три тысячи футов, отказалась от попыток подняться выше и полетела к Лордсбургу, надеясь, что этой высоты хватит, чтобы перевалить через горы. Джозефина летела вдоль линии Южно-Тихоокеанской железной дороги и вскоре обогнала поезд, который вышел из Деминга на тридцать минут раньше ее. Локомотив, медленно взбираясь на крутой подъем, пускал дым: ясный признак того, что местность продолжает повышаться и ей придется забраться еще выше.

Ее сосредоточенность неожиданно нарушили мрачные мысли о Марко.

Она не боялась, что он погиб в обличье Платова. В Форт-Уорте он предупредил ее, что «исчезнет». Но, когда он появится в новом обличье, какое придумает для себя, первое, о чем она его спросит: кто погиб в огне вместо него? Ужасный вопрос. Ей не удавалось придумать, какой ответ она смогла бы принять. Слава богу, сейчас у нее хватает дел: она пытается преодолеть Континентальный раздел, и все прочее нужно изгнать из головы.

Джозефина видела, что впереди рельсы уходят в ущелье между двумя вершинами. Хотя везде небо было голубым, над ущельем висел толстый слой облаков. Словно кто-то набросал между горами толстый слой ваты. Железнодорожная линия проходила через него. Ей следовало подняться выше, чтобы остаться над облаками. Если она войдет в них, то заблудится и не увидит гору, пока не врежется в нее.

Но как Джозефина ни орудовала рулями высоты и alettoni, как ни выжимала из «Антуанетты» силы, постепенно ее окутал холодный туман. Иногда он становился таким густым, что нельзя было разглядеть винта. Потом на мгновения редел; тогда Джозефина видела вершины, корректировала курс и готовилась к новому периоду слепоты. И все время пыталась заставить моноплан подниматься. Туман снова поредел. Она увидела, что, не сознавая того, повернула вправо. Ее обступило облако. Она вновь ослепла. Но в то же время почувствовала в облаке что-то такое, что сделало воздух плотнее.

Неожиданно она оказалась над всем — выше перевала, выше облаков. Даже выше вершин, и куда ни глянь расстилалось такое голубое небо, какого она никогда в жизни не видела.

— Умничка, Элси!

На одно безумное мгновение ей показалось, что она видит Тихий океан. Но до него оставалось еще семьсот миль. Она оглянулась. Исаак Белл был над ней, и Джозефина поклялась, что, когда выиграет гонку, первым делом купит на выигранные деньги роторно-поршневой мотор «Гном».

Еще дальше сзади летал кругами прочный красный биплан Джо Мадда, набирая высоту; он еще даже не вошел в проход. Стив Стивенс пролетел под Маддом, обогнал его и устремился в проход, заставляя свои два мотора поднимать машину выше. Он погрузился в облако прямо по ходу железнодорожной линии. Джозефина несколько раз оглядывалась — ей хотелось увидеть, как он вынырнет.

Но вместо вырывающегося из облака белого биплана позади расцвел красный цветок. Из-за рева мотора взрыва она не услышала, и ей потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что произошло. У Джозефины перехватило дыхание. Стив Стивенс врезался в гору. Его биплан горит, а сам он мертв.

Две ужасные мысли пронзили ее.

Двухмоторный скоростной аэроплан Стивенса — поразительная большая машина Марко, способная поднимать тяжести, — выбыл из гонки, оставив ее единственным соперником более медленный «Освободитель» Джо Мадда. Ей была ненавистна эта мысль, не просто неблагородная и недостойная: теперь она поняла, что хоть Стивенс ей не нравился, он тоже был частью маленькой семьи летящих через всю страну авиаторов.

Вторую ужасную мысль перенести было тяжелее. Вероятно, гонку выиграл бы сэр Эддисон-Сидни-Мартин, если бы Марко не повредил его «Кертис».

Вечером в Уиллкоксе, в Аризоне, остановившись в Лордсбурге только для заправки бензином и маслом, Джозефина слышала, как Марион сказала Исааку Беллу:

— Уайтвей ужасно доволен.

— Он получит, что хотел, — ответил Исаак. — Страну в воздушной гонке нос в нос преодолеют «Любимица Америки в воздухе» и человек из профсоюза на медленной машине.

