Поражение России в войне с Японией 1904–1905 годов оказало серьезное влияние на внутреннюю и внешнюю политику государства, показав со всей очевидностью крайнюю необходимость проведения коренных военных реформ. Вместе с тем это поражение значительно поколебало международные позиции России. На протяжении всей Русско-японской войны Россия оставалась практически в полной изоляции на международной арене, в то время как Япония пользовалась почти неограниченной дипломатической и военной поддержкой, в первую очередь со стороны Англии, США и Германии, которые вооружали ее и натравливали на Россию. Более того, японскую агрессию против нашей страны щедро финансировали еврейские банкиры США во главе с известным русофобом Яковом Шиффом. Под давлением сионистского лобби США накануне Русско-японской войны отказались подписать торговое соглашение с Россией.

Оценка международной обстановки, сложившейся после Русско-японской войны, была сделана в феврале 1907 года министром иностранных дел России А.П. Извольским на заседании Совета Государственной обороны. Русский МИД исходил из неизбежности крупной войны в Европе в предстоящие 10–15 лет, причем Россия будет в одиночку или в коалиции с другими державами воевать против Германии и Австрии. К такому же выводу пришли и в русском Генеральном штабе. Тогдашний его начальник генерал Ф.Ф. Палицын в докладе о мероприятиях по обороне государства подчеркивал: «Главнейшим фактом международной жизни, могущим оказать наиболее серьезное влияние на судьбы России, по-прежнему остается “Тройственный союз”, и в особенности отношения наши к главным членам его — Германии и Австро-Венгрии.

Эти соображения наряду с тем, что Германия и Австро-Венгрия в состоянии в самом корне пошатнуть наше государственное существование, вынуждают прежде всего приурочить нашу военную мощь к силам упомянутых держав». Одновременно Палицын не исключал, что Япония откроет боевые действия против России на Дальнем Востоке, что, как показала Первая мировая война, к счастью, не подтвердилось.

В 1907 году, как уже говорилось, в противовес «Тройственному союзу» в составе Германии, Австро-Венгрии и Италии завершилось формирование блока Англии, Франции и России, получившего наименование «Тройственного согласия», или «Антанты». В дальнейшем Италия вышла из «Тройственного союза» и присоединилась к Антанте, а ее место заняли Турция и Болгария. В Европе сложились две военно-политические коалиции, столкновение между которыми было лишь делом времени.

Начавшаяся в 1905 году реформа Русской армии завершилась в 19.12 году и вызвала серьезные изменения в области военной политики России. В этот период ежегодные военные расходы России возросли с 576,5 млн до 716,2 млн рублей в год. В конце 1913 года была утверждена «Большая программа по усилению армии», осуществление которой должно было начаться в 1914-м, а закончиться в 1917 году. Она предусматривала значительное, почти на полмиллиона человек, увеличение вооруженных сил мирного времени.

Проводившиеся военные реформы поставили в повестку дня необходимость коренной реорганизации военной разведки, которая по-прежнему была сосредоточена в Управлении генерал-квартирмейстера Генерального штаба. 22 апреля 1906 года из состава Генерального штаба было выделено Главное управление Генерального штаба (далее — ГУГШ), в котором сосредоточивалось руководство военной разведкой и контрразведкой. Накануне Первой мировой войны именно военная разведка была основной формой разведывательной деятельности Российской империи. Вспомогательная роль отводилась Министерству иностранных дел, которое в основном добывало сведения политического характера. Разведывательную информацию военного характера собирали также Отдельный корпус пограничной стражи Министерства финансов, Департамент полиции, Главное управление почт и телеграфов МВД и Министерство торговли и промышленности России.

Конкретно деятельностью военной разведки накануне Первой мировой войны руководил Особый отдел генерал-квартирмейстера (Огенквар) ГУГШ, который отвечал за организацию самостоятельной разведки стратегического характера в сопредельных с Россией странах, а также за ведение разведывательной деятельности приграничных военных округов. Согласно новой организации от 1 сентября 1910 года, он ведал «служебной перепиской с военными агентами (атташе), сбором военных сведений об иностранных армиях и отчетностью по суммам, расходуемых по Огенквару». С 22 октября 1910 года военную разведку ГУГШ возглавлял полковник Генерального штаба Н.А. Монке-виц. Главной задачей военной разведки было «… доставление правительству возможно полных, точных и своевременных сведений о военных силах и средствах иностранных государств».

Накануне войны возрастают расходы на ведение военной разведки. Если в 1908 году они составляли только 344110 рублей в год, то начиная с января 1911 года ГУГШ стал получать на секретные расходы почти два миллиона рублей (точнее, 1 947 850 рублей) в год. Это объяснялось резким обострением ситуации в Европе, особенно на Балканах. Однако практически на нужды разведки выделялось 1 230 тысяч рублей в год, что было явно недостаточным, учитывая близость мировой войны.

Следует отметить, что в военной разведке было ясное понимание того, что решение стоящих перед нею задач в канун неизбежной войны возможно лишь в результате создания в странах будущего противника эффективной агентурной сети, способной обеспечивать получение необходимой информации по ключевым проблемам до и в ходе военных действий. Однако полной ясности относительно того, кто будет этим противником, у русского военного командования не было. Поражение в Русско-японской войне дамокловым мечом висело над руководителями русских вооруженных сил, которые считали, что в будущей войне России придется воевать на два фронта, в том числе против Японии. Отсюда этой стране уделялось такое же внимание военной разведки, что и блоку Германии с Австро-Венгрией.

Отсутствие четкой военной доктрины Русской армии накануне мировой войны привело к тому, что разведка вероятного противника велась нецелеустремленно. Штабы военных округов вели самостоятельную разведывательную работу и не координировали ее с разведывательной деятельностью военных атташе и Огенквара в целом. К началу Первой мировой войны Огенквар ГУГШ располагал только некоторыми агентурными возможностями, как в самой Германии, так и в Австро-Венгрии. Германия же практически была в курсе всех политических и военных дел России, используя для этого возможности аппарата военного атташе, а также всякого рода коммерческие и промышленные фирмы, в которых под видом инженеров и специалистов «трудились» немецкие разведчики. Именно знание германским Генштабом программы перевооружения Русской армии в 1914–1917 годах, ее сильных и слабых сторон послужило одной из причин вступления в войну Германии на стороне Австро-Венгрии именно в 1914 году («теперь или никогда»). Берлин пришел к выводу о том, что после перевооружения России к 1917 году Германия будет не в состоянии выиграть войну против нее.

Приобретение источников разведывательной информации русской военной разведки носило в целом бессистемный характер и осуществлялось главным образом путем работы с «доброжелателями», предлагавшими свои услуги. Среди них были как действительные носители важных разведывательных сведений, так и всякого рода авантюристы и проходимцы, предлагавшие «гнилой товар» за звонкую монету. Разведывательные отделы штабов военных округов располагали своими собственными источниками, которые, как правило, были недостаточно глубоко информированы. В предвоенные годы более успешно разведку Австро-Венгрии вел Киевский военный округ. Связь источников с Центром осуществлялась, как правило, путем переписки на условные адреса в закодированном виде.

Активную работу против Германии и Австро-Венгрии вели также созданные во второй половине 1911 года контрразведывательные отделения при военных округах. Так, Виленское контрразведывательное отделение на 1 января 1913 года имело в своем распоряжении 48 агентов, работавших по выявлению германских и австрийских шпионов, в том числе 9 человек за границей, из которых один агент работал непосредственно в Вене.

В канун мировой войны русская военная разведка добыла ряд важных документов стратегического и мобилизационного характера по Германии и особенно Австро-Венгрии. Особая роль в получении всех важнейших военных секретов принадлежит одному из руководителей австрийской военной разведки полковнику Альфреду Редлю, который, по оценке специалистов, был «самым важным агентом иностранной державы из всех шпионов, действовавших в Европе накануне мировой войны».

История вербовки А. Редля русской военной разведкой хорошо известна многим читателям. Мы вкратце повторим ее, добавив лишь отдельные моменты, которые до сих пор оставались в тени. Выходец из семьи небогатого железнодорожного служащего, капитан Альфред Редль в 1900 году командируется в Россию для изучения русского языка в Казанском военном училище и обстановки в России в целом. Здесь он попадает в поле зрения русской контрразведки. По возвращении в Вену его изучение продолжает руководитель военной разведки Варшавского военного округа полковник Н.С. Батюшин: в тот период именно этот военный округ вел разведывательную работу по Австро-Венгрии. Полковник Батюшин направляет в Вену одного из лучших своих вербовщиков, снабдив его самыми подробными сведениями о личности и особенностях хаактера А. Редля.

Альфред Редль, крещеный чешский еврей, испытывал симпатии к России, поскольку в ту пору подобные настроения были широко распространены среди чешской интеллигенции и военных, видевших в лице нашей страны освободительницу от австрийского гнета. Поэтому он легко дал согласие на тайное сотрудничество с русской военной разведкой. К тому же в качестве задатка ему была вручена крупная сумма в австрийских кронах, в десять раз превышавшая его годовое жалованье. Более того, чтобы добиться продвижения Редля по служебной лестнице, русская военная разведка принимает меры по укреплению его служебного положения и сообщает ему имена некоторых своих агентов, подозреваемых в двурушничестве. Разумеется, А. Редль их успешно «разоблачает». В 1907 году, получив звание полковника, он становится вторым лицом в аппарате австро-венгерской разведки и контрразведки, что значительно расширяет его разведывательные возможности.

Существует, однако, и другая версия начала сотрудничества А. Редля с русской военной разведкой, заслуживающая, на наш взгляд, внимания. Бывший русский военный агент в Швейцарии Д.И. Ромейко-Гурко так пишет об этом: «Этот предатель был завербован нашим консулом во Львове Матушкиным. Редль к нему сам обратился, предлагая продать секретные бумаги штаба дивизии и прося ему для этого дать незначительную сумму в 300 марок сейчас же — для уплаты карточного долга. Матушкин рискнул своими деньгами и своим местом и получил очень важные документы по сосредоточению войск»[2].

Как бы там ни было, Редль стал работать на Россию.

В 1905 году в Вене появляется новый русский военный агент — подполковник Марченко. Судя по некоторым донесениям в Петербург, он основательно изучил личность Редля. Так, в одном из своих отчетов в Петербург, датированном октябрем 1907 года, он писал: «Альфред Редль, полковник Генштаба, 2-й помощник начальника разведывательного бюро генерального штаба. В чине с 1 ноября 1905 года. Был начальником штаба 13-й Ландверной дивизии в Вене. Среднего роста, седоватый блондин, с короткими седоватыми усами, несколько выдающимися скулами, улыбающимися, вкрадчивыми серыми глазами. Человек лукавый, замкнутый, сосредоточенный, работоспособный. Склад ума мелочный. Вся наружность слащавая. Речь сладкая, мягкая, угодливая. Движения рассчитанные, медленные. Более хитер и фальшив, нежели умен и талантлив. Циник. Женолюбив, любит повеселиться»[3].

Вот каков этот человек, с которым довелось работать представителям русской военной разведки. Как писал один из исследователей истории спецслужб генерал М.А. Мильштейн, «не было ни одного секрета, интересующего Россию, к которому не имел бы доступа Редль… Достаточно сказать, что он передал русской военной разведке план развертывания австро-венгерской армии против России… Он передал также все основные данные по мобилизационному плану, военным перевозкам, перегруппировке войск и т. п.»[4].

Разумеется, Марченко не ограничивался работой только с Редлем. Он унаследовал негласную агентуру своего предшественника полковника В.Х. Роопа, благодаря которой добывал секретную информацию об австрийской армии. Несмотря на предельную осторожность, австрийская контрразведка все же засекла контакты Марченко с одним из его осведомителей, служащим артиллерийского депо Кречмаром. Русский военный агент был «замечен на неосвещенной аллее в саду позади большого Венского рынка» в обществе этого австрийца, судя по его фамилии, славянского происхождения. Вскоре Ронге и его люди установили, что Креч-мар «оказывал услуги по шпионажу: начиная с 1899 года — русскому военному агенту, с 1902 года — Франции и с 1906 года — итальянскому Генштабу…»[5]

Министр иностранных дел Австро-Венгрии Эренталь отнесся к случаю с Марченко очень снисходительно. Он лишь дал понять русскому поверенному в делах Свербееву, что «желателен уход Марченко в отпуск без возвращения его в Вену». По крайней мере так это выглядит в описании Макса Ронге.

Есть, однако, еще две версии высылки русского военного агента из Вены. По одной из них, к полковнику под покровом ночи прибыл некий придворный чин и от имени императора Франца-Иосифа передал «совет» в двадцать четыре часа покинуть Австрию[6]. Подругой версии, Франц-Иосиф преднамеренно оскорбил полковника Марченко на придворном балу, демонстративно не подав ему руки. После этого русскому правительству не оставалось ничего иного, как отозвать военного агента на родину[7].

М.К. Марченко по возвращении в Петербург был принят императором Николаем II, а вскоре он вне очереди получил орден Св. Владимира 4-й степени и стал командиром 19-го Драгунского полка. Видимо, его работа в Вене в качестве военного агента была весьма плодотворной. В частности, как утверждают сегодняшние австрийские историки, с полковником Редлем работал именно М.К. Марченко, который его и завербовал.

Ронге мог торжествовать, однако его торжество продлилось недолго. Высылка полковника Марченко не облегчила жизнь австрийской контрразведке. На его место прибыл не менее подготовленный и талантливый офицер русского Генерального штаба полковник М.И. Занкевич, попортивший немало крови агентурному отделению разведывательного бюро австрийского Генштаба. «Занкевич, — писал позднее Ронге, — проявил неприятную любознательность, появлялся два-три раза в неделю в бюро дежурного генерала военного министерства и задавал больше вопросов, чем все прочие военные агенты вместе взятые. На маневрах он вел себя настолько вызывающе, что его пришлось ввести в границы. К военным учреждениям он подходил под предлогом дачи заказов. Он являлся на военные заводы с целью узнать их производственные мощности»[8].

Вначале плотное наружное наблюдение за Занкевичем ничего не дало австрийской контрразведке. И лишь после долгих и напряженных усилий им удалось раскрыть целую группу негласных агентов, завербованных русским военным атташе. Среди них были разоблачены братья Яндрич, сумевшие передать Занкевичу целый ряд секретных учебников. В них раскрывалась структура австро-венгерской армии, организация военных перевозок в стране, данные об укреплениях крепости Перемышль. В результате австрийские власти потребовали высылки русского военного агента на родину, и он тут же покинул гостеприимную Вену.

Ну а что же Редль? Надо полагать, что русская военная разведка его очень берегла как самого ценного своего агента. В целях конспирации встречи с ним проводились всего три-четыре раза в год. На этих встречах, продолжавшихся, видимо, вплоть до мая 1913 года, от него было получено огромное количество копий подлинных документов австрийского Генштаба. Помимо уже указывавшихся сведений, Редль по заданию русской военной разведки утаивал от своего начальства информационные донесения, поступавшие в Вену от австрийских агентов в России. Он, в частности, скрыл от своего руководства имя завербованного австрийской разведкой в ГУГШ предателя, который передавал секретные документы Германии и Австрии.

Разумеется, русская военная контрразведка не могла упустить шанс и подбросила предателю фальшивые документы Генштаба, сделав это достаточно тонко. Так, в 1908 году австрийцы купили у предателя за десять тысяч рублей план развертывания Русской армии в случае войны против Австро-Венгрии и Германии. Он был достоверным, однако устаревшим. В нем, в частности, не нашли отражения ряд вновь сформированных корпусов — Петербургский, Финский, Московский гренадерский, а также несколько Кавказских и Сибирских^корпусов. В этом плане также не были указаны многие резервные дивизии, сформированные за счет «французских кредитов» на случай войны. Когда началась Первая мировая война, они появились на театре военных действий и сыграли свою роль в разгроме Австро-Венгрии на первом ее этапе.

Благодаря Редлю, сообщившему русской разведке сведения о предателе П. Григорьеве, прикомандированному к штабу Варшавского военного округа, дальнейшая судьба этого «крота» была плачевной: долгие годы он катал тачку на Сахалине.

Что же передал А. Редль русской военной разведке? Расследование его дела было поручено тогдашнему заместителю, а в последующем начальнику Эвиденцбюро Максу Ронге. Им было установлено, что за время сотрудничества с русской разведкой А. Редль передал ей секретные служебные инструкции об охране железнодорожных сооружений, сведения об организации воинских перевозок, имевшие исключительно важное значение в случае вооруженного конфликта. Были среди секретных бумаг австрийского Генштаба и данные о минных заграждениях на стратегических направлениях будущего театра военных действий, различные сведения, документы и схемы, связанные с организацией разведывательной деятельности Эвиденцбюро, которое в ту пору имело в России до ста агентов в различных эшелонах власти.

Редль успел передать своим кураторам секретные справочники для высших командиров, мобилизационные предписания на случай войны, обзор мероприятий контрразведки в Галиции во время кризиса 1912–1913 годов, листы с именами австрийских агентов, списки адресов прикрытия иностранных генеральных штабов, а также донесения агентов австрийской разведки в России. Среди найденных у него при обыске секретных документов австрийского Генштаба были фотографии австрийской крепости Козмач и съемки маневров 1910–1911 годов.

Однако наиболее важным документом, полученным русской военной разведкой от А. Редля, был «План наступления австровенгерской армии против основного противника», иными словами, план ее стратегического развертывания в случае войны против России. За него в 1911 году русская военная разведка выплатила своему ценному агенту громадную по тем временам сумму — 59 тысяч крон. Поскольку накануне Первой мировой войны самое серьезное внимание в системе обороны противоборствующих сторон уделялось военным крепостям, становится ясным, что накануне войны новые крепости построить просто невозможно, поэтому после разоблачения и ареста А. Редля австрийцы так и не смогли внести существенные коррективы в свои военные планы.

Ценность Редля для русской военной разведки очевидна. Несмотря на крайние меры предосторожности в работе с ним, в мае 1913 года Редль все же был арестован. Об обстоятельствах его ареста существует многочисленная литература. Об этом писали Макс Ронге, Вальтер Николаи, Э. Киш, Э. Вудхол, Р. Роуан, М. Алексеев и другие исследователи. Из всех версий его разоблачения и ареста приведем вариант, принадлежащий перу уже упоминавшегося Д.И. Ромейко-Гурко.

Он пишет, что австриец был у него на связи и что именно сам передавал ему деньги. Впоследствии, вероятно, для усиления конспирации, деньги Редлю пересылал русский военный агент в Швеции. Им в ту пору был подполковник П.Л. Ассанович. Вероятно, последний и стал пересылать их в Венский почтамт «до востребования». Как пишет Д.И. Ромейко-Гурко, «один такой большой пакет показался подозрительным на Венской почте. Его вскрыли, и в пакете оказалось 30 тысяч марок. На почте правильно решили, что пересылать такую сумму письмом «до востребования» может только шпион или жулик, и сообщили об этом Генеральному штабу. Этот последний поставил сыщика на почте, чтобы, когда кто-нибудь придет получать пакет, арестовать его. Сыщик ждал около недели, и ему это надоело. Тогда он стал следить за почтой, сидя в ближайшем кафе.

Редль пришел за своим пакетом через восемь дней. Он был в это время начальником штаба армейского корпуса в Праге. Получив пакет, он сунул его в карман и сел в такси. Барышня на почте выбежала предупредить сыщика, но не сразу его нашла, и смогла указать только на удаляющееся такси. Сыщик вскочил в первое попавшееся такси и последовал за Редлем. Он не был уверен, что следит за тем человеком, который получил пакет, так как улица была переполнена, а лицо человека, получившего пакет, сыщик не видел. Когда Редль, подъехавший к Гранд-отелю, вышел из такси и направился в свой номер, сыщик, предъявив швейцару жетон, сказал:

— Человек, вошедший в отель и сейчас поднимающийся по лестнице, является государственным преступником, за которым я слежу.

— Нет, вы ошибаетесь, сударь, — возразил швейцар. — Это не государственный преступник, а начальник десятого корпуса.

Сыщик хотел было удалиться, когда в холл гостиницы вошел таксист и сказал:

— Я только что привез к вам пассажира с Главного почтамта, который забыл в салоне моего такси перочинный ножик, вот он.

Швейцар взял нож, а в это время Редль, побывав в своем номере, спускался по лестнице. Сыщик обратился к швейцару и сказал:

— Спросите, не его ли это ножик.

Швейцар вежливо спросил Редля. Редль поколебался и сказал, что нож принадлежит ему, поблагодарил и положил нож в карман, вышел из отеля, сел на извозчика и поехал в Генштаб. Сыщик, последовавший за Редлем, опередил его. Когда Редль зашел по делам в канцелярию Генштаба, сыщик поспешил в кабинет начальника Генштаба Конрада фон Хещендорфа и рассказал ему всю историю. Вошел Редль, и К. фон Хещендорф сказал ему:

— Вы знаете, что мы уже три года ищем шпиона в Генеральном штабе, который нас предает. Я должен всех подозревать.

— Да, — ответил Редль, — я даже самого себя подозреваю и до сих пор удивляюсь, что мы его не раскрыли.

— В таком случае выверните свои карманы.

— Я раскрыт, — сказал Редль и подал Конраду пакет.

Редля тотчас арестовали и два его товарища повезли полковника в Гранд-о тель. Там ему будто бы дали бесшумный браунинг, и он застрелился. Я лично думаю, что он был застрелен. Чего я не понимаю, так это то, как он мне успел написать по условленному адресу короткую открытку и ее отправить по почте. В ней было только три слова: Ich bin verraten. Grutli (“Я раскрыт. Грутли”), условленная его подпись, по которой я с ним переписывался»[9].

Такова версия ареста Редля в изложении Д.И. Ромейко-Гурко. Впрочем, она ничем не отличается от австрийской. Но существует и еще одна версия, согласно которой в действительности на русскую военную разведку работал кто-то из наиболее высокопоставленных чинов австрийского Генштаба, может быть, даже один из заместителей Конрада фон Хещендорфа. Согласно ей, разоблачение и самоубийство полковника Редля, имевшего, как утверждают, нетрадиционную сексуальную ориентацию, были спровоцированы австрийской контрразведкой с тем, чтобы скрыть истинное лицо агента в военных верхах этой страны. Забегая немного вперед, скажем, что не исключено, что этим лицом был тот самый офицер австрийского Генерального штаба, с которым во время войны встречался герой нашего повествования граф П.А. Игнатьев. Но об этом мы расскажем в следующих главах.

Упоминавшийся нами Н.С. Батюшин, возможно, знавший имя истинного русского агента в австрийском Генштабе, унес его тайну в могилу, отказавшись назвать после войны Вальтеру Николаи имена своих агентов в Вене и Берлине. Он ответил бывшему шефу германской военной разведки, что обо всем напишет в своей книге. Разумеется, в мемуарах Н.С. Батюшина, вышедших после войны, никаких сведений о русской агентуре в Германии и Австро-Венгрии не содержится. Он оказался верен традициям офицеров русской военной разведки: имя агента знает только его куратор и начальник разведки. Остальным сотрудникам разведки знать ее агентуру не положено. Эта традиция свято соблюдается и в наши дни.

Вернемся, однако, к деятельности русской военной разведки накануне 1914 года. Несмотря на некоторые успехи в ведении разведывательной работы против Германии и особенно Австро-Венгрии, к началу войны она не сумела полностью решить стоявшие перед ней задачи. Прежде всего это объясняется тем, что к началу войны разведка не смогла создать широкую хорошо законспирированную агентурную сеть в Европе, способную снабжать русское военное командование надежной информацией упреждающего характера и бесперебойно работать в период войны.

Одним из наиболее существенных недостатков в работе русской военной разведки в канун мировой войны были беспечность и пренебрежение правилами конспирации. Так, вновь приобретенных агентов фотографировали для личных дел в обычных городских фотоателье. Немцы, получив об этом информацию, принимали меры к выявлению засылаемых в Германию лиц. Отсутствовало также целенаправленное приобретение источников информации в руководящих военных кругах. Ставка делалась на «добровольцев», которые зачастую не располагали действительными разведывательными возможностями. Кроме того, хотя многие разведывательные данные поступали своевременно, изучение их нельзя было назвать исчерпывающим, поскольку в то время весьма слабо была поставлена информационно-аналитическая работа. В результате зачастую из верных сведений делались ложные выводы.

В канун мировой войны деятельность русской военной разведки была неоправданно сужена. Преимущественное внимание уделялось в основном изучению будущей прифронтовой полосы, в то время как тыл потенциального противника изучался недостаточно. Это объяснялось тем, что никто не мог предвидеть характера будущей войны. До 1 августа 1914 года считалось, что предстоящая война ничем не будет отличаться от предыдущих войн, характерным признаком которых был их локальный характер, когда армии враждующих сторон воюют между собой, а население остается в качестве сочувствующего зрителя. В то время никто и не предполагал, что война приобретет глобальный характер, что потребует концентрации всех сил государства, она станет на долгое время позиционной и ее будут вести не только армии воюющих сторон, но и целые народы.

И все же следует сказать, что именно разведка Генерального штаба являлась центральной, наиболее подготовленной структурой в системе внешних спецслужб России. В первом десятилетии XX столетия в предвидении будущего военного столкновения с Германией ГУТШ направляет в эту страну самых подготовленных и способных специалистов разведки. Им вменяется в обязанность следить за подготовкой Германии к войне, а также снабжать русские вооруженные силы секретными техническими и научными новинками, которые можно было бы использовать против армий центральных держав.

20 января 1906 года в Берлин на должность военного агента прибыл полковник Генерального штаба А.А. Михельсон. Основной его задачей была вербовка надежной агентуры среди сотрудников технического персонала ряда фирм, работавших над выполнением специальных военных заказов германской армии. Уже первые его шаги привели к заметным результатам. А.А. Михельсон организовал приглашение в Германию большой группы русских офицеров для стажировки на таких важных объектах военной промышленности, как завод «Рейнметалл» в Дюссельдорфе, завод фирмы «Сименс-Шуккерт» в Берлине, завод Круппа в Эссене, оптическая фабрика «Карл Цейс» в Йене и т. п. Один из офицеров-стажеров — капитан М.М. Костевич — сумел завербовать агента, работавшего в особо секретном конструкторском бюро, проектировавшем тяжелые и сверхтяжелые артиллерийские системы. Агент передал капитану чертежи новейших германских гаубиц. Агент бы арестован германской контрразведкой. А капитан Костевич, успевший переправить документы в Петербург, был брошен в тюрьму. Военный агент А.А. Михельсон был объявлен «персоной нон грата», и 30 декабря 1910 года выехал из Германии.

4 февраля 1911 года на смену Михельсону прибыл военный агент полковник П.А. Базаров, который с большим размахом принялся за дело. Его интересовало буквально все: пропускная способность железных дорог и их мобилизационные возможности, важнейшие оборонительные сооружения в районе возможных боевых операций, новые сведения о расположении военных складов и т. п. Полковник Базаров сумел получить документы, содержащие сведения о личном составе и агентуре разведывательного отдела германского Генерального штаба. Вскоре в Варшаве был задержан агент, проявлявший повышенный интерес к русским военным объектам, а в Петербурге арестован германский разведчик лейтенант Дамм. Списки, полученные полковником Базаровым, были столь подробными, что только в Варшавском военном округе было арестовано почти полторы сотни германских и австрийских агентов. В июне 1914 года полковник Базаров был также объявлен «персоной нон грата», и 28 числа, буквально накануне войны, выехал из страны. Вследствие этого отъезда созданная им агентурная сеть оказалась без руководителя и с началом войны самоликвидировалась.

В Австрии русской военной разведке удалось завербовать в 1910 году полковника австро-венгерского Генерального штаба Яндржека, чеха по национальности. Наряду с А. Редлем он также давал исчерпывающие сведения по всем военным вопросам, интересовавшим русскую разведку в этих странах.

Готовясь к войне за передел мира, кайзеровская Германия исходила из необходимости избежать ее одновременного ведения на два фронта. Свое окончательное оформление планы войны нашли в меморандуме начальника германского Генерального штаба А. Шлиффена «Война против Франции», разработанном еще в 1905 году. В нем впервые была обоснована идея «блицкрига» — «молниеносной войны», — поскольку германский Генштаб пришел к выводу о том, что Германия не в состоянии выиграть затяжную войну на два фронта в силу отсутствия у нее природных ресурсов.

Предполагалось, что вместе с Германией в войну против Франции и России вступит Австро-Венгрия. При этом Германия нанесет первоначальный удар по Франции, разгромит ее в течение двух недель, а затем перебросит свои корпуса на русский фронт, где еще не закончится развертывание Русской армии, а затем совместно с Австро-Венгрией разгромит ее в течение одного-двух месяцев.

У русского военного руководства не вызывало сомнения то обстоятельство, что в предстоящей войне ему придется сражаться против Германии и Австро-Венгрии, что после франко-прусской войны 1870 года' постоянно учитывалось им во всех военных мероприятиях. Однако к началу Первой мировой войны русской разведке, впрочем, как и советской разведке 27 лет спустя, так и не удалось добыть планы стратегического развертывания германских вооруженных сил и ведения ими первых операций в виде единого документа.

Но были у русской военной разведки несомненные достижения в выявлении истинных планов и намерений вероятного противника. Готовясь к новой войне в Европе, которая должна была привести к перекройке европейских границ в пользу Берлина и Вены, германский Генеральный штаб отдавал себе отчет в том, что и русская, и французская, и иные разведки противников Германии неизбежно будут пытаться заполучить «план Шлиффена». Поэтому в январе 1906 года новый начальник германского Генштаба Мольтке-младший внес некоторые изменения в план своего предшественника, сохранив, однако, для правдоподобности его основные идеи.

Так появился на свет фальшивый «Меморандум о распределении на случай войны немецких боевых сил», в котором умышленно искажались наиболее важные положения «плана Шлиффена». Фотокопия этого фальшивого документа была подброшена германской разведкой русскому Генеральному штабу в расчете на то, что он не сумеет распознать фальшивку и поделится ею с французами. Суть этого «документа» сводилась к следующему. Как известно, Шлиффен предложил германскому Генштабу бить своих противников поодиночке — сначала Францию, а затем Россию. Для этого на Западе планировалось развернуть семь армий, а на Востоке, против России — одну.

Фальшивый же «план Шлиффена» утверждал иное. «Война на три фронта должна вестись следующим образом: четыре армии на французской границе», одна армия на прибрежье (против возможной высадки английского десанта), три армии на русской границе, — говорилось в нем[10]. Вторым сюрпризом для стран Антанты должна была стать решимость Германии вести наступление на Францию не через французско-германскую границу, где была создана система сильно укрепленных крепостей, а через Бельгию, чей нейтралитет Германия собиралась нарушить. Поэтому основные свои силы в предстоящей войне Германия планировала развернуть на правом фланге с тем, чтобы бросить их на Париж в обход укрепленных районов Франции.

Подложный же меморандум декларировал иное: три армии из четырех якобы будут развернуты непосредственно на границе с Францией, а четвертая, самая слабая, на границе с Бельгией. Что же касается трудностей штурма сильных укрепленных районов Франции, то в фальшивке германского Генштаба утверждалось, будто немецкой армии следует держаться основ тактики — побеждают не крепости, а армии.

В соответствии с подлинным «планом Шлиффена» Германия, сосредоточив почти все силы на Западе, должна на первоначальном этапе войны ограничиться на Востоке прочной обороной и в случае необходимости отступить из Восточной Пруссии. Фальшивый меморандум утверждал иное: «Вступив в пределы России, наши армии должны заставить русских вести войну “на русской территории”», — говорилось в нем[11]. Подложный меморандум был подписан начальником Генштаба Мольтке-младшим. Кайзер Вильгельм II скрепил этот «документ» своей подписью и распорядился подбросить его русской военной разведке.

Когда эта фальшивка поступила в русский Генштаб, его руководство поручило начальнику Германского стола (отдела) тогда еще полковнику Владимиру Евстафьевичу Скалону проанализировать документ. На тот момент подлинный «план Шлиффена» даже приблизительно не был известен русскому военному командованию, и поэтому В.Е. Скалону, с которым в будущем придется тесно сотрудничать и нашему герою П. Игнатьеву, пришлось потратить не один месяц на его анализ. Для этого он использовал порой косвенные, иногда даже незначительные на первый взгляд данные, сопоставлял факты, изложенные в меморандуме, с хорошо известным Генштабу России планом стратегического развертывания австрийских армий, полученным от полковника Редля.

В. Скалой исходил из того, что в предстоящей войне Германия будет воевать вместе с Австро-Венгрией, а посему должна координировать развертывание своих армий с австрийским планом.

В результате анализа В. Скалой подготовил для руководства Генштаба «Записку о наиболее вероятном сосредоточении германских вооруженных сил на русской границе». На первой же странице этого документа он сразу определенно пишет о фальшивом германском меморандуме: «Форма и содержание этого документа вызывают столько сомнений, что с большой долею вероятности можно считать его подложным»[12].

Однако Владимир Евстафьевич не ограничился только констатацией этого факта, но дал развернутый анализ самого документа. Свой анализ он начал с характеристики политической обстановки в Европе и совершенно верно утверждал, что предстоящая война не будет противоборством двух каких-либо стран, а примет характер по крайней мере, общеевропейский. Против стран Антанты обязательно выступят Германия и Австро-Венгрия. Что же касается Италии, которая на тот период все еще входила в «Тройственный союз», то «заключенные ею за последнее время соглашения с Францией и Англией заставляют сомневаться в том, примет ли она участие в борьбе против Франции»[13]. Как, возможно, заметил читатель, это был вывод русского Генерального штаба относительно характера предстоящей войны, о котором мы писали выше.

Отвечая на вопрос о том, как Германия развернет свои вооруженные силы, полковник Скалой дал ответ, противоположный тому, который был изложен в фальшивке. «Наиболее вероятным распределением сил явится такое, при котором главная масса германских сил будет назначена для борьбы с французскими армиями, а действия против России будут возложены на австрийские войска и на меньшую часть германских сил»[14].

В.Е. Скалой, закончивший Академию Генерального штаба, разгадал подлинный «план Шлиффена» до мельчайших деталей. «Германия предназначает для удара на Францию более крупные силы, — делает он вывод в “Записке”. — Причем, несомненно, намечается нарушение нейтралитета Бельгии»[15]. Аргументируя свою позицию, к этой проблеме он вновь возвращается в другом месте своего документа. «Германия и Франция находятся в неодинаковых условиях: в то время как первая, без сомнения, не задумается нарушить нейтралитет Бельгии, Франция при ее республиканском образе правления, может быть, на это и не решится. Помимо нравственных причин, это зависит от того, что нарушение бельгийского нейтралитета, сопряженное с риском приобрести лишнего врага, не даст Франции таких осязательных выгод, как Германии; тогда как германские войска, пройдя через Бельгию, выходят в обход главной линии обороны Франции и на кратчайшие пути к Парижу, французские армии и в направлении через Бельгию выходят на фронт укрепленной линии Рейна», — заключает он[16].

Этот вывод выражает суть подлинного «плана Шлиффена». Для того чтобы его разгадать, В.Е. Скалону потребовалось около года. Разразившаяся в 1914 году Первая мировая война полностью подтвердила правоту выводов полковника и глубину его стратегического мышления. Поэтому не случайно в июле 1914 года он служил в управлении генерал-квартирмейстера при Верховном главнокомандующем, а в декабре 1916 года был произведен Николаем И в чин генерал-майора.

Напомним читателю, что Германия полностью подготовилась к войне и была готова напасть первой. Кайзер Вильгельм II ждал только предлога, ждал, как ворон крови. И этот предлог представился. 28 июня 1914 года по новому стилю боснийский студент по имени Гавро (Гаврила) Принцип застрелил в Сараево наследника австрийского трона эрцгерцога Франца-Фердинанда. Воспользовавшись этим событием как поводом для объявления войны, Вена 23 июля в 6 часов вечера предъявила Сербии ультиматум, содержащий заведомо неприемлемые для нее требования. Разразился июльский кризис 1914 года. В этих условиях Россия рекомендовала Белграду проявить максимальную уступчивость. Сербское правительство приняло все пункты ультиматума, за исключением последнего. Отклонен был пункт, в котором содержалось требование допустить австрийских полицейских чинов на территорию Сербии для участия в следствии по делу о Сараевском убийстве.

25 июля Вена разорвала дипломатические отношения со своим дунайским соседом, а в полдень 28 июля объявила ему войну. Уже в ночь с 28 на 29 июля австрийская артиллерия начала бомбардировку Белграда, который в те годы находился как раз на границе с Австрией и был практически беззащитным перед ее артиллерией. В ответ на это Россия 29 июля объявила всеобщую мобилизацию. В два часа ночи 1 августа Франция устами президента Р. Пуанкаре заверила российского посла А.П. Извольского о готовности поддержать свою союзницу, а в семь часов вечера германский посол Ф. Пурталес вручил министру иностранных дел России С.Д. Сазонову ноту об объявлении войны.

А что же Англия? — спросит читатель, и он будет прав. Как всегда, она лавировала. Ее политики могли бы еще остановить надвигавшуюся мировую бойню, если бы с самого начала ясно дали понять Германии, что Лондон не останется в стороне. Однако британская плутократия тоже сказала себе: «Теперь — или никогда!». Если недвусмысленно выступить против войны, то Британии никогда не удастся сокрушить Германию, этого своего главного соперника по колониальному разбою, привести ее к поражению в войне чужими руками и чужой кровью, а заодно захватить германские колонии. Лучше занять уклончивую позицию, а там — будь что будет. Ведь военными средствами можно добиться того, что не получишь мирным путем, не нарушая протестантской этики. По словам русского военного историка-эмигранта генерала А.К. Баиова, «осторожностью и видимой неопределенностью своего поведения Англия толкнула Германию на решимость сделать последний шаг, чтобы довести австросербский конфликт до войны и тем вызвать ее, что было в интересах Великобритании»[17].

Только 4 августа в ответ на нарушение Германией нейтралитета Бельгии правительство Его Величества заявило о вступлении Англии в войну на стороне Франции и России. Комментируя такие действия туманного Альбиона, сенатор П.П. Остроухое писал: «Англия присоединилась к Антанте лишь на пятый день после объявления войны. Представим себе на мгновение, что она сделала бы это 31 июля. Война была бы невозможна… Стоило Англии написать в Берлин, что она присоединяется к Петербургу и Парижу, все было бы кончено. Стоило ей сказать нам, что она будет на стороне Германии — результат был бы тот же самый. Нет, она предпочла открыть свои карты через пять дней, когда потушить огонь было уже невозможно, но представились шансы предоставить другим таскать из него каштаны для Англии»[18]. Так началась Первая мировая война, которая через четыре года привела к краху трех европейских монархий.

Боевые действия застали врасплох русскую военную разведку, которая не была готова к подобному повороту событий и, как было отмечено ранее, не успела создать надежную агентурную сеть на случай войны. В результате русское Верховное командование, в частности, генерал-квартирмейстер генерал Ю.Н. Данилов, человек весьма осторожный, в первые дни войны не имел точных данных о направлении главного удара германской армии. Он потребовал от разведки в сжатые сроки предоставить эти данные. ГУГШ немедленно разослал циркулярные указания военным агентам в союзных и нейтральных странах.

Полковник О.К. Энкель, русский военный агент в Риме, занимавший этот пост с января 1914 года, в ночь на 20 июля (3 августа) 1914 года получил этот документ, в котором, в частности, говорилось: «Во что бы то ни стало, не жалея средств, выяснить к 25 июля направление движения группы центральных германских корпусов»[19]. Доставившему эти сведения в срок была обещана награда в 25 тысяч рублей золотом.