Утром, в грозу, в аризонской Юме неожиданно появился «Техасец» Уолт Хэтфильд. Город раскинулся на берегах недавно перегороженной дамбой реки Колорадо. За широкой рекой была Калифорния. Участники гонки намеревались к вечеру добраться до Палм-Спрингс. Но в Калифорнии наступила пора гроз, и местные жители советовали подождать несколько часов, пока перестанут сверкать молнии и ослабнет проливной дождь. Машины были привязаны под брезентом, а поезда поддержки стояли на железнодорожной станции.

— Мистеру Ван Дорну известно, что вы здесь? — спросил Белл, зная склонность Техасца действовать на свой страх и риск.

— Босс приказал мне со всех ног мчаться сюда и доложить лично.

— У вас есть что-то о Фросте?

— Видел его «Томас-Флаер» на подъезде к Тусону. Не знаю, как он смог добраться так далеко. Но ни шкуры, ни волоска — ни от него, ни от его парней. Я был уверен, что они уехали поездом. Вчера я узнал, что ехали они роскошно, сняв целый вагон в «особом».

— Куда они отправились?

— В Калифорнию.

— Почему же мистер Ван Дорн послал вас сюда?

Техасец улыбнулся; на коричневом, как седло, пропеченном солнцем лице ослепительно сверкнули белые зубы.

— У него были на то причины. Исаак, старина, подождите, пока не увидите, кого я с собой привез.

— Есть только два человека, кого я хотел бы увидеть. Это Гарри Фрост. Или Марко Селер, восставший из мертвых.

— Черт побери! Вы всегда на шаг впереди меня. Откуда вы узнали?

— Что узнал?

— Я привез Марко Селера.

— Живым?

— Еще бы. Получил от одного знакомого железнодорожного полицейского. Они задержали бродягу, который ехал в товарном поезде и утверждал, что он участник воздушной гонки. Говорил, что лично знает Джозефину и хочет увидеть ван дорнов, охраняющих ее. Поскольку об этом в газетах не писали, парни ему поверили настолько, чтобы телеграфировать мне.

— Где он?

— На кухне. Он умирал с голоду.

Исаак Белл отправился в вагон-ресторан и увидел там оборванца, который одной рукой заталкивал в рот яичницу с беконом, а другой — хлеб. У него были грязные черные волосы, на голове красный шрам от лба через весь череп, другой красный шрам на лбу и напряженные блестящие глаза.

— Вы Марко Селер?

— Так меня зовут, сэр, — ответил он с итальянским акцентом, чуть более сильным, чем у Даниэллы ди Веккио, хотя понять его было нетрудно. — Где Джозефина?

— Где вы были?

Селер улыбнулся.

— Хотел бы я ответить.

— Вам придется ответить, прежде чем я подпущу вас к Джозефине на милю. Так кто вы такой?

— Я Марко Селер. Пришел в себя две недели назад в Канаде. Я понятия не имел, кто я такой и как туда добрался. Но память постепенно возвращалась ко мне… урывками. Сначала ручейком, потом бурным потоком. Сперва я вспомнил свои аэропланы. Потом увидел в газете отчет о воздушной гонке Уайтвея. И прочел, что в ней участвуют не одна, а две мои машины: тяжелый биплан и мой быстрый monoplane. Неожиданно память ко мне вернулась.

— А где именно в Канаде?

— На ферме. К югу от Монреаля.

— Представляете, как туда попали?

— Честно говоря, не знаю. Люди, которые меня спасли, сказали, что нашли меня у железной дороги. Они решили, что я приехал на товарном поезде.

— Какие люди?

— Добрая фермерская семья. Они всю зиму и весну ухаживали за мной, прежде чем я начал вспоминать.

Не доверяя тому, кого Даниэлла называла вором и мошенником, сменившим имя с Престоджакомо на Селер, чтобы скрыть свое прошлое, и кого Джеймс Дэшвуд подозревал в обставленном как самоубийство убийстве отца Даниэллы в Сан-Франциско, Белл продолжал задавать вопросы.

— Представляете, почему у вас была амнезия?

— Я это прекрасно знаю. — Селер погладил шрам на черепе. — Я охотился с Гарри Фростом. Он в меня выстрелил.

— Что привело вас в Аризону?

Я пришел помочь Джозефине выиграть гонку на моей летающей машине. Могу я ее увидеть?

Белл спросил:

— Когда вы в последний раз читали газету?

— Видел на прошлой неделе обрывок на железнодорожной станции в Канзас-Сити.

— Вы знаете, что ваш тяжелый биплан разбился?

— Нет! Его можно починить?

— Он врезался в гору.

— Очень неприятно. А что с авиатором?

— А чего бы вы ожидали?

Селер положил вилку.