На выполнение задания было отведено всего пять дней, а О.К. Энкель не располагал надежным агентурным аппаратом. Кроме того, обычная поездка в скором поезде Рим — Берлин занимала в то время четверо суток. К тому же в Германии движение пассажирских поездов было прекращено, а переход границы и получение германских виз крайне затруднены. Однако полковник Энкель решил попытать счастья. За воскресенье, 20 июля, ему удалось разыскать трех лиц, которых он решил направить в Германию на автомобилях по трем разным маршрутам. Один из них, австрийский подданный сербского происхождения, выехал маршрутом через Констанцу — Мюнхен — Дрезден. Второй человек Энкеля, бывший итальянский офицер, редактор римской газеты, выехал по маршруту Зинген — Штутгарт — Нюрнберг — Лейпциг. Третьим также был итальянец, владелец одного из римских бюро путешествий. Он взял с собой своих сотрудников и выехал по маршруту Ала — Инсбрук — Мюнхен — Хоф — Дрезден.

Первый посланник полковника Энкеля не попал в Германию. Второй был задержан в Штутгарте и выслан в Швейцарию. Третий, получив предварительно от советника германского посольства в Риме Гинденбурга рекомендательное письмо, добрался до Германии и утром 25 июля условной телеграммой коммерческого содержания сообщил из Дрездена, что 4-й, 12-й и 19-й корпуса германской армии перебрасываются на французский фронт.

Эта операция обошлась русской казне в 35 200 итальянских лир (1 лира — 37,5 коп.) в виде дорожных расходов, а также 20 000 рублей обещанной премии. Русское военное командование пришло к выводу, что главный удар германских вооруженных сил направлен против Франции. В действие был приведен вариант стратегического развертывания «А» («Австрия»), что в конечном счете предопределило русскую победу в Галицийской битве.

С началом войны военные агенты России в центральных державах были высланы на родину. Русский Генеральный штаб остался без всякой информации о происходящем в этих странах и в первую очередь Германии и Австро-Венгрии. ГУГШу в срочном порядке пришлось принимать чрезвычайные меры по созданию в нейтральных странах агентурной сети, способной вести разведку территории Германии и Австрии. Выполнение этой задачи в основном возлагалось на военных агентов, аккредитованных в нейтральных странах.

4 августа полковник О.К. Энкель получил указание Огенква-ра: любым способом в кратчайшие сроки внедрить в Германию и Австро-Венгрию агентуру, обладающую соответствующими знаниями, для организации постоянного наблюдения за перебросками германских войск с Западного на Восточный фронт. В указании были точно определены линии, которые следовало взять под контроль наблюдением. Агенты должны были освещать движение воинских эшелонов по железнодорожным магистралям Страсбург — Нюрнберг — Прага — Нейсе; Мец — Франкфурт-на-Майне — Лейпциг — Вроцлав; Франкфурт-на-Одере — Галле — Котбус — Лисса.

Позднее полковник Энкель вспоминал, что ему благодаря лишь счастливой случайности удалось выйти на группу бывших служащих Международного общества спальных вагонов. С началом войны, когда прекратилось железнодорожное сообщение между Германией и Италией, они остались без всякой работы. Среди них были подданные Германии, Австрии и Швейцарии, не вызывавшие особых подозрений со стороны германской контрразведки. По заданию русского военного агента они явились в германское посольство в Риме и представились как патриоты Германии, решившие оказать ей помощь во время войны посредством ввоза в нее контрабандным путем продуктов питания, запрещенных к вывозу из Италии. Германское посольство в Риме, проникнувшись сочувствием к «патриотическому порыву» соотечественников, с величайшей готовностью снабдило их рекомендательными свидетельствами и выдало разрешение на телеграфную переписку с Италией и Швейцарией.

На первых порах О.К. Энкель нанял шесть агентов на следующих условиях: каждый будет получать по сто лир золотом в сутки (примерно тридцать золотых рублей), 5000 лир по окончании первого месяца работы и по 2500 лир за каждый последующий месяц в виде обеспечения семьи на случай провала. В качестве подъемного пособия все они получили единовременное вознаграждение в размере тысячи лир.

Агенты разъехались по маршрутам 14 августа 1914 года. Для связи с ними полковник Энкель создал три приемных станции в различных городах Италии, откуда телеграммы пересылались в Рим агенту-групповоду. Для текста телеграмм был разработан условный код коммерческого характера. Этим кодом сообщалось число поездов и их состав (количество вагонов с солдатами и платформ с вооружением), категории перевозимых войск (полевые, резервные) и маршрут движения. Несмотря на сложность организации, донесения агентуры поступали в Рим в среднем через сутки-двое после их отправки.

31 августа О.К. Энкель получил новое задание: в связи с провалом агентурной сети в Швейцарии, работавшей по Австро-Венгрии, организовать разведку этой страны. Уже 4 сентября он отправляет четырех агентов в Вену, Будапешт, Краков и Кашау. Способом связи с ними была указана посылка на условные адреса бандеролей, содержащих австрийские газеты, на полях которых размещались агентурные донесения, наносимые лимонной кислотой. При нагревании газет проступали буквы коричневого цвета. Однако вскоре Австрия прекратила доступ в Италию газет, и донесения стали направляться условными телеграммами.

К январю 1916 года агентурная сеть Энкеля состояла из 22 агентов. Но когда в ГУГШ проанализировали все донесения этих агентов, выяснилось, что поступавшие сведения не предшествуют войсковым операциям, а совпадают с их началом. Был сделан вывод, что организация, названная «Римской», вероятно, работает под контролем противника. Однако в дальнейшем работу с ней, с согласия ГУГШ, продолжал полковник граф П.А. Игнатьев, о чем речь еще впереди.

Более успешно работал военный агент России в Дании полковник Генерального штаба С.Н. Потоцкий. В мирное время с территории Датского королевства разведка Германии не велась. 28 июля 1914 года Потоцкий получил предписание ГУГШ в срочном порядке создать агентурную сеть в Германии. Для начала этой работы в распоряжение полковника Потоцкого было передано два агента — Юргенсон и Смоков. Сам Потоцкий к концу года уже имел на связи 14 агентурных организаций, конспиративную квартиру, содержателя группы почтовых адресов. В 1915 году его агентурная сеть еще больше расширилась. С помощью этой сети он приобрел сведения о состоянии германских железных дорог, информацию о военно-морском флоте Германии и другие важные данные.

В начале 1916 года эта агентурная сеть состояла из 20 разведывательных организаций, имевших своих сотрудников в Берлине, Гамбурге, Шлезвиг-Гольштейне и других городах и районах Германии. Однако в сентябре 1917 года в Берлине была раскрыта «большая агентурная сеть союзников», в том числе русская. Провал постиг одного из руководителей русской военной разведки полковника Генерального штаба Н.К. Рашу и других резидентов военной разведки России. Это привело к развалу агентурной сети Потоцкого, которую до конца войны так и не удалось восстановить.

После провала полковника Д.И. Ромейко-Гурко русским военным агентом в Швейцарии был назначен генерал-майор С.А. Головань. Швейцария в то время была шпионским центром, в котором интенсивно работали агенты как центральных держав, так и Антанты. Сам генерал-майор Головань к агентурной работе был неспособен, поэтому на помощь ему направлялись молодые прапорщики в качестве руководителей отдельных разведывательных организаций. Так, например, в начале 1917 года к нему прибыл прапорщик Ленкевич, работавший под псевдонимом Брут. Его деятельность оказалась совершенно бесполезной. Сам Головань в 1914 году имел на связи трех постоянных агентов, которым в виде денежного содержания выплатил 10 500 швейцарских франков, что представляло собой значительную сумму. Кроме того, он пять раз покупал отдельные сведения у случайных лиц. Денежные расходы Голованя за 1914 год на разведку составили примерно 94 тысячи швейцарских франков. В 1915 году они увеличились почти до 200 тысяч. В 1916 году в его агентурной сети состояло несколько агентурных организаций и 13 отдельных агентов, однако их работа была малопродуктивной.

Нет необходимости анализировать состояние разведывательной работы ГУГШ в других странах Европы. В связи с тем, что к «чрезвычайному периоду» Огенквар не готовился, в Русской армии к 1916 году остро ощущалась потребность в реорганизации всей разведывательной работы в Европе, а также более тесной координации этой работы с работой разведывательных служб других стран Антанты. Для этого было необходимо направить в Париж в Межсоюзническое бюро по разведке военного разведчика, лично известного Николаю II. Выбор императора пал на штабс-ротмистра графа Павла Алексеевича Игнатьева, семью которого он хорошо знал.

Накануне и в ходе Первой мировой войны русской разведке в целом и Павлу Игнатьеву в частности пришлось бороться с деятельностью спецслужб центральных держав, прежде всего Германии и Австро-Венгрии. Германскую разведку, называемую бюро Ш-Б, возглавлял в то время ставший впоследствии легендарным полковник Вальтер Николаи, большой мастер тайных дел и любитель мистики. «Нас окружает тьма. Секретная служба ее рассеет и проложит дорогу. Наш час пробил. Будущее принадлежит нам», — писал он в своих мемуарах, изданных десять лет спустя после начала Первой мировой войны[20]. Военный до мозга костей, сторонник политики кайзера Вильгельма II, направленной на установление гегемонии Германии сначала в Европе, а затем во всем остальном мире, Вальтер Николаи верой и правдой служил не только кайзеру, но позднее и Гитлеру после захвата им власти в Германии и был кумиром нацистов.

Вальтер Николаи, будущий руководитель военной разведки Германии, родился в 1873 году в Восточной Пруссии, в прусской протестантской семье, которая дала Германии не одно поколение офицеров. В 1904 году он окончил военную академию в Берлине и получил назначение в германский Генеральный штаб. После двух лет успешной службы Николаи возвращается в Кенигсберг, где располагалось Главное бюро военной разведки Германии, работавшее против России.

В начале XX века в царской России действовало свыше дюжины созданных Германией разведывательных организаций и резидентур, для которых, учитывая немецкое окружение царя, а также засилье германского капитала в русской экономике, не существовало никаких секретов. Готовясь к мировой войне, немцы заранее приняли меры к тому, чтобы иметь подробные сведения о Русской армии. В частности, германской военной разведке удалось получить план ее подготовки к отражению возможной агрессии с Запада.

В. Николаи изучил русский язык так же хорошо, как и политическую и военную историю России. Перед ним была поставлена задача: создать контрразведывательный отдел в Восточной Пруссии на границе с Россией. С задачей он справился успешно и в дальнейшем получил повышение по службе, будучи назначен на должность командира роты в Эрфурте. Осенью 1912 года уже в звании майора В. Николаи был переведен в Генеральный штаб, а в начале 1913 года он назначается главой военной разведки — бюро ІІІ-Б. Он приобретает мощную поддержку в лице начальника германского Генерального штаба генерал-лейтенанта Э. Людендорфа. На нужды военной разведки рейхстаг ассигновал колоссальную по тем временам сумму в полмиллиона марок. В. Николаи добивается расширения штатов разведки с 80 до 140 офицеров и проводит ее реорганизацию. Большое внимание он уделяет ведению разведки в странах Антанты, в первую очередь в России и Франции.

Германская разведка использовала групповой метод для добычи секретной информации. Российская контрразведка, действовавшая достаточно эффективно, несмотря на противодействие прогерманской партии в окружении царя, получила данные о деятельности большинства резидентур германской разведки в России. Однако влияние «германской партии» и императрицы Александры Федоровны на слабовольного царя было столь велико, что никаких радикальных мер по ликвидации шпионских сетей, раскинутых по всей России «дядей Вилли» (так Николай II называл в интимном кругу кайзера Вильгельма II), не предпринималось. В результате во время войны Русская армия заплатила неисчислимыми людскими и территориальными потерями за беспечность царя и его ближайшего окружения, которая граничила с государственной изменой.

Германская военная разведка, возглавлявшаяся В. Николаи, в XX веке считалась непревзойденной в Европе. Накануне мировой войны ей удалось насадить массовую агентуру в приграничных районах своих потенциальных противников. Однако новые руководители германского шпионажа были лишены гибкости и изворотливости, т. е. тех качеств, которые необходимы разведчикам, и предпочитали действовать по шаблону. В результате мелкие факты, добываемые агентами В. Николаи, собирались в груду малоценных сведений, которые порой было невозможно перепроверить, и только создавали иллюзию большой осведомленности.

Перед Первой мировой войной В. Николаи удалось создать мощную агентурную сеть в Англии. Во всех крупных британских городах, портах, стратегически важных объектах имелись германские агенты, наладившие бесперебойную связь с разведывательным центром в Германии. От них поступала важная секретная информация по военно-стратегическим и политическим вопросам. Однако британская контрразведка не дремала. Во время визита в Англию императора Вильгельма II, состоявшегося за несколько лет до начала войны, агенты британской контрразведки проследили за одним немецким офицером из свиты кайзера, подозревавшимся в шпионаже. Как-то раз он зашел в парикмахерскую некоего Карла Густава Эрнста. Британская контрразведка взяла на заметку этого парикмахера и через некоторое время установила, что он является «почтовым ящиком» германской разведки, через который «шпионы кайзера» переписываются со своим центром. Дальнейшие шаги британской контрразведки были уже рутинными: она выследила всех немцев, посещавших своего соплеменника, и установила их личности.

Руководство британской контрразведки решило пока не трогать германских шпионов и выявить через них резидента. Так МИ-5 вышла на Густава Штайнхауэра, который незадолго до войны возглавлял разведывательную сеть В. Николаи в Англии. Выяснилось, что у него на связи было 26 агентов. Все они были установлены британскими спецслужбами и арестованы 5 августа 1914 года, когда уже началась Первая мировая война. К счастью для агентов Вальтера Николаи, в Англии пока еще не действовал «Акт о защите государства», предусматривавший смертную казнь за шпионаж во время войны, и 22 германских агента, среди которых был и парикмахер Карл Густав Эрнст, были приговорены к нескольким годам каторжных работ. В результате успешных действий британской контрразведки созданная В. Николаи на-кануне войны агентурная сеть в Англии была полностью ликвидирована.

Что же касается самого резидента Густава Штайнхауэра, то он, заметив слежку британских Шерлоков Холмсов за собой, за несколько дней до начала войны скрытно пробрался в бухту Скапа-Флоу. Здесь под видом рыбака он при помощи лески, имевшей разметочные узелки, сделал промеры глубин бухты и смог ответить на запрос германского морского министерства о том, смогут ли крупные броненосцы британского флота базироваться на Скапа-Флоу. Ответ был утвердительным, и действительно в годы как Первой, так и Второй мировой войны эта стратегически важная бухта на северо-востоке Великобритании стала главной военно-морской базой ВМФ Англии.

Сам же Г. Штайнхауэр после выполнения разведывательного задания благополучно покинул Англию и успел до начала войны прибыть в Гамбург. Однако успех резидента мало радовал Вальтера Николаи: в результате провала его агентуры разведка «лишилась глаз и ушей» в Англии и не смогла предупредить Берлин о высадке британских войск во Франции, что до начала войны полностью исключалось германскими стратегами.

Узнав об этом, кайзер Вильгельм II пришел в бешенство и приказал направить с разведывательным заданием в Англию надежного немца, «за патриотизм которого можно ручаться». Чтобы успокоить разгневанного кайзера, В. Николаи нашел лейтенанта запаса Карла Ганса Лоди и послал его в Англию под видом американского туриста. К. Лоди был честным, добросовестным и исполнительным служакой, однако неискушенным в разведке. Вскоре по приезде агента британская контрразведка обратила внимание на телеграмму, которую он направил в Стокгольм. В ней К. Лоди в чрезмерно враждебных выражениях отзывался о действиях Германии, что в то время не было характерно для американцев, пока еще не вступивших в войну с ней.

Британская контрразведка на всякий случай установила слежку за К. Лоди и вскоре перехватила его письма, содержащие разведывательную информацию, которую он направлял в Стокгольм. 30 октября 1914 года лейтенант Лоди был арестован и расстрелян по приговору британского суда. Провал этого агента не смутил Вальтера Николаи, и вскоре в Англию было заброшено еще несколько германских агентов. Весьма успешно работала против Англии и знаменитая Фрау Доктор, с которой мы также встретимся на страницах этой книги.

В годы Первой мировой войны Вальтер Николаи сделал ставку на массовую засылку агентуры в тыл стран Антанты. Историки подсчитали, что всего у него было триста тридцать семь агентов, работавших в России, Франции, США, на Ближнем Востоке и в нейтральных странах. Наиболее активно германская разведка работала в Испании и Швейцарии, где Павлу Игнатьеву пришлось не раз столкнуться с агентами Вальтера Николаи. О некоторых из этих операций мы расскажем в следующих главах.

Одним из лучших агентов В. Николаи был барон Август Шлу-га, которому перед началом Первой мировой войны исполнилось 73 года. На пятый день войны он представил своему начальнику французский мобилизационный план и регулярно снабжал В. Николаи важной информацией по этой стране вплоть до своей кончины от старости в 1916 году.

Руководимая В. Николаи разведка активно работала против России и… в США. Незадолго до начала Первой мировой войны кайзер Вильгельм II назначил своим военным атташе в Вашингтоне майора Франца фон Папена, который в 30-е годы станет канцлером Германии и расчистит путь к власти для Гитлера. Помимо чисто представительских функций, на него возлагалась также задача руководить германской разведывательной сетью в США. С началом войны Ф. фон Папен по указанию В. Николаи развернул в Америке диверсионную деятельность. 22 марта 1922 года Вальтер Николаи направил из Германии ему на помощь капитана Франца фон Ринтелена с паспортом на имя швейцарского гражданина Эмиля Гаше, в котором были проставлены настоящие английские и американские визы. Ринтелен привез с собой новый секретный код для Ф. фон Папена и занялся выполнением своего задания. Вскоре он вышел на бывшего германского консула в Нью-Йорке доктора Бюнца, который в годы войны служил в Гамбургско-американском пароходстве и занимался наймом судов для тайного снабжения углем германских крейсеров в открытом океане. Для общения с командованием германского военно-морского флота у него был собственный код.

На одной из встреч доктор Бюнц обратился к Ф. фон Ринте-лену с просьбой снабдить его детонаторами, чтобы совершать диверсии против кораблей союзников, везущих снаряды в Европу.

Он дал Ринтелену адрес некоего Макса Вайзера, бизнес которого подорвала война. Встретившись с этим немцем, Ринтелен убедился, что тот готов оказывать помощь службе В. Николаи. Они организовали совместную фирму «Э.В. Гиббсон и К°» в качестве прикрытия для своей диверсионной работы. Вскоре они привлекли к сотрудничеству с германской разведкой химика по фамилии Шееле, знавшего секрет изготовления детонаторов. С помощью своих друзей-ирландцев, докеров и грузчиков, контакт с которыми поддерживал доктор Бюнц, вопрос загрузки детонаторов на корабли, везущие военные припасы в Европу, решился легко. Через несколько дней взрывной снаряд был занесен ими на американское судно «Фобус», которое через пару дней отправлялось с грузом снарядов в Архангельск. Через неделю пришло сообщение о том, что в Атлантическом океане на борту корабля вспыхнул пожар, и он был отбуксирован в британский порт Ливерпуль.

Спустя некоторое время Ф. фон Ринтелен через знакомую даму связался с российским военным агентом в Париже графом Алексеем Игнатьевым, старшим братом нашего героя, и с его помощью наладил импорт французского вина «Кларет» в Америку. Затем его фирма предложила А. Игнатьеву заключить контракт на поставку для Русской армии седел, мясных консервов, полевых кухонь, обуви и другого имущества. Было подписано около дюжины контрактов, которые были подтверждены и зарегистрированы в Российском посольстве в Вашингтоне.

Однако первое же судно с грузом для Русской армии было сожжено в открытом море миной, подложенной агентами Ринтеле-на. Русский военный агент в Вашингтоне был весьма огорчен и распорядился усилить наблюдение за погрузкой второго корабля с имуществом для Русской армии. Все вроде бы прошло благополучно, но и это судно сгорело в открытом море. Несмотря на настойчивые требования посольства России, фирма фон Ринте-лена отказалась от дальнейшей поставки товаров и объявила себя банкротом. Доктор Шееле, тем не менее, продолжал исправно изготовлять детонаторы для взрывных зарядов, которые агентура Вальтера Николаи регулярно подбрасывала в трюмы кораблей союзников. Количество несчастных случаев в открытом море увеличивалось. Военные поставки в Россию из США были сорваны.

Действия Ф. фон Ринтелена не остались незамеченными агентами американского ФБР, установившими за ним слежку. Вскоре он от своей агентуры узнал, что англичане подкупили секретаря Ф. фон Папена и через него получили копию нового кода, который Ф. фон Ринтелен привез из Берлина. 6 июня 1915 года, когда диверсант находился в яхт-клубе, его пригласили к телефону. Звонил военный атташе Германии Ф. фон Папен и попросил его о срочной встрече. Военный атташе вручил диверсанту телеграмму от В. Николаи. В ней говорилось: «Конфиденциально информируйте капитана Ринтелена, что он должен вернуться в Германию». Он понял, что провалился из-за небрежной работы Ф. фон Папена, который не прореагировал на его сообщение о том, что англичане читают шифрованную переписку военного атташе, в том числе телеграммы, в которых упоминалось его имя.

Для возвращения в Европу Фриц фон Ринтелен воспользовался своим старым швейцарским паспортом и письмом графа Алексея Игнатьева, согласно которому он был его представителем по продаже французского вина «Кларет» в США. На ближайшем пароходе «Ноордам» он отбыл в Европу. 15 августа 1915 года на рейде британского порта Рэмсгейт диверсант был арестован британской контрразведкой и препровожден в Тауэр. Никаких показаний он не дал. 13 апреля 1917 года, уже после вступления США в войну, он был выдан американским властям и отправлен в тюрьму Тобс, где уже находились тридцать два его сообщника по диверсионной работе. В заключении Ф. фон Ринтелен находился до 1921 года, после чего осел в Англии и порвал со службой Вальтера Николаи. Он так и остался в Англии и отказался иметь любые дела с нацистами накануне и во время Второй мировой войны.

Это лишь один из эпизодов, иллюстрирующих успехи германской разведки в годы Первой мировой войны, в том числе в борьбе против России. Следует отметить, что не только в Америке, где проживало немало немцев, но и при дворе императора Николая II германские агенты чувствовали себя вольготно. Германская шпионка и авантюристка Мария Соррель стала любовницей русского генерала Ренненкампфа, который бездарно командовал армией в Восточно-Прусской операции. Поражение Русской армии в Восточной Пруссии, вызванное несогласованностью действий генералов Ренненкампфа и Самсонова, породило слухи о том, что эта стратегическая неудача была вызвана деятельностью этой германской шпионки Марии Соррель. Правда это или нет — установить историкам так и не удалось.

Тем не менее она была арестована русской военной контрразведкой и повешена по приговору суда. Что же касается самого Ренненкампфа, то в годы Гражданской войны в России он проживал в Таганроге с паспортом на чужое имя и под видом мирного обывателя. Когда Красная армия освободила этот город, за ним пришли чекисты. Генерал был расстрелян по приговору революционного трибунала.

К «германской партии», главенство в которой обычно приписывают императрице Александре Федоровне, несмотря на то, что она была внучкой английской королевы Виктории, принадлежал «святой черт» Григорий Распутин, чье влияние на царя и царицу было неограниченным. Немецкая разведка активно следила за деятельностью Распутина и во время войны через свою агентуру в его окружении внушала ему мысль о необходимости сепаратного мира с Германией. После революции было установлено, что секретарь Г. Распутина Симанович был германским шпионом, и об этом знала русская военная контрразведка. Однако ее попытки во время войны добиться высылки Симановича из Петрограда и тем самым пресечь его влияние на Распутина не увенчались успехом. По распоряжению военных властей эта высылка, предпринятая Министерством внутренних дел, была отменена.

В шпионаже в пользу кайзера был уличен и личный банкир Распутина Д. Рубинштейн. Позднее было установлено, что «друг Митя», как его называл Распутин, узнавал через «святого старца» о настроениях придворных сфер и, опаивая, оказывал на него влияние в нужном для Берлина направлении. После революции было также установлено, что Д. Рубинштейн поддерживал отношения с известным авантюристом Парвусом (Гельфандом), финансировавшим Февральский переворот в России.

В 1924 году бывший следователь по особо важным делам императорской Ставки В.Г. Орлов, получив доступ к германским архивам, установил, что германским агентом был даже сотрудник заграничной агентуры Департамента полиции А.Ф. Манасевич-Мануйлов, непосредственно причастный к фабрикации т. н. «Протоколов сионских мудрецов». О том, что Манасевич-Мануйлов был агентом германских спецслужб, недвусмысленно говорит письмо В. Орлова к знаменитому разоблачителю провокаторов царской охранки, в том числе небезызвестного Азефа, Владимиру Бурцеву. Приведем его полностью.

Как известно, успехи русской военной разведки в Австро-Венгрии накануне Первой мировой войны были велики, но и «Эвиденцбюро» М. Ронге тоже могло похвастаться большими достижениями своих офицеров в России. В преддверии войны австрийцам удалось углубить координацию разведывательной работы с немцами и наладить обмен с ними секретными данными о России.

Осенью 1907 года М. Ронге, будущий начальник «Эвиденцбюро», был вызван в Вену. Начальник разведывательного бюро полковник Евгений Гордличка поинтересовался у офицера, какими языками тот владеет. Макс Ронге знал восемь иностранных языков, но признался, что свободно владеет только тремя: английским, французским и итальянским. Он был назначен руководителем разведывательной группы, и 12 ноября того же года приступил к работе.

Требовалось реорганизовать всю деятельность военной разведки Австрии, поскольку еще в 1902 году совместной австрогерманской разведывательной деятельности против России был нанесен удар. В Варшаве был арестован германский агент — русский подполковник Гримм, работавший на обе страны. Следствие выявило, что он поддерживал тесные отношения с австрийским военным атташе Мюллером. В 1903 году австрийская контрразведка узнала, что военный прокурор ландвера подполковник Зигмунд Гейкало занимается ведением разведки в пользу России. Вовремя предупрежденный русской разведкой, он бежал в Бразилию, однако был арестован местными властями и выдан Австрии.

Макс Ронге создал во Львове, Кракове и Перемышле резидентуры австро-венгерской разведки, действовавшие против России. В них работало 15 офицеров. Работа резидентур заключалась в вербовке, обучении и засылке в Россию агентов, в приеме донесений, получаемых от них, а также использовании доверенных лиц, находившихся постоянно за границей, и поддержание постоянной связи с ними.

Одновременно, в связи с активизацией русской военной разведки в Австро-Венгрии, М. Ронге организует Службу военной контрразведки. Накануне мировой войны, весной 1913 года, его контрразведывательной службе удалось выявить предателя, писаря штаба германской крепости Торн по фамилии Велькеринг, который, не зная о координации действий спецслужб обеих стран, предложил австрийской разведке купить секретные сведения о германской мобилизации. М. Ронге немедленно установил контакт с В. Николаи, и общими усилиями спецслужб обеих стран Велькеринг был арестован. При аресте у него были обнаружены шифры, которыми его снабдила русская военная разведка. Это дало возможность установить масштабы его деятельности в пользу России.

М. Ронге отмечает в воспоминаниях, что «группе контрразведки “Эвиденцбюро” пришлось работать в 1913 году над 8000 случаев шпионажа против 300 случаев в 1905 году. Было произведено 560 арестов против 52. Почти седьмая часть арестов (80 человек) закончилась осуждением подозреваемых».

Несмотря на громкие скандалы, связанные с «делом полковника Редля» и другими делами, к началу Первой мировой войны Австро-Венгрия сумела создать обширную агентурную сеть, действовавшую против России. Позднее М. Ронге вспоминал, что эта сеть насчитывала до одной тысячи агентов, среди которых были и лица, непригодные к ведению разведывательной деятельности. Так, до конца 1916 года им было обезврежено 88 агентов, утративших разведывательные возможности, а также разоблачено 62 афериста.

Разведывательное бюро Генерального штаба австро-венгерской армии вело на территории Российской империи активную разведывательную работу, которая перед началом Первой мировой войны значительно усилилась. Как доносило в Генштаб созданное еще в 1903 году «Разведочное отделение» (русская контрразведка), в 1913 году из 30 австрийских офицеров, легально посетивших Россию, шесть являлись установленными разведчиками. Но помимо них австрийский Генштаб засылал своих шпионов в Россию под видом мирных обывателей, коммерсантов, журналистов, представителей торговых и промышленных фирм. Австрийские разведчики, выезжавшие в Россию для сбора разведывательных сведений, выдавали себя за путешественников, туристов, отпускников. Особо популярным прикрытием было изучение ими русского языка.

Как докладывал в рапорте на имя начальника контрразведывательного отделения (КРО) Московского военного округа подполковника Отдельного корпуса жандармов Туркистанова сотрудник КРО Буячкин, 21 октября поездом в Москву прибыли два австрийских офицера — капитаны австрийского Генштаба Гюнтер Вильгельм и Кюнцель Рудольф. Проверкой по учетам КРО было установлено, что В. Гюнтер уже посещал Россию с разведывательным заданием в 1911 году, имея чин лейтенанта. Целью его поездки было ознакомление с южными районами России и дальнейшее следование в Турцию.

Военная контрразведка взяла под наблюдение обоих австрийских шпионов, которые уже в начале ноября отправились в поездку по России. Первоначально они посетили Санкт-Петербург, где проявляли повышенный интерес к армейским объектам, а также военным заводам. В январе 1914 года их видели уже в «третьей столице» Российской империи — крупном промышленном и торговом центре Нижнем Новгороде, а в феврале того же года Г. Вильгельм и Р. Кюнцель посещают уже Ригу, Вильнюс, Варшаву, другими словами, «инспектируют» приграничные военные округа Российской империи.

22 февраля 1914 года Гюнтер и Кюнцель совершают разведывательную поездку по Поволжью и Средней Азии, которая в только 1870 году вошла в состав Российской империи. 23 февраля по телеграмме из Москвы русская военная контрразведка в Самаре взяла обоих шпионов под наружное наблюдение. Поначалу они вели себя как обычные туристы: осмотрели достопримечательности, купили открытки и марки, а во второй половине дня из гостиницы отправились… на пивоваренный завод, принадлежавший их соотечественнику, австрийцу фон Вакано, якобы отведать знаменитого Жигулевского пива. Фон Вакано уже давно подозревался контрразведкой в ведении шпионской работы на территории России.

После двухчасового пребывания в гостях у Вакано оба австрийских разведчика вместе с ним отправились на автомобиле в промышленную зону Самары, где располагался трубный завод — крупное предприятие, выполнявшее оборонные заказы. Здесь они провели визуальную разведку объекта, после чего возвратились в гостиницу и на следующий день выехали в Оренбург, где провели около суток. Здесь они также осуществили визуальную разведку промышленных и военных объектов, приобрели фотографии с различными видами города и благополучно отбыли в Ташкент.

Получив из Оренбурга сообщение контрразведки о поездке австрийских разведчиков, начальник контрразведывательного отделения Туркестанского военного округа жандармский ротмистр Пригара разработал и осуществил хитроумную оперативную комбинацию. По маршруту следования поезда на станции Казалинск в купе к Гюнтеру и Кюнцелю подсел секретный сотрудник контрразведывательного отделения. Ему удалось достаточно быстро завязать знакомство со шпионами, которые представились ему офицерами запаса австрийской армии, а Кюнцель даже дал свой домашний адрес в Вене.

Через некоторое время на станции Джусалы австрийские шпионы вышли из вагона и сфотографировали эту станцию. На вопрос агента русской контрразведки они ответили, что в настоящее время якобы состоят профессорами геологии Венского университета и командированы в Россию для изучения местности.

Оказавшись в Туркестане, оба австрийца продолжили разведывательную работу. Они посетили города Ташкент, Самарканд, Бухару, Коканд, Ош, Андижан, где фотографировали крепостные сооружения, воинские казармы, железнодорожные станции и делали в записных книжках всякого рода пометки секретного характера. Одновременно они вступали в разговоры с местными жителями. Так, по пути из Ташкента в Коканд они пытались опрашивать железнодорожников о российской крепости в городе Кушка, закрытой для доступа иностранцев. Интересовало их таже отношение местного населения к русским.

Российская контрразведка, следившая за каждым шагом австрийских шпионов и установившая их связи, взяла под наблюдение персонал фирм «Проводник», «Искандер», «Шиндель», контор Ганыиина и Шаревского. Их, как правило, возглавляли постоянно проживающие в России австрийские подданные. В ряде городов эти австрийцы сопровождали разведчиков в путешествии по стране или встречались с ними на вокзалах для передачи секретной информации.

Из Средней Азии Гюнтер и Кюнцель отправились из Красно-водска морским паромом в Баку, Тифлис и Владикавказ, где занимались той же деятельностью. Возвратившись в Москву, оба австрийских шпиона сразу же посетили генеральное консульство Австро-Венгрии, где, по всей вероятности, оставили собранные сведения в виде разведывательного доклада или ряда донесений, и тем самым избавились от улик.

Докладывая в апреле 1914 года окружному генерал-квартирмейстеру штаба Московского военного округа о поездках австрийцев, подполковник Туркистанов отмечал: «Мне кажется, что цель этих командировок — несомненно, военная разведка, что подтверждается еще и тем обстоятельством, что офицеры эти не столько заняты изучением русского языка, для чего им естественно надлежит жить в Москве, а большую часть своего времени посвящают разъездам по России. Борьба с такого рода разведкой является почти бесполезной, потому что офицеры эти не всегда ведут записи, а производят разведку маршрутов, а отчасти и дислокации войск на память, получая также важные сведения изустно от своих соотечественников, осевших в каждом уголке России»[29].

Весьма активно работала и военная контрразведка Австрии. Командированный примерно в то же время в Вену капитан российского Генерального штаба Плеханов сообщал, что ему весьма трудно вести на территории этой страны сбор интересующих разведку сведений. И офицерская среда, и в целом представители других сословий общества весьма сдержанно, если не сказать враждебно, относились к русскому офицеру. Вокруг русского военного разведчика усилиями австрийской контрразведки была создана своего рода «полоса отчуждения», затруднявшая выполнение им задания Генштаба.

В период успешного продвижения Русской армии в Галиции контрразведка арестовывала лиц прорусской ориентации, брала в заложники волостных старост и православных священников. Позднее, опасаясь репрессий, православные священники были вынуждены уходить вместе с Русской армией. Так, до начала 1916 года с отступающими русскими войсками ушел 71 православный священник, 125 духовных лиц было интернировано, 128 расстреляно и 25 подверглись судебным репрессиям.

Роковую роль в развязывании этих репрессий сыграла брошюра отдела военной цензуры при генерал-квартирмейстере штаба Киевского военного округа, озаглавленная «Современная Галиция». Она была выпущена в июне 1914 года и представляла собой сборник сведений о политических партиях Галиции и об отношении ее населения к России. В брошюре были перечислены прорусские организации, на которые могли рассчитывать русские войска, а также названы поименно все члены этих организаций. Уже в самом начале войны сведения, содержащиеся в этой брошюре, добытой агентом Макса Ронге в штабе 24-го Русского корпуса, стали обвинительным материалом против многих русофилов и главной уликой против их лидера, члена рейхстага Маркова. 4 августа он был арестован, отправлен в Вену и там осужден. Остальным лидерам прорусских партий пришлось срочно покинуть Австрию и искать убежище в других странах, прежде всего в России.

Русской военной разведке и контрразведке на Западе противостояли мощные специальные службы Германии и Австро-Венгрии, тесно координирующие свои усилия. В предвоенные годы спецслужбы, возглавляемые В. Николаи, арестовали 1056 человек, подозреваемых в шпионаже. Судами было осуждено 135 разведчиков, среди которых было: 107 немцев, из них 32 уроженца Эльзаса и Лотарингии, 11 русских, 5 французов, 4 англичанина, 3 австрийца, 2 голландца, по одному американцу, швейцарцу и люксембуржцу. В. Николаи пишет в своих мемуарах: «Шпионаж проводился в пользу Франции в 74 случаях, России — 35, Англии — 15, Италии — 1, Бельгии — 1 и в девяти случаях в пользу нескольких из этих стран одновременно»[30].

Вальтер Николаи, доживший до Второй мировой войны и весной 1945 года взятый в плен советскими войсками в Тюрингии, в городе Нордхаус, в сентябре того же года был допрошен следователями НКГБ. На Лубянке Николаи рассказал советским контрразведчикам много интересного. Он подтвердил, что «германскому Генеральному штабу до начала войны 1914–1918 годов были известны: дислокация русской армии, добытая через агентуру отдела Ш-б, расположение русских гарнизонов, в особенности на границе, характер вооружений, подготовка и снаряжение русских войск»[31].

Весьма полезными, по его словам, оказались наблюдения майора Генерального штаба германской армии барона Э. фон Теттау, прикомандированного во время Русско-японской войны к штабу генерала А.Н. Куропаткина, командовавшего во время войны войсками в Маньчжурии. Его донесения побудили германское военное командование внести изменения в тактику германской армии в Первой мировой войне. Перед войной германской разведке, по словам В. Николаи, удалось также выявить районы сосредоточения крупных ударных группировок и направления возможного наступления Русской армии.

В. Николаи назвал имена офицеров разведки, засылавших агентуру в Россию. Он показал, что в Кенигсберге этим занимался майор Темп, в Алленштейне — майор Фолькман, в Данциге — майор Весте, в Познани — майор Людерс, в Бреславле (Вроцлаве) — Гудовиус. В Берлине поступавшую от агентуры информацию обрабатывал майор Нейхофф. На допросе обер-шпион германского рейхсвера отрицал факт вербовки агентуры в высших кругах петербургского общества и осуждал Макса Ронге за то, что тот в своих мемуарах назвал имена некоторых австрийских агентов. Такой он моралист, этот полковник Николаи!

В принципе германская разведка не нуждалась в вербовке агентуры в российском высшем свете, где, как уже упоминалось выше, имелась «германская партия». К чему вербовать агентуру, тайно встречаться с ней, когда можно напрямую обращаться к этим лицам с просьбами любого рода. Учитывая, что говорить о «германском засилии» в высших сферах в те времена считалось «дурным тоном», разведчики В. Николаи чувствовали себя там как рыба в воде, приобретая агентуру влияния в любых интересующих их кругах. Как говорится, и дешево, и сердито. Ведь в дореволюционной России немцев насчитывалось свыше двух миллионов, и далеко не все они были ремесленниками, кондитерами или колбасниками.

В свете этих соображений осуждать М. Ронге за то, что тот назвал имена некоторых из своих агентов Вальтеру Николаи было, конечно, легко. Впрочем, это нисколько не помешало ему несколько ранее, встретившись с одним из руководителей русской военной разведки эпохи Первой мировой войны Н. Ба-тюшиным, оказавшимся в эмиграции в Германии, предложить последнему передать немцам списки русской заграничной агентуры. Нетрудно предположить, каковой была бы судьба этих людей, особенно в годы разгула нацизма. Неизвестный агент иностранного отдела ОГПУ, которому стало известно содержание их разговора, доносил в Москву, что русский генерал вежливо, но твердо отказал Николаи в его просьбе, заметив, что это было бы «неэтично».

По словам В. Николаи, ценные военные сведения для германского генштаба добывали германские военные атташе в Петербурге: генерал фон Лауэнштейн, полковник фон Лютвиц, полковник граф Позодовский. Вряд ли это соответствовало истине на сто процентов, но важная роль военных атташе в ведении разведки в мирное время не подлежит сомнению. Однако В. Николаи полностью отрицал все факты вербовки его службой представителей русско-немецкой знати. Как мы уже упоминали, не исключено, что прибалтийские бароны работали на него безвозмездно в силу «двойной лояльности».

По окончании допросов В. Николаи был помещен на спецдачу под Москвой, где написал мемуары. Нам довелось ознакомиться с ними, и, поверьте на слово, ничего примечательного в них мы не обнаружили: все только общие рассуждения и никакой конкретики. Поистине, верно говорится, что разведчику язык дан для того, чтобы скрывать свои мысли.

Еще до войны русскому военному агенту (атташе) в Париже, тогда еще полковнику Алексею Алексеевичу Игнатьеву, старшему брату нашего героя, пришлось столкнуться с деятельностью германских и австрийских разведчиков, о чем речь пойдет немного ниже. Герою же нашей книги, Павлу Алексеевичу Игнатьеву, выпала судьба бороться против В. Николаи и М. Ронге с мая 1915 года и до окончания войны.

Граф Павел Алексеевич Игнатьев родился 31 декабря 1878 года в Санкт-Петербурге и принадлежал к одной из наиболее видных семей служивого дворянства России. Его дядя, граф Николай Павлович Игнатьев, после окончания Николаевской академии Генерального штаба в 1856 году был сразу назначен военным агентом России в Лондоне. В 1864–1877 годах он был послом в Константинополе, а в 1878 году — главным уполномоченным России при заключении Сан-Стефанского мирного договора, по которому Болгария получила независимость. В 1879 году род Игнатьевых был возведен в графское достоинство. В 1881–1882 годах граф Н.П. Игнатьев занимал пост министра внутренних дел.

Отец Павла, граф Алексей Павлович Игнатьев, в год рождения сына командовал привилегированным Кавалергардским полком в Петербурге. В 1885–1889 годах он был иркутским, а затем до 1896 года — киевским генерал-губернатором. Вершиной его карьеры стал пост члена Государственного совета, назначение на который он получил в 1896 году. В годы Первой русской революции 1905 года Алексей Павлович Игнатьев назначается председателем особых совещаний по охране государственного порядка и по вопросам вероисповедания. Он был членом кружка высокопоставленных лиц, называвшегося в прессе «Звездной палатой» и имевшего большое влияние на императора Николая II.

Граф А.П. Игнатьев-старший был противником созыва Государственной думы и сторонником усиления полицейских репрессий в связи с подъемом революционного движения в России. В то же время он не считал для себя невозможным, прибегнув к военной силе, потребовать от императора проведения «реформ». Весьма вероятно, что именно это обстоятельство послужило причиной террористического акта против него, осуществленного при явном попустительстве царской охранки. А.П. Игнатьев был убит 9 декабря 1905 года в Твери членом эсеровской террористической организации во время выборов губернского предводителя дворянства.

В наши дни эта версия получила подтверждение. Как пишет один из потомков рода Игнатьевых — М. Игнатьев, сын убитого был убежден, что «в гибели его отца, тверского генерал-губернатора Алексея Игнатьева, были повинны не столько социалисты-революционеры, сколько сама тайная полиция, искавшая удобного случая рассчитаться с генералом из-за его чересчур нетерпимых высказываний в адрес государя и в адрес политики уступок общественному мнению»[32]. Вместе с тем следует подчеркнуть, что А.П. Игнатьев был убежденным монархистом и отличался абсолютной преданностью императорской фамилии, чему нисколько не противоречит сказанное несколько ранее. Просто он, подобно многим другим русским аристократам, считал молодого царя слабовольным и неспособным управлять обширной Российской империей так же эффективно, как его отец император Александр III.

Мать Павла Игнатьева, графиня Софья Игнатьева, урожденная княжна Мещерская, принадлежала к богатой и знатной семье. Только в Петербурге ей принадлежало восемь доходных домов, в одном из которых проживал «старец» Григорий Распутин. Утверждали, что именно Софья Игнатьева приняла его в своем доме, а затем способствовала его знакомству с царской семьей. Своих сыновей Алексея и Павла графиня Игнатьева воспитывала в большой строгости. Даже когда они стали гвардейским офицерами и им были необходимы значительные средства для поддержания светского образа жизни, графиня выдавала каждому из них всего по сто рублей в месяц на «карманные расходы».

Граф Павел Алексеевич Игнатьев с отличием окончил Киевский лицей, а затем учился в Петербургском университете, где защитил диплом лиценциата права. Однако гражданская карьера не прельстила юношу. Как и его брат Алексей, он поступает на военную службу. 30 августа 1901 года молодой граф, которому исполнилось всего 22 года, был зачислен вольноопределяющимся в лейб-гвардии Гусарский Его Величества полк. Менее чем через год, после сдачи экзамена при Николаевском кавалерийском училище по 1 разряду он был произведен в корнеты.

В 1906 году граф Павел Игнатьев поступил в Николаевскую академию Генерального штаба, которую окончил в 1909 году и «за отличные успехи в науках» вместо очередного чина был награжден орденом Св. Станислава III степени.

По правилам прохождения службы, действовавшим в то время, перед офицерами, прослушавшими полный курс академии, после годичного цензового командования ротой или эскадроном открывалась штабная карьера. Однако Игнатьев 2-й отказался от штабной службы. Он изъявил желание продолжить службу в строю и вернулся к своим гусарам. Поэтому он не был причислен к корпусу офицеров Генерального штаба.

На Первую мировую войну герой нашего повествования пошел со своим лейб-гвардии Гусарским полком в чине штабс-ротмистра. Ему пришлось пережить горечь поражения и гибели 2-й армии генерала А.В. Самсонова во время Восточно-Прусской операции. После отхода из Восточной Пруссии остатков русских войск он был назначен временно исполнять должность начальника штаба 2-й Гвардейской кавалерийской дивизии. В дальнейшем свою военную карьеру он бесповоротно связывает с русскими спецслужбами. Но об этом немного позднее.

Здесь нельзя не сказать несколько слов и о старшем брате Павла — Алексее Алексеевиче Игнатьеве, хорошо известном поколению читателей 40 — 60-х годов прошлого столетия. Речь идет о знаменитом «красном графе», авторе книги «50 лет в строю».

Алексей Алексеевич Игнатьев родился 2 марта (по старому стилю) 1877 года в Санкт-Петербурге. В 1894 году окончил Киевский кадетский корпус, после чего сразу же поступил в Пажеский корпус, который окончил в 1896 году. После службы в Кавалергардском кавалерийском полку в 1902 году Игнатьев-старший оканчивает Академию Генерального штаба. В отличие от брата он был причислен к корпусу офицеров Генерального штаба и с тех пор занимал в Русской армии должности, на которых достойно представлял эту важную часть Военного министерства. Участвуя в Русско-японской войне 1904–1905 годов, граф Игнатьев был ранен. После войны этот блестящий и образованный офицер перешел на военно-дипломатическую службу. В 1906 году его назначают помощником военного агента (атташе) во Франции. В 1908–1912 годах полковник А.А. Игнатьев занимал посты военного агента последовательно в Дании, Швеции и Норвегии.

В 1912 году Алексей Алексеевич Игнатьев был назначен на должность военного агента России во Франции. До этого назначения начальник русского Генерального штаба генерал А.П. Жи-линский предложил ему пост военного агента в Вене. При этом учитывался положительный опыт военно-дипломатической службы А.А. Игнатьева в Скандинавии. Было принято во внимание и то соображение, что аристократу графу Игнатьеву не составит труда войти в высшие придворные круги Вены. Однако Министерство иностранных дел России не согласилось с этим назначением, указав, что он носит «слишком славянскую фамилию» и это может вызвать неудовольствие австро-венгерского Генерального штаба. Оказывается, и в те времена быть русским в нашем Отечестве было непрестижным.

Другими словами, в Петербурге в ту пору дули совсем иные ветры, нежели в годы царствования императора Александра III. Рассказывают, что этот царь, прославившийся тем, что сумел подавить революционное движение в России, а также своим знаменитым изречением: «Европа подождет, пока русский император ловит рыбу», на дух не переносил немцев. Если в приносимых к нему на высочайшее утверждение документах о назначении на высшие должности в Российской империи он встречал немецкую фамилию, Александр III безжалостно вычеркивал ее, заменяя русской.

А при его сыне, Николае II, германофильские тенденции стали вновь сильны в правящих кругах Петербурга, и их преодолеть не могли даже самые старшие чины военного ведомства, не принадлежавшие к «германской партии». К тому же, как уже знает читатель, уж больно «насолил» австрийцам прежний русский военный агент М.К. Марченко. На пост военного агента России в Вене был назначен упоминавшийся выше полковник М.И. Зан-кевич, которого сменил барон А.Г. Виникен. Последний особых хлопот австрийской контрразведке не причинял, переписывая потихоньку сообщения местной прессы и не утруждая себя работой с агентурой.

Алексей Игнатьев уже работал в Париже в 1906 году в качестве помощника военного агента, поэтому хорошо знал обстановку в этой стране. Систематической агентурной работой граф себя не напрягал, поскольку Франция не вела разведки против России.

Среди русской аристократии было широко распространено убеждение в том, что «джентльмены чужих писем не читают», поэтому к разведывательной работе многие русские офицеры относились как к чему-то малодостойному. Однако пост военного агента в Париже был весьма важным в части вербовки иностранцев, предлагавших свои услуги русской разведке. Генеральным штабом Русской армии ему было также поручено передавать указания Главного управления Генерального штаба (ГУГШ) резидентам разведки, скрывавшимся под псевдонимами Иванов и Викторов, и принимать на связь негласных агентов ГУГШ для их передачи этим резидентам.

Именно А.А. Игнатьеву удалось убедить начальника 2-го бюро (военной разведки) французского Генерального штаба полковника Дюпона в полезности совместной работы разведок двух стран, о чем и было подписано соответствующее соглашение. Сотрудничество обеих стран в этой области строго строилось на базе Русско-французской военной конвенции 1892 года, в которую на совещании начальников Генеральных штабов двух стран были внесены дополнения. К 1913 году было проведено восемь таких совещаний, в которых участвовал и А.А. Игнатьев.

Французская военная разведка традиционно сосредоточивала свои главные усилия на выявлении германских военнополитических планов в Европе. Однако она не могла похвастаться особыми успехами в этой работе. Так, накануне войны 2-е бюро Генштаба французской армии пришло к выводу, что в первые недели Германия сможет выставить армию в 2,5 миллиона штыков. На деле же Германии удалось мобилизовать вдвое больше солдат — 5 миллионов человек.

Несмотря на промахи и ошибки, в целом французская военная разведка являлась довольно сильной спецслужбой. Поэтому Россия была заинтересована в сотрудничестве с ней как накануне мировой войны, так и особенно в ее начале, когда русский Генеральный штаб остался без агентурной разведки в Европе. До первой поездки в Париж Павла Игнатьева, которая состоялась в конце 1915 года, военный агент России полковник Алексей Игнатьев, командор ордена Почетного легиона Франции, поддерживал контакты с французским Генштабом, получая от него разведывательную информацию. Не менее важной его обязанностью были закупки вооружения и боевой техники во Франции и размещение с этой целью русских военных заказов на французских предприятиях. Одновременно Алексей Игнатьев был представителем Русской армии при французской Главной квартире, и ему фактически подчинялись все чины Русской армии во Франции.

После Октябрьской революции А.А. Игнатьев перешел на сторону советской власти. Он помог сохранить для нее сумму в 350 тысяч рублей золотом, вложенную на его имя в иностранной валюте во французские банки. В начале 20-х годов в Париж к А. Игнатьеву приезжал известный террорист Борис Савинков, возглавлявший контрреволюционную организацию «Народный союз защиты Родины и свободы», с требованием передать ему эти деньги. Генерал Игнатьев отказался сделать это, сказав, что он «является лишь часовым при денежном ящике», а эти деньги принадлежат русскому народу.

После установления дипломатических отношений между СССР и Францией А.А. Игнатьев работал в советском торгпредстве. Он возглавлял советско-французскую «Компанию промышленного и торгового развития» и был активным сторонником всемерного укрепления торгово-промышленного обмена между обеими странами. В дальнейшем «красный граф» был назначен председателем Торговой палаты СССР во Франции, которая действовала в рамках Торгпредства.

В ноябре 1930 года А.А. Игнатьев получил советское гражданство. В 1937 году он возвратился в СССР, где был назначен инспектором по обучению иностранным языкам Управления военных учебных заведений РККА, а затем начальником кафедры иностранных языков Военно-медицинской академии. С октября 1942 года вплоть до выхода в отставку в 1947 году генерал-лейтенант А. А. Игнатьев был старшим редактором отдела военноисторической литературы Военного издательства Народного комиссариата обороны. Во время Великой Отечественной войны он передал в фонд обороны фамильные драгоценности, полученные от матери. В мемуарах, озаглавленных «50 лет в строю», он рассказал о жизни русской и иностранных армий в период Русско-японской и Первой мировой войны. Скончался Алексей Алексеевич Игнатьев в 1954 году.

С началом Первой мировой войны страны как Четверного союза, так и Антанты обхаживали руководство Румынии с целью вовлечения ее в войну на той или иной стороне. В этой стране Германия имела надежный агентурный аппарат, занимавшийся самой разнообразной разведывательной работой — от вербовки агентуры до ведения пропаганды в пользу блока центральных держав. Германская и австрийская разведки работали под прикрытием своих посольств и наряду с большим количеством агентов и осведомителей имели прочные, интимные связи с румынским королевским двором, получая информацию, как говорится, из первых рук.

Германия была прекрасно осведомлена о действиях в Румынии стран Антанты, и прежде всего России. Она хорошо знала о предстоящем вступлении Румынии в войну на стороне Антанты. Вместе с тем Германия была не в состоянии предотвратить этот неизбежный шаг Бухареста, несмотря на свои большие пропагандистские усилия. Это объяснялось тем, что сторонниками Германии и Австрии в Румынии были в основном представители буржуазных кругов, тесно связанные экономическими узами со странами Четверного союза. Однако высшие круги румынского общества, включая придворные, не скрывали своих профранцузских и прорусских симпатий.

Пытаясь опираться на прогерманские круги в Румынии, Вальтер Николаи, организовавший здесь обширную агентурную сеть, отдавал себе отчет в том, что поставленная задача — привлечение этой страны к Четверному союзу — является непосильной для него. Недаром в самом румынском обществе говорили, что «румыны — это даже не нация, а профессия смычка (от скрипки. — Авт.) и отмычки». Румыния, по его мнению, возглавляется кликой взяточников и воров. Правящая румынская камарилья преследует принцип: «Пользуйся случаем и бери все, что плохо лежит», «действуй на стороне сильного и наверняка»[36]. (Не правда ли, что эти лозунги актуальны и в наше время?) Поэтому часть агентурной деятельности Бюро Ш-Б, возглавляемого В. Николаи, была направлена на подкуп румынских газет, министров и членов парламента. Однако и разведки стран Антанты действовали таким же путем. А румынская правящая элита, румынские бояре, дельцы и торгаши охотно брали деньги с обеих воюющих сторон, выжидая удобного момента, чтобы выступить на стороне более сильного и урвать кусок пожирнее.

Впрочем, перспектива вступления Румынии в войну на стороне Антанты не страшила Берлин. За время «обхаживания» Бухареста немцы собрали информацию о румынской военной «мощи», настроениях населения и ее армии и пришли к выводу о том, что, если Румыния присоединится к Антанте, для разгрома ее армии потребуется три германских корпуса. Если же она присоединится к Четверному союзу, то для защиты от полного разгрома ее Россией потребуется также три германских корпуса, ибо румынская армия не обладает боеспособностью.

В предвидении подобной перспективы В. Николаи заблаговременно подготовил агентурную сеть, посредством которой должна была продолжаться разведывательная работа даже после вступления Румынии в войну на стороне Антанты. Все было предусмотрено заранее и выполнено в намеченные сроки. В то время как страны Антанты, после вступления Румынии летом 1916 года в войну, успокоились и перестали работать с политической элитой этой страны, чтобы не тратить на нее время и деньги, немцы продолжали субсидировать правящую клику и дальше. Надо отметить, что эта политика Берлина оказалась более дальновидной, и русской военной разведке под руководством графа П.А. Игнатьева пришлось срочно наверстывать упущенное.

В Румынии Германия вела активную разведывательную работу против России. Вести ее с территории Румынии было нетрудно, а объектов для разведывательной работы на юге России было предостаточно: в бассейне Черного моря находился Черноморский флот, в Николаеве были расположены судостроительные верфи, недалеко было и до промышленных районов Донбасса, Криворожья и Харькова. Свою подрывную деятельность Германия координировала с австрийской и болгарской разведывательными службами. При этом главенствовала, конечно же, разведка В. Николаи, с которой боролся П. Игнатьев.

У стран Антанты такой координации не было, и каждая разведывательная служба действовала на свой страх и риск. Не всегда даже обмен добытыми сведениями о противнике и его замыслах делался достоянием всех союзников. Приведем один пример. Бывший в ту пору послом Австро-Венгрии в Бухаресте граф Оттокар Чернин писал в своих мемуарах, что в октябре 1914 года он ехал в автомобиле из Бухареста в курортный румынский город Синаю. По ошибке слуги дипломатическая вализа посла, набитая важными политическими дохументами, была не положена внутрь автомобиля, а привязана сзади. По дороге неизвестные злоумышленники срезали веревки и украли ее. Обнаружив пропажу на одной из остановок, О. Чернин незамедлительно принял все меры по ее розыску. Через три недели румынская полиция разыскала пропажу, что стоило графу нервов и больших денег. Вализа валялась в амбаре одного крестьянина, и из нее ничего не пропало, кроме сигар. Посол успокоился.

Однако после того как в 1916 году австро-германские войска заняли Бухарест, в квартире премьер-министра Братиану были найдены копии и фотоснимки всех бумаг посла. Выяснилось, что слуга посла был подкуплен французской разведкой, которая благодаря ему завладела документами австрийского МИДа. Копии некоторых документов были переданы ею румынскому премьеру Братиану, чтобы показать намерения стран Четверного союза в отношении Бухареста. Русской же стороне французы решили не передавать эти документы и лишь ссылались на них при обсуждении румынских дел.

Что же касается русской военной разведки, то в Румынии она велась военным агентом полковником Б.А. Семеновым. По его словам, четкого плана ведения этой работы не существовало, и на каждый случай он получал соответствующие инструкции Генерального штаба. В общем плане на военного агента России были возложены следующие задачи:

— обеспечивать в агентурном отношении свободное плавание по Дунаю экспедиции особого назначения адмирала Веселкина;

— выявлять факты контрабандного транзита через Румынию снарядов и других военных материалов в Турцию;

— вести разведывательную и контрразведывательную работу в отношении австрийских граждан в стране;

— заниматься разведывательной работой в Австро-Венгрии, Турции и Болгарии с территории Румынии.

В дальнейшем к этим странам добавилась и Греция.

Для выполнения этих многоплановых заданий русский военный агент в Бухаресте накануне Первой мировой войны имел всего… двух агентов. На решение вышеперечисленных задач выделялась «громадная» сумма, аж… 200 рублей! Разумеется, при таком подходе, ни о какой серьезной разведывательной работе по Румынии не могло быть и речи. Военному агенту в Бухаресте полковнику Семенову приходилось работать на голом энтузиазме и удавалось только периодически освещать отдельные военные вопросы. Нечего и говорить, что его информация не отличалась глубиной и всесторонностью. С началом войны работавшие с ним агенты по неизвестным причинам были утрачены. Однако через месяц он сумел завербовать целых семь человек, трое из которых работали по Австрии, а остальные — по Румынии.

В сентябре 1914 года агентурная сеть полковника Б.А. Семенова увеличилась еще на четыре человека, а в декабре к ним добавилось еще семь человек. Несмотря на столь скороспелые вербовки, были у него и некоторые успехи. Так, одному из его агентов удалось обнаружить в Бухаресте тайную германскую радиостанцию и достать сведения о ее работе. В архивах разведки не сохранилось документов, свидетельствующих о других достижениях агентурной сети военного агента России в Бухаресте.

Перед руководителем разведки Юго-Западного фронта ротмистром П. Игнатьевым командованием была поставлена задача организовать контрпропаганду в пользу союзников, что сделать было совсем нелегко в связи с неравенством материальных и финансовых сил и средств обеих сторон. Разведслужбами центральных держав в Румынии велась активная пропаганда в пользу Австро-Венгрии и Германии. Румынские газеты ежедневно публиковали получаемые из Берлина тенденциозные сообщения, сведения, преувеличивавшие победы Четверного союза и неудачи армий Антанты, В 1915 году, накануне вступления Румынии в войну, эта страна была буквально наводнена германскими документальными фильмами, в которых демонстрировался разгром русских армий, живописались победоносные атаки германского воинства на французском фронте и даже триумфальное вступление германских солдат в те города, которые были ими захвачены еще в 1914 году. Все это было призвано продемонстрировать румынам непобедимость германского оружия. Румынские театры и мюзик-холлы были переполнены германскими артистами, в них шли германские спектакли и исполнялась немецкая музыка. Все это было призвано показать превосходство германской культуры над русской. В дальнейшем эти идеи кайзера возьмет на вооружение Гитлер.

К осени 1915 года положение на русско-германском фронте стабилизировалось. На востоке установилась сплошная линия обороны, когда противоборствующие армии зарылись в землю, установили сплошную линию траншей, защищенных несколькими рядами колючей проволоки и минными полями. В таких условиях достигнуть оперативной внезапности в случае подготовки наступления было невозможно. Концентрация войск и артиллерии на узком участке фронта, необходимых для прорыва сильно укрепленных позиций противника, не оставалась незамеченной, особенно учитывая наличие у него авиационной и агентурной разведки. В новых условиях войны резко возросла роль дезинформации.

Так, в 1916 году командующий Юго-Западным фронтом генерал от кавалерии А.А. Брусилов перед знаменитым наступлением на Луцк наряду с тщательной инженерной подготовкой, разработал и осуществил другие меры, призванные ввести противника в заблуждение относительно направления главного удара и его сроков. План прорыва хранился в глубочайшей тайне. Он был сообщен Брусиловым только командующим армиями и только для их личного сведения. Все важнейшие распоряжения по организации наступления передавались командирам корпусов лично командующими армиями. Все остальные указания спускались вниз до начальников дивизий только в письменном виде с нарочными или порученцами. Зная о том, что австрийцы читают шифрованную переписку фронта, А.А. Брусилов распорядился, чтобы любые телеграммы, даже шифрованные, не направлялись вплоть до последнего момента. Вся связь велась через специально командируемых офицеров Генерального штаба. Наконец распространялись ложные слухи, которые были призваны ввести в заблуждение вражескую агентуру

Еще с августа 1914 года работа по дезинформации противника приобрела невиданный размах как в армиях Антанты, так и в Четверном союзе. Немцы, в частности, с этой целью учредили в столицах нейтральных государств специальные агентства «Вольф» и «Корреспонденц-бюро». В их адрес из Берлина и Вены регулярно направлялась специально подготовленная свежая телеграфная информация, в которой преувеличивались победы Четверного союза и преуменьшались военные достижения их противников. Главное внимание в дезинформационной кампании немцев и австрийцев уделялось «обработке» руководства нейтральных стран в выгодном им духе и формированию общественного мнения не участвующих в войне стран в пользу их выступления на стороне Четверного союза.

Дезинформационные агентства стран Четверного союза не ограничивались просто сотрудничеством с местными информационными агентствами. Они рассылали свои бюллетени ведущим политикам нейтральных стран, видным общественным деятелям, крупным промышленникам и финансистам. Особенно плодотворной была их работа в Бухаресте и Копенгагене.

Русское военное командование также не сидело сложа руки, видя активную дезинформационную деятельность Берлина и Вены в нейтральных странах. Главному управлению Генерального штаба Ставка поставила задачу резко усилить контрпропаганду как в странах противника, так и в нейтральных, а также формировать у союзников России выгодные ей взгляды на текущие события в тылу и на фронте. Особое внимание уделялось мероприятиям, призванным предотвратить выступление Швеции и Румынии на стороне Четверного союза. Так, в ответ на антироссийский выпад одного известного шведского политика, исполненный угроз в адрес России, в мае 1917 года. Ставка подготовила и распространила крупным по тем временам тиражом в 30 тыс. экземпляров брошюру на шведском языке, озаглавленную «Ответ на слово предостережения Свена Гедина». А некоторое время спустя в Швеции и Финляндии была издана брошюра также на шведском языке «Существует ли русская опасность?». Цель публикации — рассеять опасения общественности северных стран в отношении «агрессивных устремлений» России.

В конце мая 1915 года из разведывательной поездки по Румынии возвратился агент полковника Рябикова, журналист Владислав Залесский, поляк по национальности. Об итогах своей поездки он подготовил подробный отчет. В нем журналист констатировал, что русская контрпропаганда в этой стране работает «из рук вон плохо». «Она лишь реагирует на пропаганду Германии в пользу Четверного союза, и только в тех исключительных случаях, когда германская ложь достигает невероятных размеров, — отмечал журналист. — Причем опровержения следуют с опозданием в десять дней, когда об этом событии уже успели хорошенько забыть». Его доклад был передан через ординарца при Верховном главнокомандующем полковником графом Замойским в Ставку на имя тогдашнего и.о. начальника Генерального штаба генерала Михаила Беляева.

Результатом этого демарша был подготовленный ГУГШ «Проект немедленного учреждения особого осведомительного агентства», призванного «противодействовать германо-австрийским информаторам в нейтральных странах, осведомлять нейтральную прессу в благоприятном нам духе путем снабжения редакций газет необходимыми сведениями, касающимися нашей военной деятельности, а в связи с ней общественно-политической и экономической жизни страны». С этой целью в Бухаресте и Копенгагене, где отмечалась наибольшая активность германской пропаганды, были учреждены два отделения агентства «Норд-Зюд». Вся информация, предназначавшаяся для российских и иностранных потребителей, должна была безвозмездно поступать на французском языке. Расходы на содержание этого агентства составили 32 тысячи золотых рублей в год.

Однако пропагандистская деятельность агентства «Норд-Зюд» должна была, по замыслу русского Генштаба, служить прикрытием для ведения им разведывательной работы в Европе. Непосредственным руководителем агентства был назначен полковник Петр Ассанович, штаб-офицер для поручений Огенквара, бывший военный агент России в Стокгольме. Среди агентуры Огенквара из числа прорусски настроенных поляков им были отобраны четыре опытных журналиста. Один из них, уже упоминавшийся Ст. Залесский, более десяти лет проработавший на штаб Варшавского военного округа, возглавил центральную контору агентства. Он отвечал за всю осведомительную работу, иными словами, получал из Ставки предназначенную для распространения информацию, направлял ее в отделения агентства «Норд-Зюд» за границей, следил за ее распространением и реакцией местной прессы. Получаемую разведывательную информацию руководители отделений агентства должны были направлять шифром непосредственно в Генеральный штаб.

Отделение агентства «Норд-Зюд» в Бухаресте возглавил Си-гизмунд Наимский, бывший корреспондент польской газеты «Варшавский курьер». Во главе Стокгольмского отделения стоял Владислав Рябский, публицист ряда варшавских газет, доктор философии. Как показало дальнейшее развитие событий, учреждение отделений агентства вызвало резкое усиление активности германской и австрийской разведывательных служб. Впрочем, деятельность Бухарестского отделения агентства была непродолжительной: в августе 1916 года Румыния вступила в войну на стороне Антанты.

Что же касается деятельности отделения этого агентства в Стокгольме, то его редактор Рябский стал регулярно получать информационные сообщения из Петрограда лишь во второй половине 1915 года. Работать ему приходилось в весьма сложных условиях, поскольку почти вся местная пресса была враждебно настроена по отношению к России, которая еще в 1809 году отняла у Швеции Финляндию и превратила Швецию во второразрядную державу. Немцы же, как родственный шведам народ, пользовались симпатиями СМИ этой страны. В результате напряженной работы Рябскому удалось все же опубликовать в местной печати несколько малозначимых информаций, однако российские обозрения военного положения на русско-германском и австрийском фронтах местными СМИ не принимались.

В то же время немецкой разведке удалось приобрести две крупные стокгольмские газеты: «Аллехаиде» и «Афтенбладет», в которых они свободно печатали материалы, направленные против стран Антанты, а также репортажи, весьма благоприятные для стран Четверного союза. Правда, как отмечал Рябский, эти публикации «производят много шума, но мало влияют на политику шведского правительства», придерживавшегося нейтралитета.

Как уже отмечалось, Огенквар поставил перед агентством «Норд-Зюд» в качестве главной задачи получение разведывательной информации. Однако решить эту задачу могли только профессиональные разведчики, а не их агентура, которая не имела соответствующего опыта. Кроме того, в России, по мере неудачного для нее развития войны, к 1916 году резко возросли внутренние трудности, сопровождавшиеся раздраем в высших политических сферах страны, активностью «темных сил» во главе с Распутиным, в связи с чем агентство «Норд-Зюд» не могло справиться со стоящими перед ним задачами по ведению вербовочной работы. Поэтому 29 мая 1916 года руководители отделения агентства «Норд-Зюд» получили сообщение о том, что агентурная деятельность агентства прекращается[37].

Союзники России, разумеется, также активно использовали все возможности для ведения пропаганды против стран Четверного союза. Однако вскоре они пришли к выводу о том, что одной пропаганды в нейтральных странах для разъяснения своих боевых подвигов становится явно недостаточно для достижения окончательной победы над противником. По законам войны его необходимо также дезинформировать относительно своих истинных планов и намерений. В конце войны в недрах Военного министерства Франции родился весьма примечательный документ, предлагающий создать в разведывательной службе бюро по дезинформации противника. Приведем его полностью:

ФРАНЦУЗСКАЯ РЕСПУБЛИКА ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО

Генштаб Вооруженных сил, Париж, 23 августа 1917 года

2-е бюро

— 1 —

Секция разведданных

ДОНЕСЕНИЕ

О плане ложных сведений

Ложные сведения, распространяемые из единого источника Службы разведки, могут явиться превосходным оружием, которым никто до сих пор не пользовался в достаточной мере и которые, при правильном манипулировании ими, могут оказать серьезные услуги и способствовать тому, чтобы как можно лучше ввести в заблуждение противника, который не располагает такой формой борьбы и такими же средствами действий, какими располагает французская разведка.

Их эффективность базируется на самом существовании германской Службы разведки, а поэтому необходимо кратко остановиться на организации этой службы, ее способах и методах действий.

СВЕДЕНИЯ О ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ГЕРМАНСКОЙ РАЗВЕДКИ

Как и все органы руководства военными действиями в Германии, германская разведка крайне централизована, и все сведения, касающиеся ведения войны, в конечном итоге концентрируются в Большом генеральном штабе. Там они изучаются, сравниваются с другими данными, проверяются и оцениваются, а оценки ценности добытых сведений сообщаются во все эшелоны, из которых они поступили в Генштаб.

Эти эшелоны следующие: органы централизации разведывательных сведений, разведывательные центры, вербовщики и агенты. Следовательно, агент всегда зависит от ценности его сведений, по крайней мере их совокупной ценности. Его либо хвалят, либо ругают, во всяком случае, его методично критикуют, и он получает приличное вознаграждение, но всегда в зависимости от ценности его сведений.

Насколько это было возможным установить на сегодняшний день, немцы имеют у Союзников незначительное число информаторов первого плана, которые поставляют им важные сведения. Зато они имеют значительное число вспомогательных агентов, обычно посредственных, которые по вопроснику, разработанному Большим генштабом и содержащему часть современных данных, прибывают во Францию для ведения разведки. Сведения, которые они увозят с собой, зачастую являются ошибочными и по большей части незначительными.

Германская разведывательная служба внимательно прочитывает и изучает до малейших деталей газеты Союзников и нейтралов, даже самые мелкие из них.

Немцы, кажется, не имеют во Франции двойных агентов. Те, которых они нам направили, были арестованы, в то время как все двойные агенты, которых мы использовали на нашей территории, были нейтрализованы Службой разведки Парижа. Они были тщательно отобраны, это были прекрасные французы, отважные и преданные.

Немцы чрезвычайно доверяют своим агентам. С другой стороны, вербовщики или разведывательные центры делают все, чтобы с блеском преподать своих агентов, убежденные в том, что если даже их самих будут ругать или ставить на место, то они в свое оправдание могут сказать, что-либо ошиблись, либо им не удалось завербовать большее количество агентов в отведенное время. Более того, многие вербовщики и даже резиденты крупных резидентур изымают из отпущенных им средств крупные суммы для оплаты своих агентов. Они заинтересованы в том, чтобы не потерять столь ценный источник доходов.

У немцев отмечается хорошо известная и неоднократно подтвержденная тенденция обобщать фрагментарные статистические данные. Так, ложные данные о передвижении отдельных элитных корпусов, местонахождении штабов Союзников, о перевозках войск на французской территории, о существовании новых боевых средств, которые неоднократно сообщались их многочисленными агентами, вызвали у них неискоренимое ошибочное представление.

Наконец, несомненно, что немцы имеют агентов-осведоми-телей среди крупных чиновников и даже членов правительств отдельных нейтральных стран.

КАКИЕ ВЫВОДЫ МОЖНО СДЕЛАТЬ ИЗ ЭТОЙ СИТУАЦИИ

Рассмотрим теперь, какие выводы можно сделать из этой организации, методов работы, персонала, менталитета немцев, чтобы продвигать в Германию ложные сведения по всем вопросам, которые представляют интерес для ее национальной обороны. Придумать или создать крупных информаторов в каждой из главных отраслей ведения войны; дублировать их сведения данными, поставляемыми на эту тему другими информаторами, зафиксированными во Франции, или которым будет позволено в нее проникнуть, распространять посредством печати, разговоров, телеграфной и почтовой переписки, направляемой в нейтральные или вражеские страны. Следует также дать указания нашим военным атташе о том, чтобы сведения, благоприятные для Антанты или ловко тенденциозно составленные, распространялись ими среди подозрительных личностей в правительствах, при которых они аккредитованы. Это составит совокупность средств тем более надежных, поскольку, как мы видели, разведывательные сведения, более всего интересующие немцев, собираются ими через посредников, которые вызывают у них наибольшее доверие и одновременно являются наиболее продажными. Их систематизация является более поспешной, а доверие к ним — более высоким, нежели к сведениям от их второстепенных агентов.

ТРЕБОВАНИЯ, КОТОРЫМ ДОЛЖНА ОТВЕЧАТЬ РАЗРАБОТКА ЛОЖНЫХ СВЕДЕНИЙ

А. РУКОВОДСТВО

Руководство должно быть единым, или по крайней мере по каждому из основных вопросов: организация, размещение и передвижение войск, планы военных операций, вооружение и разнообразное военное имущество.

Руководство дает указания в виде разведывательного плана, в котором оно отражает:

1. То, что следует прежде всего избегать сообщать;

2. Какие правдивые детали, имеющие некоторое военное значение и актуальность, можно давать только в исключительных случаях агентам, из которых мы хотим сделать доверенных лиц германской разведки.

3. Маловажные правдивые детали, среди которых сведения о передвижениях войск, о которых известно, что немцы знают о них в результате разведки боем или прямого боевого столкновения, или же о перемещении войск через крупные железнодорожные станции с указанием или без указания направления движения; состав подразделений армейских корпусов или дивизий, если они долгое время находились на одном и том же месте или же если они будут переформированы.

4. Тенденциозные детали;

5. Правдоподобные и ложные детали.

Б. ИСПОЛНЕНИЕ

Вооруженный этим планом и точными инструкциями, начальник службы ложных сведений может использовать все средства, находящиеся в его распоряжении (пресса, почтовая и телеграфная переписка, просто агенты во Франции и за границей, военные атташе, интернированные из вражеских и нейтральных стран, военнопленные и т. п.), а особенно — двойных агентов, чтобы передавать эти ложные сведения. Исходя из организационной структуры германской разведывательной службы, возможностей и относительной ценности каждого из ее посредников и методично и ловко комбинируя ее деятельностью, можно прийти к тому, чтобы полностью ввести в заблуждение в течение определенного времени, обычно непродолжительного — от трех до четырех недель или немногим больше — относительно важных операций (их подготовка займет от месяца до двух) разведывательную службу противника и тем самым вызвать целую серию бесполезных и даже вредных для него действий.

Из средств распространения ложных сведений наилучшим, но и наиболее деликатным является двойной агент. Двойной агент, абсолютно надежный, если он умный и умеющий притворяться, может оказать серьезные услуги в этой области. Им можно руководить во времени и пространстве и благодаря его прямым и убедительным контактам с разведслужбой противника вызвать у него твердое убеждение в достоверности данных, подготовленных с помощью других средств распространения.

Служба разведки имеет незначительное количество прекрасных двойных агентов, завоевавших полное доверие у противника, которым она может, не зная подлинных планов французского командования, передавать важные ложные сведения при условии, что они являются правдоподобными.

Если бы Служба разведки была уверена в том, что может регулярно снабжать ими еще большее количество этих агентов, она постаралась бы подготовить новых таких людей, поскольку, учитывая посредственность германских посредников Швейцарии, которые почти все хорошо нам известны, они очень скоро стали бы неиспользованными.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В случае если такая организация будет принята Начальником Генерального штаба, следует согласовать с Большим генштабом вопрос создания Службы ложных сведений, успех которой, следует подчеркнуть, потребует помимо общих очень четких указаний, обширного документирования, которое будет часто обновляться[38].

Для решения этой весьма сложной задачи П. Игнатьев должен был использовать связи, приобретенные в Швейцарии статским советником, штабс-капитаном ополчения В. Лебедевым (не путать с Лебедевым-Кюрцем), трех агентов штаба фронта, которые находились в этой стране, личных довоенных знакомых ротмистра в Австро-Венгрии, а также русских эмигрантов, проживавших в Швейцарии. Как говорится, негусто, и более близкое знакомство с этими лицами показало в дальнейшем, что на них рассчитывать не приходится.

10 сентября 1915 года в Париже под председательством французского полковника Валантена прошли заседания союзной конференции, на которых обсуждался вопрос о создании Межсоюзнического разведывательного бюро. Целью создания этого органа было установление постоянной связи между разведывательными и контрразведывательными службами стран Антанты для обмена разведывательными данными об установленных номерах корпусов противника, перебрасываемых или вводимых на различных фронтах, а также обмен контрразведывательными данными об агентуре противника. При этом участники совещания исходили из того, что немцы добились координации усилий спецслужб Четверного союза, сконцентрировав в своих руках все действия разведслужб Австрии и Турции и направляя их в соответствии со своими собственными интересами. Все участники совещания пришли к выводу, что это организационное единство обеспечивает Четверному союзу превосходство над Антантой в области разведки и контрразведки и существенно влияет на успех боевых операций.

Было решено создать в Париже Межсоюзническое бюро, задачей которого станет совместное изучение и выработка общих мер борьбы с неприятельским шпионажем, контрабандой и пропагандой, а также концентрация всех сведений о противнике, добываемых различными путями всеми союзными державами, в едином центре — Межсоюзническом бюро. Был рассмотрен и вопрос материального обустройства бюро. Франция обязалась предоставить помещения и все необходимое для их отопления и освещения. Представители же союзных стран оборудуют выделенные им помещения по своему усмотрению. Каждая страна имела право включить в состав своих миссий при этом бюро следующее количество сотрудников:

Англия — 3 офицера;

Бельгия — 1 офицер и 1 секретарь;

Италия — 2 или 3 офицера;

Россия — 3 офицера.