— Это ужасно. Мне очень жаль. Надеюсь, машина не виновата.

— Машина была изношена, как и все остальные. Гонка длинная.

— Но какой великолепный вызов! — сказал Селер.

— Должен предупредить, — сказал Белл, внимательно наблюдая за взглядом Селера, — что Джозефина недавно во второй раз вышла замуж.

Селер его удивил. Белл думал, что Селера взволнует известие о том, что его подруга вышла замуж. Но Селер сказал:

— Замечательно! Рад за нее. Но ее брак с Фростом?

— Аннулирован.

— Хорошо. Это правильно. Он был ужасным мужем. За кого она вышла?

— За Престона Уайтвея.

Селер радостно зааплодировал.

— А! Превосходно!

— Почему превосходно?

— Она гонщица. А он устроитель гонки. Брак, заключенный на небесах. Жду не дождусь, когда можно будет поздравить мистера Уайтвея и пожелать счастья Джозефине.

Белл взглянул на Техасца, который ждал у двери, и спросил у итальянского конструктора:

— Не хотите сначала привести себя в порядок? Я найду вам бритву и чистую одежду. В конце вагона-ангара есть умывальная.

— Grazie! Спасибо. Я, должно быть, ужасно выгляжу.

Белл снова переглянулся с Уолтом и улыбнулся. Хотя глаза его не улыбались:

— Вы очень похожи на того, кто проехал всю страну в товарном вагоне.

Белл и Хэтфилд отвели его в умывальную и дали полотенце и бритву.

— Спасибо, спасибо. Могу я попросить еще об одном одолжении?

— Что нужно?

— Не найдется ли у вас немного бриллиантина? — Он провел пальцами по грязным волосам. — Пригладить волосы.

— Поищу, — сказал Техасец.

— Спасибо, сэр. И немного воска для усов? Удивительно приятно снова стать собой.

Яркие, веселые ярмарочные балаганы воздвиглись близ Поля Домингеса, к югу от Лос-Анджелеса; дела шли превосходно благодаря четверти миллиона зрителей, которые явились приветствовать последних двух участников гонки на Кубок Уайтвея и утром проводить их в Сан-Франциско.

Юстас Уид занемог от страха перед неизбежным приказом испортить горючее в аэроплане Исаака Белла, и ему совсем не хотелось идти на ярмарку. Но мистер Белл сказал: «Работа без развлечений превращает человека в тупицу». Он подкрепил это наблюдение пятью долларами на аттракционы и строгим приказом не приносить сдачу. Друг мистера Белла, парень не старше Юстаса по имени Дэш, который постоянно вертелся поблизости и с самого Иллинойса делал ставки на исход гонки, вместе с Юстасом вышел с железнодорожной станции, пообещав, что они позже вернутся в поезд поддержки.

Юстас сбил бейсбольным мячом пять деревянных молочных бутылок и получил за это плюшевого медвежонка. Он как раз прикидывал, не отправить ли его Дэйзи почтой или вручить лично, когда беззубый старый зазывала, протянувший ему медвежонка, хриплым шепотом сказал:

— Твой выход, Юстас.

— Что?

— Завтра утром. Брось в бензобак Белла перед полетом.

— А если он заметит?

— Держи в ладони, заполняя бак, и он не заметит.

— Но он очень осторожен. Он может меня увидеть.

Беззубый старик дружески потрепал Юстаса по плечу:

— Послушай, Юстас, я не знаю, к чему все это, и не хочу знать. Вот только парни, которые велели передать тебе это, очень плохие. Поэтому мой совет: как бы ни был осторожен Белл, он ничего не должен увидеть.

Посреди ярмарки вертелось колесо обозрения. Футов восемьдесят высотой. Юстас задумался, оставят ли Дэйзи в покое, если он поднимется наверх и покончит с собой, прыгнув вниз. И тут показался Дэш.

— Что случилось? Проигрался? Вид у тебя несчастный.

— Все хорошо.

— Эй, ты выиграл плюшевого медведя.

— Для моей девушки.

— Как ее зовут?

— Дэйзи.

— Слушай, если ты на ней женишься, она будет Дэйзи Уид, — пошутил Дэш, словно это была совершенно новая мысль. Потом спросил, голоден ли Юстас, и настоял на том, чтобы угостить его сосиской и пивом. Юстас словно ел опилки и пил уксус.

Исаак Белл в своей желтой машине, планируя и спускаясь пологими кругами, слышал только гудение ветра в проволочных оттяжках крыльев. Под ним мирно пасся скот, продолжала лететь своим курсом стая белых пеликанов, что доказывало: он парит над землей неслышно, как кондор.

Прибрежные горы преодолевала буря с Тихого океана, и тень от машины то появлялась, то исчезала, когда тяжелые грозовые тучи закрывали или открывали солнце. Тень машины ползла по отлогим холмам, и Белл искусно маневрировал, чтобы она не упала на «Томас-Флаер», в облаке пыли несущийся впереди вдоль короткой ветки.

В «Томасе» сидели трое. Белл летел слишком высоко, чтобы распознать их, даже в бинокль. Но массивная фигура на переднем сиденье открытой машины, перемещенные брезентовые указатели и неудавшаяся попытка Юстаса вывести из строя аэроплан говорили Беллу, что это Фрост.

В десяти милях от того места, где Белл свернул на Змеином Танце по указателю, он заметил пыль в воздухе и немедленно выключил «Гном». Джозефина была в безопасности на земле, в тридцати милях позади; она бушевала из-за проволочки, хотя Престон Уайтвей официально задержал гонку, чтобы дать Беллу возможность схватить Фроста.

Белл повернул назад к скрещению путей и снова включил «Гном». Увидев длинную желтую линию — «особый» Джозефины, — он снизился к поезду, пролетел над ощетиненной ружьями детективов крышей вагона-ангара, снова повернул и повел поезд за «Томасом», поднявшись над локомотивом всего на пятьсот футов.

Он решил, что они должны догнать машины за десять минут, но рельсы оставались пустыми, а пыльный след исчез. Впереди показался широкий сухой ручей, глубокая прорезь в равнинной местности; рельсы начали уходить в сторону от отрогов прибрежных гор. Ручей пересекала длинная деревянная эстакада.

Держа руль одной рукой, рослый детектив в бинокль разглядывал эстакаду. Решетка из бревен создавала прекрасное укрытие для стрелков. А в тени эстакады можно было спрятать «Томас». Но Белл не видел ни людей, на авто. Неожиданно раздались два громких взрыва, заглушившие рев «Гнома». Он знал, ему не послышалось. Но звук доносился не от эстакады, а прямо из-под него, как будто от локомотива.

Большой черный «Атлантик» резко затормозил. Из-под колес полетели искры: машинисты пытались как можно быстрее остановить длинный поезд. Белл понял, что причина громких взрывов — детонаторы, прикрепленные к рельсам. Когда локомотив проходил над ними, они взрывались достаточно громко, чтобы машинист и кочегары услышали это сквозь шум топки и свист пара.

Белл видел белый пар, поднявшийся от тормозных башмаков; вагоны сталкивались и с грохотом останавливались посреди эстакады. Локомотив немедленно дал пять свистков. Пять свистков — это сигнал тормозным в последнем вагоне, личном вагоне Престона Уайтвея, что нужно выскочить и бежать назад, маша красным флагом — предупреждать, что «особый» поезд внезапно остановился и преградил путь. К этому времени Белл обогнал поезд и миновал эстакаду.

В бинокль он увидел блеск отраженного солнца.

И в то же мгновение заметил «Томас», припаркованный в тени ремонтного навеса. Солнце снова блеснуло в телескопическом прицеле. Белл увидел два ружья по обе стороны от крыши навеса; оба изрыгнули красное пламя.

Великолепно устроенная западня: поезд, остановленный препятствия; отличная позиция для стрельбы; потрясение, вызванное полной неожиданностью. И Белл знал, что, будь на его месте молодая летчица чье имя написано на бортах его желтого моноплана, Фрост уничтожил бы ее потоком огня, когда она невольно отвернула бы, представив еще более удобную цель для стрельбы.

Исаак Белл направил машину прямо на навес, на миг отклонившись, чтобы пропеллер не мешал стрелять, и опустошил пятизарядную обойму «Ремингтона» так быстро, что выстрелы слились в один звук, подобный грохоту орудийного залпа. Подняв машину и повернув назад, он увидел, что снял стрелков на флангах у Фроста. Он выбросил пустую обойму, вставил новую и снова нырнул.

Фрост по нему не стрелял. Белл задумался, не попал ли в него. Возможно, тот ранен так серьезно, что не может отвечать? Но нет, Фрост бежал к «Томасу». Он ручкой завел мотор, сел в машину и поехал по рельсам. Затем, к изумлению Белла, выскочил из машины и на мгновение нагнулся к рельсам.

Потом снова сел в «Томас» и поехал к холмам.