На совещании от России присутствовал полковник Ознобишин, который позднее вошел в состав Межсоюзнического бюро в качестве наблюдателя.

Военное министерство Франции выделило Межсоюзническому бюро просторный особняк. В нем было создано специальное французское представительство, располагавшее обширной картотекой. Она включала все имеющиеся у французов сведения о разведслужбах противника. В бюро работал большой штат опытных секретарей и делопроизводителей.

Русская Ставка долгое время не решалась принять активное участие в работе Межсоюзнического бюро, ограничивая свою роль выделением наблюдателя. Однако стратегическая обстановка на русско-германском фронте была такова, что требовалось получение самых разнообразных сведений о противнике, в том числе путем агентурной разведки в Европе. Осенью 1915 года русское командование пришло к выводу о том, что Румыния, которую усиленно «обхаживали» страны Четверного союза, все-таки выступит на стороне Антанты, причем штаб фронта прогнозировал, что это произойдет весной или летом 1916 года. Так оно и случилось. Румыны действительно присоединились к Антанте в середине августа 1916 года, предварительно распродав все свое имущество и запасы фуража австрийцам. Их армия безрассудно бросилась в Трансильванию в надежде присоединить эту провинцию к Румынии. Однако уже к концу 1916 года она была наголову разбита австро-германцами и обратилась за помощью к России.

На плечи русского главнокомандования легла крайне тяжелая и ответственная задача по прикрытию дополнительного участка фронта протяженностью до тысячи километров — вдоль западной границы Молдавии до Черного моря.

Эта задача поглотила около четверти всех вооруженных сил России и окончательно лишила Русскую армию свободы действий. К концу 1916 года России пришлось поставить под ружье в общей сложности свыше 13 миллионов человек, что было ей явно не под силу Кроме того, нашей стране пришлось срочно выделить своей соседке необходимые боеприпасы и военное имущество, а также кормить румынскую армию на протяжении всей войны и выслушивать упреки союзников в том, что она плохо ее кормит. После выхода России из войны «благодарная» Румыния в 1918 году захватила все имущество и военные запасы Юго-Западного фронта на сумму несколько миллиардов рублей золотом. Кроме того, она незаконно оккупировала принадлежавшую России Бессарабию, которую возвратила СССР только в 1940 году после нещадной эксплуатации этого края. Не в этом ли таятся корни сегодняшнего Приднестровского конфликта?

…В ноябре 1915 года П.А. Игнатьева пригласил к себе генерал-квартирмейстер Юго-Западного фронта генерал-лейтенант Дите-рихс. В беседе с ротмистром он сказал:

— Вы весьма преуспели в выполнении моего поручения по ведению разведки в тылу австро-венгерских войск и в Румынии. Теперь вам предстоит сменить поле деятельности. Командование фронта нуждается в сведениях о военных приготовлениях Четверного союза. Что вы скажете о командировке в Западную Европу?

— А в чем будет состоять моя миссия? — спросил П. Игнатьев.

— Вам дается несколько поручений. Вы поедете в Париж. Сначала нужно будет точно проинформировать союзников о действительном положении дел на Восточном фронте. Кроме того, вам предстоит установить контакт с Межсоюзническим военным бюро и наладить обмен данными о противнике.

— Это задание несложное, — не удержался ротмистр Игнатьев.

— Да, но есть другая сторона, более деликатная, — продолжал генерал Дитерихс. — Вам надлежит организовать агентурную разведку в Германии и Австро-Венгрии с территории таких нейтральных стран, как Голландия, Швейцария и, может быть, даже Испания.

Генерал предупредил, что П.А. Игнатьев, работая в интересах Юго-Западного фронта, не получит ни одного из действующих агентов фронта. В его обязанности входит создание новой, самостоятельной агентурной сети в Европе.

Необходимость командировки П.А. Игнатьева в Париж диктовалась несколькими соображениями. Во-первых, несмотря на первоначальные успехи, к концу 1915 года работа созданной им агентурной сети Юго-Западного фронта начала давать сбои, особенно в том, что касалось организации связи. Во-вторых, нужно было приглядеться к деятельности Межсоюзнического бюро и высказать мнение о целесообразности установления с ним тесных отношений: ведь до сих пор западные союзники России старались выжать из нее как можно больше усилий в борьбе против общего врага и почти ничего не давали взамен. В-третьих, предстояло создать самостоятельную агентурную сеть в Европе, способную снабжать фронт необходимой военно-политической информацией.

На первых порах П.А. Игнатьеву было разрешено использовать трех агентов, ранее направленных в Швейцарию, в том числе связи статского советника Лебедева, о котором мы уже упоминали, а также двух агентов, завербованных самим П.А. Игнатьевым в Австрии. Генерал-квартирмейстер фронта Дитерихс обещал отпускать Игнатьеву не менее 50 и даже до 200 тысяч рублей золотом в месяц на содержание агентурного аппарата, «лишь бы добиться дела», как он выразился в беседе с разведчиком.

Развернув подробную карту Галиции, которая постоянно хранилась в сейфе, генерал-квартирмейстер ознакомил П.А. Игнатьева с общими чертами готовящегося наступления Русской армии на Луцк, которое в дальнейшем получило знаменитое название «Брусиловский прорыв». П.А. Игнатьеву надлежало подготовить информационное обеспечение этого прорыва. Перед ним была поставлена задача: собрать достоверные сведения о силах и средствах австро-германской группировки войск в этом районе. Необходимо было также узнать как можно больше о крепостях и укрепрайонах, находившихся в тылу противника, о железных дорогах и внутренних водных путях, которые может использовать Германия для переброски войск с французского фронта в Галицию. Одним словом, нужны были любые сведения, представлявшие интерес для командования.

П.А. Игнатьеву были даны необходимые организационные полномочия. Он поступал в непосредственное подчинение к генерал-квартирмейстеру Юго-Западного фронта генералу Дите-рихсу, с которым был обязан поддерживать шифрованную переписку. П.А. Игнатьеву надлежало официально представиться и получить аккредитацию при французском правительстве. Вместе с тем вначале пребывания в Париже ему было предписано легализоваться в качестве корреспондента одной из петроградских газет под именем Истомина, чтобы не привлечь внимания австрийской или германской контрразведки. Однако когда он обратился в Министерство иностранных дел России с просьбой выдать ему курьерский лист на это имя, директор канцелярии МИД барон Шиллинг отклонил его просьбу, ссылаясь на «неудобство посылать курьера не под своей фамилией». Только после соответствующего ходатайства командования фронта П.А. Игнатьеву был выдан паспорт на имя Павла Истомина.

Было принято решение направить в Париж Павла Игнатьева с тем, чтобы он на месте изучил целесообразность участия России в Межсоюзническом бюро, и 28 ноября 1915 года он отбыл из Петрограда в столицу Франции, куда прибыл только 9 декабря. Накануне поездки П.А. Игнатьев встретился с видным петроградским оппозиционным журналистом и попросил у него содействия в осуществлении своей миссии. Ротмистра, в частности, интересовали связи и контакты журналиста Б. в Европе, особенно в Германии. Журналист, который имел обширные знакомства во Франции, согласился оказать помощь русской военной разведке, несмотря на свою оппозицию царскому правительству. Он дал П.А. Игнатьеву несколько рекомендательных писем к своим французским друзьям.

Все было готово к поездке Павла в Париж. П.А. Игнатьев уже упаковывал чемоданы, как вдруг получил телеграмму из штаба фронта. В ней говорилось, что вместо обещанных 50 или даже 200 тысяч рублей в его распоряжение выделяется не более 25 тысяч в месяц на все расходы, связанные с организацией агентурной разведки в Европе. Конечно, это энтузиазма П. Игнатьеву не прибавило, потому что работу предстояло начинать на пустом месте, однако и двадцать пять тысяч рублей — это не так уж и мало.

Павел Алексеевич сбрил усы, сменил гусарский мундир императорской гвардии на штатский костюм и с паспортом на имя русского военного корреспондента Павла Истомина холодным ноябрьским днем 1915 года сел в поезд на Финляндском вокзале в Петрограде. В купе было пусто, пассажиров в вагоне первого класса, которым он ехал, было мало. Перед самой отправкой поезда в купе к нему подсел какой-то господин, представившийся персидским коммерсантом. Они ехали молча, однако через некоторое время незнакомец разговорился. Он настойчиво пытался выяснить личность своего спутника и цель его поездки.

Эти расспросы вызвали подозрения у ротмистра, тем более что «персидский коммерсант» говорил с характерным старогерманским акцентом, свойственным немцам-колонистам, переселившимся в Россию во времена Екатерины Великой. Когда поезд прибыл на пограничную станцию Хапаранда на финляндско-шведской границе, П. Игнатьев сдал этого господина русским пограничным властям. Очевидно, что Павел Игнатьев давно уже попал в поле зрения австрийской или германской разведки, которая следила буквально за каждым его шагом.

Прибыв в Стокгольм, где немцы чувствовали себя как дома, Павел остановился в гостинице. Здесь он опять стал объектом пристального внимания германской агентуры. Ночью неизвестные лица предприняли попытку незаметно проникнуть в его номер и похитить документы. Эта попытка была сорвана самим разведчиком, который о происшедшем инциденте поставил в известность дирекцию отеля. Однако, как водится, все усилия найти виновных успехом не увенчались: нейтральная Швеция занимала прогерманскую позицию в этом всемирном военном конфликте.

Из Стокгольма П.А. Игнатьев отправился на пароходе по бурному в это время года Северному морю в английский порт Ньюкасл, откуда последовал в Лондон, затемненный в связи с частыми налетами германской авиации. Затем из британской столицы он выехал на юг Англии, а оттуда ночью переплыл на пароходе пролив Па-де-Кале и, наконец, очутился во Франции. В Париж он прибыл 9 декабря 1915 года.

В соответствии с дипломатическим протоколом П.А. Игнатьев должен был представиться российскому послу в Париже Александру Петровичу Извольскому, видному дипломату, занимавшему в прошлом пост министра иностранных дел России и являвшему-ся одним из творцов внешней политики страны. Он также знал, что в Париже под крылышком отца пригрелся сын Извольского в чине прапорщика, избежавший тем самым фронта. Это симпатий к бывшему министру у П. Игнатьева не прибавило.

…В один из непогожих декабрьских дней посол сидел в своем уютном кабинете в здании посольства Российской империи на улице Гренель в центре Парижа и лениво перебирал текущую корреспонденцию. В дверь осторожно постучали. Вошедший секретарь доложил, что его превосходительству хочет представиться какой-то господин Истомин, военный журналист из Петрограда. Александр Петрович журналистов не любил. Не жаловал он и военных, особенно в свете столь неудачно складывающейся для России войны.

— Опять эти господа из ГУГШа, — досадливо вздохнул он. — Ну что ж, просите.

В кабинет посла вошел высокий стройный мужчина лет 30–35, с явно военной выправкой. Незнакомец представился:

— Павел Истомин, журналист Петроградского телеграфного агентства.

— Полноте, граф! К чему этот маскарад? Ведь я отлично знаю вашу матушку, — откликнулся хозяин кабинета. — Проходите, не стесняйтесь.

Посол из депеши российского МИДа уже знал, что в Париж прибывает специальный представитель разведывательного отделения штаба Юго-Западного фронта для организации разведки с территории Франции против Германии и Австро-Венгрии. Александра Петровича это особенно не радовало, ибо грозило, по его мнению, различными неприятностями русскому посольству и, следовательно, лично ему. Где разведка — там и провалы, а это связано с протестами французского МИДа, неприятными для посла объяснениями. Нет уж, жили до сих пор без разведчиков и далее спокойно проживем без них, сказал он себе, получив депешу из Петрограда.

… Вообще-то у Извольского были свои счеты с военным ведомством. Несколько лет назад он, будучи министром иностранных дел, разрешил людям из ГУГШа пользоваться секретными архивами своего министерства. В то время для обобщения опыта Русско-японской войны начальник Генерального штаба генерал Ф.Ф. Палицын с одобрения императора Николая II затеял ее описание. Была создана целая военно-историческая комиссия. Одному из ее членов — полковнику П.Н. Симанскому было поручено подготовить главу о предыстории военного столкновения с японцами. Он, имея неограниченный доступ к государственным архивам (завидуйте, современные российские историки!), добросовестно проделал работу. Посланная на рецензирование в российский МИД рукопись этой главы привела министра в негодование. Он сразу понял, что открытая публикация материала крепко «подставит» русскую дипломатию, которая проглядела подготовку Японии к войне.

В ответе председателю Комиссии генералу В.И. Гурко он так прямо и написал. По мнению Извольского, в этой главе полковником Симанским была показана «яркая картина отрицательных сторон нашей государственной жизни: междуведомственной розни, отсутствия общего плана в достижении намеченных задач и вместе с тем откровенно разоблачаются некоторые замыслы, окончившиеся неудачей, взаимная вражда России и Японии, в том числе и Англии». Разумеется, он категорически возражал против «обнародования в настоящее время названного исследования»[39]. Это и понятно: исследование полковника Симанского показывало истинную роль «Безобразовской клики» в разжигании конфликта с Японией, к которому Россия не была готова. Поскольку в эту клику входили и некоторые великие князья, публиковать такую рукопись в открытой печати было просто опасно, особенно в свете недавней первой русской революции.

И вот опять эти господа из военного ведомства с еще более щекотливыми намерениями. Нет, он положительно против, ибо военные заварят кашу, а расхлебывать ее придется послу. Пусть разведчики действуют на свой страх и риск, но он не желает, чтобы они были как-либо связаны с посольством. О своем неприятии профессии Павла Алексеевича посол не преминул прямо заявить ротмистру Игнатьеву. После обмена обычными в таких случаях любезностями посол бесцеремонно заявил:

— Шпионские дела мне совсем не нравятся. Они вызывают бесконечные осложнения и часто заканчиваются скандалами… Здесь вы находитесь в иностранном государстве, пусть даже и союзном. Вы будете также распространять свое влияние и на соседние, более или менее нейтральные, страны. Без всякого сомнения, в случае осложнений поступят требования разъяснить, провести расследование и прочие подобного рода штуки, которые я так ненавижу Поэтому, ротмистр, не рассчитывайте ни на меня, ни на кого бы то ни было из моих подчиненных. Я знать не хочу, что вы там будете делать!

«Журналисту» Истомину ничего не оставалось, как откланяться и принять к сведению слова посла А.П. Извольского. Впрочем, он не удержался и на прощание сказал:

— Ваше превосходительство, можете быть уверены, что я вам надоедать не буду. Стану действовать без вашей поддержки.

Впрочем, в дальнейшем персонал российского посольства в. Париже оказывал П. Игнатьеву всемерную помощь и поддержку в его непростой работе, о чем он с благодарностью вспоминает в своих мемуарах.

Совсем иным был прием у французских военных властей. Ротмистр П.А. Игнатьев был представлен своим братом, военным агентом России генерал-майором А.А. Игнатьевым «всем чинам» 2-го бюро (военной разведки) Генерального штаба Франции. В ходе состоявшейся беседы Игнатьеву-младшему было обещано полное содействие в выполнении возложенных на него заданий. По его просьбе сотрудники бюро ознакомили его с положением в Швейцарии, которой предстояло стать основным полем сражения между русской и германской разведслужбами. Французы откомандировали в распоряжение графа Игнатьева 2-го несколько офицеров по его выбору, организовав доставку его сообщений и почты из Швейцарии и Голландии, облегчили паспортные правила для агентов русской разведки, которым зачастую выдавались французские паспорта, несмотря на то, что они были иностранцами.

Французы также предоставили П.А. Игнатьеву право выдавать своим агентам специальные военные паспорта, имея которые, они могли не только свободно переходить французскую границу, но и при необходимости обращаться за содействием к местным властям во Франции, Англии и Италии. Кроме того, они организовали пропуск через швейцарскую границу агентов П.А. Игнатьева без предъявления ими каких бы то ни было документов. Они взяли на себя охрану агентов русской разведки от австро-германского и швейцарского шпионажа. Сверх всего была достигнута договоренность о том, что французская сторона будет передавать русской разведке, представляемой в Париже

П.А. Игнатьевым, все имеющиеся у него разведывательные данные как из Межсоюзнического разведывательного бюро, так и еженедельные сводки французской Главной квартиры.

Но любезные французы не только оказали помощь П. Игнатьеву в налаживании агентурной работы в Швейцарии. Они с согласия П. Игнатьева укомплектовали его бюро необходимым числом французских военнослужащих, оказывающих ему помощь в работе. Это означало, что с самого начала французская военная контрразведка контролировала деятельность миссии русской разведки с ее территории. Понимал ли П. Игнатьев, чем это грозит? Думается, что да, однако он решил пойти на определенный риск, поскольку в противном случае ничего не получишь, а без помощи союзников-французов выполнить стоящие перед ним сложные разведывательные задачи не представлялось возможным.

Однако тут же французы выразили недоумение тем обстоятельством, что «только один русский фронт командировал офицера, в то время как во Франции отсутствует разведывательный орган от России», имея в виду отсутствие постоянного представителя русского военного командования в Межсоюзническом бюро по разведке. Несмотря на это, они выразили готовность оказывать П.А. Игнатьеву всяческую помощь и поддержку. Одновременно он через уже известного читателю полковника О. Энкеля был представлен руководству разведслужб Италии и Англии, представленных в Межсоюзническом бюро.

Такое отношение французских союзников к России диктовалось, конечно же, обстановкой на фронтах. Не оправдались предвоенные прогнозы относительно того, что война будет скоротечной и победоносной для Антанты. Наоборот: она приобрела позиционный характер, когда сплошные траншеи, укрепленные колючей проволокой, минными полями и т. п. простирались от Балтики и до Румынии на Востоке, и от бельгийской границы до Швейцарии на Западе. Стало ясно, что без хорошо налаженной разведки Антанте противника не победить.

Поясним читателям, что в то время во Франции было очень много самостоятельных, не зависящих друг от друга органов разведки, работавших зачастую в одном и том же районе. Некоторые из них подчинялись непосредственно военному министру, другие — Главной квартире, третьи — французскому военному агенту в Швейцарии. Наряду с этими организациями разведывательную работу против стран Четверного союза вело также и военное правительство Парижа и органы Министерства внутренних дел, которые в лице специальных пограничных комиссаров имели самые хорошие кадры, состоявшие из опытных агентов.

Во время работы во Франции у П.А. Игнатьева было восемь разведывательных организаций. Часть из них он создал самостоятельно, часть получил от других разведывательных органов. Весьма тесными были его связи с французской военной разведкой — 2-м бюро Генерального штаба Французской армии, которое, как мы уже говорили, было заинтересовано в установлении тесного французско-русского сотрудничества в области разведки. Поэтому кабинет военного министра, сразу же по приезде П.А. Игнатьева в Париж, выделил в его распоряжение французского адъютанта Марселя Битар-Монена, в прошлом комиссара полиции, сохранившего связи как в ней, так и в контрразведке.

С его помощью на швейцарской границе, в населенных пунктах Дивонн и Аннемас французские власти организовали укомплектованные службы, предназначенные для беспрепятственного пропуска через границу агентов П.А. Игнатьева. Здесь постоянно имелись наготове автомобили, чтобы доставить их в любое место, а также запасы продуктов питания, технических средств и средств камуфляжа.

В созданном французской стороной приемном центре, занимавшем отдельную виллу на швейцарско-французской границе, постоянно находились три французских офицера, командированных французским правительством в помощь П.А. Игнатьеву. В их обязанности и входил опрос агентов, расшифровка и проявление писем (в те времена их писали простой лимонной кислотой, раствором пирамидона или путем накалывания соответствующих букв в газете), а также поддержание связи с десятком вербовщиков П.А. Игнатьева в Швейцарии. Агенты-вербовщики для удобства были разбиты на три группы и друг друга не знали.

Кроме того, в различных городах Швейцарии разведывательная организация П.А. Игнатьева имела от 15 до 20 содержателей почтовых ящиков, на которые из Германии поступали письма и донесения агентуры для передачи в «приемный центр». Все агенты-вербовщики П.А. Игнатьева состояли у него на жаловании и, кроме того, получали отдельную премию за каждого отправленного с заданием агента. В месяц отправлялось примерно 5–6 агентов, половина из которых обычно не возвращалась по различным причинам. Некоторые агенты-вербовщики русской разведки занимали видное положение и давали сведения самостоятельно.

После инструктажа завербованные агенты направлялись в поездку по Германии или Австрии и сообщали собранные ими сведения на условные адреса, откуда французские военные власти переправляли их П.А. Игнатьеву. По отметкам в паспортах агентов устанавливалось время и маршрут их поездок. «Главная цель, — писал П.А. Игнатьев в штаб Юго-Западного фронта, — поставленная мною при гаком способе работы, была работа не с профессионалами, дабы, по возможности, избежать фабрикации сведений. Однако на практике явилась масса недоразумений: выяснилось, что неподготовленные к делу люди приезжали и привозили очень мало сведений. Чересчур рьяно принявшиеся за дело вербовщики обычно арестовывались в Швейцарии, а неорганизованность почтовых ящиков замедляла доставку сведений».

Из связей, имевшихся у штаба Юго-Западного фронта в Европе, П.А. Игнатьеву было разрешено задействовать лишь уже известного нам статского советника Лебедева. Прибыв в Париж и ознакомившись с обстановкой на месте, П.А. Игнатьев вскоре пришел к выводу о том, что агентурная сеть, созданная Лебедевым, для крупной работы в условиях военного времени не годится. Он попытался также воспользоваться рекомендательными письмами к русским политическим эмигрантам, проживающим в Швейцарии, которыми его снабдил оппозиционный журналист Б. Но тут выяснилось, что «все патриотически настроенные из них вступили во французскую армию, а с оставшимися говорить о службе в русской разведке просто нельзя».

Первоначально граф обратился за советом и помощью к заведующему заграничной агентурой Департамента полиции А.А. Красильникову, который порекомендовал ему связаться со своим предшественником, действительным статским советником А.М. Гар-тингом. Он стал скандально известным во Франции благодаря разоблачениям, сделанным в 1909 году уже упоминавшимся нами знаменитым публицистом, «охотником за провокаторами» из царской охранки эсером В.Л. Бурцевым. О Гартинге следует рассказать немного более подробно.

Его настоящее имя Абрам Мордухович Гекельман. В 80-е годы Х1Х-го столетия он был завербован начальником Особого отдела Департамента полиции полковником Г.П. Судейкиным. В 1884 году Гекельман уезжает в Швейцарию, где под фамилией Ландезен учится в Цюрихском политехникуме. Его куратором и начальником становится заведующий заграничной агентурой П.И. Рачковский, который в будущем также прославится вместе с Манасевич-Мануйловым фабрикацией небезызвестных «Протоколов сионских мудрецов». Основным занятием Гекельмана в то время была организация провокаций в революционной среде. Впрочем, дадим слово по этому поводу профессору В.К. Агафонову, который в 1917 году по поручению Временного правительства специально занимался данным вопросом. Вот что он пишет об одном из эпизодов этой деятельности:

«Одной из задач, которую поставил Рачковский Ландезену, было сближение с эмигрантами террористического настроения (Накашидзе, Кашинцевым, Тепловым, Степановым, Рейнштейном и другими) и вовлечение их в какое-нибудь террористическое предприятие. На одном из интимных собраний Ландезен подал мысль об организации убийства Александра III и изготовлении для этого акта бомб в Париже. Когда поднялся вопрос о необходимости для этого в деньгах, то тот же Ландезен вызвался достать нужную сумму и — достал… конечно, у Рачковского. Была устроена мастерская бомб. Ландезен даже начинял некоторые из них и принимал участие в испытаниях их взрывной силы, производившихся в лесу Рамбуйе в окрестностях Парижа. После опытов многие члены кружка должны были ехать в Россию и организовать само покушение на Александра III. Ландезен должен был ехать одним из первых, но за два дня до отъезда он в целях конспирации переменил свою парижскую квартиру»[40].

Начальник русской заграничной агентуры Департамента полиции П.И. Рачковский, бывший, разумеется, в курсе дела, проинформировал o «террористах» французское правительство, скрыв, конечно, что это была полицейская провокация царской охранки. Были арестованы все «анархисты», за исключением, конечно же, Ландезена.

Разразился оглушительный скандал. Арестованные русские революционеры были преданы французскому суду и приговорены или к тюремному заключению, или к высылке из Франции. Ландезена судили заочно и приговорили к пяти годам тюрьмы. Шел 1890 год. В награду за эту провокацию Гекельман-Ландезен становится потомственным почетным гражданином и ему назначается пенсия в 1000 рублей в год.

Через несколько лет он принимает православие и превращается в Аркадия Михайловича Гартинга. В 1902 году под этим именем он становится руководителем берлинской агентуры Департамента полиции. В 1905 году, во время Русско-японской войны, на него, помимо борьбы с революционерами, была возложена задача по противодействию японскому шпионажу против России в Европе. В результате «бурной деятельности» А.М. Гартинга русская эскадра адмирала З.П. Рожественского, следовавшая на театр военных действий к Порт-Артуру, где японцы потопили русский флот, расстреляла в Северном море английские рыбачьи лодки, приняв их за японские миноносцы. В результате чуть-чуть не вспыхнула война с Англией. А что же Гартинг? Да ничего, с него, как говорится, словно с гуся вода. Кроме уже имевшихся у него русских и иностранных наград, в том числе французского ордена Почетного легиона (!), он получил орден Св. Владимира. Вот уж действительно: кому война, а кому — мать родна!

В начале 1909 года В.Л. Бурцев все-таки «достал» Гартинга, обнародовав его политический портрет. Он показал в публикации, что возглавляющий русскую политическую полицию за рубежом чиновник — это бывший политический эмигрант и провокатор Абрам Гекельман-Ландезен, судимый французским трибуналом по делу об известной уже читателю мастерской по изготовлению бомб в Париже.

Скандал был потрясающим. Левый социалист, основатель газеты «Юманите» Жан Жорес сделал запрос в Палате депутатов Национального собрания Франции. Тогдашний премьер Французской Республики Жорж Клемансо вынужден был официально заявить, что в дальнейшем деятельность иностранных полиций в Париже будет запрещена. Гартинга пришлось отправить в отставку. В награду он получил производство в потомственное дворянство и чин действительного статского советника — «штатского генерала».

Между тем П.А. Игнатьев в своих мемуарах дал такую характеристику этому деятелю политического сыска:

«Г-н Альфред был русским и в течение долгих лет исполнял в Париже деликатные функции. Он был когда-то революционером, однако одумался и согласился вести наблюдение за русскими террористами. Г-ну Н., или Альфреду, было примерно 60 лет (в действительности. — 55 — Авт.) Он был неутомимым, всегда в движении, всегда начеку».

Эта характеристика выглядит немного странной в свете того, что было написано нами выше об этой личности. Знали ли Павел Алексеевич или нет о том, кто такой Гартинг во всей его красе? Конечно, знал, как, впрочем, и все образованное русское общество того времени, ибо публикации о Гартинге-Ландезене, начало которым положил В.Л. Бурцев, в течение нескольких месяцев не сходили со страниц европейских и русских газет. С.Ю. Витте, например, в своих воспоминаниях по этому поводу отмечал, что провокаторские приемы русской полиции «выплыли наружу (Азеф, Гартинг), несмотря на все желание Столыпина эти скандальные истории затушить». И вообще бывший Председатель Совета министров России подобную категорию людей называл «негодяями»[41].

Но, как говорится, «за неимением гербовой бумаги пишут на простой». У Павла Игнатьева выбор агентуры не был широким, приходилось использовать все и вся, что было под рукой. К тому же, А. Гартинг поднаторел в контрразведывательных делах и, как показало дальнейшее развитие событий, был добросовестным сотрудником П. Игнатьева, несмотря на свое прошлое, о котором полковник не вспоминает. Видимо, поэтому он так и не раскрыл настоящее имя своего помощника. Уж больно одиозно оно было, даже в среде русской военной эмиграции. Тем не менее, как мы увидим в дальнейшем, Гартинг оказался незаурядным агентуристом и принес военной разведке несомненную пользу.

Как бы там ни было, но Гартингу-Альфреду (так мы будем далее называть это лицо), пришлось еще раз проявить свои полицейские таланты. С разрешения А.А. Красильникова он привлек к разведывательной работе француза Битар-Монена, заведующего наружным наблюдением заграничной агентуры Департамента полиции, которое после скандала с Гартингом было замаскировано под частное сыскное бюро. Битар-Монен находился на рус-ской службе в качестве чиновника «для исполнения всякого рода отдельных поручений по сношениям с чинами французской полиции по текущим делам»[42].

Поясним читателю, что после скандала с Гартингом на средства Департамента полиции в Париже было создано «частное сыскное бюро» Бинта и Самбена, состоявшее из старых агентов русской заграничной охранки. Агенты бюро выполняли ее поручения и докладывали Бинту или самому Красильникову. Этих агентов-французов наружного наблюдения в 1917 году вместе с Бинтом было пять человек, не считая шести, не призванных на военную службу. Кроме того, у Бинта были и заграничные наружные агенты — «корреспонденты» — по одному в Женеве, Лозанне, Цюрихе и Берне.

Известную помощь Игнатьеву 2-му Гартинг-Альфред и Битар-Монен, конечно, оказали, причем немалую по тем временам. Вербовки, конспирация, широкие международные связи, наводки, организация связи и т. п. — все это, разумеется, пригодилось ему. Однако для собственно военной разведки они не годились в качестве самостоятельных разведчиков. Тут нужны были специальные военные знания, которые имелись только у офицеров Русской армии. Гартинг-Альфред таковыми знаниями не располагал, однако он был полезен П. Игнатьеву в качестве вспомогательного агента, о чем мы расскажем отдельно.

В первые месяцы работы в Париже ротмистр Игнатьев 2-й столкнулся с серьезными трудностями. Предполагалось, что для организации разведывательной работы с территории Швейцарии он использует лиц, указанных штабом Юго-Западного фронта, о которых мы говорили выше. Однако вскоре выяснилось, что на них рассчитывать нельзя. Штаб фронта, в частности, запретил Павлу Алексеевичу использовать в работе его румынские связи, которые заблаговременно были направлены в эту страну. При более близком знакомстве с ситуацией он выяснил, что нечего рассчитывать также и на русские эмигрантские круги в этой альпийской республике, поскольку все они были настроены антимилитаристски и не желали сотрудничать с русской военной разведкой.

Уже позднее, в 1917 году, отчитываясь о своей работе во Франции, П. Игнатьев докладывал 28 августа в рапорте в ГУГШ:

«Когда я приехал в Париж, я не имел на связи ни одного агента, кроме трех, направленных раньше меня в Швейцарию, которые как организаторы оказались никуда не годными. В Париже меня ожидало и запрещение использовать мои румынские связи»[43]. Поэтому П. Игнатьеву предстояло создавать агентурную сеть против Австро-Венгрии практически на пустом месте. Главным полем деятельности агентурной сети русской военной разведки в Европе, возглавляемой П.А. Игнатьевым, была Швейцария. Ему удалось приобрести агента в швейцарском Генеральном штабе, который, по его словам, впоследствии оказал «большие услуги как в деле контрразведки, охраны наших агентов, так и в деле разведки». П.А. Игнатьев также попытался пробраться к секретным документам представителей Германии и Австрии в Швейцарии, но на первых порах без особых результатов. Всю группу лиц, осуществлявших эти действия, он назвал «организация № 1».

Прибыв в Париж в качестве представителя разведслужбы Юго-Западного фронта, Павел Игнатьев на первых порах столкнулся с немалыми трудностями в работе. Ознакомившись с обстановкой, П. Игнатьев решил создать зарубежную агентурную сеть, которая состояла бы из ряда центров и многих самостоятельных организаций. Согласно законам конспирации, эти организации не должны быть связаны друг с другом, а о существовании одного центра не было бы известно руководству другого центра. Кроме того, П. Игнатьев решил не использовать профессиональных разведчиков для создания агентурной сети, что, впрочем, было его ошибкой.

В 1916 году на помощь Павлу Алексеевичу штаб Юго-Западного фронта направил в Париж штабс-ротмистра Георгия Трубникова и младшего урядника Виктора Франка. Г. Трубников занимался агентурной разведкой, поддерживал конспиративные связи с агентурой, а также вел шифровальное дело и заведовал канцелярией бюро русской военной разведки в Париже. В. Франк вел досье по австро-венгерской, турецкой и болгарской армиям, разрабатывал донесения, получаемые от агентуры Юго-Западного фронта.

Для выполнения стоящих перед ним задач П. Игнатьев создал ряд разведывательных организаций, работавших на штаб Юго-Западного фронта.

Благодаря упоминавшемуся уже адъютанту Марселю Битар-Монену в Швейцарию была направлена молодая женщина, танцовщица Жанна X. Она питала ненависть к немцам, убившим ее жениха на Западном фронте, и согласилась поставлять П.А. Игнатьеву сведения о германской армии, ее численном составе и перемещении войск в сторону русского фронта. Этот выбор был вызван не только тем, что Жанна прекрасно исполняла зажигательные испанские танцы, но еще потому, что она владела испанским языком, а также знала немецкий и английский. На инструктаже агента было оговорено, что для своих донесений она будет использовать ежедневные швейцарские газеты, в которых станет специальным образом накалывать буквы и после этого направлять их по указанному адресу.

По заданию П.А. Игнатьева Жанна X., представившись испанской танцовщицей, должна была искать ангажемент в одном из мюзик-холлов Женевы. Эту задачу она успешно решила, и все ее представления имели необычайный успех. П.А. Игнатьев ежедневно получал от нее весьма серьезные сведения о перемещениях германских войск с указанием номеров полков, следующих на русский фронт. Однажды Жанна даже предупредила его о предстоящем воздушном налете германской авиации на Париж, во время которого немцы планировали сбросить зажигательные бомбы и вызвать панику среди населения. Это предупреждение было точным и своевременным, поэтому французским властям благодаря предпринятым мерам удалось сорвать замыслы врага.

Для получения секретных сведений Жанна X., выдававшая себя за испанку, заводила обширные сведения среди германских офицеров. Ее поведение не вызывало у немцев подозрений, поскольку Испания занимала позицию «благожелательного нейтралитета» в отношении Германии. Она подчинила своему влиянию одного германского офицера, который не только сам проводил у танцовщицы свободное время, но и принимал у нее своих друзей. Притворяясь, что она не знает немецкого языка, Жанна слушала разговоры подвыпивших офицеров между собой, пропуская мимо ушей их грубые шутки в свой адрес. Сведения, получаемые таким образом, она передавала на следующий день русской разведке, используя вышеописанную схему.

Однако у немцев оставались определенные подозрения в отношении танцовщицы. Однажды немецкий офицер, оставшийся ночевать в ее номере, ушел рано, сославшись на неотложные дела. На столе он оставил какую-то толстую папку. Едва он ушел, как Жанна, соскочив с кровати, быстро просмотрела ее содержимое. «Улов» был богатым: в папке находились последние сводки с Восточного и Западного фронтов, включая детали планируемого немцами крупного наступления, а также сведения о потерях Четверного союза и другие не менее интереснее материалы. Жанна оделась, взяла наиболее ценные документы и решила передать их резиденту русской разведки. Открыв дверь, она лицом к лицу столкнулась с этим офицером. Он отнял у нее похищенные документы и стал выспрашивать, на какую разведку работает Жанна. Танцовщица ответила ему на чистейшем немецком языке:

— Я француженка и ненавижу вас! Вы убили моего жениха. Вы залили кровью мою страну. Я мщу вам за все это.

Офицер едва не потерял дар речи. Очнувшись, он спросил:

— Как, ты знаешь немецкий язык? Значит, ты понимала все, что мы говорили между собой? Ну, смотри же. Месть моя будет ужасной. Я отомщу тебе так, что ты будешь помнить обо мне всю жизнь!..

Он вышел из номера и запер дверь ключом на два оборота.

Что же делать? Жанна лихорадочно искала выход из создавшейся ситуации. Сейчас немец приведет полицию, и тогда она будет арестована. Может быть, выйти через окно, спустившись на простынях? Нет, это не выход. Соберется толпа, разразится скандал. Нет, только не это…

В коридоре послышались шаги. Это шла горничная, что-то напевая себе под нос. Жанна постучала в дверь:

— Мадмуазель, я куда-то задевала ключи и теперь не могу открыть дверь. Не можете ли вы ее открыть своим ключом?

Горничная, ничего не подозревая, тотчас отперла дверь. Жанна собрала все бумаги, оставшиеся от германского офицера, взяла свои драгоценности, вышла на улицу и села в такси. Несколько часов спустя она была уже в безопасности, перебравшись через «окно» на границе во Францию. Спустя несколько дней она сидела в рабочем кабинете П.А. Игнатьева на ул. Любек, 21 в Париже, которому передала ценные документы, и рассказывала ему эту историю.

Жанна X., разоблаченная немцами, разумеется, не могла больше заниматься активной разведывательной работой. П.А. Игнатьев, конечно, обеспечил ее дальнейшее существование и принялся подыскивать новых людей, способных заменить столь ценный источник разведывательной информации.

Настоящее имя ее — Элизабет Шрагмюллер. Родилась она в семье отставного прусского офицера, до войны много путешествовала по Европе под именем баронессы д'Аспремонт или графини де Лувен, неоднократно посещала Францию, Голландию, Великобританию, выдавая себя за бельгийскую аристократку, что было не таким уж трудным делом: Элизабет безупречно владела французским языком.

Ее путь в германскую разведку остался невыясненным. Достоверно известно только то, что в годы Первой мировой войны она основала и руководила первой в истории тайных служб разведывательной школой в оккупированном немцами бельгийском городе Антверпене, который стал центром германского шпионажа в Европе. В ту пору ей было примерно сорок пять лет. Здесь ее ученики обращались к ней по имени Фрау Доктор. Она не только обучала и тренировала германских разведчиков, но и руководила сетью германских агентов, заброшенных в Англию и Францию. Позднее ее шпионская сеть охватила также нейтральные скандинавские страны и Испанию.

Вскоре, после того как Фрау Доктор возглавила разведывательную школу в Антверпене, она убедилась, что многие немецкие разведчики плохо подготовлены к будущей шпионской работе. Некоторые из них уже успели провалиться буквально в первые месяцы войны, и это неудивительно: руководство германской разведки считало в тот период, что у нее нет «отбросов», есть только кадры. В разведчики набирались в основном наемники, целью которых было заработать на этом ремесле.

Для наведения порядка в подведомственной ей школе Фрау Доктор решила положить в основу подготовки шпионов принцип короля Пруссии Фридриха II, который не раз говорил, что солдат должен бояться палки капрала больше, чем неприятеля. В этом деле безжалостная немка весьма преуспела. Стоило ей только заподозрить кого-нибудь из «учеников» в недобросовестности или малейшей неискренности, как его настигало возмездие. Этого агента посылали во французский тыл с простым заданием. Едва он оказывался на территории противника, как Фрау Доктор делала так, что он тут же проваливался. В годы Первой мировой войны во Франции разоблаченных агентов Германии расстреливали или гильотинировали, а в Англии вешали или расстреливали. О провалах недобросовестных агентов становилось известно всем подчиненным Фрау Доктор, которая таким путем добивалась от них прилежания и послушности, ибо для немцев порядок — превыше всего.

Разумеется, разведки стран Антанты, включая и русскую, пытались проникнуть в школу Фрау Доктор. После многочисленных усилий им удалось внедрить туда одного бельгийца, которому вроде бы удалось завоевать ее доверие. Как-то раз в беседе с бельгийцем Фрау Доктор обмолвилась, что в Шотландию был ею заброшен один из лучших агентов. Из Шотландии он должен добраться до Парижа. Бельгиец срочно сообщил об этом в Лондон и Париж. Германского агента решили не трогать, и он отправился в Париж. Но по пути произошло недоразумение: агент был арестован в Дюнкерке французским офицером, который ничего не знал об этой оперативной игре своей контрразведки.

Какими-то известными только ей путями Фрау Доктор узнала об аресте своего агента. Она пригласила бельгийца в свой кабинет и рассказала ему эту историю, подчеркнув, что о засылке агента в Шотландию знали только он и она. Не дав бельгийцу оправдаться, Фрау Доктор достала из ящика пистолет и пристрелила его.

Рассказывают также, что Фрау Доктор первой узнала о намерении союзников применить на Западном фронте новое оружие — боевые бронированные машины пехоты, которое в зашифрованной переписке называлось «танки». Эту ультрасекретную информацию Фрау Доктор получила от своего особо ценного агента Лиззи Вертхайм. Об этом изобретении англичан она трижды докладывала начальнику германского Генштаба генералу фон Фалькенхайну, однако его эксперты объявили ее рапорта «фантастическими и не заслуживающими внимания». Один из технических экспертов генерала расценил танки как трюк и в комментарии написал: «Этот так называемый танк бесполезен в бою против артиллерии и мощных мин».

Вскоре информация Фрау Доктора подтвердилась. В битве под Камбрэ англичане использовали три сотни танков и разгромили Вторую германскую армейскую группировку. Многие эксперты считают, что эта битва стала поворотным пунктом Первой мировой войны. А что же Фрау Доктор? Она просто послала подробный агентурный отчет о битве при Камбрэ именно тому эксперту, который дал негативное заключение на ее рапорта. К отчету она приложила револьвер. Рассказывают, что эксперт понял намек и застрелился. Правда это или же байки — историки так и не выяснили, тем более что о Фрау Доктор и без того ходило много легенд, которые не стоит здесь повторять.

После окончания Первой мировой войны Фрау Доктор осталась не у дел, разведывательная школа в Антверпене закрылась. Она поселилась в небольшом городке в Баварии и жила на скромную пенсию. Про нее вроде бы забыли, хотя отдельные журналисты и печатали порой интервью с нею, но на самом деле все это было плодом их досужего воображения: Элизабет Шрагмюллер никаких интервью никому не давала.

О ней вспомнили нацисты после прихода Гитлера к власти, сделав Фрау Доктор легендой германских спецслужб, кумиром гитлеровской молодежи. Она даже была принята на службу в СС в качестве консультанта и некоторое время занималась тайными операциями против спецслужб потенциальных противников гитлеровской Германии. Об одной из таких операций мы расскажем в главе, посвященной руководителю французской военной разведки в годы Первой мировой войны капитану Жоржу Ладу.

Скончалась она в 1940 году в Мюнхене, где была профессором местного университета.

Во время первой проездки в Париж П.А. Игнатьев с помощью одного англичанина, которого он использовал в качестве агента-вербовщика (вероятно, речь идет о его агенте Дарлингтоне-Ярошинском. — Лет.), познакомился с некоей мисс Дэзи В., американкой по национальности. До войны она уже несколько лет жила в Германии и теперь собиралась выйти замуж за немца. За ежемесячную плату в шесть тысяч швейцарских франков она согласилась выполнять задания русской разведки и через Цюрих выехала в Германию. Здесь ей удалось получить вид на жительство. Как пишет в мемуарах П. Игнатьев, в Берлине Дэзи В. познакомилась с голландцем Ван дер Г. (на самом деле — Вандербортом. — Лет,), который поставлял продукты питания Берлинскому гарнизону. Ей было поручено собрать через него сведения стратегического характера, в частности, о фронтах, на которые направляются резервы, находящиеся в германской столице, о наличии новых военных формированиях и многое другое. Знакомый голландец, по признанию самого П.А. Игнатьева, серьезно преуспел в этом деле и оказался весьма полезным.

Возвратившись в Цюрих, Дэзи В. передала собранные сведения связнику Игнатьева г-ну Дарлингтону-Ярошевскому, которые представили определенный интерес для русской военной разведки. Было принято решение завербовать голландца Ван дер Г Задача эта поручалась агенту Игнатьева «Гаврилову» (Гартингу-Альфреду — Лет.), который встретился с голландцем в его экспортной конторе в Роттердаме. Голландец согласился выполнять задания русской военной разведки, оговорив в качестве гонорара ежемесячную выплату десять тысяч швейцарских франков и три тысячи франков — за каждую срочную информацию.

Ван дер Г. был предупрежден о том, что впредь по соображениям конспирации он не должен больше встречаться с мисс Дэзи. Контакт с американкой временно был прекращен, однако в апреле 1916 года она направила П.А. Игнатьеву письмо с просьбой о встрече. Руководитель русской разведки в Париже перенес эту встречу на более поздний срок, поручив одновременно своему сотруднику в Швейцарии Дарлингтону-Ярошевскому организовать наблюдение за ней. В результате было установлено, что мисс Дэзи В. живет на широкую ногу. Периодически она встречается с установленным германским разведчиком, который и перевербовал ее. Дарлингтон-Ярошевскому удалось даже перехватить ее разговор с немцем, в котором часто упоминались французы и сам Павел Игнатьев. В связи с двойной игрой американки П.А. Игнатьев известил об этом 2-е бюро французского Генштаба (военная разведка и контрразведка). Было принято совместное решение заманить Дэзи В. во Францию и арестовать.

Встреча П.А. Игнатьева с агентом-двойником мисс Дэзи была назначена в Париже. С момента пересечения ею французской границы за американкой было установлено наружное наблюдение. В гостинице на набережной Орфевр, где она остановилась, мисс Дэзи В. была арестована и помещена в тюрьму. На допросе во французской контрразведке она призналась, что была перевербована немцами, которые угрожали ей военным трибуналом в случае отказа сотрудничать с германской разведкой. Поскольку особого вреда союзникам мисс Дэзи не нанесла, приговор военного трибунала был относительно мягким. До конца войны она высылалась в Англию, где была интернирована в лагерь для гражданских лиц.

Итак, первая поездка П.А. Игнатьева в Париж была продуктивной в том, что касается установления координации разведывательной работы с французскими спецслужбами. П.А. Игнатьеву удалось не только наладить постоянный обмен разведывательной информацией со знаменитым 2-м бюро французского Генштаба, получать от французов стратегические сведения по Германии и Австро-Венгрии, которые разведотделы фронтов не могли получать самостоятельно, но и проводить вместе с ним акции против германских представителей в нейтральных странах. В 1916 году это привело к установлению тесного взаимодействия русской военной разведки с Межсоюзническим бюро, а сам Павел Игнатьев в чине полковника стал официальным русским представителем при нем. Здесь он работал рука об руку со 2-м бюро и его организатором и руководителем легендарным Жоржем Ладу. У них сложились хорошие деловые и личные отношения, и они провели совместно ряд удачных разведывательных операций, о которых мы расскажем ниже. А пока, читатель, мы покинем на время Игнатьева-младшего и посвятим следующую главу «звезде первой величины» французской военной разведки капитану Ладу.

Этот человек — национальная гордость Франции, но таковым он стал не сразу. Первоначально режим Третьей республики наградил его терновым венцом и только потом — орденом Почетного легиона. Он рука об руку работал с Павлом Игнатьевым с тем, чтобы обеспечить Русскую армию необходимой стратегической и военно-политической информацией, и вместе с ним боролся против германского шпионажа. Именно поэтому авторы полагают, что он заслуживает отдельного рассказа.

Жорж Ладу родился в 1875 году в семье офицера. Окончив в 1897 году престижное военное училище в Сен-Сире младшим лейтенантом, он становится сначала лейтенантом взвода альпийских стрелков, а затем инструктором в том же Сен-Сире. Далее его назначают офицером для поручений при военном министре Берто, приданным к французскому Генеральному штабу. Прослужив в этой должности положенный срок, он становится преподавателем военных курсов в Высшей нормальной школе, готовящей и по сей день кадры для высшей французской администрации. Затем он назначается офицером-порученцем у будущего французского посла в России Нуланса. Казалось бы, военная карьера молодого офицера шла успешно, однако в 1913 году по настоянию своего тестя, главного редактора газеты «Радикал», Жорж прерывает свою столь удачно складывающуюся карьеру, чтобы заняться журналистикой.

И на этом поприще его также ожидает успех. Ладу становится одним из ведущих сотрудников «Радикала». В этом качестве он приобрел обширные связи в газетно-журнальном и коммерческом мире, которые весьма пригодились ему впоследствии. С началом Первой мировой войны Ж. Ладу был призван в армию. Уже 2 августа 1914 года генерал Ж. Жоффр, назначенный Верховным Главнокомандующим французских вооруженных сил, предложил ему занять место в военной цензуре. Во 2-м бюро Генерального штаба, занимавшемся вопросами ведения разведки и контрразведки в отношении противника, Жорж знакомится со своим начальником — подполковником, позднее произведенным в чин полковника, Антуаном Губэ, который впоследствии причинит капитану множество неприятностей — вплоть до служебного разбирательства, приведшего его на скамью подсудимых, а затем в тюрьму.

Но таковы были традиции французской армии после процесса по делу майора Адольфа Дрейфуса, облыжно обвиненного в 1894 году французскими военными властями в шпионаже в пользу Германии. Эта же судьба подстерегала и капитана Ладу, а пока ему было приказано наладить организацию военной цензуры, регулирующей взаимоотношения между прессой и военным командованием. С возложенными на него обязанностями Жорж Ладу справился блестяще, и уже к 5 августа 1914 года (!) военная цензура была создана. Видя, что капитан Ладу прекрасно разбирается в этом вопросе, 10 августа французский премьер Мессими поручает ему реорганизовать и телеграфный контроль. Стоит ли говорить о том, что и с этой задачей он справился не менее успешно. Так Жорж Ладу достиг своих первых успехов на поприще военной контрразведки.

В те времена, как, впрочем, и сегодня, проблема обеспечения надежной, конспиративной и быстродействующей связи в разведке была и остается весьма актуальной. Еще не были изобретены быстродействующие радиопередатчики, «выстреливающие» громадную информацию в течение нескольких секунд, а первые армейские радиостанции были настолько громоздкими, что не могло и речи идти о том, чтобы снабжать ими зафронтовую агентуру. Средствами передачи добытых разведывательных сведений в годы Первой мировой войны служили письма, направляемые на конспиративные адреса, специальные связники-курьеры, почтовые голуби и даже обученные собаки, которых с этой целью мобилизовывали в армию, не говоря уж о небольших газетных объявлениях, написанных условным языком. Авиация, подводные лодки и только что зародившееся радио постепенно в ходе войны использовались с этой целью, однако это были только первые шаги. Тем не менее, как мы отмечали выше, обе противоборствующие стороны использовали весь арсенал новейших технических средств, как говорится, на полную катушку.

В самом начале Первой мировой войны, когда от быстроты мобилизации и стратегического развертывания войск зависело очень многое в ведении первоначальных операций, для германского командования, например, было очень важно знать, когда и сколько английских войск высадится на континенте. Но к тому времени, как мы уже отмечали, английская контрразведка в первые часы войны нанесла серьезный удар по агентуре В. Николаи на Британских островах. 4 августа 1914 года, то есть на следующий же день после объявления войны Англией, Скотленд-Ярд арестовал всех германских агентов, выявленных еще в мирное время. Однако, как оказалось, некоторым из них все-таки удалось избежать сетей и капканов британской контрразведки.

Между тем капитан Ладу, работавший в секции телеграфного контроля французского Генштаба, среди множества телеграмм различного характера, проходивших через его руки, обратил внимание на внешне невинные послания английского торгового дома «Штуккер» в Лондоне своему парижскому отделению о погрузке и отправке угля и хлопка из Англии в голландские порты. Первоначально смысл этих депеш раскрыт не был — обычное торговое извещение клиентам об отправке товаров. Но через некоторое время он выяснил, что цифры, указывающие количество отгруженного угля и хлопка, совпадают с количеством британских солдат, высаживающихся на севере Франции. О своем открытии французы дали знать англичанам, а уже с 14 августа фирма «Штуккер» в Париже получила телеграммы, отредактированные капитаном Ладу и его людьми, в которых численность прибывающих во Францию британских войск занижалась в несколько раз.

25 августа телеграммы из Лондона перестали поступать: британская контрразведка разгромила фирму «Штуккер».

«Деза», которую гнал немцам Ладу, впоследствии сыграла важную роль в сражении при Шарлеруа и в битве на Марне, когда было остановлено наступление немцев на французском фронте. 23 августа 1-я германская армия генерала А. фон Клука неожиданно для себя встретила там английскую армию под командованием фельдмаршала Д. Френча. Сообщение о том, что англичане высадились во Франции и даже принимают участие в войне на стороне французов, вызвало приступ ярости у кайзера Вильгельма II, о чем мы упоминали выше. Многочасовой бой немцев с англичанами дал возможность 5-й французской армии генерала Ш. Ланрезака более или менее организованно отойти и избежать сокрушительного поражения, на что рассчитывали немцы. Впрочем, под давлением превосходящих германских сил англичане тоже были вынуждены совершить отход на линию Камбрэ — Ле Като. Однако дело было сделано: хотя французы при Шарлеруа и потерпели поражение, они не были разгромлены. В результате немцам не удалось прорвать фронт и устремиться на плечах отступающих армий на оперативный простор. Впоследствии это обстоятельство сыграло свою роль и в удачном для союзников исходе битвы на Марне. Капитан Ладу мог торжествовать: его маленькое открытие сыграло большую роль в сражении при Шарлеруа и на Марне.

Еще много других успешных тайных операций провел руководитель французской контрразведки капитан Ж. Ладу в течение войны, обо всех их просто невозможно упомянуть, тем более что книга эта посвящена не ему, а Павлу Игнатьеву, с которым он поддерживал самый тесный и дружеский контакт. Однако немного ниже мы расскажем об одной из их совместных агентурнооперативных комбинаций, связанных с именем легендарной Марты Рише. Об этой героине французской военной разведки непременно упоминают все авторы, пишущие на тему разведслужб в годы Первой мировой войны, забывая, правда, упомянуть еще об одном герое — выходце из России Иосифе Петровиче Дав-ришвили, более известном во Франции под именем Жозеф-Жак Давришеви. Мы тоже отдадим дань традиции и скажем несколько слов об этой необычной женщине, чья судьба, пусть и косвенно, переплелась с судьбой Павла Игнатьева.

Марта Рише, урожденная Бетенфельд, появилась на свет в 1889 году в Бламоне (департамент Мёрт-и-Мозель) в скромной семье: ее отец и мать были поденщиками в городе Нанси, неподат леку от Лотарингии. По достижении 16 лет она покинула родной дом и обосновалась в Мёце. Накануне войны она вышла замуж за парижанина по фамилии Анри Рише, в 1913 году переехала в столицу и занялась швейным ремеслом. Однако молодую женщину мало привлекала столь прозаическая профессия, и она в 1913 году стала одной из первых женщин Франции, получивших лицензию пилота. Впоследствии, став знаменитой, она сменила простецкую фамилию Рише на более благозвучную для французского уха Ришар. В августе 1914 года ее муж Анри Рише ушел на фронт и погиб в одном из боев с немцами.

Марта отлично летала и, как писали впоследствии французские газеты, составляла серьезную конкуренцию мужчинам-летчикам. В начале Первой мировой войны она стала даже г ене-ральным секретарем 1-го Патриотического союза французских летчиц. После гибели мужа она, разумеется, хотела поступить в военную авиацию, чтобы отомстить немцам за его смерть. Марта обращалась в Военное министерство и лично к начальнику военно-воздушных сил Франции генералу Иршауэру. Но все было напрасно: в армию ее не брали. И вот тут она попадает в поле зрения капитана Ладу и становится его сотрудницей. Первоначально он использует ее в роли… авиаразведчицы. В ее личном деле, хранящемся в архивах французского 2-го бюро, сохранились первые донесения Марты о результатах воздушной разведки. Однако не это было ее призванием: Марта рвалась в бой, ее молодая, пылкая натура жаждала подвига.

Убедившись, что Марта Рише обладает необходимыми моральными и интеллектуальными качествами для работы в разведке, капитан Ладу завербовал ее и направил с заданием в Швецию с целью внедрения в германскую разведку. М. Рише был присвоен псевдоним Жаворонок. Однако эта миссия 20-летней разведчицы успехом не увенчалась. Тогда Ж. Ладу направляет ее в Испанию, где она должна познакомиться с кем-нибудь из германских военных разведчиков и позволить ему завербовать себя, став, таким образом, двойным агентом. Летом 1916 года Марта Рише отправилась на самый модный испанский курорт в Сан-Себастьяне. Паспорт был выписан на ее девичью фамилию Бетенфельд. В этом городе находился крупный германский разведывательный центр, которым, помимо германского посла князя Ратибора, руководил военный атташе фон Калле и военно-морской атташе фон Крон.

Задачу по проникновению в германский разведывательный центр Марта решила успешно. В казино Сан-Себастьяна она познакомилась с германским морским офицером, который попытался завербовать ее. Марта потребовала встречи с его руководителем и таким образом встретилась с Гансом фон Кроном, который передал ей конверт с 3000 песет и список вопросов, касавшихся противовоздушной обороны Парижа. 2-е бюро капитана Ладу помогло М. Рише успешно выполнить задание барона, который был в восторге от своего нового агента. Вскоре немцы «завербовали» Марту и присвоили псевдоним С-32. Они дали ей первое задание, снабдили деньгами, инструкциями и средствами тайнописи. Когда Марта, возвратившись в Париж, доложила Жоржу Ладу о выполнении его задания по проникновению в тайную агентурную сеть германской разведки, он также пришел в восторг.

— Это великолепно! — воскликнул он. — Вы поймали как раз одного из тех, за кем мы безуспешно охотимся в Испании. Это барон Ганс фон Крон, немецкий военно-морской атташе в Испании, племянник генерала Людендорфа.

Ж. Ладу и его люди подготовили для фон Крона ответы на вопросы, которые он поставил перед Мартой. Сведения были точными, однако устаревшими. Подобные же данные были переданы 2-м бюро и другим агентам-двойникам, чтобы подтвердить добросовестность сотрудничества Жаворонка с германской разведкой. Вскоре Марта вернулась в Испанию, где майор фон Крон ознакомился с полученной ею информацией. Сведения были точными и подтверждались из других источников германской разведки. После этого началась двойная игра Марты Рише с фон Кроном, любовницей которого она стала.

Пользуясь доверием майора фон Крона, Марта выступала в роли «связного» с заговорщиками, готовившими с помощью немцев восстание во французской части Марокко, и выяснила координаты и место встречи немецких подводных лодок с конвоя судов с оружием для марокканских повстанцев. Подслушав разговор на эту тему фон Крона с представителями вождей берберских племен из марокканского горного массива Риф, она узнала точное место в испанских водах, где шесть лодок марокканцев будут ожидать германский транспорт с оружием. Фон Крон также посылал Марту в марокканский город Танжер с инструкциями для своей агентуры. Тогда Марта тайно посетила британского консула в Мадриде и раскрыла ему планы немцев. Благодаря «Жаворонку» антифранцузский мятеж в Марокко был предотвращен.

Некоторое время спустя Марте удалось установить тайный переход через Пиренеи, которым пользовалась германская разведка для засылки во Францию своей агентуры. Впоследствии на этом переходе были задержаны несколько германских агентов, готовивших взрывы на французских военных заводах. Однажды Марта услыхала из разговора о готовящемся немцами взрыве порохового завода Буно вблизи Байонны и сумела предупредить об этом французскую разведку. Однако что-то не сработало, и завод взлетел на воздух, унеся жизни девяноста работников.

Летом 1917 года Марта и фон Крон попали в автомобильную аварию. В одной автомашине с ними был и Иосиф Давришвили, которого П. Игнатьев и Ж. Ладу «подставляли» немецкой разведке в качестве двойного агента. Он по заданию фон Крона должен был вести пораженческую пропаганду в Русском экспедиционном корпусе во Франции. О нем мы расскажем отдельно. И. Давришвили и М. Рише получили серьезные ранения. Со сломанной ногой Марта пролежала два месяца в доме немецкого разведчика. Фон Крон в ее присутствии беседовал со своими агентами. У Жаворонка тем временем родился новый план, которым она поделилась с капитаном Ладу. Зная комбинацию цифр, открывающих дверь сейфа барона фон Крона, она предлагала усыпить его, получить ключи и изъять содержимое сейфа, которое она передаст кому-нибудь из французских разведчиков, ожидающих ее под окном дома германского военно-морского атташе. По ее сведениям, в сейфе хранились списки германской агентуры в Испании, данные о пунктах снабжения германских подводных лодок в Атлантике, карты минных полей и другие важные сведения.

Однако руководство французской разведки медлило с ответом. Как было установлено нами при знакомстве с архивами 2-го бюро, это объяснялось тем, что в годы Первой мировой войны французская служба криптографии в результате радиоперехвата читала всю шифрованную переписку фон Крона и могла контролировать как его действия, так и искренность самой Марты Рише. Об этом никогда не упоминалось в открытой печати, однако мы располагаем копиями приобщенных к ее делу материалов радиоперехвата разведывательных донесений Г. фон Крона. Поэтому мы можем смело утверждать, что документы из сейфа Г фон Крона, которые она предлагала изъять, вряд ли добавили бы что-либо новое к полученным сведениям, однако их изъятие из сейфа было чревато расшифровкой Марты Рише перед противником, и дальнейшее использование ее в качестве подставы было бы скомпрометировано.

К тому же вскоре во французской печати появился памфлет под заголовком: «Шпионка в автомобиле: фон Крон и мадам Рише». Вскоре она получила письмо от матери, которая сообщала, что ее семья во Франции подвергается травле. После этого, катаясь однажды на лодке в океане, она подверглась нападению неизвестных людей, которые пытались ее утопить. Очевидно, это было делом рук германской агентуры в Испании, пытавшейся избавиться от подставы французской военной разведки.

2-е бюро размышляло над тем, как вести дальше разработку Ганса фон Крона с учетом новой ситуации и медлило с принятием решения. Это бывает, и причем довольно часто, в практике спецслужб. Марта вновь возвратилась в Сан-Себастьян, обманув сыщиков фон Крона. Оттуда с большим трудом, преодолевая препятствия со стороны французского консульства, она выехала в Мадрид для встречи с новым руководителем французской военной разведки подполковником Губэ, который пришел на смену Жоржу Ладу. Оказалось, что он даже не знает ее оперативного псевдонима Жаворонок. И не слишком доверяет ей как агенту-двойнику. На предложение Марты подполковник сказал, что он подумает и даст ей знать. Однако решение вопроса затянулось по известным читателю причинам.

Поскольку ответа от подполковника Губэ не было, Марта самостоятельно решила выйти из игры. Однажды она заявила фон Крону, что желает вернуться во Францию, и призналась ему в своей работе на французскую разведку. Фон Крон был ошеломлен и ударил Марту по лицу, сломав ей зуб.

В тот же день к Марте в отель явился испанский полицейский, вызванный фон Кроном, и попытался задержать ее. Но Марта не растерялась и позвонила в германское посольство послу князю Ратибору с просьбой  лично принять ее. Эта встреча немедленно состоялась. Марта призналась, что была любовницей фон Крона, который тратил на нее деньги разведки. Марта передала Ратибору любовные письма фон Крона, назвала комбинацию цифр, открывающую его сейф. Фон Крон был скомпрометирован перед германскими властями, а его шпионская организация разрушена.

В обнаруженном нами в архивах 2-го бюро рапорте на имя руководства германского Генерального штаба, перехваченном французской службой криптографии и приобщенном к делу Жаворонка, военный атташе Германии в Мадриде фон Калле, пытаясь выгородить Ганса фон Крона, утверждает, что хотя Марта Рише и получала кое-какие устные сведения из его разговоров, но подлинных документов германской военной разведки она не видела. Может быть, оно и так. Однако мы точно знаем из документов, приобщенных к делу Жаворонка, что французская военная разведка читала все шифрованные документы противника и поэтому знала все тайны немецких разведчиков в Испании.

Правда, эти оправдания все равно не спасли Ганса фон Крона. Он по требованию испанского правительства, в общем-то лояльно относившегося к Германии и смотревшего сквозь пальцы на деятельность германских спецслужб в стране, вскоре был вынужден покинуть гостеприимные берега солнечного пиренейского государства и возвратиться в Берлин, где его ожидал фронт.

Во Францию Марта вернулась без визы. В Париже направившего ее в Испанию капитана Ладу она не застала: он находился в тюрьме по доносу германского агента Ленуара. Новый начальник 5-го отдела Генштаба подполковник Губэ заявил ей, что после провала в Испании французская разведка в услугах Марты больше не нуждается. На этом закончилась эпопея Жаворонка. Ее имя долго замалчивалось, и только 23 января 1933 года французское правительство наградило ее орденом Почетного легиона. Выйдя во второй раз замуж, она вместе с мужем переехала в Англию. Во время Второй мировой войны она снова вернулась во Францию, где участвовала в движении Сопротивления. После войны она была избрана муниципальным советником парижской мэрии. Активно выступала за официальный запрет проституции в стране.

Вернемся, однако, к капитану Ладу, который неожиданно для самого себя оказался в тюремном застенке. Дело было так.

В 1917 году он начал тонкую оперативную игру с германской разведкой, пытавшейся приобрести какую-либо газету во Франции с целью ведения пораженческой пропаганды. В этой агентурнооперативной комбинации он использовал в качестве подставы любовницу германского князя Гогенлоэ Мадлен Борегар по кличке «Принцесса» и сотрудника комиссии телеграфного контроля Парижа Пьера Ленуара. Они было навели немцев на мысль приобрести некую французскую газету для ведения пораженческой пропаганды во Франции, которая на самом деле контролировалась бы французской военной разведкой. Это заставило бы немцев выбросить немалые деньги на ветер. Однако информация об этом каким-то образом просочилась в парижскую печать. Разразился громкий скандал. В феврале 1917 года тогдашний военный министр Л. Лиотэ распорядился провести служебное расследование в отношении капитана Лаку, который в этой связи получил от всех вышестоящих начальников замечание и совет быть осторожным.

Поначалу все было нормально. Ж. Ладу, как полагается, доложил рапортом на имя начальника Генштаба все обстоятельства этого дела, и оно было закрыто. Однако когда осенью 1917 года, то есть после победы Октябрьской революции в России, вышедшей из империалистической войны, дело капитана Ладу получило новую окраску. К власти во Франции пришло правительство Клемансо, которому сами французы дали кличку Тигр. Ж. Клемансо, напуганный большевистской революцией в России, провозгласил во имя победы над Германией решительную чистку страны «от предателей». Суду военного трибунала был предан бывший премьер-министр Ж. Кайо. Он был осужден и попал в тюрьму. Поскольку Ж. Ладу поддерживал тесные отношения с героем нашей книги Павлом Игнатьевым, а Марта Рише — с Иосифом Давришвили, «дело Ленуара», которое вел Ж. Ладу, неожиданно получило новое развитие.

Все развивалось в строгом соответствии со сценарием, уже использованном в отношении А. Дрейфуса. К тому же, выяснилось, что при передаче дел из контрразведки в военную разведку было утеряно бордеро (сопроводительное письмо) к шифрам, использовавшимся во французской военной разведке. Поскольку за передачу дел отвечал Ж. Ладу, его обвинили в утрате секретного документа.

В результате интриг в руководящих военных эшелонах Франции Ж. Ладу был скомпрометирован и обвинен в шпионаже в пользу Германии. Ничего более дикого придумать было нельзя. Началось судебное расследование в 3-м военном трибунале Парижа. Ж. Ладу был уволен из армии, отдан под суд военного трибунала и некоторое время провел в тюрьме. Он подал апелляцию, которая рассматривалась в другом военном трибунале. Последний военный трибунал, заседавший в конце 1918 года, не сумел доказать факт сотрудничества капитана Ладу с врагом, однако обвинил его в утрате секретной криптограммы, поступившей во 2-е бюро, и 2 января 1919 года Жорж Ладу был заключен в знаменитую тюрьму «Шерш-Миди». Он не сдался и снова подал апелляцию. 8 мая того же года уже третий состав военного трибунала единогласно оправдал его.

Между тем Пьер Ленуар в конце концов признался, что оклеветал Жоржа Ладу по приказу сверху. Но и без его признания, как мы видим, полная невиновность Ладу была доказана. Большую роль в его оправдании сыграл известный генерал Андре Мажино. Сам капитан философски отнесся к своим злоключениям. «Это настоящая война, — говорил он впоследствии. — Я поймал на крючок резидента германской разведки в Мадриде. Они (немцы) хотели сделать то же самое со мной, вот и все»[45].

Кто же на самом деле оклеветал Ж. Ладу? Мы располагаем некоторыми документальными материалами на этот счет. Приведем выдержки из ранее не публиковавшихся документов 2-го бюро Генштаба Франции, предварив их некоторыми разъяснениями.

В октябре 1917 года, когда исход войны во многом уже определился, германская разведка через своего агента-двойника П. Ле-нуара и агентуру в высших военных кругах Франции, завидовавших славе Ж. Ладу и его таланту, скомпрометировала его. Тот же начальник 2-го бюро подполковник Губэ, которому Жорж Ладу в разговоре как-то обмолвился, что располагает некоторыми средствами и после войны он уйдет в отставку, целиком посвятив себя писательской деятельности, накатал рапорт на имя вышестоящего начальства, в котором в самых черных красках описал поведение своего подчиненного.

26 октября 1917 г. начальник 2-го бюро подполковник Губэ по приказу Председателя Совета министров и военного министра Ж. Клемансо подготовил доклад по т. н. «Делу Ленуара», о ко-тором мы упоминали выше. Расследование этого дела началось еще 1 марта того же года, а его итоги были подведены только в этот день. В своем докладе он представил в негативном свете обстоятельства приема Ленуара в Комиссию по контролю за телеграфными отправлениями в качестве шофера, которую, как мы знаем, в то время возглавлял капитан Ладу. На этот доклад-донос начальник Губэ генерал Видалон наложил резолюцию:

«… Нахождение капитана Ладу во главе столь важной и деликатной службы, как Служба разведки, является впредь невозможным. Я прошу его немедленной замены подполковником Гурганом, начальником разведывательного отдела в Аннемасе, которого знаю лично, поскольку он находился под моим началом в 25-м батальоне управления и обслуживания. (Имеет боевое ранение и негоден для фронта)»[46]. Начальник Генштаба генерал Альби это предложение поддержал, а Главнокомандующий французской армии Ф. Фош его утвердил. Капитан Ладу был отстранен от должности, и в отношении него было начато служебное расследование.

11 марта 1918 года, сделавший на костях капитана Ладу свою карьеру и ставший к тому времени Контролером военной администрации и полковником, Губэ подготовил новый рапорт на него, который еще больше походил на донос. Приведем некоторые выдержки из него:

«Когда я еще был начальником 2-го бюро Генштаба армии, у меня в конце октября 1917 года возникли сомнения в отношении роли, которую играл капитан Ладу в “Деле Ленуара”. Они привели меня к проведению расследования, в результате которого капитан Ладу ушел из Генштаба армии.

… Назначенный по долгу службы и против моего желания (намек на то, что он якобы рвался на фронт. — Лет.) в Генштаб армии в конце ноября 1915 года, я узнал, придя туда, что направлен в недавно созданное 5-е бюро, включавшее в себя следующие службы:

— разведка (шпионаж) — СР;

— контрразведка СКР;

— экономическое наблюдение (блокада) — СЭР;

— иностранная печать — СИП;

— межсоюзническая секция — МС.

Мне была предназначена следующая роль:

не вмешиваться в отправление служебных обязанностей каждой из секций, которые следует продолжать считать самостоятельными, координировать любые действия, анализировать их отдачу и докладывать об этом начальнику Генштаба, активизировать работу прежде тех из них, которая будет считаться недостаточной: не заниматься политикой и избегать любых конфликтов.

Я немедленно приступил к работе и первые свои усилия направил на Службу разведки. Капитан Ладу в ту пору являлся начальником Службы контрразведки. Мой непосредственный начальник генерал Валантен, ранее являвшийся начальником 2-го бюро, дал самую лестную характеристику капитану Ладу, которому он поручил в конце мая 1915 года создать и возглавить Службу контрразведки. Он знал его несколько лет. Он представил его мне как первоклассного офицера, имеющего большие заслуги, весьма расторопного, полного инициативы, которого я должен уважать…

В течение первых пяти дней я больше внимания уделял разведке. Затем, начиная с 15 декабря, занялся специальными делами контрразведки. Я установил, что “чрезвычайная деятельность”, о которой мне говорили, в основном заключалась в составлении досье. На мой вопрос относительно числа арестованных шпионов в течение шестимесячной деятельности новой службы был получен ответ “ни одного”…

Только в конце января 1916 года появился свет в конце туннеля, и мне удалось разработать и утвердить в Военном министерстве и в МВД т. н. “Инструкцию от 26 января”, которая четко распределила обязанности каждого из ведомств…

Капитан Ладу принялся за работу в соответствии с полученными директивами, добился результатов и довел до конца довольно много дел. У него была большая работоспособность, но по разным поводам я сделал ему два замечания. Первое относительно игры, второе по поводу визитов. Иногда он говорил мне, что провел всю ночь за игрой в покер… Я докладывал об этом генералу Валантену, который сказал мне, что Ладу действительно был некогда азартным игроком, но с тех пор значительно исправился. Я посоветовал ему заняться чем-нибудь другим, но капитан Ладу не слишком следовал моему совету.

Он принимал много народу… Когда я доложил об этом генералу Видалону, он сказал мне, что эти посещения необходимы по служебным соображениям и что следует предоставить капитану Ладу полную свободу действий, порекомендовав ему быть осторожным… Короче, как мне говорил генерал Видалон, он «слишком выпячивался»[47].

Далее полковник Губэ подробно излагает «Дело Ленуара», который, как мы увидим в дальнейшем, оболгал своего бывшего начальника по приказу сверху. Во французской печати началась кампания против капитана Ладу.

Процитируем далее другие строки из компромата Губэ на своего бывшёго подчиненного.

«…С сентября 1917 года он был не у дел. Опрошенный однажды о причинах своих отлучек, он ответил, что на него нападают, а он хочет защититься… Он рассказал мне, в частности, о визите к директору газеты «Матен» г-ну Бюно-Варилла, которому якобы предоставил доказательства своей честности и доказал, что реально является обладателем состояния в 700 тысяч франков.

Я был очень взволнован его заявлениями, которые немедленно доложил своему непосредственному начальнику генералу Ви-далону. Последний сказал мне, что считает Ладу обыкновенным “деловым человеком”, а что же касается семисот тысяч франков, то он в это не верит, так как знает, что супруги Ладу не имеют состояния и что он, генерал Видалон, во время одного из приемов у мадам Нуланс (жена посла Франции в России — Авт.) сам слыхал, как мадам Ладу сказала, что она счастлива, что ее муж уходит из армии на должность в руководстве газеты “Радикал”, где ему обещали 20 тысяч франков в год. Генерал Видалон добавил, что сам Ладу не имеет ни гроша и что его жена до замужества зарабатывала на жизнь работой в бакалейной лавке.

В то же время капитан Ладу был вызван к прокурору Республики г-ну Лекуве… Будучи также приглашенным к прокурору по делу о мелких объявлениях, я поговорил с ним о визите Ладу Лекуве ответил мне, что приглашал Ладу по «Делу Ленуара», что капитан Ладу сообщил ему различные сведения и сказал, в частности, что располагает рентой в сорок тысяч франков. Я был поражен объявлением подобного состояния, особенно после моей беседы с генералом Видалоном… Начиная именно с этого момента, я стал считать более нежелательным сохранение в Генштабе армии офицера, в отношении состояния которого имеются сомнения…»[48]

Далее полковник Губэ делает выводы по делу Ленуара, которое он формально расследовал. На самом деле своей задачей он считал любой ценой скомпрометировать капитана Ладу, поскольку премьер-министр и военный министр Ж. Клемансо повсюду видел шпионов и в этой связи капитан Ладу идеально подходит на эту роль.

Вот к какому выводу он пришел в отношении своего бывшего подчиненного:

«…3. Сокрытие правды во время расследования от 1 марта 1917 года является серьезным обвинением против Ладу, добавляющимся к предъявленным ему обвинениям в шантаже и обмане в отношении Пьера Ленуара. Происхождение его состояния, которое, по его словам, равно 700 000 франков и ренты в 40 000 франков, по его другому утверждению, могут являться комиссионными, полученными от сделки, состоявшейся в декабре 1915 года между Ленуаром и Юмбером, в которой он, возможно, играл самую активную роль. Именно во время этой сделки он объявил, что Юмбер якобы предлагал ему должность, которую обычно не получают по дружбе.

Эта совокупность фактов и выводов, которые можно сделать из них, мне показалась настолько серьезной, что я доложил о ней г-ну заместителю статс-секретаря военной юстиции…»[49]

Этот донос подполковника Губэ требует, как нам кажется, комментариев. Из него читатель без труда увидит, что, после того как Валантен пошел на повышение, став генералом французского Генштаба, его на этом посту сменил подполковник Губэ, который, как мы знаем, в делах разведки и контрразведки ничего не смыслил. Он не вникал в дела, не знал даже псевдонима Марты Рише (Жаворонок). Руководить спецслужбами он намеревался как строевой командир. Из его рапорта, восхваляющего самого Губэ, следует, будто бы до него никто ничего не делал, а когда этот подполковник разработал «Инструкцию», работа военной разведки и контрразведки якобы пошла на лад. Глупость, конечно, хотя читателю понятно, что он завидовал славе и успехам капитана Ладу и стремился всеми средствами приписать эти успехи исключительно себе.

Подполковник Губэ ничего не сделал для того, чтобы не допустить передачи в суд дела капитана Ладу, он не провел предварительного служебного расследования, как этого требовал его долг офицера. Вместо этого он предпочел «валить» своего подчиненного, а заодно с ним — своего предшественника Валантена на посту начальника 2-го бюро, чтобы самому еще больше продвинуться по службе. Он сразу обратился к статс-секретарю (заместителю министра юстиции по военным делам) с доносом на выдающегося разведчика. Интересно, что когда это дело лопнуло как мыльный пузырь, сам Губэ никакого наказания не понес. Он пошел на повышение, получил чин полковника и возглавил Комиссию Военного министерства по ликвидации русских дел. В дальнейшем, когда все обвинения против Ладу были сняты, он публично отзывался о своем бывшем подчиненном уже как о «звезде» французской разведки и контрразведки, стараясь примазаться к его славе. Такие вот удивительные метаморфозы претерпела его эластичная совесть…

А теперь вопрос: был ли капитан Ладу действительно богат? Конечно, нет. Мы не знаем, почему он сказал о том, что располагает состоянием в 700 тысяч франков и ежегодной рентой в 40 тысяч. Выскажем свои соображения на этот счет, не претендуя, впрочем, на абсолютную истину. Как мы знаем, против Ладу велась клеветническая кампания в печати, журналисты намекали на то, что он якобы разбогател от сделки по приобретению немцами французской газеты. Эту лживую версию поддержал и Губэ в своем доносе. Вероятно, Ладу сказал это сгоряча, чтобы показать, что он является обеспеченным человеком и во взятках не нуждается. Вспомним для примера один рассказ Тэффи. После революции она уже жила в Париже в эмиграции и рассказала случай об одной консьержке, которая в беседах с жильцами дома намекала на то, будто имеет «экономи» (сбережения), «бижу» (драгоценности). Пришел апаш и зарезал ее. Оказалось, что у нее нет ни гроша. В заключение рассказа Тэффи пишет: гордая смерть, красивая смерть. Вот так и Ладу: лучше быть мертвым, чем слыть бедным.