С начала стрельбы прошло меньше десяти секунд. Детективы все еще прыгали с крыши вагона-ангара. Белл резко накренил машину, преследуя «Томас». Но, когда аэроплан наклонился, Белл, уже знакомый с безжалостной жестокостью Фроста, внимательно всмотрелся в то место, где Фрост наклонялся к рельсам.

И увидел дым, тонкий белый столб дыма.

Белл без колебаний нажал на выключатель, переместил руль вперед и опустил «Орла» к рельсам. В дыму, движущемся вдоль рельса, он различил бегущую полоску красного пламени — наклонившись к рельсам, Гарри Фрост хладнокровно поджег шнур, тот самый запальный шнур, который украл в Бербанке вместе с взрывателями и динамитом.

Белл понял, что под эстакаду заложена взрывчатка. Нападение Фроста преследовало две цели: расстрелять Джозефину в небе и взорвать поезд Престона Уайтвея со всеми детективами.

Белл снизился и опустился рамой на рельсы. Он сел так жестко, что машина подскочила и снова попыталась подняться. Конечно, безопаснее было опять поднять ее, но счет шел на секунды. Белл продолжал удерживать аэроплан внизу, чувствуя, как рама разбивается на шпалах. Полетели осколки дерева, протестующе заскрежетал металл, «Орел» соскользнул с рельсов. Белл выскочил и, едва коснувшись земли, побежал.

Дым двигался перед ним, набирая скорость по мере приближения к эстакаде. Белл бежал быстрее, догонял и через несколько шагов должен был бы наступить на шнур и погасить огонь, но шнур ушел в ущелье под эстакаду, где до него не добраться.

— Назад локомотив! — закричал он, побежав по эстакаде. — Уведите его с моста!

На это не было времени. Он видел, что машинист смотрит на него из кабины, а детективы бегут ему на помощь, не сознавая опасности. Среди них Белл увидел Дэша.

— Дэш! — закричал он. — Под рельсами бикфордов шнур. Стреляй в него!

Белл спустился за край и оказался под рельсами на эстакаде. Он видел, как шнур переходит от шпалы к шпале, продолжая ярко гореть. Дэш быстро спустился туда же, пробрался между бревнами и увидел огонь в пятидесяти футах от себя. Держась одной рукой за бревно, молодой детектив вытащил длинноствольный кольт, прицелился и выстрелил. Фитиль подпрыгнул, но продолжал гореть.

Белл пробирался под рельсами, перескакивая с бревна на бревно. Впереди, в тени локомотива, он видел связки динамита — десятки и десятки шашек, довольно, чтобы уничтожить эстакаду, поезд и всех в нем. Дэш снова выстрелил. Огонь подпрыгнул.

Исаак Белл перемахнул на горизонтальную шпалу, выхватил из пальто свой «браунинг» и сделал один выстрел.

Пламя исчезло. На его месте, колыхаясь на ветру, стоял столб дыма, потом он поплыл, как дым свечи, которую погасили в конце приятного вечера.

Белл поднялся на рельсы, побежал к поезду и принялся отдавать распоряжения.

Механики-детективы Джозефины были хорошими людьми, но городскими жителями и в дикой местности почти бесполезными.

— Заведите авто Уайтвея, — приказал он им, — и спустите по погрузочному трапу из вагона. Отсоедините динамит под мостом. Потом почините раму моего аэроплана, чтобы он мог летать.

— Дэш, прикрывайте ребят, работающих над моей машиной. Если эта змея Фрост вернется, стреляйте в голову. — Он подозвал Дэша поближе и тихо добавил: — Не подпускайте Селера к моей машине. Да, кстати, я знаю, что этот кольт вам подарила мама. Но я был бы признателен, если бы вы позволили моему оружейнику снабдить вас более подходящим «браунингом».

— «Техасец» Уолт! Пойдете со мной!

Белл сел за руль желтого «роллс-ройса» Престона Уайтвея. Уолт Хэтфильд с парой «Винчестеров» сел рядом с ним; они проехали по эстакаде и двинулись по рельсам к подножиям Прибрежного хребта.

Через три мили постепенно поднимающихся путей (в травяную прерию мало-помалу вторгались кустарники и отдельные деревья) они увидели на рельсах «Томас-Флаер» с шинами, пробитыми железнодорожными костылями. Техасец отыскал след Фроста, вначале по сдвинутому гравию, там, где Фрост сбегал с насыпи, потом по дорожке, оставленной в высокой, по колено, траве.

Белл с «Винчестером» прикрывал кусты и скальные выступы впереди, а Хэтфилд перебегал от ямки в песке к согнутой травинке и сломанной ветке. Белл и сам был опытным следопытом, но Техасец мог читать след, как команчи, которые его вырастили.

Над холмами гремел гром, в грозовых тучах блестели молнии. В лицо подул ветер, сначала холодный, потом горячий.

Впереди в полумиле из рощи вечнозеленых дубов вылетела голубая сойка.

Слишком далеко для точного выстрела, но Белл, тем не менее, приказал:

— Ложись!

В холмах эхом отдался выстрел. Уолт рядом с Беллом упал.

Белл бросился вправо, укрываясь за валуном. Пуля калибра .45–70 ударила в камень в шести дюймах от его щеки. Вместо того чтобы прятаться за камнем, Белл проскочил мимо него и нырнул в узкое сухое русло.

Он молча побежал по сухому дну ручья, глядя вперед и одновременно под ноги, чтобы не споткнуться обо что-нибудь и не наделать шума. Русло свернуло направо, от Фроста, и начало подниматься. Белл побежал быстрее. Он пробежал целую милю, а земля все время поднималась.

Остановившись наконец, чтобы перевести дух, он обнаружил, что стоит на выступе, который позволяет осмотреть оставленную позади местность. Он лег на живот и полз вперед, пока не увидел заросли, откуда стрелял Фрост.

Теперь заросли находились под ним и покрывали почти акр склона холма. Фрост мог прятаться в них в любом месте или мог выйти оттуда и подняться на холм почти вровень с Беллом. Если он умен, он отступит. Но Белл готов был ручаться, что Фрост допускает типичную ошибку охотников на крупную дичь: либо остается на месте, либо отходит недалеко, чтобы устроить новую западню. Большинство животных, когда на них нападают, удирают. Некоторые, пантера или слон, могут напасть сами. Но очень немногие обходят охотника и нападают на него с тыла.

Белл выбрал для нападения маршрут по узкому сухому руслу мимо зарослей. Он слез с уступа, чтобы оставаться невидимым, и начал спуск.

Свинцовую арку неба вдруг прошила рваная молния.

В пыль ударили капли дождя.

Снова налетел ветер, вначале горячий, потом холодный, взъерошил ветки колючего кустарника чапараля.

Внезапно Белл потерял равновесие. Он споткнулся о камень, и тот с шумом покатился вниз.

Прогремел выстрел, пуля подняла пыль в пятнадцати футах под ним. Белл мгновенно схватил другой камень и бросил вправо. Камень с грохотом упал и вызвал новый выстрел. Пусть Фрост гадает, какой камень сдвинут с места случайно, а какой брошен намеренно. Белл снова начал спускаться. Он почти точно угадал место, откуда стрелял Фрост. Тот засел в зарослях, которые теперь были менее чем в трехстах ярдах под Беллом. Но Фрост уже знал, куда смотреть.

Фрост начал действовать внезапно: выскочил из густых зарослей и побежал к углублению, которое показалось Беллу входом в небольшой каньон. Том Криггз не ошибся — Фрост прихрамывал, но все равно бежал удивительно быстро для такого крупного человека. Белл выстрелил в него и промахнулся. Вставил в «Винчестер» новый патрон и выпрямился, чтобы сделать вторую попытку, ведя стволом за бегущим и рассчитывая погрешность на ветер для разделявшего их расстояния в двести ярдов. Прогремел ружейный выстрел.

Фрост высоко вскинул руки, уронив «Марлин». Расстояние было слишком велико, чтобы услышать крик, но Белл подумал, что тяжело ранил его, а потом увидел, что Фрост, подобрав с земли упавшее ружье, исчезает в каньоне.

Исаак Белл побежал вниз по склону, перемахивая с кочки на кочку, огибая кусты и прыгая через камни. Он споткнулся, упал, перекувырнулся, не выпустив «Винчестер», снова вскочил и побежал дальше.

Движение у входа в каньон он скорее почувствовал, чем увидел. И нырнул на землю. Пистолетная пуля просвистела там, где он только что был. Он прижал «Винчестер» к груди, перекатился и, вскочив в этот раз, тотчас начал стрелять, посылая в затвор патрон за патроном, обрушивая смертоносный поток туда, где укрылся Фрост.

Фрост почему-то не стрелял из своего «Марлина». Белл считал, что повредил оружие тем выстрелом, который заставил его отлететь в сторону; в таком случае Фрост был безоружен. Исаак ворвался в ущелье, которое было не шире обычного сельского дома, но как будто уходило глубоко в склон холма. Вход в углубление густо зарос кустами. Белл продирался сквозь колючий чапараль. Прогремели пистолетные выстрелы, выдав позицию Фроста; тот, пригнувшись, палил из короткоствольного автоматического револьвера «Уэбли-Фосбери», из которого едва не застрелил Арчи Эббота. Но для такого оружия расстояние было слишком велико. Пули летели куда попало, обрывая куски коры от стволов.

Белл попробовал выстрелить в ответ. В «Винчестере» не оказалось патронов.

Фрост бросился на него, как бык, ломая кусты; к тому времени как он вырвался из чащи, он вдвое сократил расстояние и взвел курок своего револьвера. Белл впервые увидел Фроста вблизи. Один глаз затек, глазница обожжена: это выстрел из «Ремингтона» Белла в чикагском арсенале швырнул ему в лицо каменные осколки. Ухо, в которое попал Белл, рваное. Челюсть изувечена — ее сломал Арчи. Но здоровый глаз горел жарко, как пламя над лужей бензина, и мчался Фрост неудержимо, как локомотив.

Белл опустился на колено, достал из-за голенища метательный нож и с силой бросил. Лезвие вошло между костями предплечья Фроста, и смертоносный «Уэбли-Фосбери» выпал из онемевших пальцев. Но он еще не успел коснуться земли, а Фрост левой рукой уже достал карманный пистолет.

Белл поднял «браунинг» и дважды выстрелил. Их выстрелы прозвучали одновременно. Жилет Фроста отразил обе пули Исаака. Одна из пуль Фроста пролетела возле щеки Белла, вторая попала в рукав. Пистолет Фроста заело, и он достал «браунинг», гораздо более опасное оружие. Белл бежал прямо на него; выстрелом он выбил «браунинг» из руки Фроста. Фрост ударил Белла слева, с разворота, обрызгав его кровью из раненого предплечья.

Белл отчасти погасил удар плечом. Но столкновение с этим гигантом сотрясло все его тело и бросило Белла на колени. Перед глазами вспыхнули белые круги. Руки словно налились свинцом. Белл почувствовал приближение второго удара, увернулся и ударил сам, целясь в сломанную Арчи челюсть.

Его крепко сжатый кулак попал в цель; удар сотряс гиганта и у того вырвался вскрик боли. Но Фрост развернулся и ответил ударом, который швырнул детектива на землю. Фрост подобрал свое неисправное ружье и замахнулся им, как длинной стальной дубиной. Белл выхватил из шляпы «дерринджер».

— Брось! — сказал он. — Ты мертвец.

Фрост замахнулся ружьем.

Белл нажал на курок.

Вспышка света и взрыв в пятьдесят раз громче пистолетного выстрела выбил ружье из рук Фроста; вращаясь, оно поднялось на сорок футов. Фрост упал. Белл в шести футах от него остался на ногах, в ушах у него звенело; он удивленно смотрел на поверженного противника. В воздухе запахло горелой плотью. Лицо Фроста почернело, борода обгорела, рубашка и брюки дымились, подошвы с обуви срезало.

В глаза Фроста вернулась жизнь. Он со свистом втягивал воздух сквозь обожженные губы. Но голос его по-прежнему звучал сильно, хрипло и презрительно.

— Не ты меня скрутил. Это молния ударила в ружье.

— Тебя скрутил я, — ответил Белл. — Просто молния добралась до тебя раньше.

Фрост хрипло рассмеялся.

— Поэтому ван дорны никогда не сдаются? Боги погоды на вашей стороне?

Исаак Белл торжествующе смотрел на умирающего преступника.

— Мне не нужны боги погоды, — тихо сказал он. — На моей стороне Уолли Лафлин.

— Что за дьявол? Кто такой Уолли Лафлин?

— Мальчишка-газетчик. Когда ты взорвал газетный склад на Дирборн-стрит, ты убил его и двух его друзей.

— Газетчик?.. Ну да, помню. — Он содрогнулся от боли и заставил себя сказать: — Узнаю его в аду. Сколько ему было?

— Двенадцать.

— Двенадцать? — Фрост лег. Голос его слабел. — Двенадцать лет — это был мой великий год. Я был коротышкой, и мной помыкал кто ни попадя. Но вдруг я начал расти, я рос и рос, и все пошло по-моему. Я впервые победил в драке. Сколотил свою первую банду. Убил первого человека — ему было двадцать, и он был взрослый.

Обгорелые губы Фроста искривились в отвратительной пародии на улыбку.

— Бедный маленький Уолли, — саркастически пробормотал он. — Кто же знал, что от этого ублюдка будет столько неприятностей?

— Он оставил по себе память, — сказал Исаак Белл.

— Как?

— У него была добрая душа.

Марко Селер видел выход из своего затруднительного положения. Вместо того чтобы ждать, пока Джозефина передумает, и бояться, что она этого не сделает, он позвонил из гостиницы по междугородному телефону. Трубку поднял Уайтвей. Он словно всю ночь ждал новостей из Фресно.

— Она полетит?

— Говорит Марко Селер, конструктор и главный механик вашего аэроплана.

— А… Ну? Она полетит?

— Мистер Белл беседует с ней об этом за завтраком, — вежливо ответил Селер. — Время еще есть: поле затянуто густым туманом, и солнце его еще не разогнало. Но у меня есть предложение. Если Джозефина не хочет выиграть гонку за кубок Уайтвея, это может сделать ее машина.

— О чем вы говорите?

— Если она не согласится лететь, я пролечу последний отрезок от Фресно и закончу гонку за нее.

— Это противоречит правилам. Один летчик, одна машина на протяжении всей гонки.

— Мы практичные люди, мистер Уайтвей. Это ваши правила. И Кубок Уайтвея — ваша гонка. Разумеется, вы вправе изменить собственные правила.

— Мистер Селер, возможно, вы разбираетесь в аэропланах, но вы не знаете главного о читателях газет. Они примут любую ложь, какую вы напечатаете, если только она не противоречит другой лжи, к которой вы уже их приучили. Они любят Джозефину. Хотят, чтобы она выиграла. И им плевать на вашу летающую машину.

— Но это было бы так полезно для авиации… — взмолился Селер.

— И еще полезнее вам. Я не вчера родился.

Телефон замолчал.

Селер подслушивал у дверей гостиничного номера. Он слышал, как настойчиво говорит Белл. Потом Джозефина громко и отчетливо сказала:

— Нет!

Селер торопливо пошел на поле к своему моноплану. Туман был еще густой, и он с трудом различал машины Джо Мадда и Исаака Белла. Механики Джозефины с подозрением наблюдали за ним, хотя он с самой Юмы в Аризоне руководил их усилиями.

— Нужно завести мотор, — сказал Селер.

— Зачем? Она ведь никуда не летит.

— Мистер Белл умеет убеждать. Он уговорит Джозефину передумать. Давайте заполним баки, провернем мотор и прогреем его. — Они переглянулись. Селер сказал: — Не вижу, чтобы механики Джо Мадда сегодня бездельничали. Когда туман рассеется, они будут готовы к полету. А мы? Просто на всякий случай?

Это заставило их взяться за дело. Ведь, в конце концов, это была гонка, и, пусть скорее детективы, чем механики, они отдали состязанию уже сорок восемь дней. Четыре тысячи миль.

— Готовьте горючее. Я сейчас вернусь.

Он сходил в маленькую каюту, отведенную ему в поезде, и вернулся с гофрированной бумажной трубкой ярд длиной и шесть дюймов шириной, запечатанной с обоих концов. Селер просунул ее в кабину аэроплана.

— Что это? — спросил детектив.

— Флаг «Сан-Франциско инквайерер», которым Джозефина должна размахивать, когда сядет на Президио. А что с мотором?

— О чем это вы?

— Мне не нравится звук.

— По-моему, все в порядке.

Селер посмотрел механику-детективу в глаза. Потом сверкнул своей самой убедительной улыбкой.

— Давайте договоримся, сэр. Я не стану арестовывать преступников. А вы не станете убеждать меня, что мотор, который так гудит, не заглохнет в небе.

— Простите, Селер. Вы правы. А что вы слышите?

— Принесите мне ящик из-под мыла. — Он забрался на него, поднялся в кабину и стал включать и выключать «Антуанетту». Наклонив голову, слушал с удивленным выражением. — Уберите колодки. Надо немного повозить ее.

— Не наткнитесь на что-нибудь. В пятидесяти футах ничего не видно.

Механик убрал деревянные блоки, державшие колеса.

Селер включил мотор.

— Слышите? Слышите?

— Не знаю…

— Слушайте. Я сделаю сильней.

Он включил полную тягу. Гудение мотора перешло в рев. Селер повернул руль, изменил наклон крыльев, проехал пятьдесят ярдов по траве и взмыл в воздух.