Приведем выдержки из некролога на смерть майора Ладу, опубликованной в «Газете борцов и фронтовиков». Она сообщает о кончине в Каннах майора Ладу, которая последовала 23 апреля 1933 года. Ему было 58 лет.

«…В октябре 1917 года капитан Ладу был обвинен своим шофером Ленуаром в шпионаже в пользу противника. Таким образом, этот человек, который с риском для жизни боролся с германским шпионажем, стал одной из жертв доноса…

Директор издательства «Дю маек» Альбер Пигасс, являвшийся доверенным лицом Ладу, рассказал нам, что Ленуар после его осуждения на смертную казнь виделся с Ладу и сказал ему:

— Господин капитан, я прошу у вас прощения за то, что сделал. Я возвел напраслину на вас. Однако я действовал по приказу.

… Майор Ладу вышел в отставку в августе 1923 года. Он был назначен на пост генерального инспектора Министерства туризма. На этом деликатном посту, доверенном ему, он не стал богат и трудился не покладая рук…[50]

Не исключено, что подобная же операция замышлялась и против Павла Игнатьева. Мы располагаем документальными данными из архивов, свидетельствующих о том, что агентура французской контрразведки в его окружении собирала компромат на полковника с целью обвинить его в связях с немцами, о чем мы расскажем в одной из последних глав. Однако, несмотря на развернувшуюся с приходом к власти правительства Ж. Клемансо кампанию шпиономании, скомпрометировать руководителя русской военной разведки в Париже не удалось.

Итак, Жорж Ладу был полностью реабилитирован и даже награжден орденом Почетного легиона. Пьер Ленуар получил свое. Как предатель он был расстрелян во рву Венсенского замка, там, где находили конец все германские агенты.

После войны Жорж Ладу некоторое время продолжал служить во 2-м бюро и успел выполнить несколько деликатных поручений своего руководства. За их успешную реализацию он был повышен в звании до майора. Однако удушливая атмосфера, созданная вокруг него «дрейфусарами», вынудила его в августе 1923 года подать в отставку. Ж. Ладу поселился на юге Франции, в Каннах. В отставке он написал и опубликовал ряд воспоминаний о борьбе разведок в годы Первой мировой войны. Среди них — «Охотники за шпионами» («Как я устроил арест Маты Хари»), «Марта Ришар — французская разведчица», «Война в Эльзасе», «Шпионка императора» и другие.

Спустя десять лет, в марте 1933 года, то есть уже после прихода к власти Гитлера в Германии, отставной майор французской разведки получил письмо от берлинского корреспондента одной из французских газет. Этот журналист якобы беседовал со знаменитой разведчицей Фрау Доктор, уже упоминавшейся нами Элизабет Шрагмюллер. Отставная германская разведчица, тайно сотрудничавшая с гестапо, будто бы хотела повидаться со своим «старым противником» и рассказать ему, что в добытой его службой информации было правдой, а что вымыслом. В открытой литературе это письмо известно из изложения жены майора Ладу, и его содержание подвергалось сомнению: уж не сочиняет ли она? Было ли вообще это письмо? Мы авторитетно утверждаем: было. Его мы обнаружили в архивах 2-го бюро в деле майора Ладу. Вот его полный текст, исполненный на бланке берлинского отеля:

Среди агентов Павла Игнатьева, активно работавших против Германии в годы Первой мировой войны, особое место занимает Иосиф Петрович Давришвили, которому в архивах французской военной разведки посвящено отдельное досье. В своих мемуарах П. Игнатьев вкратце рассказывает о нем, не раскрывая, однако, ни его имени, ни страниц биографии. Наше знакомство с его делом позволяет пролить новый свет на этого фигуранта архивов 2-го бюро и русского Департамента полиции, точнее, его Особого отдела.

Итак, судя по архивным данным, Иосиф Петрович Давришвили, известный также по версии русской полиции как «дворянин Давришев», а во Франции — под производным от него именем Давришер, а позднее Давришеви, Жозеф-Жак, родился 28 октября 1882 года в грузинском городе Гори, где тремя годами ранее на свет появился другой Иосиф — Сталин. Поскольку и в те времена, и в наши дни Гори является небольшим городком, не исключено, что оба они были знакомы с детства, хотя уже в годы юности их дороги разошлись. Обучаясь в гимназии, он, как и семинарист Джугашвили, занялся революционной деятельностью. Правда, в отличие от своего всемирно знаменитого тезки, примкнул не к большевикам, а к эсерам, точнее, к социалистам-федералистам. Поясним, что была в России до революции такая партия, программа которой мало чем отличалась от эсеровской, за исключением, пожалуй что, требования предоставить Грузии в рамках Российской империи широкую национальную автономию по примеру Финляндии. Основателем этой партии являлся известный грузинский публицист, князь Арчил Джорджадзе.

О юных годах Давришвили известно сравнительно мало. По сведениям Тифлисского охранного отделения, Сосо (уменьшительное имя Иосиф) был сыном штаб-офицера, следовательно, дворянином. Недаром, будучи во Франции, свои прошения на имя официальных лиц подписывал псевдонимом Жозеф де Давришеви. Несмотря на то, что большинство грузин являются православными, сам Давришвили был римско-католического исповедания. Определенных занятий не имел и к лету 1904 года проживал у родственников в Тифлисе. Здесь он в раннем возрасте принимает участие в революционном движении.

Впервые имя Иосифа Давришвили упоминается в документах Департамента полиции 28 июля 1904 года, когда в Петербурге стало известно, что «среди членов Парижской группы социалистов-революционеров обращает на себя внимание слушатель Русской высшей школы… Иосиф Петрович Давришев»[96]. Было также установлено, что, проживая после возвращения из Франции в июле 1904 года в Тифлисе, он «получает из заграницы транспорты революционных изданий»[97]. А посему начальнику Тифлисского охранного отделения было приказано «установить за деятельностью и сношениями его секретное наблюдение».

С началом первой русской революции Сосо принял в ней самое активное участие. Выступая на всех проходивших осенью

1905 года митингах, он проявил себя как блестящий оратор. В 1906 году Давришвили становится помощником организатора боевой дружины партии социалистов-федералистов, известным в ней под псевдонимом Андроников. Главным его занятием в тот период была доставка оружия для своей организации.

Однако вскоре сам Давришвили стал неуправляемым: и он, и его боевая дружина перестали подчиняться партийному руководству. Поэтому ее Федеральный комитет в феврале

1906 года объявил его и боевую дружину вне партии. Это постановление было одобрено очередной партийной конференцией социалистов-федералистов. Самое «громкое дело» молодого «революционера» — вооруженное ограбление казначейства в Душете — было осуществлено уже после исключения его самого и его товарищей из партии. В одном из полицейских документов это дело описывается следующим образом: «В ночь на 12 апреля сего 1906 года в Душетское казначейство, под видом воинского караула, проникли шесть человек, одетых солдатами местного полка, которые, угрожая дежурным присяжным ружьями и бомбами, взломали кладовую казначейства и похитили оттуда 315 тысяч рублей кредитными билетами, после чего скрылись»[98].

Не сразу, но полиция разыскала нападавших. Почти все они были задержаны. По приговору Тифлисского окружного суда в каторжные работы были осуждены пять человек сроком на пять лет. Сосо был приговорен к заключению в крепость на два года, а один из грабителей — на шесть месяцев. 29 октября того же года Давришвили удалось совершить побег из Метехского тюремного замка и бежать за границу, в Швейцарию. Там же оказались и некоторые другие участники этой акции.

Первоначально подозрение в организации ограбления Душет-ского казначейства пало на братьев Леона и Георгия Кереселидзе, а также Нестора Магалова. Но уже очень скоро заграничная агентура Департамента полиции обнаружила их в Швейцарии, в Женевском кантоне. Русское правительство потребовало от швейцарских властей их выдачи как уголовных преступников. Весной 1907 года они были задержаны и предстали перед судом города Лозанны. Однако швейцарский суд оправдал бандитов, назвав их «политическими преступниками». Адвокатам обвиняемых удалось представить дело так, будто «подсудимые не действовали из личной корысти, а плоды своего грабежа внесли в кассу революционного комитета в то время, когда место, где проведено было вооруженное нападение, было охвачено открытым восстанием»[99]. Интересная логика у швейцарской юстиции, не правда ли?

Пикантность же ситуации заключалась как раз в том, что ограбление Душетского казначейства было осуществлено ими, как мы знаем, не столько в партийных интересах, сколько в целях личного обогащения. Сразу же после совершения этого акта между участниками ограбления начался ожесточенный спор из-за дележа добычи. Каждый требовал свою долю.

Между тем среди русских эмигрантов в Швейцарии распространился слух, что «братья Кереселидзе и Нестор Магалов вовсе не действовали по поручению революционного комитета, украденные суммы в кассу не внесли, а суммы эти или часть их поныне находятся на их личном текущем счету в одном банке в Швейцарии»[100]. Заграничной агентуре Департамента полиции было поручено найти эти деньги, однако чем закончилось дело, пока выяснить не удалось. Именно после этого громкого ограбления Государственным казначейством было принято решение переписывать номера банковских билетов, и в дальнейшем русским «экспроприаторам», бежавшим за границу, не удавалось ими воспользоваться.

Что касается мягкого приговора Лозаннского суда, то он, по-видимому, объясняется именно этим обстоятельством: коль скоро номера купюр неизвестны, значит, преступление не доказано. Кроме того, как известно, «швейцарские гномы», так во всем мире называют банкиров этого государства, весьма неохотно расстаются с деньгами, даже если и доказано, что они краденые. Чего стоит, например, тянущаяся десятками лет история с нацистским золотом, упрятанным гитлеровскими палачами в стальные сейфы швейцарских банков.

Через год после душетского ограбления Давришвили опять попал в криминальную историю. В декабре 1907 года швейцарские власти арестовали группу грузин, русских подданных, по обвинению в вымогательстве крупной суммы денег у проживавшего в Лозанне с семьей некоего Широ, предпринимателя из Баку. У арестованных обнаружили 87 револьверов. В числе задержанных оказался и наш герой. На судебном процессе Сосо удалось оправдаться, однако он был выслан в административном порядке за пределы Швейцарской конфедерации.

Прошло еще два года, и в газете «Закавказье», в номере от 20 сентября 1909 года, появилась заметка следующего содержания:

«Недавно мы сообщали нашим читателям со слов “Московской газеты” и “Русского слова”, что наш соотечественник Иос. П. Давришев оказался сподвижником известного по провокаторской деятельности Гартинга. Ныне, как сообщают в одну из грузинских газет из Парижа, там, среди грузинской колонии, образовалась особая комиссия, которая взяла на себя почин выяснить в данном деле истину, так как многие осведомленные лица предполагают ошибку или личную месть по отношению к Дав-ришеву. Комиссия обратилась в газ. “Русское слово” с просьбой сообщить, есть ли у нее какие-либо другие сведения об этом деле, кроме тех, которые она уже опубликовала»[101].

Это сообщение серьезно взволновало как русских политических эмигрантов, так и членов партии федералистов-социалистов. В самом деле, Давришвили был в курсе всех партийных дел, и ее Тифлисская организация опасалась неминуемого провала.

И когда он в Париже явился на одно из собраний грузинских эмигрантов-революционеров, то был удален с него по подозрению в провокаторстве. Ему стали приписывать «чересчур участливое отношение к Азефу и слишком большой интерес с его стороны к этому делу (Азефа. — Лет.)»[102]. С этого времени Сосо стал держаться в стороне от всяких подобных дел. Позже выяснилось, что его спутали с арестованным в Берлине неким Мирским, которого заподозрили в провокации.

Разумеется, заграничная агентура Департамента полиции не стала разъяснять революционерам их заблуждений. И только много позже специальная судебная комиссия Федеративного комитета Грузинской революционной партии социалистов-федералистов сняла с Давришвили все подозрения в провокаторстве.

В апреле 1911 года двое осужденных по делу об ограблении Душетского казначейства, которое состоялось 12 апреля 1906 года, — Георгий Кикиадзе и Артемий Чиковани — обратились с прошением к начальнику Тифлисского жандармского управления, в котором ими были названы главные инициаторы этой акции. В числе первых — Иосиф Давришвили. Департамент полиции возобновил его розыск.

Отсутствие средств к существованию заставило И. Давришвили сильно задуматься о своем будущем и отойти от революционного движения. Он поступает в авиационную школу во Франции и вскоре становится классным пилотом. Вероятно, этому способствовала его безумная храбрость, а также стремление утвердить себя в качестве аса в этой редкой и престижной в то время профессии.

Слава летчика Зозо (уменьшительно-ласкательный вариант французского имени Жозеф), как его называли друзья — французские летчики, докатилась и до кругов русских эмигрантов в Париже. Дело зашло так далеко, что в 1910 году находившийся во Франции в служебной командировке генерал-майор российского Генерального штаба Николай Федорович Гельмгольц по совету французского профессора Берже, лично знавшего И. Давришвили в период его непродолжительного обучения в Сорбонне, предложил ему возвратиться в Россию и за щедрое вознаграждение заняться созданием русской военной авиации. Однако предварительно Иосиф должен направить письмо с отказом от любой революционной деятельности и осуждением своих предыдущих действий. Тем не менее пылкий грузин отказался покаяться и, несмотря на плачевное материальное положение, решил остаться во Франции. Здесь до войны он познакомился и близко подружился с первой французской летчицей Мартой Рише, о которой мы уже рассказали на страницах этой книги. Она сыграла значительную роль в его жизни.

С началом Первой мировой войны И. Давришвили написал 4 августа 1914 года прошение зачислить его добровольцем во французскую армию на весь период боевых действий. 7 августа в мэрии Версаля ему было вручено предписание явиться в авиационный корпус училища в Сен-Сире, куда он прибыл в тот же день в качестве солдата 2-го класса. Здесь он служил пилотом-инструктором, и 4 мая 1915 года был произведен в чин капрала. Готовя кадры военных летчиков Франции, он также принимал участие в боевых действиях. Проявил себя храбрым солдатом. Так, в 1915 году произвел бомбардировку передовых линий германской армии на востоке Франции с высоты 1400 метров, что непосредственно было связано с риском для его жизни. Несмотря на огонь зенитной артиллерии, он одновременно произвел аэрофотосъемку германского укрепленного форта и траншей. За это 1 июля 1915 года был повышен в звании до сержанта авиации.

В служебной характеристике на И. Давришвили, подписанной его командиром, лейтенантом Шарлем Мартелем, он аттестуется следующим образом:

«… Пилот Давришеви имеет весьма высокие профессиональные качества, проявил много энергии, смелости и отваги. Добровольцем вступил в армию в начале войны, однако не имеет точного понятия о принципах организации армии, требованиях различных военачальников и военной дисциплины.

Говорит весьма дурно на нашем языке, а пишет еще хуже. Очень импульсивен, весьма бурно реагирует на малейшее замечание. Пилот Давришеви способен, не слишком об этом думая, совершать поступки, достойные сожаления, которые впоследствии сам осуждает, если ему разъяснить их суть как с моральной, так и военной точек зрения»[103].

Характеристика, как говорится, в комментариях не нуждается. 21 января 1916 года Зозо был переведен в 3-ю эскадрилью и принимал активное участие в боевых действиях. 4 августа того же года получил серьезное ранение в районе Плесси-Бельвю во время тренировочного полета и оказался в госпитале, в котором находился до конца того же года. После выздоровления в результате реорганизации его авиаэскадрильи был зачислен 1 января 1917 года во 2-ю авиагруппу в качестве летчика-инструктора. Однако здоровье И. Давришвили в результате полученного им увечья значительно пошатнулось, и 9 февраля того же года он был вычеркнуг из списков действующего состава французской армии. Зозо обосновался в Париже, в аристократическом 16-м районе, где располагалось российское посольство. Правда, проживал он не в самом фешенебельном квартале, а на скромной улице Де ля Помп (Насосной улице). Пенсия по ранению была небольшой, ее едва хватало на жизнь, поэтому нужно было думать о заработке. Некоторое время он работал в известном французском аэропорту в Ле Бурже, занимаясь подготовкой самолетов к полетам.

Однако вскоре фортуна улыбнулась ему. Зозо за полгода до этого встретил свою старую знакомую Марту Рише, довоенную летчицу, которая «отчаянно в него вцепилась». Ее муж погиб на фронте, она хотела отомстить за него и рвалась в авиацию. Марта написала рапорт на имя заместителя командующего французской военной авиацией, в котором предложила свои услуги в качестве военного летчика. Она была согласно служить в авиации в любом качестве: военным пилотом, приемщиком самолетов, курьером, однако получила отказ. Тогда Марта обратилась ко всем известным ей пилотам, включая Зозо, с просьбой оказать ей протекцию, но и из этого ничего не вышло.

Настойчивые попытки первой французской летчицы наконец-то принесли свои плоды: на нее обратило внимание 2-е бюро. Дело в том, что Марта — урожденная Бетенфельд, эльзасска, отлично владеющая немецким языком, что для французской разведки было крайне важно. Руководитель 2-го бюро Ж. Ладу предложил ей поехать в Испанию и там стать подставой для германского военно-морского атташе Г. фон Крона. Марта согласилась.

И вот однажды, когда Иосиф находился на парижском аэродроме в Ле Бурже, его неожиданно пригласили к начальнику 2-го бюро капитану Ладу. Расспросив для порядка о его житье-бытье, знакомых летчиках, о его дружбе с Мартой Рише, капитан Ладу неожиданно для самого Иосифа предложил ему сотрудничать с французской военной контрразведкой. Он пояснил, что поскольку французская контрразведка не совсем доверяет Жаворонку, Зозо как ее близкий друг должен следить за ней и докладывать обо всех подозрительных моментах в ее поведении, в частности, не работает ли она на противника. Как военный человек Зозо понимал, что эти меры предосторожности диктуются условиями сурового времени, и согласился.

… Однажды к полковнику П. Игнатьеву зашел его старый знакомый и заговорил с ним о своем военном крестнике Зозо, которого он предложил использовать в интересах русской военной разведки. Он дал Зозо блестящую характеристику, и Павел решил с ним поближе познакомиться. Он пригласил грузина для обстоятельной беседы в свое бюро на авеню Йены. В разговоре полковник сказал:

— Я знаю ваше революционное прошлое, сержант, и вообще образ мыслей русских революционеров. Вы ведь все против войны. Однако, вступив в ряды вооруженных сил наших союзников, вы тем самым уже нарушили ваши принципы антимилитаризма. А теперь вы предлагаете свои услуги русской контрразведке. Как это понять?

В ответ Иосиф разразился эмоциональной по-грузински речью.

— Господин полковник, — сказал он. — Не надо искать логики в голове летчика, особенно грузина. Я записался добровольцем во французскую авиацию, чтобы защищать республиканскую страну, на которую напала монархия, желающая растоптать ее свободу сапогами своих солдат. Франция предоставила мне убежище тогда, когда я, преследуемый русской политической полицией по всей Европе, нашел здесь свой кров. Теперь я как честный человек возвращаю ей свой долг.

А теперь ответ на второй ваш вопрос. Вы спрашиваете, почему я готов поступить к вам на службу? Дело в том, что на фронте я потерял друзей, понимаете, настоящих друзей, с которыми не раз и не два шел в бой. Они сражаются и умирают. А вы хотите, чтобы я сидел, сложа руки? Им надо помочь. Пусть сейчас я калека, конченный для авиации человек. Но я могу еще сражаться в тылу противника против его агентов. Думаю, что это такая же борьба, как и на фронте.

Познакомившись с летчиком Зозо и изучив его, П. Игнатьев пришел к выводу о том, что он может быть полезен русской военной разведке, и решил направить его в хорошо известную грузину Швейцарию с заданием. Суть его заключалась в том, чтобы Давришвили как грузин сблизился со своими земляками в этой альпийской стране, которые, по данным полковника, работали на Германию, надеясь с ее помощью добиться отделения после войны Грузии от России и установления немецкого протектората над ней. По мнению этой, как выразился сам П. Игнатьев, «банды», Россия плохо кормит Грузию, а богатая Германия возьмет на себя все расходы по ее содержанию в знак благодарности за их лояльность. Не спрашивайте, почему они решили, что известная на весь мир своей скупостью Германия станет работать за грузин и кормить их: как говорит Зозо, «не следует искать логики в голове грузина». Поскольку П. Игнатьев располагал надежной информацией о сепаратистской деятельности этой грузинской банды, выполнение задания Иосифом позволило бы установить искренность его сотрудничества с русской военной разведкой.

Два месяца от грузина не было вестей. П. Игнатьев уже начал подумывать, что Зозо, перевербован немцами и находится в Германии. Но вот в один прекрасный день И. Давришвили появился в его бюро на улице Йены и доложил о выполнении поручения. С собой он привез важные документы, которые не только подтверждали ранее полученные сведения, но и содержали крайне важные подробности переговоров немцев о совместной антирос-сийской деятельности этой группы грузинских эмигрантов и подтверждали их связи с германской разведкой.

Поскольку полученная от Зозо информация представляла интерес и для союзников России, П. Игнатьев направил его к капитану Ладу, которого она заинтересовала. В дальнейшем из разговора с грузинским летчиком Павел понял, что тот одновременно работает и на французскую военную разведку. Выяснилось также, что Марта Рише уже активно работает против немецкого военно-морского атташе в Испании Г. фон Крона и нуждается в активных помощниках, от которых якобы получает информацию. Она выдавала немцу И. Давришвили за сержанта Русского экспедиционного корпуса во Франции, бывшего активного революционера, который устал от войны и готов вести пораженческую пропаганду среди своих соотечественников или же дезертировать из армии. Германский разведчик заинтересовался русским летчиком и попросил познакомить его с Зозо.

Переговорив с капитаном Ладу, П. Игнатьев предложил ему провести совместную операцию в Испании по похищению и доставке во Францию военно-морского атташе Германии Ганса фон Крона, наносившего большой ущерб интересам союзников. В соответствии с составленным совместным планом по похищению германского резидента, на помощь М. Рише и Зозо П. Игнатьев выделял русского шофера Эрнста Реми. Марта Рише должна была познакомить барона фон Крона с этими «русскими дезертирами», которых он завербует и будет использовать для ведения подрывной пропаганды, а также для совершения диверсий во Франции. Под предлогом получения задания оба русских в сопровождении Марты завлекут немца в укромное место, где он будет похищен и доставлен во Францию по известному ей коридору. Руководить операцией по его похищению непосредственно в Испании должен был заместитель П. Игнатьева князь Лещинский-Троекуров.

Эта операция почти удалась. Мы говорим «почти», поскольку И. Давришвили и Эрнсту Реми удалось отвезти барона фон Крона в укромное место. О дальнейшем развитии этой операции рассказывает испанская газета «АБС» от 8 июля 1917 года. Предоставим ей слово.

«6 июля 1917 года, в 10 часов вечера, в окрестностях Мадрида, напротив хорошо известного ресторана “Каса Камора”, что на Куропачьем берегу, произошла довольно серьезная автомобильная катастрофа, несколько участников которой были довольно тяжело ранены.

Автомобиль, двигавшийся с нормальной скоростью, перед этим столкнулся с другой автомашиной, следовавшей во встречном направлении и ослепившей его мощными фарами. В результате автомобиль врезался в телеграфный столб. Жертвами аварии стали следующие лица:

капитан 2-го ранга Главного военно-морского штаба Императорского флота Германии Ганс фон Крон, атташе германского посольства в Мадриде, получивший рану выше подбородка длиной 7 см и глубиной 3 см.

Жозеф Давришеви, уроженец города Гори (Россия), натурализовавшийся во Франции, получивший серьезное ранение.

Шофер Эрнст Реми, русский, получил различные контузии и легкие ранения.

И мадам вдова Рише, девичья фамилия Бетенфельд, родилась в Бламоне (Франция), внутренние кровоизлияния, перелом ноги и общая контузия»[104].

Как вспоминал П. Игнатьев, извещенный об этом происшествии, после автоаварии Зозо стараниями резидента германской разведки словно сквозь землю провалился. Тщетно агенты Павла разыскивали его по всему Мадриду. Заместитель Игнатьева князь Владимир Лещинский-Троекуров, получивший шифрованную телеграмму с указанием разыскать Зозо, сбился с ног, разыскивая его. Но однажды некая красивая испанка разбудила рано утром князя и вручила ему записку следующего содержания: «Попавший в беду секретный агент полковника Истомина из Парижа просит вас немедленно прийти к нему по следующему адресу….»

В мемуарах П. Игнатьев так описывает этот эпизод: «На следующий день князь Лещинский-Троекуров пошел по этому адресу и с изумлением он увидел, что у больничной койки, на которой лежал раненный Зозо, сидит барон фон Крон и мирно с ним беседует». О своей роли в этой истории П. Игнатьев ничего не пишет.

На самом же деле, как сообщает французской военной разведке ее источник «Норбер», «возвратившись из Испании… Давриш-вили утверждал, что Игнатьев представил фон Крона и Лещинского друг другу; назвав каждого из них соответственно начальником германской службы разведки в Мадриде и заместителем начальника русской службы контрразведки в Париже (курсив наш. — Авт.). Он сказал также, что Игнатьев предложил ему (через посредство лейтенанта Франка) компенсацию в размере 4000 франков, которые он, впрочем, отклонил, и т. д.»[105].

Вскоре и во французской печати, плохо контролируемой в военное время, появилась сенсационная заметка о том, что в одной компании с германским военно-морской атташе, попавшим в аварию, находились двое русских, один из которых натурализовался во Франции, и француженка, родившаяся в Эльзасе. Так имена Зозо, М. Рише и Э. Реми стали известны широкой публике и, следовательно, противнику. Никакой речи о дальнейшем совместном использовании русской и французской разведками Зозо и его товарища, разумеется, не могло быть и речи.

Характерно, что за рулем автомобиля, двигавшегося навстречу фон Крону и его спутникам по горной дороге, сидел резидент британской разведки СИС — Сикрет интеллидженс сервис — в Испании, который преднамеренно ослепил водителя и вызвал автомобильную аварию. Для чего было нужно британской разведке сорвать разведывательную операцию своих союзников, до сих пор неизвестно. Однако и П. Игнатьев, и Ж. Ладу все отлично понимали. Как говорил классик русской литературы, «это англичанка все гадит». Секрет своей подлости британская СИС, отмечающая в 2009 году столетие со дня основания, конечно же, никогда не раскроет.

В дальнейшем, как мы знаем, Марте Рише удалось скомпрометировать барона, и он был вынужден спешно покинуть Мадрид. Его агентурная сеть в Испании была полностью разрушена французской и русской разведками, и немцам так и не удалось воссоздать ее до конца войны.

Что же касается И. Давришвили, то после возвращения из Испании он был передан французскими военными властями в Российскую авиационную миссию в Париже, где весьма пригодились его знания авиации. В дальнейшем Павел Игнатьев поручил ему издавать русскую газету, предназначенную для Русского экспедиционного корпуса во Франции.

Между тем события в России после свержения русской буржуазией императора Николая II стали приобретать трагический оборот. Июньское наступление, предпринятое правительством Керенского по требованию союзников, захлебнулось. Оно совпало по времени с моментом, когда Зозо находился в Испании, пытаясь похитить барона фон Крона. Русская армия окончательно потеряла боеспособность и, разваленная «демократами», полностью деградировала. Россия катилась к новой революции, и она не заставила себя ждать: в октябре 1917 года большевики под руководством В.И. Ленина свергли Временное правительство и взяли власть в свои руки.

Положение П. Игнатьева в Межсоюзническом бюро становилось все более затруднительным. Вскоре французы предложили ему ликвидировать Русскую разведывательную миссию. Все его разведывательные организации были распущены, а документация передана по описи во 2-е бюро, где она и находится до сего дня. Зозо был «засвечен» и опять остался у разбитого корыта. Надо было начинать новую жизнь. Его ожидали новые испытания: к тому времени был арестован и брошен в тюрьму капитан Ладу, а 2-е бюро в услугах Зозо больше не нуждалось.

… В начале 1933 года И. Давришвили выпустил книгу воспоминаний, которую он назвал «В воздухе и в грязи». Касаясь своих послевоенных мытарств в безденежном 1919 году, он так описывает свое хождение по мукам в главе «Зозо в Сообществе наций»:

«— Вам стоило бы, — сказал мне майор Ладу, — вы поступили бы правильно, если бы встретились с Альбером Тома. Он сейчас занят созданием Сообщества угнетенных наций. Может быть, и для вас там найдется местечко? Встретьтесь с ним.

Это меня заинтересовало.

И вот я звоню в дверь квартиры г-на Тома.

— Кто его спрашивает, месье? Как о вас доложить? — спрашивает меня старая служанка.

— Скажите, что я из Грузии.

— От господина Жоржа?

— Нет, Грузия. Это страна, как и Франция, Англия. Понимаете? Только поменьше, намного меньше.

Меня принимает коренастый человек, выглядящий, словно лавочник с провинциального базара, отошедший отдел, бородатый и в очках, весьма симпатичный и веселый, несмотря на его растрепанный вид.

— Чего изволите?

— Извините, господин Тома, за то, что я вторгся к вам запросто, без всякой рекомендации, но это только ради моей страны, ради Грузии. Вы создали Международное сообщество для защиты прав и свобод малых угнетенных народов… Так вот, я хочу, чтобы Грузия тоже была в нем представлена…

— Гм, гм… Входите.

Он погладил бороду.

— А у вас есть мандат? Ну, тогда скажите, где эта Грузия находится? Хе-хе! Извините, мы так заняты… Да, да! А кто за вами стоит?

— Вся нация, господин Тома.

— Да нет же, я спрашиваю, кто вас уполномочил? Комитет? Ассоциация? Понимаете, надо, чтобы вы представляли что-нибудь. Комитет заседает по субботам, в 8 часов у меня на дому. Приходите, но нужно быть уполномоченным, иметь соответствующий мандат!

Он провожает меня до дверей.

А я пошел за мандатом.

Спустя два дня я излагал десятку грузин, собравшимся моими стараниями в небольшом зале бистро на Монпарнасе, с использованием сильных аргументов идею в поддержку Сообщества угнетенных наций и его полезность для нашего национального дела…

А на следующую неделю я пришел к г-ну Тома в качестве председателя Национального комитета за независимость Грузии с надлежащим мандатом, отпечатанным на машинке на листе бумаги, в начале которого красовался штамп Комитета. Это не вызывало споров и выглядело красиво.

В большом обеденном зале, превращенном по случаю в зал собраний, за чашкой чая сидела дюжина делегатов различной окраски: белые, черные, красные. Это были финны, литовцы, один серб, один украинец и один поляк.

Они курили и болтали. Один француз даже бесстыдно распоясался под благожелательным и рассеянным председательством г-на Тома. Как их зовут?

Не могу вспомнить… потому что они все были умнее меня, ибо впоследствии заняли видные места в правительствах своих стран.

Каждый делегат излагал тяготы своей нации, свои надежды и зависть. Иногда они ссорились между собой по вопросу делимитации территории, деля шкуру неубитого медведя.

Тогда и я, фигурально выражаясь, положил ноги на стол.

Г-н Тома после моего немного фантастического выступления попросил меня подготовить более подробный доклад.

Этот доклад, хорошо расписанный с помощью бывшей отставной революционерки Меланьи Согораевич, был вручен ему через несколько дней и издан в виде брошюры. Все шло хорошо, и г-н Тома даже имел доброту познакомить меня с г-ном Полем Дешанелем, также излучавшим доброту.

Спустя несколько месяцев, когда миссия грузинского правительства прибыла в Париж, г-н Дешанель принял ее только для того, чтобы Грузия была признана Францией де-факто. Но это уже другая история… из той эпохи, когда я переписывался с королями…

А сейчас мой грузинский комитет, завидующий моим личным успехам и состоящий исключительно из социал-демократов, моих бывших политических противников в годы революции 1905–1906 гг., возмутился и изгнал меня с потерями и беспокойством с моего поста председателя.

Был найден предлог: Зозо служил во 2-м бюро. Позор!

Я бесконечно сожалею о потерянном мною громком титуле «г-на президента» и моей возможности продолжать заседать в этом комитете Сообщества угнетенных наций. Поскольку г-н Альбер Тома считается одним из рьяных учредителей нынешнего Сообщества угнетенных наций, несомненным является то, что его создание было инспирировано нашей родственной организацией.

Конечно, я бы мог последовать за ним, и как знать… Вот так-то! А потом г-н Тома получил от Сообщества 200 тысяч франков вознаграждения, а Зозо — от мертвого ишака уши.

В жизни все переплетается — и смешное, и серьезное»[106].

Поясним читателю, что это было попыткой И. Давришвили найти свое место в жизни и стать, в частности, официальным представителем меньшевистского правительства Грузии во Франции. Из этого, однако, ничего не получилось.

9 октября 1919 года, когда капитан Ладу уже был оправдан французским военным судом и восстановлен на службе, Иосиф Давришвили по его совету направляет письмо на имя французского премьер-министра Ж. Клемансо, копия которого сохранилась в архивах французской военной разведки. Вот его содержание.

В своих мемуарах, опубликованных после смерти Павла Игнатьева его женой, полковник рассказывает о приключениях его агентов в годы Первой мировой войны, в основном женщин. О некоторых из них мы уже рассказали. Это было, конечно, не случайно: во Франции вышли книги бывшего руководителя французской военной разведки майора Ладу, воспоминания Марты Рише, множество литературы, посвященной знаменитой шпионке Мата Хари, которая, как показывают материалы ее дела, хранящиеся в архивах 2-го бюро в общем-то ничего особого в разведке не сделала и пострадала оттого, что хотела получать деньги одновременно от французской и германской разведок.

В общем, после Первой мировой войны интерес европейской общественности к тайной деятельности разведслужб был весьма высоким, особенно к роли женщин в разведке. Романтически настроенному обывателю хотелось верить в то, что роковые и коварные женщины-шпионки сыграли в годы войны выдающуюся роль в проникновении в тайны противника, хотя это было далеко не так. Павел Игнатьев, разумеется, учел этот фактор при написании своих мемуаров, где рассказывает о некоторых из своих бывших агентесс, разумеется, с соблюдением всех необходимых мер предосторожности. Однако в отличие от весьма бойких журналистов, гоняющихся за сенсациями и находящими их на пустом месте, а также стремясь быть объективным, он не стал переоценивать роль «женского фактора» в противоборстве спецслужб Антанты и Четверного союза.

В его деле мы обнаружили документы, рассказывающие о деятельности одной француженки, которую П. Игнатьев с подачи 2-го бюро использовал для получения сведений о переброске войск противника на Восточный фронт. О ней он в своих мемуарах не проронил ни слова. Звали ее Берта Дуссе. В деле полковника Игнатьева, обнаруженном нами в архивах французской военной разведки, сохранилось ее письмо начальнику 2-го бюро ГШ французской армии, в котором раскрывается суть ее сотрудничества с русской военной разведкой, а также ответ П. Игнатьева на поступивший к нему запрос. Приведем их полностью.

«Г-ну Начальнику Генерального штаба Начальнику 2-го бюро Париж, воскресенье,

8 августа 1920 г.

Военное министерство, Университетская ул., 75 Париж

Нижеподписавшаяся Дуссе Берта, проживающая по адресу: Париж, 15-й район, ул. Тартр, имеет честь нижайше напомнить о себе доброй памяти г-ну Начальнику Генерального штаба, с которым она не могла лично встретиться, но была дважды выслушана специально выделенным офицером.

Несмотря на многочисленные демарши перед Военным атташе генералом графом Игнатьевым, не было принято никакого решения, и это подтверждает, что урегулирование вопроса, которое ее интересует, может быть получено только от французского 2-го бюро Военного министерства в Париже, поскольку она осмеливается изложить Вам нижеследующее.

В первых числах мая 1916 года, представившись г-ном Биттаром (или Биффаром?), французский лейтенант из Межсоюзнической разведывательной службы, переведенный по роспуску указанной Службы в 13-й артиллерийский полк и ныне проживающий по адресу: ул. Шуанель, д. 3 в Париже, предложил мне работать на нее, и я была зачислена в Русскую разведывательную службу с ежемесячным содержанием в 600 франков.

7 мая 1917 года я была направлена в Венгрию, где должна была постоянно ездить для передачи сведений военного и экономического характера через посредство моей сестры, мадам Геснон (авеню Бетюзи, 30, Лозанна). Таким способом мне удалось передать некоторое количество разведывательных сведений из Будапешта. Будучи арестованной 18 сентября в Будапеште, я была заключена в военную тюрьму де ла Плас.

После года предварительного заключения я предстала перед военным судом и была приговорена к смертной казни.

Я была вынуждена придумать басню, чтобы не выдать тайны, к которой сама принадлежала, однако Министерство общественной безопасности не поверило и потребовало для меня смертной казни (выдержка из этого приговора на венгерском и немецком языках у меня имеется).

Благодаря демаршам, предпринятым вне тюрьмы, где я отбывала предварительное заключение, я провела там один год.

Некоторое время спустя после приговора суда я была переведена в тюрьму Девы Марии и до декабря 1918 года страдала в ней от голода и холода в камере, в которую меня поместили.

Я настолько страдала от холода, что моя правая рука была отморожена и из-за этого увечья стала совсем неспособной к тяжелой работе.

Я так страдала от голода, что заболела анемией, и малейшее усилие меня изнуряет, а усталость вынуждает оставаться в постели.

Только 27 декабря 1918 года я была выпущена на свободу во исполнение Соглашения о перемирии.

С величайшими трудностями мне удалось возвратиться во Францию в конце августа 1919 года, лишенной всяких средств к существованию, потерявшей здоровье, бодрость и силы.

Полностью истощенная, я была вынуждена лечиться, залезая в долги, и с удивлением узнала, что Служба, в которой я состояла, распущена и что я не могу рассчитывать ни на какую компенсацию, которую мне задолжало Французское правительство, которое завладело архивами и денежными средствами Русской разведывательной службы во время революции в России.

Наконец, Швейцарское правительство требует от меня возмещения расходов на адвоката, которого оно мне выделило во время судебного процесса (270 швейцарских франков).

В подтверждение моих слов у меня имеются документы Политического департамента Швейцарии. Повторяю, что я осталась без средств к существованию, вся в долгах и не могу, несмотря на все мои усилия и демарши, вот уже год добиться удовлетворения моей просьбы, а мое дело находится в подвешенном состоянии.

Больная, обессиленная в результате лишений, я имею честь почтительно просить у Вас справедливости и решения, которое Вы один в состоянии добиться для меня.

Добавлю, что генерал граф Игнатьев полностью убежден в справедливости моего дела и что он может подтвердить правдивость вышеизложенных фактов.

Будучи сторонником урегулирования этого вопроса, он не возражает против того, чтобы я в конечном итоге получила вознаграждение за оказанные мною услуги.

Поэтому я имею честь почтительнейше просить г-на Начальника 2-го бюро простой оплаты расходов, которая была мне обещана накануне отъезда во вражескую страну.

Я позволю себе напомнить о них для сведения, а генерал граф Игнатьев может их подтвердить даже по телефону, если Вы сочтете это необходимым.

С 9 мая 1916 года по 28 августа я не получила целиком моего денежного содержания, т. е. 600 франков х 4 месяца = 2400 фр. Мне остались должны 1000 франков, которые обещали выплатить по возвращении.

С сентября 1916 по 27 декабря 1918 года:

4 месяца (1916 год) — 12 месяцев (1917 год) — 12 месяцев (1918 год) по 600 франков в месяц:

Итого: 16 800 франков — 1000 франков

Всего: 17 800 франков.

Я полностью Вам доверяю, господин Начальник 2-го бюро, и поэтому предоставляю Вам судить, насколько вышеуказанная сумма (17 800 франков) может компенсировать перенесенные мною физические и моральные лишения, страдания моей семьи, мои увечья, мою нынешнюю болезнь, долги, в которые я была вынуждена залезть, напрасно рассчитывая в продолжение целого года получить эту сумму денежного содержания за время, проведенное на службе у Союзников.

Неужели мне придется снова ждать?

Будут ли без конца продолжаться мое отчаяние, неуверенность в завтрашнем дне, в которых я оказалась?

Я так не считаю и поэтому уверена, что, обращаясь к Вашей справедливости, господин Начальник 2-го бюро, обрету нужное решение просьбы несчастной женщины, которая едва не заплатила жизнью за свою преданность делу Союзников, которая в течение двух с половиной лет находилась в тюрьме и возвратилась домой больной, почти калекой, без средств к существованию, в то время когда жизнь является такой трудной со всех точек зрения, и которая почтительнейше ожидает, наконец, благоприятного ответа и остается Вашей самой преданной и покорной слугой.

Берта Дуссе Париж, 15-й район, Ул. Тартр, д. 100»[120]

Вот такое письмо, не требующее комментариев. Оно было написано явно под диктовку адвоката и долго ходило по инстанциям во французском Генштабе, пока наконец 2-е бюро не запросило письмом от 29 октября 1920 года Павла Игнатьева. К этому времени он был уже не у дел и проживал вместе с матерью и женой на ферме, расположенной к северо-востоку недалеко от Парижа.

Он быстро, по-военному отреагировал на письмо французского 2-го бюро. Уже 1 ноября того же года П. Игнатьев пишет:

«Ферма замка Валадьер, 1 ноября 1920 г. ул. дела Плен, 50 Граф Игнатьев Гарш, деп. Сена-и-Уаза Тел. 141

Сударь!

В ответ на Ваш № 10397 от 29 октября с.г. спешу сообщить свое мнение относительно двух вопросов, которые Вы в нем подняли.

1. Разрешив в апреле 1918 года оплату чеком на сумму 163 800 франков, из коих 8000 были выплачены в качестве аванса лицу, согласившемуся перейти на службу его 2-го бюро, французский Генеральный штаб отлично представлял себе, что с помощью этой суммы можно закрыть только самые срочные дела.

Как мне помнится, эта цифра была установлена в результате уменьшения по крайней мере вдвое первоначально намеченной суммы.

В нынешних условиях я считаю, что урегулирование всех требований является совершенно невозможным, поскольку в подобных случаях я должен был бы вступить в контакт с моими бывшими сотрудниками, начать переписку, поездки, изучение архивных материалов и т. п., что совершенно невозможно с учетом моей нынешней жизни.

Тем не менее в крайне важных случаях, когда, например, от ликвидации агентуры зависит доброе имя или состояние сотрудника, я готов прийти к нему на помощь и получить от Вас оплату того или иного сотрудника.

Подобный случай имел недавно место в Голландии, однако, насколько мне известно, нам было отказано в этих выплатах, вероятно, из-за недостатка доверия французского Генерального штаба лично ко мне.

2. Что касается мадемуазель Дуссе, я нахожу, что в ее просьбе материальная сторона дела и важность оказанных ею услуг изложены самым точным образом.

Что до остального, то я подтверждаю, что она представила один или два отчета, не имеющих никакой ценности. Она не исполнила своей миссии исключительно по своей вине.

Как только мне доложили об ее аресте, перед швейцарским правительством были предприняты все возможные в подобной ситуации меры, чтобы ее спасти.

Исходя из вышеизложенного, я думаю, что не может быть и речи о выплате ей той крупной суммы, которую она запросила. Ей можно было бы выплатить сумму в одну тысячу франков, которую ей задолжали после возвращения с задания.

Примите выражения моей преданности и искреннего уважения.

Подпись: Граф П. Игнатьев.

Правильность перевода на французский язык подтверждаю.

Лейтенант Поллак»[121].

Как поступила французская военная разведка в отношении Берты Дуссе? В досье 2-го бюро, связанного с ликвидацией Русской разведывательной миссии в Париже, имеется следующие документы:

… В начале 1917 года русским армиям удалось овладеть почти всеми ключевыми железнодорожными узлами австро-германских войск. Однако, несмотря на ценные сведения, полученные им в Европе, русское военное командование не имело четких сведений о воєнно-политических планах противника и моральном состоянии его войск. Ставку интересовали также сведения о реальных отношениях между Германией и Австро-Венгрией. В Могилеве в общем плане знали, что Вена недовольна своим союзом с Берлином и хотела бы отмежеваться от далеко идущих планов кайзера Вильгельма II. К слову сказать, этими сведениями не располагали и союзники России, которые были уже настроены на затяжной характер текущей войны.

Вскоре П. Игнатьев узнал, что в Женеве находится австрийский консул Монлоп, который до войны был дипломатом австрийского посольства в Петербурге. Это был уже довольно пожилой человек, имевший, однако, молодую и привлекательную жену. Как установила агентура П. Игнатьева, в Швейцарии Монлоп, помимо прямых консульских обязанностей, выполняет какую-то специальную миссию, встречается с людьми различных национальностей. В основном это были пацифисты, которые вели пропаганду в пользу прекращения войны. Монлоп носит с собой портфель, с которым никогда не расстается. Они с женой ведут уединенный образ жизни, изредка посещают концерты. Страстью консула является посещение казино, где он играет в рулетку и постоянно проигрывает.

Павел Алексеевич решил взять австрийского консула в агентурную разработку. С этой целью его агент Гартинг-Альфред познакомился с Монлопом, сумел завоевать его доверие и однажды одолжил австрийцу, продувшемуся в казино, десять тысяч франков, которые тот принял. Однако его попытки войти в семью дипломата оказались бесплодными: австриец по-прежнему оставался замкнутым и недоверчивым.

Однажды Павел Алексеевич встретил в Париже, в кафе на площади Оперы, своего друга детства и однополчанина по гусарскому полку Сергея Михайловича Вонлярлярского. Он в свое время закончил Пажеский корпус и служил в одном из лучших полков императорской гвардии. Это был красавец парень, который из-за романа с женщиной, не принадлежавшей к русской аристократии, был вынужден оставить полк и вместе с ней приехал в Париж. Здесь деньги, занятые Сергеем у друзей, вскоре иссякли, а любовница, как водится в таком случае, покинула его. Сергей поступил на службу сначала лакеем в парижское кафе, а затем нашел место бармена на борту трансатлантического лайнера. Но и здесь он не задержался, продолжая все дальше катиться по наклонной плоскости: сначала стал горнорабочим, а затем грузчиком в порту.

С началом войны он возвратился в Россию и поступил на военную службу. На фронте Сергей командовал кавалерийским эскадроном, был ранен в грудь и демобилизовался из армии. После этого он возвратился в Париж для лечения. Недавно Сергей выписался из госпиталя практически без всяких средств: у него осталось последние сто франков. В разговоре выяснилось, что С. Вонлярлярский был знаком в Петербурге с Монлопом и особенно его женой, за которой пытался ухаживать и не без успеха.

П. Игнатьев пригласил Сергея к себе домой, познакомил его со своей женой. Он решил ввести С. Вонлярлярского в разработку австрийского дипломата и его жены. В качестве вознаграждения ему ежемесячно будет выплачиваться десять тысяч французских франков (одна тысяча рублей золотом). Кроме того, все расходы по разработке австрийского дипломата будут оплачиваться за счет русской военной разведки.

Через две недели С. Вонлярлярский по заданию П. Игнатьева выехал в Швейцарию под предлогом лечения, в курортный город Уши. Здесь он возобновил контакт с австрийским дипломатом и его женой Ирмой, которая была явно рада встрече с красивым русским, к тому же раненным на фронте и нуждающимся в женской опеке. Вскоре выяснилось, что у Ирмы есть родственники в Бразилии, которые до войны высылали ей деньги через французско-бразильский банк. Однако с началом боевых действий эти переводы прекратились.

В оперативную игру решил включиться сам Павел Игнатьев. С паспортом на имя Чернядьева он выехал в Швейцарию, чтобы на месте руководить разведывательной операцией по вербовке Ирмы. Предварительно Павел Алексеевич договорился с Ж. Ладу о разрешении французских властей на перевод денег Ирме из Бразилии от ее родственников. Это должно было послужить дополнительным мотивом для ее привлечения к работе на разведку союзников. Разумеется, П. Игнатьева и 2-е бюро французского Генштаба интересовали не прелести Ирмы, а содержание портфеля Монлопа, с которым он никогда не расставался.

Сергей Вонлярлярский к этому времени сумел настолько очаровать Ирму, что она стала его любовницей. Ойнако он не имел опыта разведывательной работы и поэтому никак не мог решиться убедить Ирму передать ему на время портфель ее мужа. Павлу Игнатьеву пришлось даже оказать нажим на Сергея, пригрозив ему прекратить денежные выплаты. Это принесло свои плоды, и через некоторое время Сергей принес в гостиничный номер в Уши, который снимал Павел Алексеевич, объемистый портфель австрийского дипломата, в то время как Монлоп продолжал с азартом играть в рулетку.

Когда помощник Павла Игнатьева Гартинг-Альфред вскрыл портфель австрийца, оказалось, что в нем находятся документы колоссальной ценности. Из них следовало, что Австрия ведет сепаратные переговоры о мире с Францией и Англией, о которых союзники ничего не говорят России. Кроме того, из документов следовало, что австрийский дипломат тайно встречается с представителями польских и украинских националистов, которые мечтают о создании независимого польско-украинского государства под протекторатом Берлина и Вены. Все эти документы были тайно перефотографированы Аркадием Гартингом и в дальнейшем отправлены в Ставку.

Что же касается Сергея Вонлярлярского, то он, как говорится, вошел во вкус разведывательной игры и продолжал снабжать через Ирму русскую военную разведку секретными австрийскими документами вплоть до конца войны. В 1918 году в связи с ликвидацией Русского отделения Межсоюзнического бюро по разведке он женился на одной русской эмигрантке и вместе с ней уехал в Южную Америку. После прекращения деятельности Русской миссии в Париже дальнейшая судьба Монлопа и его жены Ирмы, работавшей на русскую военную разведку, осталась неизвестной.

Как мы уже отмечали, наибольшую долю среди агентурных сообщений графа П. Игнатьева занимали сведения о переброске воинских контингентов противника на Восточный фронт. Для выполнения этой задачи он нуждался в агентах, могущих беспрепятственно совершать поездки из нейтральной Швейцарии в Австро-Венгрию и Германию. Руководивший агентурой сетью в Швейцарии Гартинг-Альфред привлек через одного из своих агентов к сотрудничеству с русской военной разведкой крупного производителя зонтиков, клиентура которого в основном проживала в странах противника. Поскольку боевые действия сильно отразились на доходах его фирмы, он и его компаньоны страстно желали скорейшего прекращения войны, и А. Гартингу не составляло большого труда привлечь этого фабриканта к сотрудничеству с русской разведкой.

Однажды он устроил встречу П. Игнатьева с фабрикантом, которая состоялась в Лозанне. Циммерман — так звали фабриканта — охотно согласился выполнять разведывательные задания П. Игнатьева для того, чтобы, как он выразился, как можно скореє положить конец этой отвратительной бойне. Он сказал, что привлечет к сотрудничеству ряд своих клиентов, которые будут регулярно информировать его о переброске войск Австро-Венгрии и Германии на Восточный фронт. Павел Алексеевич уточнил существо задания, попросив особое внимание уделить движению воинских эшелонов через Краков, Оломоуц и Брно. Свои сообщения Циммерман должен был направлять на ряд почтовых адресов в Швейцарии, делая соответствующие наколки в обычных газетах.

В течение месяца от Циммермана регулярно поступали сведения о переброске войск противника на Восточный фронт, которые были точными и подробными. Секретные сведения он направлял на ряд почтовых ящиков в Швейцарии, откуда они переправлялись П. Игнатьеву в Париж через агентуру Гартинга-Альфреда. Однако вскоре поступление сведений от одного из таких содержателей почтовых ящиков прекратилось. П. Игнатьев направил одного из своих сотрудников по имени Робер с целью выяснения судьбы его содержателя по фамилии Штроман. Прибыв в Цюрих, где постоянно проживал этот агент, Робер направился по известному ему адресу. Оказалось, что в его доме находилась засада полиции, от которой Робер едва ушел.

Вскоре, переодевшись под коммивояжера, Робер узнал от соседей Штромана, что тот был арестован местной полицией. Отправку секретных сведений из Кракова на этот почтовый ящик пришлось прекратить, хотя из других городов они поступали исправно. П. Игнатьев предпринял все меры, чтобы вызволить Штромана из тюрьмы, и через десять дней он уже был на свободе. Разумеется, от его дальнейших услуг в качестве содержателя почтового ящика пришлось отказаться.

Что же касается Циммермана, то некоторое время он успешно курсировал по делам своей фирмы в Краков, Братиславу и Будапешт, регулярно отправляя донесения для П. Игнатьева. Однако вскоре он был провален одним поляком и был арестован. Военно-полевой суд Австро-Венгрии приговорил его к расстрелу за шпионаж в пользу противника. Организация № 7, на которую он работал, была ликвидирована.

После победы Октябрьской революции в России обстановка внутри страны и вокруг нее была весьма драматической. Сразу после падения Временного правительства Керенского державы Антанты созвали в ноябре 1917 года в Париже Межсоюзническую конференцию, на которой обсуждался так называемый русский вопрос. В декабре того же года в столице Франции состоялась конференция представителей стран Антанты, на которой были приняты меморандум и соглашение. В этих документах содержался план вооруженной интервенции в Россию.

21 декабря 1917 года британское правительство приняло специальный меморандум, определяющий политику правительства его величества в отношении России. В нем, в частности, говорилось:

«Мы должны показать большевикам, что не собираемся принимать какого-либо участия во внутренних делах России и что всякая мысль, будто мы сочувствуем контрреволюции, глубоко ошибочна. В то же время провинциальным правительствам и их армиям (т. е. контрреволюции. — Лет.) должны быть предложены агенты, офицеры и деньги. Это должно делаться как можно более скрытно, чтобы избежать, насколько возможно, обвинений в том, что мы готовим войну против большевиков»[128].

Одновременно страны Антанты направили в Петроград миссию британского разведчика и дипломата Брюса Локкарта, который вступил в контакт с Лениным и Троцким и от имени Антанты обещал признание советской власти в обмен на продолжение Россией войны. Однако наша страна была не в состоянии воевать, поскольку к тому времени Русская армия почти распалась и прекратила свое существование как боеспособная сила. России нужно было срочно выйти из войны, и поэтому одним из первых декретов советского правительства был Декрет о мире. В нем всем воюющим сторонам предлагалось немедленно начать переговоры о заключении мира «без аннексий и контрибуций».

Германия согласилась начать переговоры о мире в Брест-Литовске с Россией и украинской Центральной радой. Советскую делегацию на заключительном этапе мировой конференции возглавил нарком по иностранным делам Л. Троцкий. Однако он так лихо вел дела, что лишь спровоцировал Германию на выдвижение кабальных условий перемирия. Несмотря на инструкции советского правительства подписать мир «любой ценой», Троцкий отказался сделать это и демонстративно покинул переговоры. Он заявил, что Россия мира с немцами не подпишет, но армию демобилизует. Это было фактически приглашением Германии к интервенции в Россию. Воспользовавшись этим обстоятельством, Германия предприняла наступление на Восточном фронте и вскоре оккупировала территорию России площадью свыше одного миллиона квадратных километров. К осени 1918 года европейский юг России, часть Белоруссии, вся Прибалтика оказались занятыми кайзеровскими войсками.

Страны Антанты советское предложение о мире отклонили. В декабре 1917 года в Париже было заключено англо-французское соглашение о разделе России на сферы влиянии. Англия должна была получить районы Кавказа, Дона и Кубани, Франция — Украину, Крым и Бессарабию. Более подробный план вооруженного вторжения стран Антанты был одобрен ими в январе 1918 года с участием представителей США и Японии, которые соответственно претендовали на Сибирь и Дальний Восток.

Положение Павла Игнатьева как руководителя русского отделения Межсоюзнической секции в Париже осложнилось. После победы Октябрьской революции ГУГШ ГШ разослал шифрованные телеграммы всем военным атташе за рубежом, предлагая им признать советскую власть. Большинство из них отказались это сделать. Что же касается самого П. Игнатьева, то на первых порах он занял нейтральную позицию и не выступал против большевистского правительства. Такую же позицию занимал и его старший брат Алексей.

Зная об этом, французские власти прекратили обмен разведывательной информацией и распорядились ликвидировать представительство русской военной разведки в Париже. На ее ликвидацию требовались средства, и немалые. Денег у П. Игнатьева, естественно, не было: перевод средств из Петрограда также иссяк. Он сообщил о решении французских властей в ГУГШ ГШ, который оперативно отреагировал на его телеграмму. П. Игнатьеву было рекомендовано предложить французам обмен: их расходы по содержанию военной миссии в России будут компенсированы в русской валюте за счет средства Генштаба, а расходы на содержание миссии П. Игнатьева — за счет французской стороны в порядке взаимности.

Однако в связи с провалом миссии Б. Локкарта, добивавшегося от большевиков продолжения войны при условии экономической и военной помощи Антанты, этот блок решил прервать все связи с Петроградом. Ответ французов на предложение российского Генштаба был отрицательным. Приведем некоторые выдержки из документа Комиссии Генштаба Франции по ликвидации русских дел, датированного февралем 1918 г.:

«Полковник Игнатьев заявляет, что 27 января 1918 года он получил телеграмму из Петрограда, подтверждающую перевод ему 300 000 рублей для «продолжения работы его разведывательной службы», которую он ликвидирует во Франции. Он предлагает, чтобы правительство Республики выплатило эти 300 000 рублей соответствующему лицу в России, которое передаст их в распоряжение наших Служб в этой стране. Взамен мы передадим русским Службам во Франции 590 000 франков, необходимых им для оплаты счетов…»[129]

«…Предложение об обмене денежными средствами заслуживает рассмотрения. Если оно окажется неосуществимым, нужно будет пожертвовать 590 тысячами франков, иначе нас будут постоянно атаковать русские агенты и из этого возникнут большие проблемы…»[130]

«Занявшись впервые этим вопросом в апреле 1918 года, Ликвидационная комиссия отклонила требование полковника Скрябина, (возглавлявшего разведывательные организации в Швейцарии. — Лет.). Недавно она подтвердила это решение по той причине, что она приняла за правило не разрешать никаких расходов, кроме тех, которые были совершены до революции в России, урегулировав сначала вопрос о русских кредитах, предоставленных Французским банком. Если в апреле 1918 года она согласилась на частичную выплату Русской разведывательной службе, находящейся под руководством полковника Игнатьева, то только именно потому, что средства, необходимые для ее нормальной работы, были ранее выделены из кредитов Французского банка Российскому военному атташе. Впрочем, она была вынуждена разрешить эти выплаты в силу того обстоятельства, что в то время отказ создал бы серьезные трудности в работе разведывательных служб Союзников, все еще находившихся в состоянии войны…»[131]

Иными словами, как видно из документа, бывшие союзники России, убедившись, что она вести войну не в состоянии, решили закрыть миссию русской разведки в Париже, а с агентурой П. Игнатьева расплатиться за счет кредитов Французского государственного банка российскому военному атташе, т. е. за счет русских средств, хранящихся в нем. Дальнейшее положение П. Игнатьева во Франции серьезно осложнилось: ведь он выполнял поручение большевиков и был не в состоянии удовлетворить финансовые претензии своих сотрудников и агентов.

Страны Антанты, не прерывая дипломатических отношений с Советской Россией, но и не признавая ее, 6 марта 1918 года по согласованию с местным Советом и с одобрения Л.Д. Троцкого высадили в Мурманске десант английских войск под предлогом защиты Русского Севера от германского вторжения. Правда, нужно иметь в виду, что к началу 1918 года только в Архангельске скопились громадные военные припасы, доставленные сюда союзниками для снабжения Русской армии, и Союзники опасались захвата их немцами. Интервенция началась с высадки 150 пехотинцев с двумя легкими орудиями, а в ее конце число иностранных солдат достигло свыше 50 тысяч человек.

В июле англичане захватили Кемь, станцию Сорока, а в начале августа — Архангельск. 5 апреля 1918 года японцы высадились во Владивостоке. 25 мая 1918 года поднял мятеж 50-тысячный чехословацкий корпус, перебрасываемый из России во Францию через Сибирь и Дальний Восток. Белочехи захватили в Казани золотой запас России, который позднее вывезли в Прагу и на его основе организовали Банк легионеров. Это золото чехи до сих пор не вернули России.

Одновременно правые эсеры во главе с известным террористом Борисом Савинковым, организовавшим до революции убийство в Москве великого князя Сергея Александровича, а позднее ставшим платным агентом французской и британской разведок, подняли кровавое вооруженное восстание в Ярославле, Рыбинске и других городах Поволжья, где располагались стратегические запасы вооружения и боеприпасов. Оно было подавлено только в конце июля 1918 года и принесло немало жертв.

Почти одновременно с иностранной интервенцией в России возникло белое движение, тесно связанное с державами Антанты, которые предоставили бывшим царским генералам вооружение и амуницию. Помимо англичан, в Мурманске и Архангельске высадились американцы, английская армия оккупировала Закавказье. Французы заняли Одессу и Крым. Япония захватила Дальний Восток. Белогвардейцы бурно приветствовали их приход и развязали кровавую Гражданскую войну только после начала иностранной интервенции, поскольку именно интервенты дали им оружие для братоубийственной войны. Так в России воцарились голод и анархия.

Кризисная обстановка в стране требовала ответных мер со стороны советского правительства. 20 декабря 1917 года по указанию В.И. Ленина была создана Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Возглавил ее член Политбюро РКП (б), профессиональный революционер Ф.Э. Дзержинский.

Уже в декабре 1917 года контрразведка Московского военного округа разоблачила заговор польских легионеров под командованием Юзефа Довбор-Мусницкого, связанного с кайзеровской армией. Этот генерал-лейтенант Русской армии возглавлял 1-й корпус польских легионеров и готовился нанести удар по войскам Красной армии в районе Смоленска в случае приближения к городу германских частей. Несмотря на арест членов подпольного «исполнительного комитета» мятежников, предотвратить их выступление чекистам не удалось. Подавление мятежа польских легионеров произошло в январе-феврале 1918 года и потребовало от Красной армии значительных сил.

Жизнь вскоре внесла свои коррективы в деятельность ВЧК: внутренняя и внешняя угрозы оказались тесно связанными между собой. Белое движение опиралось на помощь и поддержку держав Антанты. На территории России, охваченной Гражданской войной, активно действовали разведслужбы иностранных государств. Поэтому вскоре ВЧК были приданы контрразведывательные и разведывательные функции.

В связи с германским наступлением на Петроград в феврале 1918 года дипломатические представительства стран Антанты заявили о том, что перед лицом угрозы оккупации кайзеровскими войсками российской столицы они временно переводят свои миссии в Вологду. После высадки английского десанта в Мурманске Союзники приняли решение перевести свои миссии в Архангельск под крылышко британских войск и отклонили предложение Народного комиссариата по иностранным делам переехать в Москву, которая, по их мнению, также может быть оккупирована немцами.

Когда чекисты вошли в пустующее здание британской дипломатической миссии в Вологде, они обнаружили документы, свидетельствующие о связях стран Антанты с террористами Бориса Савинкова. Из них следовало, что савинковцы, поддерживаемые другими контрреволюционерами, планируют арестовать советское правительство и ликвидировать советскую власть в России. Ленина заговорщики намеревались убить «при попытке к бегству».

Однако из документов не было видно, кто стоит за спиной заговорщиков и кто его поддерживает материально. Дальнейшее наблюдение за иностранными дипломатическими миссиями показало, что некоторые подозрительные личности начали проявлять непонятный интерес к латышским стрелкам, собиравшимся по вечерам в своем клубе в Петрограде. Это заставило насторожиться председателя ВЧК Дзержинского: латышские стрелки охраняли в Петрограде и Москве ключевые пункты, в том числе Кремль, где в то время находилось советское правительство.

Дзержинский поручил своему первому заместителю Якову Христофоровичу Петерсу добыть материалы, раскрывающие истинные намерения стран Антанты в отношении советского правительства. Было решено подвести к кому-либо из дипломатов Антанты одного из латышей, который якобы недоволен своим положением. Расчет был на то, что если страны Антанты ведут честную игру в отношении Республики Советов, то они должны, как этого требует международное право, отвергнуть предложения об участии в подрывной деятельности против правительства, с которым поддерживают дипломатические отношения. Если же они заинтересуются латышами, охраняющими советское правительство, и будут плести интриги с целью его свержения, необходимо будет принять меры по ликвидации заговора.

Дальнейшие события развивались следующим образом. Латыш по фамилии Шмидхен прибыл из Петрограда в Москву, где встретился с командиром дивизиона латышских стрелков Эдуардом Берзинем. 14 августа Шмидхен и Берзинь пришли на Арбат на квартиру британского дипломата Роберта Брюса Локкарта, проживавшего в Хлебном переулке, дом 19. Б. Локкарт, выдававший себя за дипломата, на самом деле был кадровым британским разведчиком. В беседе с ним Берзинь осторожно намекнул, что многие латыши в кремлевском гарнизоне разочарованы советской властью и не хотели бы воевать с английским десантом, высадившимся в Архангельске, и мечтают вернуться в Латвию.

Шмидхен привез из Петрограда письмо от другого британского разведчика, Френсиса Кроми, находившегося в бывшей российской столице в качестве военно-морского атташе Великобритании и лично знакомого Б. Локкарту. Письмо было написано почерком самого Ф. Кроми, хорошо знакомым Брюсу Локкарту. В ней содержалась фраза о том, что Ф. Кроми собирается покинуть Россию и при этом «сильно хлопнуть за собой дверью». Он рекомендовал Локкарту Шмидхена как человека, услуги которого могут быть полезными.

На слова Шмидхена о его желании возвратиться в Латвию Б. Локкарт отвечал уклончиво. Он заметил только, что отлично понимает настроения латышей, однако у него нет связей с Архангельском, да и он сам собирается покинуть Советскую Россию. Британский разведчик предложил латышам зайти к нему завтра.

Вечером Б. Локкарт провел совещание с французским консулом в Москве Гренаром и главой французской военной миссии генералом Лавернем, имевшим собственную разведывательную службу в России. Их мнение было однозначным: латышей нужно поддержать и использовать против советского правительства.

На следующий день, 15 августа, Б. Локкарт принял Берзиня и дал ему понять, что латышам в обмен на признание Антантой их страны следует порвать с большевиками и перейти на ее сторону. Англичанин предложил Берзиню деньги за их услуги, однако латыш отклонил это предложение, сказав, что старается не ради денег, а ради решения латышами своей национальной проблемы.

В соответствии с заранее разработанной легендой он заявил, что из представителей полков латышских стрелков по примеру чехословацких мятежников создан «латышский национальный комитет» для обсуждения в строжайшей конспирации вопроса об «антисоветском перевороте».

Однако и на этой встрече Б. Локкарт не ответил ничего определенного. В британскую разведслужбу Сикрет интеллидженс сервис и Французскую военную разведку — 2-е бюро Генштаба армии — полетели шифрованные телеграммы. Несмотря на то, что П. Игнатьев, а затем и русские дипломатические миссии в Лондоне и Париже лишились права вести шифрованную переписку с Москвой, иностранные дипмиссии таким правом продолжали пользоваться. Локкарт доложил руководству британской разведки о состоявшейся встрече и дал положительную характеристику «латышским эмиссарам». Однако он так до конца и не поверил Берзиню и на всякий случай предложил ему встретиться в другом месте и с другим человеком по имени Константин. Под этим именем скрывался известный авантюрист, британский разведчик Сидней Рейли. Эта встреча должна была состояться в кафе «Трамбле» на Цветном бульваре.

В этот же день Константин, а на самом деле одесский еврей по фамилии Розенблюм, принявший в Британии имя Сиднея Рейли, встретился в Берзинем в условленном месте. Как бывший российский подданный оно прекрасно говорил по-русски. С. Рейли посвятил чекиста в планы Антанты по свержению советского правительства. В соответствии с ними, латышские части, находящиеся в Кремле, должны были арестовать правительство во главе с В.И. Лениным, а также захватить Государственный банк и Центральный телеграф. При этом он откровенно дал понять, что англичане не будут требовать доставить им Ленина живым, поскольку он «сумеет распропагандировать конвойных и они его освободят». Британский разведчик заметил, что «арестованные часто пытаются спастись бегством», прозрачно намекнув на желательность для англичан убийства Ленина.

На это Берзинь заметил, что С. Рейли преувеличивает возможности латышских стрелков, которые даже в случае успеха не сумеют удержать стратегические пункты в советской столице. Однако британский разведчик настаивал на своем плане, говоря, что латышей поддержат другие части Красной армии. Он передал Берзиню 700 тысяч рублей, которые британская разведка получила от русских богатеев. В дальнейшем эта сумма была увеличена русскими толстосумами до одного миллиона рублей золотом.

20 августа 1918 года американский генконсул в Москве Пул собрал у себя закрытое заседание участников заговора. На нем, помимо дипломатов, присутствовали французы Гренар и Лавернь, английские, французские и американские офицеры, люди в штатском. Сам Б. Локкарт к Пулу не приехал, однако британскую разведку на совещании представляли С. Рейли и Джордж Хилл, также кадровый разведчик, долгое время проживший в России и прекрасно говоривший по-русски. Здесь же был и американский разведчик греческого происхождения Ксенофонт Каламатиано. Участники заговора пришли к единому мнению о действиях, необходимых для свержения Советской власти в России. Их план включал следующие меры:

1. Дезорганизация Красной армии подкупом, задержкой и разрушением продовольственного транспорта, следующего в Москву. Эта задача поручалась С. Рейли, капитану Дж. Хиллу, полковнику Берзиню из Кремля и британской агентуре в Управлении военных сообщений Красной армии. В Петрограде диверсиями и саботажем должен был заняться капитан 1-го ранга Кроми.

2. Диверсионно-подрывная работа, включая взрывы, поджоги, аварии на производстве и транспорте. За подготовку и осуществление этих террористических актов отвечали полковник французской армии Вертамон и его помощники из Французской военной миссии.

3. Разведывательная работа. Она возлагалась на К. Каламатиано, выдававшего себя за коммерсанта.

На совещании присутствовал французский журналист Рене Маршан, близкий к президенту Пуанкаре. Содержание беседы ему не понравилось, и он покинул кабинет Пула до окончания совещания заговорщиков. В тот же вечер Р. Маршан направил личное письмо президенту Пуанкаре, которое, кстати, было перехвачено французской контрразведкой, поскольку отправлялось дипломатической почтой французского посольства. В нем Маршан, в частности, писал:

«Я считаю себя одним их тех, кто боролся, руководимый глубокими убеждениями, против большевизма. Я с горечью констатирую, что за последнее время мы позволили увлечь себя исключительно в сторону борьбы с большевизмом. На совещании ни одного слова не было сказано о борьбе с Германией. Говорили о другом. Я знаю, что один британский агент (Джордж Хилл. — Авт.) подготовил разрушение железнодорожного моста через Волхов недалеко от станции Званка (ныне — станция Волхов. — Авт.)… Разрушение этого моста равносильно обречению Петрограда на полный голод, ибо отрезаются пути доставки основной массы продовольствия»[132].

Позднее это письмо было опубликовано в советской печати. Французские дипломатические и военные представители в Москве в своих телеграммах в Париж осудили Р. Маршана за его письмо президенту Пуанкаре. В этих телеграммах нет и слова о том, что Маршан исказил содержание беседы у американского генконсула. Они осудили его только за то, что он выдал планы заговорщиков и тем самым «нанес ущерб национальным интересам союзников».

Я, Петерс с сотрудниками продолжали разбираться в хитросплетениях заговора Антанты против советского правительства, который в случае его реализации привел бы к новому большому кровопролитию среди русского народа. Не завершая расследования, чекисты во главе с Петерсом ликвидировали местные заговоры контрреволюции в Вятке и Вологде. Однако довести работу до конца им не удалось. 20 июля 1918 года был убит комиссар по делам печати Петроградской коммуны Моисей Володарский, а 30 августа — председатель ЧК Моисей Урицкий, пламенный поклонник «демона революции» Льва Троцкого. Его убийца еврей-выкрест Леонид Канегиссер был арестован. На допросе он показал, что мстил за расстрел чекистами его друга Передьцвейга, связанного с контрреволюцией.

Одновременно в Москве было совершено покушение на В.И. Ленина. Была задержана эсерка Каплан, которой приписали это покушение. В ответ на убийство Урицкого диктатор Петроградской коммуны Зиновьев приказал взять в заложники пятьсот видных деятелей царского режима — великих князей, генералов, сенаторов, крупных чиновников, писателей, журналистов, священнослужителей. 5 сентября 1918 года Совнарком принял постановление о красном терроре. Это было ответом на белый террор, развязанный белогвардейской контрреволюцией.

Страну все больше захватывала анархия, в которой все воевали против всех. Действия белогвардейцев и большевиков, расстреливавших заложников без суда и следствия, возмутили старого революционера князя Петра Алексеевича Кропоткина. Он обратился с письмом к В.И. Ленину, в котором подобные действия левого крыла большевистской партии, возглавляемого Львом Троцким, назвал «недостойным руководителей социальной революции». По его мнению, они вели к «возвышению полиции, становящейся верховной властью в каждом городе и деревне» и были способны лишь установить «режим самой злостной реакции».

Исполнявший обязанности Председателя ВЧК Яков Петерс назвал красный террор «истерическим террором». В интервью еженедельнику «Утро Москвы» он сказал, что это результат «растерянности и паники среди мягкотелых революционеров, ставших чересчур свирепыми». События в Петрограде он расценил как «неприглядную политическую истерику».

В.И. Ленин с глубоким уважением относился к коммунисту-анархисту П. Кропоткину, с которым неоднократно спорил по теоретическим вопросам. Под его влиянием раненый В. Ленин потребовал от рабочих «сдержать гнев» и отменил распоряжение, отданное ранее местным отделам ЧК на расстрелы без суда и следствия. Однако вождь революции ошибался. «Красный террор» был вызван не гневом рабочих, а именно истерикой напуганной мелкой и мельчайшей местечковой буржуазии, примкнувшей к революции.

Впрочем, ВЧК не намеревалась сворачивать свою деятельность по ликвидации «заговора послов», который зашел весьма далеко в своем стремлении свергнуть советскую власть и убить В. Ленина. Медлить было нельзя. Чекисты решили арестовать Сиднея Рейли на его московской конспиративной квартире. Однако его там не оказалось: получив предупреждение от Дж. Хилла о готовящихся арестах, он успел бежать из Москвы. На следующий день, 31 августа, чекисты вошли в здание бывшего британского посольства на Дворцовой набережной в Петрограде, которое, в соответствии с международным правом, пользовалось экстерриториальностью.

Однако никакого нарушения международного права в этом не было: Англия не признала советского правительства и, следовательно, ее посольство в России находилось незаконно. Кроме того, Венская конвенция о дипломатических сношениях, подписанная на Венском конгрессе еще в 1815 году, предусматривала возможность доступа властей в иностранную дипломатическую миссию при наличии серьезных оснований считать, что она используется для ведения подрывной работы против страны аккредитации. Такие основания у советской стороны, разумеется, были и подтверждались документально.

На шум в вестибюле вышел военно-морской атташе Англии капитан 2-го ранга Ф. Кроми. Не слушая, что говорят вошедшие, предъявившие ордер на обыск, он начал стрелять, убив при этом чекиста Иосифа Стадолина и ранив двух его товарищей. В ответ чекисты открыли огонь, и Ф. Кроми был убит.

А в это время Б. Локкарт, укрывшийся в здании британского посольства, начал лихорадочно сжигать документы, относящиеся к заговору против советского правительства. Когда чекисты обнаружили это, было уже поздно. Однако кое-что из документов им удалось захватить, подложные тексты «секретных договоров» большевиков с Германией. Позднее эти фальшивки получили название «документов Сиссона».

Кстати сказать, первыми, кто усомнился в подлинности приобретенных американским журналистом и представителями президента В. Вильсона Эдгаром Сиссоном материалов, был финский социалист Ноуртева и знаменитый американский журналист Джон Рид, написавший книгу «Десять дней, которые потрясли мир». Уж больно содержание этих «документов» не соответствовало тем историческим реалиям, которые они сами наблюдали, находясь в разгар революции в России. Ниже мы еще вернемся к этой истории, а пока обратимся к нашему документальному повествованию.

Итак, другие участники «заговора послов», в том числе французы Гренар, Лавернь и Вертамон, укрылись в норвежском посольстве, которое представляло интересы Франции в России, а затем беспрепятственно выехали из Москвы. Советское правительство не нарушило их дипломатического иммунитета, хотя имело на это полное право. У ворот норвежской дипломатической миссии был арестован и американский коммерсант Константин Каламатиано, у которого в тайнике, искусно устроенном в трости, чекистами были обнаружены шифры для переписки с агентурой и тайные документы. Из них чекисты узнали, что в Москве К. Каламатиано удалось завербовать подполковника Генштаба

Русской армии Голицына, фигурировавшего в секретной переписке агентом под номером 12. Подполковник Голицын передавал своему оператору данные о формировании Красной армии, производстве вооружений и боеприпасов на тульских оружейных заводах, сведения о положении в прифронтовой полосе и другие разведывательные сведения.

Сотрудник французской разведки в России капитан Фо-Па Биде направил в этой связи рапорт начальнику 2-го бюро Генштаба французской армии. В нем он сообщал, что 1 сентября 1918 года резидентура военной разведки в Петрограде была проинформирована, что в Военном комиссариате Петроградской коммуны имеется ордер на обыск в посольстве Франции. В этой связи посланник Дании в России г-н Скавениус предложил всем офицерам французской разведки укрыться в помещении его миссии. Чтобы продолжать ведение разведывательной работы в России и одновременно не компрометировать датское дипломатическое представительство, капитан Фо-Па Биде, вместе с другим разведчиком, капитаном Вакье с разрешения резидента 2-го бюро майора Аршана решили переночевать у агента французской разведки Ивана Зая. Однако примерно в два часа ночи чекисты, проводившие обыски с целью поиска оружия, арестовали эту троицу, обнаружив у И. Зая два револьвера, один из которых принадлежал капитану Фо-Па Биде, а также около 30 тысяч рублей золотом из фондов Французской разведывательной службы[133].

Фо-Па Биде и его спутники были подвергнуты допросу в Петроградской ЧК на Гороховой улице, а затем заключены под стражу в большом зале караульного помещения. Здесь находились также торговый атташе французского посольства Мазон и его заместитель Дарси. 3 сентября заговорщики были переведены в Петропавловскую крепость. 17 сентября их перевели в Москву. 30 сентября Фо-Па Биде допрашивал бывший соотечественник француза маркиз Жорж Делафар, добровольно перешедший на службу революции. Он зачитал протокол очной ставки одного из сотрудников Французской военной миссии в Москве, из которого следовало, что Фо-Па Биде является кадровым французским разведчиком, ведущим подрывную деятельность против советской власти.

Фо-Па Биде, уличенный в преступлениях против Советского государства, был помещен в Бутырскую тюрьму, из которой вышел только 17 января 1919 года и беспрепятственно выехал во Францию. В рапорте на имя начальника французской военной разведки он просил возместить ему 30 700 рублей, отобранных у него при обыске и аресте на квартире у агента Ивана Зая[134].

Пятого сентября 1918 года центральные московские газеты опубликовали интервью с заместителем председателя ВЧК Я. Петерсом. Он рассказал о некоторых подробностях раскрытого заговора, из которых следовало, что спецслужбы Антанты «попались на удочку» ВЧК и что «Латышского национального комитета не существует в природе». Одновременно «Известия» опубликовали фотокопию письма Р. Маршана, осуждающее заговорщиков за их неприкрытое вмешательство во внутренние дела суверенного государства.

В европейской печати разразился небывалый политический скандал. Респектабельная британская «Таймс» сокрушалась не по поводу самого заговора. Ее раздражение вызывал тот факт, что британская разведка так бездарно провалилась, а большевики, захватившие средства, выделенные заговорщиками латышам, «запустили руку в нашу государственную казну и теперь потешаются над нами с видом невинного младенца». Достопочтенные джентльмены из «Таймс» откровенно лгали своим читателям: эти деньги вовсе не принадлежали британским налогоплательщикам, они были собраны британской и французской разведками среди русских буржуа, передавались американскому консулу Пулу, а затем через Гикса, подручного Б. Локкарта, вручались латышам, которые аккуратно сдавали их в ВЧК.

28 ноября 1918 года при большом стечении публики в Москве состоялся открытый судебный процесс над Б. Локкартом и его сообщниками. Он продолжался пять дней и полностью доказал обоснованность предъявленных им обвинений. 5 декабря 1918 года суд огласил приговор, в котором указывалось, что действия западных дипломатов в России были связаны с «циничным нарушением элементарных требований международного права и использованием в преступных целях права экстерриториальности». Основные участники «заговора послов» — Б. Локкарт, Гре-нар, С. Рейли и Вертамон — были объявлены вне закона и при первом задержании на территории России подлежали расстрелу. Три дипломата-заговорщика были еще до суда высланы за пределы Советской России. В январе 1919 года все арестованные по делу «заговора послов», включая К. Каламатиано, были освобождены из тюрьмы и также покинули Советскую Россию.

Как мы уже говорили, в марте 1918 года страны Антанты высадили свои десанты на Севере России. После ноябрьской революции 1918 года в Германии немцы эвакуировались из России, и эти страны оккупировали Украину, Одессу, Кавказ. Гражданская война в России разгоралась. Советское правительство нуждалось в информации о положении в районах, оккупированных державами Антанты. Ф.Э. Дзержинский принимает решение направить в Одессу, занятую войсками генерала Деникина, но фактически подчиняющуюся французскому генералу д’Ансельму, чекиста Жоржа Делафара, принимавшего активное участие в разгроме «заговора послов». Ему присваивается оперативный псевдоним Шарль. Перед разведчиком-нелегалом ставятся следующие задачи:

1. Используя разработанную для него легенду, а также агентурные каналы «Мирограф» и «Кале» и рекомендательные письма от белогвардейцев, внедриться в одно из штабных учреждений, имеющее тесные связи с французским командованием.

2. Выявлять стратегические намерения французов, англичан, Добровольческой армии, петлюровцев, Армии Галиции. Освещать деятельность разведки и контрразведки противника.

3. Выяснить возможность невоенного прекращения интервенции и способы быстрейшего вывода войск интервентов с Юга России.

Задачи были колоссальными, однако решать их был должен не один Шарль, а целая разведывательная сеть, созданная ВЧК в Одессе, включая большевистское подполье.

О Жорже Делафаре сохранилось немного сведений. Считалось, что он потомок обрусевшего французского офицера наполеоновской армии, взятого в плен в 1812 году. Другие утверждали, что он принадлежал к аристократическому французскому роду графов Делафер, из которого происходил герой романа А. Дюма «Три мушкетера» Атос. Сам он свой род выводил из крестоносцев, в XII веке завоевавших Палестину и впоследствии получивших титул маркизов. Как бы то ни было, он одинаково хорошо владел русским и французским языками, писал стихи, одно время сочувствовал анархистам и горячо поддержал Октябрьскую революцию. Бывшему маркизу нравилось, когда по-русски его называли Георгием Георгиевичем.

В начале декабря 1918 года на коллегии ВЧК Ф.Э. Дзержинский проинформировал собравшихся об обострении обстановки на Юге России. В ночь с 15 на 16 ноября страны Антанты направили в Черное море объединенную эскадру в составе 10 линейных кораблей, 9 крейсеров и 10 миноносцев под командованием французского адмирала. 20 ноября войска Антанты оккупировали Одессу. ВЧК нуждалась в объективной информации о положении в Одессе и на всем Юге России. Чекистам удалось создать агентурную сеть среди творческих работников одесской кинофирмы «Мирограф». Однако в последнее время в ее работе наступили определенные сбои.

Ж. Делафара было решено направить в Одессу, поскольку он до марта 1917 года служил во Французской военной миссии генерала Нисселя и был хорошо известен французам. В случае проверки они могли бы подтвердить его лояльность бывшей исторической родине.

В анкете, заполненной Делафаром по этому случаю, говорится, что он родился 14 ноября 1894 года в Сестрорецке, под Петроградом, т. е. на момент его вывода с заданием в Одессу Жоржу было всего 24 года. Он свободно владел русским, французским, итальянским и немецким языками, что сыграло большое значение в выборе Шарля в качестве разведчика. В ВЧК работал с декабря 1917 года, т. е. с первых дней ее существования. Холост, мать — домашняя учительница, отец — оружейник, вместе с сыном трудился на Сестрорецком оружейном заводе.

В Одессу он был заброшен в конце декабря 1918 года. Он поселился в «Большой Московской гостинице», где летом того же года осела большая группа московских киноартистов, бежавших на юг от голода и бедствий Гражданской войны. Киностудия «Мирограф» служила прикрытием для резидентуры разведки чекистов. Возглавлял ее старый подпольщик, чекист Иван Кабанцев, которому помогал агент Инсаров.

Под кодовым именем Кале в Одессе действовал бывший студент-медик Одесского университета Калистрат Григорьевич Саджая, агент ВЧК, заброшенный сюда незадолго до самого Делафара. Прибыв в Одессу, Шарль должен был установить контакт с этой «троицей» и объяснить им, что отныне они будут действовать под началом Особого отдела ВЧК.

В Одессе Шарль должен был установить связь с Инсаровым, который часто посещал «Мирограф». Эта встреча состоялась, и из беседы с ним узнал, что тот часто бывает в доме «Кружка артистов». Сюда нередко захаживает всемогущий начальник штаба войск Антанты на Юге России полковник Фрейденберг, благосклонно относящийся к Инсарову и считающий себя покровителем муз.

Установил он контакт и с другим разведчиком — опытным конспиратором Иваном Кабанцевым. С ним Шарль обсуждал возможные пути передачи информации в Центр, поскольку в связи с Гражданской войной почтовая связь Одессы с Москвой не работала. Доставка почты осуществлялась с нарочным, за отдельную плату, и это было непростым делом.

Перед Шарлем стояла задача внедриться в одно из штабных учреждений французского военного командования. Помочь решить ее мог только Георгий Антонович Виллем, бывший сослуживец Ж. Делафара по экспедиционной конторе в Петербурге, которая была открыта в 1914 году графом Леоном Лафером. Она занималась получением и отправкой военного снаряжения на фронт. В момент прибытия Шарля в Одессу Г. Виллем, обрусевший француз, исполнял обязанности отсутствовавшего консула Энно и пользовался полным доверием французов. Он поддерживал тесные контакты с полковником Фрейденбергом, с которым не раз завтракал в отдельном кабинете в доме «Кружка артистов».

Г. Виллем не удивился приезду Ж. Делафара в Одессу: в годы Гражданской войны сюда из голодной Центральной России бежали писатели, артисты, художники. Среди них — Иван Бунин, Алексей Толстой, Тэффи, Аркадий Аверченко и другие звезды писательского цеха России. Шарль дал понять своему приятелю, что нуждается в постоянном заработке, поскольку литературными трудами в это время не прожить. Г. Виллем сказал, что попытается устроить его переводчиком к полковнику Фрейденбергу. Однако прежде чем принять его на работу в штаб Французского экспедиционного корпуса, с Ж. Делафаром будет предварительно беседовать начальник французской контрразведки майор Порталь.

Беседа прошла нормально. Майор Порталь поинтересовался у Шарля его биографией, местами во Франции, где родились его родители («будут проверять, — подумал разведчик), его работой во Французской военной миссии. Майор сказал, что Шарль принят на работу. Все документы, требующие перевода, он будет получать лично у майора и возвращать их будет также только ему. Какие-либо наброски, заметки, черновики оставлять у себя Шарль не имел права.

Помня наставления заместителя председателя ВЧК Я. Петерса перед отправкой в Одессу, Шарль вживался в роль переводчика, лояльного Франции. В штабе французской армии вел себя тихо, ни о чем не спрашивал сослуживцев, знакомств не заводил, к майору Порталю изредка обращался только по служебным делам. Однако в памяти он фиксировал данные о численном составе, дислокации, вооружении и планах перемещения войск интервентов. К 27 января 1919 года разведчик подготовил первое донесение в Центр.

31 января оно поступило Дзержинскому. В донесении Шарль писал о расстановке и моральном духе в войсках интервентов в Одессе, намерениях французского командования взять под свой контроль весь Юг России, Украину, Донбас. Шарль сообщал о противоречиях, возникших во взаимоотношениях английского и французского командования на Ближнем Востоке, раздорах между Главнокомандующим всеми войсками Антанты в регионе генералом Феликсом Франше д’Эспере и командующим войсками интервентов на Черноморском побережье генералом А. Бертелло, а также местными штабами Добровольческой армии.

Он сообщал Ф.Э. Дзержинскому, что главной фигурой войск интервентов в Одессе является начальник штаба полковник Фрейденберг, выходец из России. Шарль характеризовал его как сильного, властного и неординарного человека, способного реально влиять на события в регионе. Полковник Фрейденберг сумел подчинить своему влиянию Главнокомандующего Союзными войсками на Юге России генерала д’Ансельма. Главным рычагом его влияния была тайная контрразведывательная организация «Азбука», одновременно занимавшаяся ведением разведки в Европе.

Поясним читателю, что тайная организация «Азбука» была создана в 1917 году бывшим членом Государственной думы Шульгиным и генералом Драгомировым. Свое название она получила оттого, что ее агенты зашифровывались буквами старого русского алфавита — «Аз», «Буки», «Веди», «Глагол»…

Полковник Фрейденберг, по донесению Шарля, аполитичен. Преследует цели личного обогащения, в победу Союзников над большевиками не верит. Игнорирует даже приказы, поступающие из Парижа, исполняя те из них, которые соответствуют его личным планам. На него Центр делал ставку в крупной игре, призванной принудить интервентов без сопротивления эвакуироваться из Одессы.

Среди тайных информаторов «Шарля» была русская кинозвезда актриса Вера Холодная, работавшая на большевиков. Ей было 25 лет. Летом 1918 года кинематографисты обратились к наркому просвещения А.В. Луначарскому с просьбой разрешить им выехать в Одессу на съемки фильма. Нарком такое разрешение дал и оказал помощь в организации поездки, поскольку Одесса была отрезана от Центра фронтами Гражданской войны. С кинозвездой Делафара познакомил в «Кружке актеров» разведчик Петр Инсаров, который дружил с Верой Васильевной. Интерес разведчиков к Вере Холодной объяснялся тем, что она имела определенное влияние на полковника Фрейденберга и могла оказать помощь в том, чтобы отыскать тайные пружины, способные повлиять на скорейший вывод войск интервентов с территории Юга России.

В донесении в Центр Шарль писал:

«Слава не вскружила ей голову, она ею тяготится. Фрейденберг души в ней не чает, льнет к ней, хотя держит себя в рамках приличий. Дама эта наша. У нее брали интервью: “Почему бы Вам не уехать в Европу, пока в России междоусобица?” — Она ответила: “Я Россию никогда не брошу”»…

Влияние ее на Фрейденберга огромно. Апостол (П. Инсаров. — Авт.) предлагает форсировать это дело в том направлении, о котором был разговор. Я — за!»

Однако вскоре после того, как это донесение Шарля ушло в Центр, Вера Холодная была умерщвлена белогвардейцами. Согласно официальной версии, причиной ее смерти стал отек легких, наступивший в результате «испанки», — так в то время называли вирусный грипп. 16 февраля 1919 года ее хоронила вся Одесса. Высказывались различные — даже самые фантастические — причины смерти 25-летней актрисы. Наиболее близкой к истине из них является то, что работа Веры Холодной на большевиков попала в поле зрения контрразведывательной организации «Азбука». Актриса была отравлена ядом, вызывающим отек легких. С тем, чтобы замести следы, белогвардейские контрразведчики похитили дочь профессора Ускова, проводившего вскрытие ее тела, и возвратили ее только после того, как он в публичном интервью подтвердил, что Вера Холодная умерла от «испанки». В одном из донесений «Азбуки» деникинскому командованию в тот период промелькнуло сообщение: «Уморили красную королеву»…

Ее провал как разведчицы был связан с тем, что деникинской контрразведке удалось перехватить донесение Шарля в Центр. Всего с января по март 1919 года разведчик направил четыре донесения на Лубянку. Первое из них датировано 27 января 1919 года Четвертое — 9 марта. Оба донесения были получены. Второе и третье донесения разведчика были перехвачены «Азбукой». В них шла речь о беседах с Верой Холодной…

Засылая Шарля в логово интервентов, заместитель Председателя ВЧК М. Кедров предупреждал его о том, что Одесса наводнена агентами вражеских разведок и контрразведок. Первое донесение Шарля в Центр подтвердило это: в Одессе работала деникинская контрразведка, возглавляемая действительным статским советником В. Орловым, о котором мы уже рассказывали, разведывательно-контрразведывательная организация «Азбука», которой руководил известный монархист Шульгин, французская военная контрразведка майора Порталя, петлюровская контрразведка князя Кочубея, спецслужбы украинской Центральной Рады, подчинявшиеся генералу Бискупскому, британская СИС, французское 2-е бюро…

В середине февраля 1919 года Шарль попал в поле зрения шульгинской контрразведывательной организации «Азбука», которой удалось перехватить его донесение в Центр. Но настоящая охота за разведчиком-нелегалом началась в марте 1919 года после загадочной смерти Веры Холодной, о которой он сообщал в третьем донесении Дзержинскому. 4 марта 1919 года Дмитрию Чайковскому, начальнику политической канцелярии при Главнокомандующем вооруженными силами Юга России генерале Деникине, поступило сообщение одесской резидентуры деникинской контрразведки «Око»:

«Этот неуловимый Шарль из Одессы опять направил вчера известным каналом письмо в Москву, полагаем, в свой узел на Лубянке. Когда проследовало первое письмо, представитель московской резидентуры посетил адрес, обозначенный на конверте. Таковой Леже Генриетты, проживающей по обозначенному адресу, не установлено. Кисельный переулок находится в непосредственной близости от Лубянки»…

Четвертое донесение Шарля деникинская контрразведка не сумела перехватить, поскольку оно было отправлено по другому каналу. Оно сыграло важную роль в том, что интервенты оставили Одессу без боя. В донесении разведчик пишет:

«На Фрейденберга действуют две взаимоисключающие силы: добровольцы и петлюровцы. Третья сила заставляет его нервничать и бросаться в крайности. На днях чуть не сдал Порталю нашего третьего, но во время одумался. Сумма есть сумма… Думаем преуспеть к сроку».

В письме разведчика речь идет об операции чекистов, предусматривавшей использовать подкуп Фрейденберга с тем, чтобы побудить интервентов эвакуироваться из Одессы и подготовить ее к мирному занятию Красной армией.

«Третья сила», которая упоминается в этом донесении, это исполняющий обязанности французского консула в Одессе Г. Виллем, дальний родственник Шарля.

В конце февраля 1919 года Шарлю удалось даже похитить из номера в гостинице «Лондонская», который занимал майор Пор-таль, его записную книжку. В нее французский контрразведчик заносил особо секретные сведения — даты прибытия контингентов французских солдат и матросов в Одессу, численность гарнизонов приморских городов, характеристики высших должностных лиц в штабе французских войск и т. п. Подозрение пало на разведчика Кале — сотрудника нелегальной резидентуры чекистов в Одессе и товарища Шарля по оружию Калистрата Саджая. В начале марта он был арестован, помещен на гауптвахту при гостинице «Майбах» и попытался бежать оттуда, совершив прыжок с третьего этажа. К. Саджая был доставлен в больницу, в которой находился вплоть до вступления в Одессу частей Красной армии. После ухода французских войск из Одессы он стал председателем Одесской ЧК под фамилией Калениченко — это явный намек на его оперативный псевдоним.

На Шарля деникинская контрразведка вышла вскоре после ареста К. Саджая. Несмотря на то, что разведчик имел для связи с Москвой свой канал «Мирограф», он по собственной инициативе установил контакт с представителем большевистского подполья в Одессе Иваном Смирновым, заброшенным в Одессу под именем купца второй гильдии Николая Ласточкина.

В марте 1919 года Шарль был арестован французской контрразведкой. Однако поскольку его как урожденного француза нельзя было предать смертной казни, французское командование передало его в руки деникинской контрразведки. В апреле 1919 года он был вывезен на барже в Черное море и вместе с другими подпольщиками утоплен белогвардейцами. Разведчику от роду было всего 25 лет.

Что же касается планов чекистов по мирной эвакуации интервентов из Одессы, то он был успешно реализован. 3 апреля 1919 года полковник Фрейденберг отдает приказ о немедленной эвакуации французской армии в течение трех суток. Пока генерал д’Ансельм пытался связаться с Парижем, чтобы отменить этот приказ, эвакуация интервентов шла полным ходом. Вскоре части Красной армии без единого выстрела вступили в Одессу. 19 апреля 1919 года премьер-министр Франции Ж. Клемансо направил материалы на полковника Фрейденберга в Военный трибунал. Дальнейшая его судьба неизвестна, однако есть все основания считать, что полковник все же не был расстрелян.

История маркиза Делафара описана в литературной форме в повести писателя Алексея Толстого «Похождения Невзорова, или Ибикус», вышедшей в 1924 году.[135]

Как мы уже отмечали, по мере того, как Россия все быстрее катилась к военному поражению, все больше нарастало недоверие французских властей к П. Игнатьеву. 2-е бюро ГША Франции завело на Павла Алексеевича специальное досье, которое пополнялось им вплоть до 1929 года и было закрыто только в связи с кончиной бывшего руководителя российской военной разведки в 1931 году. За его женой, а также братом Алексеем французы следили вплоть до отъезда А. Игнатьева в СССР в 1937 году. Французская контрразведка усиленно вербовала агентуру в окружении Павла Алексеевича. Первым на удочку французских контрразведчиков попался уже упоминавшийся нами изгнанный им в августе 1917 года из рядов разведки вымогатель и шантажист Г. Кобыл — ковский (Штурман).

Когда в сентябре 1917 года ему было предложено возвратиться в Россию, Кобылковский стал распространять слухи о том, что он якобы в курсе «фальшивых сделок в Швейцарии полковника Игнатьева накануне краха прежнего режима по заключению сепаратного мира с Германией». Вот какую характеристику этому своему агенту дало 2-е бюро ГША Франции в документе, датированном 23 сентября 1917 года:

«Службе контрразведки донесли, что агент русской разведки, приметы которого приводятся ниже, якобы в курсе фальшивых сделок в Швейцарии полковника Игнатьева накануне краха прежнего режима по заключению сепаратного мира между Германией и Россией.

Г-н Каблуковский (на самом деле — Кобылковский. — Лет.), Григорий или Густав, невысокого или ниже среднего роста, худощавый, тщедушный, еврейской наружности, моложавый, обычно хорошо одевается. Прекрасно говорит по-немецки и плохо по-французски.

Во Францию прибыл из Голландии через Лондон в мае или июне 1917 года и первоначально остановился в отеле “Елисейский дворец”; позднее проживал в отеле “Мерседес”.

Выехал в Швейцарию приблизительно в середине августа 1917 года. Каблуковский, Густав, сын Григория, теперь — Григорий Григорьевич, примерно 35 лет. При рождении крещен в протестантскую веру; в 1916 году выкрещен в православную веру. Его крестным отцом был адъютант военного министра, лейтенант граф Капнист, из-за влияния которого Каблуковский оказался в весьма трудном положении, не получив своевременно необходимые деньги Русского бюро в Межсоюзнической секции в Париже. Работа Каблукове кого на бюро была признана неудовлетворительной, поэтому он был отозван в Париж, где граф Игнатьев 2-й предложил ему возвратиться в Россию.

Каблуковский дал понять графу Игнатьеву 2-му через посредство капитана Лещинского-Троекурова, что он в курсе того факта, что Игнатьев 2-й являлся посредником во время своих служебных поездок в Швейцарию еще при старом режиме между двором Вильгельма II и в целом германским двором и императрицей Александрой Федоровной в вопросе заключения сепаратного мира и что, кроме того, он прекрасно знает, что вокруг обоих Игнатьевых секретно группируются лица с монархическими идеями. Вследствие этого сообщения агент не только не был отправлен в Россию как неспособный, но и обосновался в Швейцарии с пятью тысячами франков ежемесячного содержания.

Каблуковский якобы проживает в Швейцарии под фальшивым именем, обосновался в Женеве или Берне. Он великолепно владеет немецким языком и местными диалектами»[153].

Вслед за этим 27 сентября 1917 года военный министр Франции генерал Ф. Фош направил письмо министру внутренних дел. В нем он, основываясь на доносе Г. Кобылковского, предложил установить негласное наблюдение за П. Игнатьевым и его службой в Париже.

В этом послании генерал Фош пишет:

«До меня дошел из различных источников, некоторые из которых — очень серьезные, — ряд разведывательных данных на полковника Игнатьева П., главу Русской миссии при Межсоюзническом бюро, которые позволяют считать его подозреваемым в шпионаже в пользу противника.

Подтверждение этим сведениям можно найти в многочисленных перемещениях этого высшего офицера, иногда в весьма неясных условиях, и в позиции, которую он занимал при некоторых обстоятельствах.

Налицо имеются данные для того, чтобы оправдать необходимость очень скрытного наблюдения сначала за персоналом, используемым полковником Игнатьевым П., а затем — за самим полковником. Поэтому я прошу вас принять необходимые меры на этот счет.

Нет необходимости привлекать ваше внимание к весьма деликатному характеру этого дела; кроме того, следует исходить из факта, что полковник Игнатьев П., вероятно, предпринял все меры предосторожности с тем, чтобы сбить со следа наблюдение, которое может вестись за ним, и вследствие этого его необходимо использовать с крайней осторожностью.

В качестве пояснения сообщаю вам, что помимо бюро Русской миссии, расположенного на бульваре Сен-Жермен, 28, полковник П. Игнатьев располагает также бюро на Любекской улице, по ул. Христофора Колумба, д. 4, по ул. Элизе Реклю (где находится бюро его брата, военного атташе).

Наконец я узнал из недавних разведсведений, что русский офицер (или дипломат), только что приехавший из Берлина, якобы имел частые беседы с великой герцогиней Мекленбургской, тещей германского кронпринца, которая проживает в настоящее время на авеню Бюжан, д. 5.

Этот русский якобы служит в качестве агента-связника между Берлином и полковником Игнатьевым П. Следовательно, необходимо также сориентировать службу наружного наблюдения и с этой стороны.

Я буду вам признателен, если вы соблаговолите держать меня в курсе всех фактов, которые будут установлены в ходе предписанного вам расследования. С моей стороны, я буду направлять вам все новые уточнения, которые поступят ко мне»[154]

Между тем все русские во Франции после этого письма стали подозрительными в глазах французов. Об этом свидетельствует родившийся в октябре 1917 года в недрах французской военной контрразведки следующий документ:

После победы Октябрьской революции и особенно в связи с подписанием мирного договора с Германией в Брест-Литовске, который сам Ленин назвал «грабительским и похабным», прессу всего мира наводнили фальшивые документы, якобы свидетельствовавшие о том, что большевики совершили революцию на деньги германского Генштаба, а Ленин и Троцкий являются «платными агентами» Германии. В печати приводились выдержки из «документов» германского Генштаба, якобы подтверждающие эту версию, которая и в наши дни порой вновь всплывает на страницах современной прессы, несмотря на то, что эта фальшивка была разоблачена еще в 20-е годы.

Как же она появилась на свет? Уже упоминавшийся нами ранее британский разведчик Дж. Хилл, принимавший участие в «заговоре послов», в 30-е годы выпустил книгу воспоминаний, озаглавленную «Моя шпионская жизнь». В ней он рассказывает о том, что, находясь в 1918 году в Петрограде, был свидетелем приобретения одним из сотрудников британской разведки СИС документа, якобы подтверждающего принадлежность Ленина и некоторых других советских руководителей к шпионажу в пользу Германии. В своем кругу он рассказывал об этом так:

«Ленина и Троцкого обвиняли в том, что они являются германскими агентами Действительно, было очень странно то обстоятельство, что Россия вела войну с немцами, а Ленину и еще тридцати коммунистам (на самом деле — 12, остальные были из других левых партий. — Лет.) дали возможность проехать германскую территорию в запломбированном вагоне, и он благополучно прибыл на Финляндский вокзал. Когда я был в Петрограде, ко мне подошел наш работник и сказал, что купил документ, за который заплатил 15 тысяч фунтов стерлингов (150 тысяч золотых рублей царскими деньгами) и который указывает и подтверждает, что Ленин и Троцкий — немецкие шпионы.

Документ был настолько правдоподобен, что не оставлял никаких сомнений в их виновности. Потом им было получено еще несколько документов, и нигде не было никакой ошибки. Но однажды я взял увеличительное стекло и обнаружил, что везде в этих разных документах русская буква «е» немного недописана. Я сразу заявил, что это фальшивка. Нашли парня, который фабриковал эти документы, и он на допросе признался в их подделке.

Тогда наш сотрудник из СИС заявил, что не хочет, чтобы британская казна страдала из-за этой ошибки, и мы продали эти документы американцам за 25 тысяч фунтов стерлингов (250 тысяч золотых рублей). Американцы распространяли их в колчаковской и деникинской армиях»[161].

Этот же эпизод сын английского посла в России Роберт Брюс Локкарт в своей книге «Ас шпионов» описывает следующим образом:

«Потроша вместе с Хиллом всю доставляемую корреспонденцию, Рейли обратил внимание на то, что все письма из разных концов России однотипны до крайности, словно их писал один человек. Придя к выводу, что документы, очевидно, подделаны, он предложил Бойсу продать их американцам, что тот и сделал, выручив у господина Э. Сиссона, главы миссии США в Петрограде, солидную сумму»[162].

Связь Бойса и Сиссона подтверждается самим американцем. Правда, все они молчат, как эта операция была осуществлена технически: через Е.П. Семенова (Когана) или через полковника Р. Робинса, поскольку первую серию документов о якобы сотрудничестве большевиков с германским Генштабом в американское посольство принес именно он. Никто из разведчиков не проговорился, каким образом была оформлена сделка, но интересно другое. В той же книге «Моя шпионская жизнь», вышедшей в 1933 году, Дж. Хилл изложил эту версию следующим образом:

«Квалифицированный эксперт доказал, что почти все бумаги отпечатаны на одной и той же машинке. Это уже было весьма важно, поскольку документы считались поступившими из разных мест, отстоящих друг от друга на сотни миль.

Хранить документы было бесполезно. Секретная служба напрасно жалела о потраченных деньгах, поскольку бумаги были проданы и куплены г-ном Сиссоном для американской разведки, которая полностью возместила расходы первоначального владельца.

Подлинность документов до сих пор горячо обсуждается различными лицами. Я могу утверждать сразу и категорически, что наиболее важные из них являются фальшивыми. Утверждение мое строится на том, что мне удалось найти того, кто их фабриковал…»[163]

Сразу возникает вопрос, почему сотрудники СИС не «прищучили» ни Ф. Оссендовского, ни Е.П. Семенова (Когана) и сохранили их имена в тайне. Ясно, что кроме естественного желания джентльменов из британской разведки заработать, у них было также желание насолить большевикам руками американцев. А в случае международного скандала — умыть руки.

Неопытные в таких делах американцы не стали разбираться в том, насколько достоверны эти документы: главное, что они играют на руку их делу и оправдывают кровавую интервенцию США в Россию. В конце октября 1918 года Осведомительное бюро (разведка) США издает брошюру под броским названием: «Германобольшевистский заговор». Цель публикации очевидна — всеми силами отвлечь внимание американской общественности от «заговора послов», в котором замешаны сами США. В брошюре было помещено около 70 документов, якобы доказывающих, что Ленин и Троцкий были платными агентами кайзера. В некоторых документах так и писалось: «Разведочное бюро Генерального штаба». Однако те из читателей, кто хорошо знал структуру германского Генштаба, мог бы сказать, что Служба Ill-Б В. Николаи никогда не занималась политической разведкой. Это была прерогатива политического отдела Генштаба и Министерства иностранных дел. В. Николаи занимался исключительно ведением военной разведки.

Из документов Сиссона следовало, что большевики якобы получали деньги на революцию от германского Генштаба. Это было также фальшивкой, не имеющей до сих пор подтверждения, несмотря на неоднократно предпринимавшиеся вплоть до наших дней попытки. Дело в том, что в секретном фонде Разведслужбы при Верховном командовании Германии (отдел Ш-Б) имелось всего 450 тысяч марок, из которых необходимо было выделять средства на содержание разведывательных органов на Восточном фронте против России и на Западном против Франции, Англии, Бельгии, а позднее и США. Поэтому денег на русскую революцию у Службы В. Николаи просто-напросто не было.

Кто такой Ленин, Вальтер Николаи в то время даже не знал. «Я ничего тогда не знал о большевиках, а о Ленине знал только, что это политический эмигрант Ульянов, проживающий в Швейцарии», — так говорил впоследствии сам В. Николаи, доставленный на Лубянку в Москву после разгрома гитлеровской Германии.[164] Другой участник «заговора послов», Брюс Локкарт, в своих мемуарах относительно «документов Сиссона» писал:

«Это были якобы подлинные, но на самом деле поддельные документы, которые я уже видел раньше. Они были напечатаны на бумаге со штампом германского Генерального штаба. Они были подписаны различными немецкими штабными офицерами, в том числе, кажется, полковником Бауэром. Они были адресованы Троцкому и содержали различные инструкции, которые он должен был выполнить в качестве немецкого агента. Одна из инструкций была приказом провезти по железной дороге две немецкие подводные лодки из Берлина во Владивосток.

Я уже видел эти документы раньше. Некоторое время они циркулировали в кругах, связанных с союзническими миссиями в Петрограде. Одна серия “оригиналов” была приобретена американским агентом. Через несколько месяцев обнаружилось, что эти письма, якобы пришедшие из разных мест, таких, как Спа, Берлин и Стокгольм, были отпечатаны на одной и той же машинке»[165].

В 1917 — начале 20-х годов имелись и другие люди, которые понимали абсурдность «документов Сиссона». Так, известный разоблачитель провокаций царской охранки Владимир Бурцев, вскрывший благодаря бывшему директору Департамента полиции В. Лопухину гнусную роль руководителя террористической группы партии эсеров Евно Азефа, отказался использовать их в своей борьбе против большевиков. На письме Эдгара Сиссона от 25 марта 1919 года, содержавшего некоторые из документов, изготовленных Ф. Оссендовским, Владимир Львович оставил следующую пометку: «В 1918–1919 годах мне много раз предлагали издать американские документы за моим именем, но, познакомившись с ними, я отказался принять участие в их опубликовании, потому что тогда их могли позже сфабриковать»[166]. А на информационном бюллетене Осведомительного отдела при Русском Политическом Совещании в Париже он написал: «Американскими документами я никогда не пользовался и отказался их публиковать за своим именем»[167].

Публикация «документов Сиссона» вызвала возмущение со стороны самих немцев, которых они «уличали» в сговоре с большевиками, несмотря на то, что Германия сделала не меньше Антанты для удушения русской революции. 2 апреля 1919 года газета «Дойче Альгемайне Цайтунг» заявила от имени Генштаба, Осведомительного отдела (разведки) МИД Германии, что изданная американцами брошюра тиражом 137 тыс. экземпляров есть «не что иное, как столь же недобросовестный, как и нелепый подлог»[168].

Германский министр социал-демократ Ф. Шейдеман, именем которого подписан один из «документов Сиссона», пришел в неописуемую ярость. «Я заявляю, что это письмо с начала до конца сфальсифицировано, что все события, с которыми связывается мое имя, мне абсолютно неизвестны», — писал он в той же газете.[169]

О том, что «документы Сиссона» являются фальшивкой, было известно и чехословацкому президенту Т. Масарику. В своих мемуарах он писал: «Не знаю, сколько за них отдали американцы, англичане и французы, но для сведущего человека сразу было видно, что наши друзья купили подделку — все документы, которые должны были присылаться из разных государств, были отпечатаны на одной пишущей машинке»[170].

Поняв, что политических дивидендов на «документах Сиссона» не наживешь в связи с откровенной их подделкой, по распоряжению «миротворца» президента США Вудро Вильсона они были спрятаны. Когда журналисты обратились к нему с просьбой показать оригиналы документов, он ответил, что сам будет искать их. Разумеется, В. Вильсон ничего не искал, и только в 1952 году, во времена правления президента Г. Трумэна, они «нашлись» в одном из дальних сейфов Белого дома. Но к тому времени американцы запустили в свет уже новую фальшивку — «документы», опубликованные 14 мая 1956 года в журнале «Лайф» неким Исааком Левиным и якобы доказывающие, что Сталин был… провокатором царской охранки. Но это уже другая история.

Здесь необходимо отметить, что в том же, 1956 году, в США нашелся человек немалого гражданского мужества, спасший в разгар «холодной войны» честь американской исторической науки. Им стал сподвижник великого американского президента Ф. Рузвельта, историк и дипломат Джордж Кеннан, много лет представлявший североамериканскую республику в Советском Союзе. Проведя тщательный анализ «документов Сиссона», он не только доказал, что это фальшивка, но и назвал имя того, кто их сфабриковал — Фердинанд Антоний Оссендовский. Вслед за ним в 1982 году Общество американских архивистов официально признало ошибку своих экспертов в 1918 году.

Уже в наши дни профессор В.И. Старцев провел свое исследование «документов Сиссона», из которого стало видно, как и где изготовлялись эта подделка и какова роль сообщника Оссендов-ского Е.П. Семенова (Когана) в их распространении.

В общем, не был В.И. Ленин агентом германского Генерального штаба… Въедливый читатель, однако, наверняка подумает, что если не Генеральный штаб, то кто-нибудь в Германии должен был вести в России пораженческую пропаганду так же, как и в других странах Антанты. Правильно, скажем и мы, этим занималось германское Министерство иностранных дел. Для подрывной работы в странах противника в его распоряжении имелись специальные секретные фонды. Вот здесь действительно речь шла о миллионах, выделяемых государственным казначейством.

Некоторые западные историки (В. Земан, Фелыитинский, Г. Катков, М. Фаттрел, В. Шарлау) считают, что именно на деньги из этих фондов большевики якобы издавали свою главную газету «Правда» и вели успешную пропагандистскую кампанию против Временного правительства, благодаря чему они-де и победили в октябре 1917 года. Этот вопрос до сих пор будоражит научное сообщество, не говоря уж о пропагандистах, уже давно кормящихся на этой теме. Уж больно им хочется доказать, что не народ поддержал большевиков в 1917 году, а германские деньги.

Действительно, германское Министерство иностранных дел Германии получило на «русскую пропаганду» порядка 20 миллионов марок, как установил французский исследователь Жорж Боннен после октября 1917 года. А как были использованы эти средства, германские архивы ответа не дают. В то же время французский историк обращает внимание на поддержку Германией сепаратистского движения в Финляндии и националистического на Украине, что потребовало не одного миллиона марок. Что же касается финансирования немцами большевиков в России, то ни одного документа, свидетельствующего о том, что немцы напрямую их финансировали, не обнаружено.[171]

Между тем почему-то никому в голову не приходит рассмотреть конкретно, из каких источников вообще формировался фонд большевистской «Правды». Известно ведь, что и рабочие всей России собирали пожертвования на свою газету. Но это так, к слову… Интересно суждение по этому поводу современного отечественного историка Г.Л. Соболева: «Почему правые эсеры, получившие осенью на антибольшевистскую пропаганду от США по меньшей мере один миллион долларов, не смогли сделать ее эффективной? Почему выходившая в Петрограде на американские деньги эсеровская “Народная правда”, печатавшая многочисленные статьи о “германском шпионаже”, так и не смогла “достать” большевиков? Почему распоряжавшийся этим миллионом Комитет гражданского просвещения во главе с “бабушкой русской революции” Е.К. Брешко-Брешковской, располагая двумя десятками печатных органов по всей России и четырьмя издательствами, не смог помочь Временному правительству удержаться у власти?»[172] Ответ очевиден: не в деньгах дело.

Разумеется, поиски черной кошки в темной комнате, особенно там, где ее нет, будут продолжаться до тех пор, пока новые Джордж Кеннан и Виталий Старцев не поставят последнюю точку в этой истории…

После всего изложенного что же говорить о каком-то графе-монархисте П. Игнатьеве, который к тому же не разрешал воровать казенные деньги да еще требовал соблюдения воинской дисциплины. Ясно, что он — «германский шпион», связанный с большевиками, тем более что еще в начале 1918 года вел шифрованную переписку с большевистским Генштабом в Петрограде. Между тем уровень мышления ренегатов из Службы П. Игнатьева в годы Гражданской войны в России был такой же, как и у некоторых современных российских публицистов: раз большевики проехали через территорию Германии, значит, они — агенты кайзера. А раз Игнатьев имел какие-то неизвестные им контакты в Швейцарии, значит, он работал на кайзера и большевиков.

Что же касается А. Быховца, автора процитированного нами документа, «разоблачающего» П. Игнатьева, то надо обладать кругозором дятла, чтобы изобразить Ленина сторонником восстановления Романовых на российском престоле. Понятно, что эти безграмотные утверждения девальвируют и сам документ, и обвинения в адрес П. Игнатьева по поводу его «связей с противником». Как видно, и сами французы не слишком доверяли А. Быховцу, однако все доносы на П. Игнатьева аккуратно подшивали в досье. Так, на всякий случай.

Между тем слухи о связях П. Игнатьева с немцами стали распространяться и в русской колонии в Париже. Их негативный резонанс был настолько широк, что в начале 1919 года известный «крысолов» В. Бурцев опубликовал в эмигрантской газете специальное воззвание к свидетелям и очевидцам с призывом пролить свет на это дело.

На воззвание Владимира Бурцева откликнулся прапорщик А. Арбатский, также недовольный своим бывшим начальником.

Вот какое письмо он отправил в адрес газеты: