— Рейт, давай поженимся…

С застывшим, напряженным лицом, плотно прижав к груди стиснутые в кулачки руки, Энн шагала взад и вперед по спальне, вновь и вновь шепча эти слова. Взор ее обычно бесхитростных голубых глаз потемнел от тревоги и беспокойства. И все равно она не была до конца уверена, что отважится громко произнести эти слова.

— Давай поженимся, давай поженимся, давай поженимся…

Ну вот, произнесла. И пусть слова прозвучали не так твердо и уверенно, как бы ей хотелось, но это уже кое-что. Итак, первый барьер взят, храбро подумала Энн, значит, возьму и следующий.

Она сделала глубокий вдох и посмотрела на телефон перед кроватью. Прочь нерешительность, надо довести дело до конца.

Но нет, только не в этой комнате, не на кровати — тут слишком уютно, и это расслабляет. Она резко оторвала взгляд от забавного детского покрывала, усеянного букетиками. Когда она его выбирала, ей было четырнадцать. А теперь уже двадцать.

Целых двадцать, а она все так же наивна и неискушенна — ну прямо девчонка, да и только. Во всяком случае, так ей твердят. От неприятного воспоминания Энн слегка нахмурилась. Ей известно, кто особенно любит напоминать об этом.

Девушка открыла дверь спальни и быстро сбежала по ступеням. Она позвонит из той комнаты, что прежде была кабинетом отца, а еще раньше — дедушкиным. Да, кабинет, пожалуй, лучше всего подойдет для такого разговора, придаст ему нужный тон и значительность.

Энн подняла трубку, торопливо набрала номер и напряглась всем телом, заслышав длинный гудок.

— Попросите, пожалуйста, Рейта Уолстера. Это Энн Чендлер.

В беспокойном ожидании Энн то и дело покусывала нижнюю губу. А ведь ей казалось, что она давно рассталась с этой детской привычкой.

— Так делают только дети, — укорил ее как-то Рейт, когда ей было лет восемнадцать. — А женщинам… — Тут он выразительно замолчал, интригующе сверля ее взглядом, пока она не спросила простодушно:

— Что женщинам?

— Разве ты не знаешь? — с наигранным изумлением воскликнул Рейт. — Женщинам, дорогая моя, невинная Энни, подобные отметины оставляет только любовник. — При этих словах он наклонился к ней и медленно провел пальцем по ее вспухшей от прикусов губе. Это странное прикосновение заставило ее невольно вздрогнуть. А Рейт, будто не заметив ее смущения, добавил: — И притом очень пылкий любовник…

Посмеялся, видите ли.

Этот молодой человек вообще был не подарок. В старые времена ему быть бы каким-нибудь разбойником, флибустьером — человеком, который живет по своим собственным законам и которому нет дела до других. Так всегда говаривал ее дед. Она вообще подозревала, что дедушка втайне питал слабость к Рейту…

— Энни! В чем дело? Что с крошкой случилось? — раздался в трубке резкий голос.

Бесцеремонный тон заставил Энн крепче сжать трубку. Она постаралась побороть нередко вспыхивающую неприязнь. Ведь даже сейчас, повзрослев и научившись, казалось бы, пропускать мимо ушей все колкости и язвительные насмешки, которыми продолжал донимать ее Рейт, она все же порой находила его невыносимым.

Да, с другими женщинами он вел себя иначе. С ними он был само обаяние. Хотя, конечно, он и не смотрел на нее как на женщину, считая всего лишь девочкой-подростком.

— Алло, малышка! Ты меня слышишь?

Раздражение в его голосе резко вернуло ее к действительности.

— Да, Рейт, я слышу. Мне нужно кое-что сказать тебе.

— Мне сейчас некогда, Энн. Я жду важного звонка. Заеду к тебе на обратном пути, и мы все обсудим.

— Нет! — всполошилась Энн.

То, что ей нужно было сказать, гораздо легче говорить на расстоянии. Делать ему предложение прямо вот так, с глазу на глаз…

В панике она попыталась было что-то возразить, но Рейт уже дал отбой.

Она положила трубку и растерянно огляделась. Эта комната, как и весь дом, увековечила столетия английской истории. Особняк стоял с тех времен, когда некая королевская особа пожаловала эти земли предку Энни Роджеру Чандлеру. Как гласила официальная история, этой милости он удостоился за безупречную придворную службу, однако неофициальный источник приписывал милость заслугам более личного свойства. Роджер назвал поместье и дом Голд Краун — Золотой Короной — в знак признательности за монаршую щедрость. Размеров, однако, дом был отнюдь не королевских, его даже нельзя было назвать большим. Но, по понятиям Энн, он был непозволительно велик для одного человека, даже для одной семьи. Особенно потому, что, работая в приюте для бездомных, она хорошо знала, как много людей отчаянно нуждаются просто в крыше над головой.

— Ну и что бы ты сделала, будь у тебя возможность распорядиться наследством? — как всегда, иронично спросил Рейт, когда она однажды завела разговор о доме. — Отдала бы им имение? Смотрела бы, как разбирают дубовую обшивку на дрова? Наблюдала бы, как рушат память о предках?

— Ты не прав! — сердито оборвала его Энн. — Ты нечестно рассуждаешь!

Но и Дэвид, даже сам Дэвид, в чьем ведении находилось благотворительное заведение, где она работала, тоже частенько говорил ей, что она рассуждает неразумно, чересчур мягкосердечна и выглядит большой идеалисткой, которая ждет от жизни и людей очень уж многого. Энни подозревала, что Дэвид был склонен презирать ее. Сначала-то он точно был настроен против альтруистических порывов, свойственных ей, подсмеиваясь над ее происхождением и слишком правильным выговором, осуждая относительные состоятельность и роскошь — все, что так резко отличало ее от обитателей приюта.

— Пытаешься добренькими делами успокоить совесть? — презрительно усмехался он.

— Вовсе нет! — совершенно искренне возражала Энн. — Но мои деньги, мое богатство, как ты это называешь, находятся под опекой, и я не могу распоряжаться капиталом, даже если бы захотела. Если бы я не выполняла эту бесплатную работу, а нашла другую, «подходящую», то бы просто отняла ее у того, кто в ней больше нуждается.

Потом-то они с Дэвидом даже подружились. А вот Дэв с Реем терпеть не могли друг друга. Вернее, Дэвид терпеть не мог Рейта. Гордый Уолстер слишком ценил себя, чтобы снизойти до подобного чувства к кому бы то ни было вообще. Энн иногда сомневалась, испытывал ли этот человек за всю жизнь к кому-либо какие-нибудь чувства.

Она знала, как ненавидел Дэвид обращаться к Рейту за пожертвованиями на нужды приюта. Но Уолстер был одним из самых богатых людей в округе, а его бизнес — самым прибыльным.

— Рейт сохраняет редчайшее сочетание качеств, — сказал однажды Энни ее отец. — Удачливый и напористый предприниматель, и в то же время человек чести и высоких моральных принципов.

— Самодовольный ублюдок! — отозвался о нем Дэв.

— Сексапильный мужчина! — восторженно выдохнула одна из школьных подруг Энн, приехавшая в ее дом погостить. Уже тяготившаяся своим замужеством, она с такой неприкрытой жадностью поедала глазами Рея, что Энн это показалось не только неловким, но и унизительным. Словно бы Долли, то и дело бросая на Рейта жгучие взгляды, делая недвусмысленные замечания, как бы невзначай прикасаясь к нему, нарочно подчеркивала ее, Энн, сексуальную незрелость, вызывая в памяти все шпильки, которые Рейт любил отпускать на ее счет.

Энн было хорошо известно, что Рейт считал ее «непробудившейся» — ну так что из того? Конечно, его поддразнивания раздражали, а иногда и больно задевали ее, но она давно дала себе слово не бросаться сломя голову на шею первому встречному, не заниматься сексом ради секса. И уж если она решится окунуться в мир любовных утех, это будет только с человеком, чувствующим так же, как она сама, который по-настоящему полюбит ее и не постесняется открыто это признать; с которым она сможет отбросить вечную осторожность и обнажить нежную и романтическую сторону своей натуры.

До сей поры она еще такого человека не встретила, но ведь когда-нибудь их пути пересекутся, а пока… пока ей совершенно некуда спешить. Ей только двадцать лет. Всего двадцать.

И вот она собирается делать предложение Уолстеру, а он-то уж определенно человек совсем не ее типа.

Энни взглянула на часы. Четыре. Она знала, что Рейт чаще всего уходит с работы последним, а это значит, что раньше семи или восьми вечера он не явится. Еще столько ждать. Столько времени нервничать, репетируя свою речь. Интересно, как он отреагирует? Наверное, глупо посмеется. Энн даже покраснела с досады от этой мысли.

А все этот адвокат Уолт Кроуфорд, подумала Энн. Не приди в голову ее поверенному в делах эта сумасшедшая идея, все было бы иначе.

Энн подошла к окну, вспоминая слова Уолта в его последний визит:

— По крайней мере, обещай мне, Энн, что хотя бы будешь держать меня в курсе дел.

— Принесу себя в жертву ради спасения дома? Почему я должна это делать? — возмущалась Энн. — Если бы хоть этот дом был мне очень нужен. Но вы-то знаете, как я к нему отношусь.

— А ты знаешь, что случится, если дом достанется Патрику? — перебил ее Уолт. — Он ведь все здесь разорит — просто ради удовольствия.

— И чтобы отомстить деду. Да, я знаю, — вздохнула Энни.

Патрик был двоюродным братом ее отца. Они с дедушкой поссорились еще задолго до ее рождения. Тяжелый раздор на почве финансов, а также моральных принципов. Дед потребовал тогда, чтобы ноги этого человека не было в их доме. Говорят, в семье не без урода, и их семья не явилась исключением. Даже теперь, когда Патрик был уже в летах, приобрел налет респектабельности, женился и был отцом двух сыновей-приготовишек, в нем сохранялось что-то отталкивающее. Отец утверждал, что хотя его братец в своих финансовых операциях открыто не нарушал закон, но, если подворачивалась возможность, не гнушался вести не вполне честную игру.

Отец… Энни перевела взгляд с окна на письменный стол. Там стояла отцовская фотография. Он был снят в форме незадолго до гибели своего старшего брата. После его смерти он вышел в отставку и вернулся в родное гнездо, чтобы делить горе со своим отцом. Еще раньше волею судьбы он потерял жену, мать Энн. Для них обоих — отца и деда — Голд Краун значил слишком многое. Конечно, Энн тоже любила дом — как же иначе? — но чувства собственницы по отношению к нему у нее не было. Когда она обходила его покои, то ощущала не гордость, а вину.

Если бы все было по-другому! Если бы Патрик был человеком иного склада! Она бы могла с легким сердцем покинуть это жилище и купить либо снять где-нибудь в городе маленький домик и целиком посвятить себя работе в приюте.

Но как быть теперь? Ведь Уолт предупредил, что потенциальный наследник разрушит имение.

— Он вырвет из дома душу, выставит на аукцион все, что можно, разнесет остальное по кирпичику, а землю продаст какому-нибудь спекулянту недвижимостью.

— Нет, он не посмеет! — протестующе перебила Энни. — Ведь дом внесен в реестр и подлежит сохранению, дядя это знает.

— А я знаю этого делягу. Я убежден, что для него не составит труда найти кого-то, кто сумеет обойти закон. Как ты думаешь, долго ли это здание продержится под натиском полудюжины молодцев с бульдозерами? И твой родственничек, конечно же, позаботится, чтобы ответственность легла на кого-то другого. Он ненавидел твоего деда, Энн, и в то же время знал, как много для них с отцом значил Голд Краун.

— Слишком много, — снова вздохнула Энн. — Нет, как хотите, а все-таки этот дом — анахронизм. Как бы он ни был красив, но одной семье жить в жилище таких размеров… Ох, и почему дедушка не послушал меня и не завещал его на благотворительные цели? Неужели он не мог?

— Значит, тебя не волнует, что случится с имением? Тебе не жалко, что Патрик унаследует его, а затем уничтожит? Подумай только — уничтожит сотни лет нашей истории!

— Конечно, мне жалко! — раздраженно воскликнула Энн. — Но что я могу поделать? Вы же не хуже меня знаете условия дедовского завещания. В случае, если ни один из сыновей не переживет его, то после смерти старейшины рода дом и поместье отходят к ближайшему кровному родственнику, который должен состоять в браке либо обязан вступить в брак в течение трех месяцев, с тем чтобы произвести наследника. Он составил этот документ давным-давно, еще когда только умер дядя Рон, и, если бы папа…

Тут она умолкла, потому что ее начали душить слезы. Она все никак не могла смириться со смертью отца, неожиданной и нелепой. Он скончался внезапно, от сердечного приступа. А через несколько недель, так и не придя в сознание, умер и находившийся в состоянии комы дед.

— Патрик удовлетворяет всем этим условиям, — проговорила она наконец, — значит, он и унаследует поместье.

— Да пойми, Энн, ты ближайшая кровная родственница своего деда, — перебил ее Уолт.

— Да, но я не состою в браке. И не собираюсь вступать, во всяком случае, в ближайшие три месяца, — холодно ответила она.

— Ты могла бы, — медленно произнес адвокат, — заключить фиктивный брак с целью соблюдения условий завещания. Этот брак можно было бы потом расторгнуть.

— Фиктивный брак? — Энн непонимающе уставилась на него.

Звучит как фраза из романа, подумала она. Может, в книгах это и выглядит очень интригующе, Но совершенно неправдоподобно в реальной жизни.

— Нет-нет. — Энн решительно затрясла головой, и густые темные кудри запрыгали по плечам.

Она раздраженно откинула их с лица. Не волосы, а наказание, непослушная копна, живут, будто сами по себе. Моя цыганочка — так часто любовно называл ее дед. Но сколько бы она ни пыталась обуздать эту гриву, та всегда восставала против насилия. Едва Энн покидала парикмахерскую, волосы снова закручивались в черные пружинки. И в конце концов Энн махнула на них рукой.

— Об этом не может быть и речи, — продолжала она. — Кроме того, для брака — даже фиктивного — нужны двое, а я не могу и представить, кого бы выбрала.

— Зато я могу, — вкрадчиво отозвался Уолт.

Энни медленно перевела взгляд с резной деревянной лестницы работы мастера XVII века на лицо юриста и подозрительно воззрилась на него.

— Кого же? — замерев, спросила она.

— Рейта Уолстера.

Энн так и села на ступеньку.

— Ну уж нет! — твердо заявила она. — Ни за что!

— Он — идеальная кандидатура! — будто не слыша ее, воодушевленно рассуждал адвокат. — И, главное, он никогда не скрывал, что ему очень хотелось бы иметь этот дом.

— Да уж, это верно, — сухо согласилась Энни, вспомнив, как Рейт забрасывал дедушку просьбами, чуть ли не требованиями продать ему Голд Краун. — Если Уолстеру он так уж нужен, то почему бы не убедить Патрика продать дом ему? — заметила она.

Брови Уолта изумленно поползли вверх.

— Что ты, Энн? Вспомни, Пат ненавидит Рея почти так же, как некогда — твоего дедушку.

— Да, это так, — опять была вынуждена согласиться Энни.

И это действительно было так. Рейт и Пат были давними соперниками в бизнесе, и, как не раз говаривал Энн ее отец, еще не было случая, чтобы из какой-нибудь «схватки» Рейт не вышел победителем. Так что, чем сильнее Рейту захочется получить имение, тем охотнее соперник лишит его этой возможности.

— Речь идет просто о вероятном деловом соглашении между вами, о формальном основании, которое позволит тебе выполнить условия завещания. В свое время этот союз можно будет расторгнуть. Ты сможешь продать дом Рейту и…

— В какое свое время? — подозрительно спросила девушка.

— Ну, через год, через два, — пожал плечами Уолт, не заметив, как она в ужасе беззвучно вскрикнула. — В конце концов, ты все равно не собираешься пока ни за кого другого, не так ли? Иначе незачем было и говорить о Рейте.

— Нет, я не могу, — решительно сказала Энн. — Сама идея кажется мне дикой и омерзительной.

— Ну, в таком случае тебе придется примириться с тем, что все унаследует дядюшка. Твоего деда уже месяц как нет в живых.

— Я не могу, — не слушая его, повторила Энни. — Я вообще не смогла бы сделать предложение ни одному мужчине, тем более Рейту.

— Да предложение-то всего лишь деловое. Подумай над этим, Энн. Я знаю, что твои чувства по отношению к Голд Крауну неоднозначны, но я не верю, что ты желаешь его гибели.

— Разумеется нет.

— Тогда что ты теряешь?

— Быть может, мою свободу, — угрюмо произнесла она.

Уолт усмехнулся.

— Не думаю, чтобы Рейт стал ее стеснять. Он слишком занят, чтобы интересоваться твоими делами. Ну, пообещай, что хотя бы подумаешь. Я ведь для тебя стараюсь, — прибавил он. — Ты себе потом этого не простишь.

— Моральный шантаж? — холодно спросила Энни.

У ее собеседника хватило деликатности состроить виноватую мину.

— Ладно, я подумаю, — хмуро заключила Энн.

Теперь, вспоминая тот разговор, Энн была вынуждена признать, что пошла куда дальше простого обдумывания.

«Беда в том, что ты слишком мягкосердечная», — сколько раз за свою жизнь она слышала эти слова!

Но Уолт был прав. Нельзя даже не попытаться спасти имение. Однако принести себя в жертву… Ироническая улыбка тронула вдруг ее губы, в глазах заиграл презрительный огонек. Как был бы раздосадован Рей, если бы мог прочесть ее мысли! Много ли найдется женщин, которые отнеслись бы к возможности выйти за него замуж так же, как она? Навряд ли. Судя по тому, что слышала Энни, едва ли хоть одна упустила бы такой шанс.

Ну и ладно. Пусть она одна такая чудачка, не находит ничего интересного в его «магнетической привлекательности», которая прямо-таки парализует и завораживает каждую, кто с ним столкнется. У нее дрожь в коленках вызывают благоговейные взгляды, дурацкий лепет про его мужественный облик, жгучие глаза и чувственные губы, про то, какая у него потрясающая фигура и демоническое воздействие. Ну, разумеется, всех также манило его холостое положение, и все сходились на том, что от него веет «сексуальной компетентностью», неким загадочным ароматом, присущим только ему. Особенный восторг почему-то вызывало его здоровье. Ну и ладно, у нее, значит, ко всему этому иммунитет, решила про себя Энни.

Она и впрямь не находила в нем ничего выдающегося. По ней, так он был просто-напросто самодовольный нахал, которому самое большое удовольствие доставляло насмехаться над ней.

Вот только недавно, на званом обеде, когда хозяйка упомянула, что гостивший у нее кузен умолял посадить его за столом рядом с Энн, услышавший это Рейт сардонически заметил:

— Да уж, если под этой копной волос и весьма колоритным обмундированием, в которое ты, дорогая, упакована, он надеется обнаружить женщину, то будет сильно разочарован.

«Весьма колоритным обмундированием» он обозвал тщательно подобранный комплект из вещей мягких серых тонов, специально приобретенных на распродаже подержанной одежды, а затем любовно выстиранных, выглаженных и заштопанных.

Энн метнула на него уничтожающий взгляд.

— Не все мужчины расценивают женщину по тому, как она ведет себя в постели, Рей, — сквозь зубы процедила она.

— К счастью для тебя, — отозвался тот, видимо ничуть не задетый этой отповедью. — Ведь, судя по слухам, ты не имеешь ни малейшего представления, как там себя вести.

Конечно, она вспыхнула, чувствуя, как краска предательски заливает лицо. И даже не из-за смысла его замечания — в конце концов, она вовсе не стыдилась того, что не прыгает в постель с любым, кому приспичило, — а из-за того, как он смотрел на нее при этом — с насмешливым превосходством. А еще из-за того, что она, к своему стыду, совершенно явственно представила Рея в постели с воображаемой женщиной: его обнаженное тело, его руки, гладящие белую, гладкую кожу этой женщины, которая льнет к нему и лепечет что-то в сладкой истоме.

Энни тут же отогнала это видение, убеждая себя, что всему виной эротический фильм, который они обсуждали накануне с подругой. Но спор с Рейтом возобновился чуть позже, когда он, уже собираясь уходить, поджидал необыкновенно шикарную и нарядную блондинку, с которой появился в тот раз.

— А все-таки, — вызывающе заявила. Энни, для пущей уверенности заносчиво выпячивая подбородок, — в наше время благоразумнее иметь поменьше сексуальных партнеров.

— Разумеется, благоразумнее, — вежливо согласился Рей, — особенно если это касается тебя, крошка.

В это время подошла спутница Рея, и Энн уже ничего не успела возразить.

Фиктивный брак с Уолстером… Да она, должно быть, сошла с ума, если позволила Уолту втравить себя в эту безумную затею. Но отступать уже поздно. Пойдет ли Рейт на это ради Голд Крауна? Энни надеялась, что нет. А если он согласится?

— Ну, так в чем дело, Энн? Если речь опять пойдет о пожертвовании на благотворительные цели, то учти, что я сейчас не в самом щедром расположении духа.

Энни с тревогой наблюдала, как Рей входил в холл. Сердце у нее билось так сильно, словно собиралось выскочить. Она не помнила, когда еще так нервничала. Ей не было так плохо даже тогда, когда их с Майком Стэнли застукали ночью, тайком отправившихся ловить гольцов в дедушкином озере. За это, кстати, тоже надо сказать спасибо Рею.

Усилием воли Энн вернула себя к действительности. Рейт пришел раньше, чем она ожидала. Он был в дорогом темном костюме, под которым была надета столь же дорогая накрахмаленная и сияющая белизной рубашка. Вообще выглядел он весьма импозантно, своим обликом даже внушая робость. Но Рейт умел производить впечатление в любом виде, даже если был одет небрежно — уж это-то Энн хорошо знала. И это впечатление создавалось не только благодаря его высокому росту, широким плечам и упругой, мускулистой фигуре, которые так неотразимо действовали на подруг Энни. В самой личности Рейта было нечто такое, что отличало его от других мужчин: манера держаться, властность и сила в их чистом виде. Энн это чувствовала, но эти качества оставляли ее равнодушной. Да, совершенно равнодушной. На нее чары этого молодца не действовали! Он был не в ее вкусе. Ей нравились мужчины мягкие, душевные — более простые, более человечные, не такие… сексуальные, что ли.

Она прокашлялась, собираясь с духом.

— Ну, так в чем дело? — холодно переспросил Рей. — Ты смотришь на меня, как кролик на удава.

— Я вовсе не боюсь тебя! — уязвленная, Энн гордо выпрямилась.

— Крайне рад это слышать. Послушай, малышка, мне утром лететь в Роттердам, а до этого надо просмотреть портфель документов. Давай, будь умницей, выкладывай, что тебе нужно. Только не вздумай говорить, что это неважно и что ты передумала. Мы оба с тобой знаем, что без веской причины ты бы ко мне не обратилась.

Его ирония неприятно кольнула Энни. Рейт нетерпеливо ждал, ослабляя тем временем узел галстука и расстегивая пиджак. Она почувствовала, как внутри у нее разрастается и жжет ком страха.

— Давай, Энни, не тяни. Мне сейчас не до игр.

Это предупреждение было подкреплено суровым взглядом, живо напомнившим девушке все ее прошлые мелкие прегрешения и его безжалостные наказания.

Отступать поздно. Собрав волю в кулак, Энни сделала глубокий вдох.

— Рейт, ты не хотел бы на мне жениться? — выдохнула она.

Наступила тишина.

Зажмурившись, Энни ждала ответа. Но в комнате царило молчание, и ей пришлось открыть глаза.

— Что ты сказала? — с угрожающей вкрадчивостью проговорил Рей, словно выстреливая словами.

Он смотрел на нее так, что девушка подумала, он вот-вот накинется на нее с кулаками.

Она опять хрипло кашлянула.

— Я… я хочу, чтобы ты на мне женился, — поспешно повторила она, с трудом удерживаясь, чтобы не убежать.

— Это что — такая шутка? — зло спросил он.

Его реакция озадачила Энн. Последние несколько часов она пыталась представить себе, как Рейт среагирует. То, что он может разозлиться, не приходило ей в голову. Поднимет ее на смех, станет дразнить, пренебрежительно усмехнется — это да, но чтобы злиться…

— Нет, это не шутка, — набрав в легкие побольше воздуха, твердо произнесла она. — Просто я прошу тебя об этом. Это идея моего адвоката Уолта Кроуфорда, — решив выложить все начистоту, продолжала Энни. — Я ему говорила, что она не годится, но он уверяет, что только так можно помешать Патрику унаследовать наши владения. Тем самым мы спасем дом от уничтожения. Ты ведь знаешь условия завещания моего деда.

— Конечно, знаю, — кивнул Рей. — Но я и не подозревал, что Голд Краун так много для тебя значит. А как же твое твердое намерение не вступать в брак без любви? Или то были всего лишь девчоночьи фантазии, не выдержавшие встречи с действительностью?

— Вовсе нет, — сердито ответила Энн, — я просто не вижу иного выхода.

Рейт снял пиджак и прошел к огромному камину, который вместе с резной лестницей работы старинного мастера составлял главное украшение холла. Он стоял возле камина, и Энни, прежде чем поспешно отвести взгляд, подумала, что этот человек как нельзя лучше соответствует жилищу ее предков. Гармонирует с ним и представительной внешностью, и импозантностью, и окружающим его ореолом уверенности и властности, которые на протяжении веков были свойственны прежним хозяевам дома. Рейт в этом холле выглядел более уместным, чем она сама.

Лицом и фигурой дочь больше пошла в мать, чем в отца и его родню. С портретов на нее смотрели сильные, крепкие люди, а она была маленькой и хрупкой — худышка, как однажды пренебрежительно назвал ее Рей. Ее подавляли большие старинные комнаты, огромные камины и потемневшие дубовые панели.

И все же это был ее дом, часть ее самой, как бы она ни противилась осознавать это. Ей была ненавистна мысль о его возможной гибели. И у нее хватило внутренней честности признать, что как бы она ни относилась к Рею, в его руках ее фамильное гнездо будет сохраннее.

— Итак, тебе столь дорог этот дом, что ради него ты готова на все? — требовательно спросил Рей. — И к тому же ты так любишь меня?

Он, конечно, и без того знал ответ на последний издевательский вопрос, но Энни все равно неистово замотала головой:

— Нет, конечно нет!

Почему он на нее так смотрит? Под этим пристальным взглядом она чувствовала себя очень неуютно.

— Ты не любишь ни меня, ни дом, но собираешься за меня замуж, чтобы его сохранить?

— Спасти, — быстро поправила его девушка. — От Патрика. И, кроме того, это будет всего лишь фиктивный брак, — добавила она, глядя в сторону. Почему-то так было проще разговаривать. Ей было спокойнее, когда она не встречалась с ним взглядом. — Брак будет ненастоящим. И ненадолго. Уолт сказал, что потом его можно будет расторгнуть. Так что нам не придется… не надо будет… — под конец совсем смешалась она.

Ей не понравилось наступившее молчание, и она напряженно повернулась и бросила на него вопрошающий взгляд.

— Ну же, продолжай. Что нам не придется? — насмешливо подстегнул ее Рей. — Сожительствовать? Вступать в интимную связь? Заниматься сексом? Быть любовниками?

Он выговаривал эти слова противным, мурлыкающим голосом, пережевывал их, перекатывал языком, наслаждаясь ее замешательством.

— Если ты подобными посулами надеешься вдохновить меня на эту женитьбу, значит, не имеешь ни малейшего представления о мужской сущности. Неужели ты вправду полагаешь, что мужчина — любой — захочет встать перед судом и объявить во всеуслышание, что он никуда не годится как мужчина и не способен затащить в постель собственную жену? Или ты думаешь, что кто-то, а особенно этот ваш отвратительный кузен, поверит, что мы настоящие муж и жена, когда простое упоминание слова «секс» заставляет тебя трястись, как самую закоренелую девственницу? Нет уж, моя дорогая. Даже если я окажусь настолько безумен, что соглашусь на это сомнительное дело, — а это еще очень большой вопрос, — то в глазах света наша женитьба должна будет выглядеть как подлинная, пока в итоге не придется пройти через унизительную процедуру развода.

При первых же словах его уничтожающей тирады сердце Энн глухо и тоскливо заныло. Никто, кроме Рейта, не заставляет ее так смущаться. Даже когда мальчишки-подростки из их приюта отпускали какие-нибудь малопристойные замечания, она не чувствовала такой скованности, как сейчас, слушая Рея. Однако постепенно до нее дошло, что он не собирается немедленно ей отказывать, и в некотором недоумении Энн повернула к нему все еще пылавшее лицо.

— Наша женитьба должна выглядеть как подлинная, но не быть ею по сути, — твердо возразила она, стараясь поймать его взгляд.

Считается, что по глазам человека можно определить, что у него на уме. Но это правило, видимо, не распространялось на Уолстера. Энн никогда не могла понять, о чем он думает.

— Я хочу сказать, что мы определенно не будем…

— Заниматься любовью, — опять подсказал он. — С трудом верится, что так мы кого-нибудь обманем. В тот единственный раз, когда я обнимал тебя, ты чуть не выцарапала мне глаза, — угрюмо проворчал Рей.

— Я тогда до смерти перепугалась, — защищалась Энни. — Было темно, и вдруг меня кто-то хватает. А я…

— А ты с Майком Стэнли пошла браконьерствовать на заповедное озеро.

— Майк уже давным-давно обещал показать мне барсучью нору. Надо же было тебе вмешаться и все испортить! — негодующе вспомнила Энн. — Он обещал, что возьмет меня, как только мне исполнится шестнадцать.

— Да что ты? Надеюсь, ты не использовала этот неудачный речевой оборот при объяснении с отцом? Шестнадцать лет, — мечтательно продолжал он, не обращая внимания, как потемнело от обиды лицо Энн, — сладостные шестнадцать, а она все еще не целована… Напомни-ка мне, малышка, сколько тебе уже.

— Скоро третий десяток, — нетерпеливо отмахнулась она.

— Хм… Ну теперь-то ты уже умеешь целоваться? Должна уметь — ты ведь практиковалась на новогоднем балу у Джеймсонов.

При упоминании о том случае Энни покраснела еще сильней. Один из джеймсоновских кузенов, восторженный, впечатлительный молодой человек, весь вечер издали не сводивший с нее глаз, под конец, когда она уже уходила, набрался смелости. Сграбастал в объятия в полутемном коридоре по пути в гардеробную и не отпускал целых три секунды, страстно целуя в крепко сжатые губы. Вообще-то, инцидент довольно невинный. На следующий день злоумышленник сам явился к ней домой и, полный раскаяния, умолял простить его и дать ему надежду на дружбу. Энни тактично отвергла его ухаживания. Но до сего дня она и не подозревала, что Рейт был свидетелем этой сцены. В раздражении, она отошла прочь.

— И почему, скажи на милость, ты не купишь себе какой-нибудь приличной одежды? В конце концов, ты неплохо обеспечена и вполне в состоянии позволить себе такое. Или, может, если ты будешь похожа на женщину, а не на дитя-переростка, это заденет твоего драгоценного ханжу Дэвида?

— Дэвид вовсе не ханжа! — сердито сверкнула на него глазами Энн. — А что до моей одежды… — Она поглядела на свои видавшие виды джинсы и обвисший свитер из толстой шерсти, ранее принадлежавший отцу, и нахмурилась. — Я ношу то, что мне нравится и в чем мне удобно. Тебе, конечно, доставляет удовольствие, когда женщина выставляет напоказ свои прелести, напяливая что-нибудь обтягивающее, в чем нельзя и шагу ступить, не то что бегать. Тебе нравится, чтобы она раскачивалась на высоких каблуках. Понятно — в твоем возрасте ты никакого другого стиля в одежде и не представляешь, — безжалостно прибавила она.

— Мне тридцать три года, Энн, — спокойно ответил Рей. — И мне еще далеко до возраста человека, отчаянно цепляющегося за свою молодость. Я считаю, что нет ничего соблазнительнее женщины, настолько уверенной в себе, что она не старается специально скрывать или подчеркивать свою сексуальность. И неважно при этом, что она предпочитает, — шелк, кашемир или хлопок, и какого покроя ее одежда. Но дело в том, что остается вопрос: ты-то женщина, Энни?

Как ни привыкла девушка к выходкам Рея, ее вдруг до обиды задело это беспардонное замечание, эта безжалостная критика. Подобравшись, как львица перед прыжком, она голосом, хриплым от волнения, свирепо проговорила:

— Не беспокойся, я-то женщина, а вот ты в этом ничего не понимаешь! Ты смотришь на женщин только с точки зрения секса — чем больше у нее опыта, тем больше она женщина. К твоему сведению…

Она внезапно умолкла.

Почему она позволяет доводить себя до такого? Почему при общении с ним все кончается ссорой, спорами, конфликтами?

— Так что к моему сведению? — подначивал Рей.

— Да ничего, — махнула рукой Энн.

Дура она была, что послушалась Уолта. Если единственный путь действительно лежит через фиктивный брак, то пусть это будет брак с кем-нибудь другим, ожесточенно подумала она. Все равно с кем — лишь бы не с этим самовлюбленным, высокомерным, презирающим ее типом, что стоит сейчас перед ней, точно собирается пронзить своим гипнотическим взглядом.

— Ладно, — устало сказала она. — Я знаю, это была глупая затея, а я — по наивности, думала, что ты поможешь спасти Голд Краун. Лучше уж я дам объявление в брачную газету.

Что-то мелькнуло в глазах Рейта, какое-то движение, настолько мимолетное, что Энни решила: ей почудилось.

— Но я еще не дал ответа.

Девушка подняла на него глаза.

— Ты говоришь о деле, которое может оказаться очень опасным, — предостерегающе продолжал он. Энн молча слушала. — Патрик, скорее всего, что-нибудь заподозрит.

— Но сделать-то он ничего не сможет. Если мы выполним все условия завещания.

— Хм… этот тип — хитрая бестия. Не стоит его недооценивать. В самом проекте есть большая доля мошенничества.

— Мошенничества? — тревожно переспросила Энн. — Что же делать?

— Послезавтра я вернусь из Роттердама, — сказал Рей. — Тогда и дам тебе окончательный ответ.

Он начал собираться.

— И смотри, Энни, — уже в дверях обернулся он, — до тех пор никаких объявлений в газету, поняла?

Все это несправедливо, расстроенно думала Энн после его ухода. Ну почему он всегда разговаривает с ней как с ребенком? И вдобавок — с ужасно глупым.

— Мы что, обязательно должны венчаться? — с нескрываемым раздражением спросила Энн, вставая с удобного кресла и подходя к окну.

Приход Уолстера застал ее врасплох. Девять часов утра в воскресенье было неподходящим временем для визитеров. Она ему так и сказала, одной рукой поспешно приглаживая спутанные волосы и стараясь незаметно слизнуть кусочек джема с другой.

— Визитеров? — искренне удивился Рейт.

Когда-то завтрак у них в доме, особенно по воскресеньям, был обставлен торжественно, подавали его в столовой. Но теперь, когда Энн жила одна, она привыкла есть в большой удобной кухне. Экономка, а попросту — домработница, миссис Диджен, прежде ежедневно приходившая стирать и готовить, теперь делала это раз в неделю. Энн было неудобно заставлять кого-то на себя работать, когда она отлично могла делать все сама.

— Дорогая, мы ведь с тобой собираемся пожениться, а следовательно, по мнению окружающих, мы отчаянно влюблены друг в друга. И странным им покажется не то, что я навещаю тебя в столь ранний час, а что я не остался у тебя на ночь.

Энн показалось, что сейчас опять начнет краснеть.

— У меня впереди очень плотный график, поэтому, пока еще все про нас не узнали, надо как можно скорее утрясти некоторые вещи.

— Какое кому до нас дело! — недовольно промолвила Энн, пока они шли в библиотеку. — Или под всеми ты подразумеваешь своих подружек?

Рейт посмотрел на нее так, что она прикусила язык.

Одет он был, собственно, как и она сама, небрежно. Но если ее брюки и болтающийся свитер только скрывали очертания фигуры, то его джинсы, хотя и сильно потертые, в картинных заплатах, аккуратно облегали тело, подчеркивая сильные, упругие мускулы и обычно скрытую под более официальной одеждой мужественность. Теперь Энн заметила, что было нечто завораживающее и в его походке. Она почему-то обрадовалась, когда они вошли в библиотеку и Рейт уселся в одно из глубоких кресел.

— Да, мы обязательно должны венчаться, — продолжил Рейт начатый на кухне разговор. — А какие у тебя возражения?

— Ну… просто… — Энн неуверенно пожала плечами. Ей не хотелось объяснять, рискуя снова подвергнуться насмешкам, что хотя она и не часто посещает церковь, но, по ее мнению, будет как-то нехорошо вступать в церковный брак, зная, что их союз — не более чем коммерческая сделка.

— Что просто? — настаивал Рейт.

— Ну, с этим венчанием будет слишком много хлопот, — неубедительно соврала она наконец и почувствовала неловкость под его проницательным взглядом.

Сегодня, при ярком свете дня, казалось невероятным, что эти холодные глаза могли когда-нибудь загореться тем пламенем, тем желанием и порывом, которые она видела в них вчера. Энн в замешательстве отвела взгляд. Накануне вечером она твердо сказала себе, что вчерашний эпизод — это нечто, о чем нужно поскорее забыть. Рейт устроил представление из-за Патрика, и она должна быть даже благодарна за то, что ему пришлось так притворяться. Но подобное никогда не должно повториться!

— Не хитри, миленькая! — резко сказал Рейт. — Ты не хочешь идти в церковь, потому что свадьба у нас ненастоящая. Как это похоже на тебя и на твое заумное, путаное отношение к жизни! Взгляни на вещи более трезво. Мы оба — хотим того или нет — каждый на свой лад занимаем определенное положение в местном обществе. Мы оба знаем, что твой родственничек не в восторге от нашей задумки. Зачем же подливать масло в огонь подозрений? Нам будет достаточно маленькой, скромной церемонии, тем более что совсем мало времени прошло после смерти твоих родных. Но совсем без этого нельзя. А что касается хлопот, то предоставь все мне. Кстати, тебе надо поговорить с миссис Диджен и узнать, смогла бы она вновь работать у тебя полную неделю.

— Зачем? — удивилась Энн. — Я же занимаю всего лишь небольшую часть дома.

— Ты — возможно. Но мы после свадьбы должны позволить себе некоторые развлечения, принимать гостей. У меня, например, есть деловые партнеры, и они захотят быть представленными моей молодой жене. Ты же не собираешься бросать свою работу в благотворительном заведении, чтобы самой следить за хозяйством?

— Бросить работу? Конечно нет! — горячо воскликнула Энн.

— Прекрасно. Значит, решено. Когда встретишься с миссис Диджен, скажи ей, что мы женимся, что я переезжаю к тебе, и попроси ее помощи.

— Ты переезжаешь ко мне?

— Я. По-моему, для мужа и жены естественно жить под одной крышей, — наставительно заметил Рейт. — А не захочешь ли ты переехать в мою квартиру?

Этого только не хватало. Когда адвокат впервые завел разговор о том, чтобы сделать предложение Уолстеру, ее планы не простирались дальше формальной процедуры бракосочетания.

— Но мы не можем жить вместе, — охваченная паникой вскричала она, чувствуя, что у нее начинает дрожать голос. — Мы не будем…

— Что не будем? Ах, послушай, Энни, сколько тебе лет? Нельзя же быть такой наивной. Ты же должна была понимать, когда обратилась ко мне со своим предложением, что мы вряд ли убедим свет в подлинности нашей свадьбы, если будем жить по разным адресам. Подумай хоть чуть-чуть, — уже начиная раздражаться, проговорил Рейт.

— Я не заглядывала так далеко, — сокрушенно покачала головой Энн. — Я просто хотела…

— Спасти имение. Я понимаю. Тебе скоро двадцать один год. Не пора ли повзрослеть наконец-то? — уничтожающе заключил он.

— Я и так взрослая! — возмутилась Энн. — И вполне в состоянии обходиться без подсказок. Я уже не ребенок!

— Ты уверена? — удивленно, будто открыл нечто новое, спросил Рейт.

— Да! — яростно выпалила она.

Он встал и направился к ней, не обращая внимания на ее потемневшие от обиды глаза.

— Ну-ка, повернись и взгляни вон в то зеркало. Скажи, что ты там видишь? — скомандовал он.

Энн собралась отказаться, но, вспомнив, как легко и быстро он победил ее сопротивление накануне, нехотя подчинилась и вызывающе поглядела в зеркало — но не на себя, а на него.

Каким высоким он казался по сравнению с ее маленькой фигуркой. И как четко прочитывался его крепкий, мускулистый торс под мягкой шерстяной ковбойкой.

Ее же собственный свитер, мешковатый и с большим воротом, слишком явно обнаруживал всю ее хрупкость и уязвимость, а пушистая черная шерсть, подчеркивая прозрачную белизну кожи, скрывала нежные бугорки грудей.

— Самый настоящий ребенок! — усмехнулся Рейт. — Со временем из тебя может получиться привлекательная женщина, но сперва постарайся избавиться от детского отношения к жизни. — Он повернул ее за плечи к себе и быстро провел кончиком пальца по пухлым губам. Глаза Энн потемнели от гнева, и она резко оттолкнула его руку. — Без губной помады, — укоризненно покачал он головой. — Без всякой косметики.

— Сейчас только воскресное утро, — с досадой на себя возразила Энн.

Она умолчала о том, что проспала, просто допоздна не могла вчера заснуть.

Нижнюю губу — там, где он дотронулся, — чуть-чуть покалывало. Она собралась уже закусить ее, но вовремя остановилась, не желая больше попасть впросак.

— Без косметики, — безжалостно повторил Рейт. — Бесформенная, бесполая одежда. Кто-нибудь из мужчин видел вообще твое тело, крошка? Трогал его? Например, вот здесь?

Быстрым движением он провел по ее груди рукой, заставив напрячься в немом протесте против этого беспардонного обращения. В то же время она подсознательно отметила, что в этом жесте не было ничего даже отдаленно сексуального.

— Я не собираюсь извиняться перед тобой или еще перед кем-то за то, что не балуюсь случайными связями, — сердито оборонялась Энн. — И если я не прыгаю в постель к кому попало, то от этого не становлюсь менее взрослой или женственной.

— Разумеется нет, — согласился Рейт. — Но, судя по тому, как ты краснеешь и отскакиваешь от меня, когда я упоминаю что-нибудь, содержащее хоть малейший намек на секс, как откровенно выдаешь свою неопытность, всякий скажет, что ты — незамужняя женщина.

— Ну, здесь я ничего не могу поделать, уж извини! — выпалила Энн, поворачиваясь к нему спиной. Ей не хотелось, чтобы он заметил, как она опять краснеет и что его слова неприятно задели ее. И не было сил сдержать себя. — Может, ты предложишь мне ради практики привести кого-нибудь с улицы? Чтобы мой недостаток женственности не смущал тебя.

— О боже! Если бы я только знал…

Она вдруг с изумлением почувствовала, как Рейт схватил ее за плечи и почти трясет. Через мгновение он отпустил ее столь же внезапно и с нескрываемой злостью произнес:

— Мы с тобой не в игрушки играем. Это серьезное и достаточно опасное дело. Ты когда-нибудь думала, что случится с нами обоими, если твой малопочтенный дядюшка вобьет себе в голову мысль о привлечении нас к суду за подлог?

— Он не посмеет, — растерянно возразила перепуганная племянница.

— Ты сама видела, как он смотрел, когда понял, что наследство-то уплывает. Один, только один-единственный намек, что наша свадьба сфабрикована, и он тут же напустит на нас кучу своих адвокатов.

— Но как он узнает? Как он сможет доказать? — стараясь скрыть испуг, обратилась она к Рейту.

— Никак, если мы будем вести себя как положено. И если ты будешь помнить, что мы с тобой теперь — жених и невеста, которые в глазах всего света страстно влюблены друг в друга. Так страстно, что не можем дождаться, когда поженимся.

Энн судорожно проглотила застрявший в горле комок. У нее хорошее воображение — даже слишком хорошее, — но представить, что она страстно влюблена в жениха и что тот отвечает на эту страстную любовь взаимностью… Это уж чересчур, право.

— Какие будут еще пожелания? — храбрилась упрямица, стараясь побороть накатывающий панический ужас и безнадежность.

— Не зли меня, золотко, — предостерег Рейт и так взглянул, что она похолодела.

И Энн решила, что с нее довольно.

— Тебя никто не заставляет принимать мое предложение. Никто не принуждает на мне жениться! — взорвалась она. — Почему бы нам не оставить навсегда это дело?

— Почему бы тебе не подумать иногда, прежде чем раскрывать свой прелестный ротик? — в ярости оборвал ее Рейт. Странно, сейчас он негодовал даже больше, чем перед этим. — Ты что, забыла? Ты забыла, что Патрик уже все знает?

— Тогда… Тогда можно притвориться, что мы поссорились. Влюбленные ведь часто ссорятся, — с прямодушным легкомыслием предложила Энн.

Это предложение он воспринял не так болезненно, как прежнее — не жениться вовсе.

— Влюбленные неизменно ссорятся, по крайней мере, пока они любят друг друга, — последовал сухой ответ. — Нет, любовь моя, мы теперь повязаны. Передумывать поздно.

— Во всяком случае, в одном Уолт был прав, — с наигранной бравадой выпалила Энн. — Тебе действительно чертовски хочется получить это имение. Человек должен дьявольски желать чего-то, чтобы ради этого взвалить на себя подобный груз. — Победно поведя плечами, она отвернулась, стараясь подавить тяжелые думы о своем будущем.

— Да, — услышала она угрюмый голос, — я дьявольски желаю, только не того, что у тебя на уме. Я уже говорил с викарием, — продолжал он, переводя разговор на деловую основу. — Он согласился, что скромная брачная церемония в будний день подойдет наилучшим образом.

— Уже говорил? — удивленно спросила она. — Но ведь мы ничего не решили.

— Не забывай, что ты сама сделала мне предложение.

Энн стиснула зубы, удерживая протестующее восклицание. Какое это имеет значение — сама или не сама? Этот несносный человек всегда умеет перехитрить ее, повернуть все по-своему. Ну, ничего — когда-нибудь она отыграется. Жаль только, что это будет не так скоро.

— Вы с викарием уже и день выбрали или мне дозволено будет высказать и свое мнение? — ядовито спросила она.

— Да, через неделю, в среду, — ответил Рейт, не замечая ее сарказма.

— Так скоро? Но… — Она замолчала, охватываемая мрачными предчувствиями.

— А какой смысл откладывать? У нас есть только два месяца. У меня намечено несколько деловых поездок. По правде говоря, мне надо быть в Роттердаме на следующий день после свадьбы, а это значит, что, к сожалению, у нас не будет настоящего медового месяца. — Заметив выражение лица Энни, он громко рассмеялся. — Да, я знал, что тебя это устраивает больше всего. То, что мы поженимся так спешно, — продолжал он, — будет означать, что нам необязательно приглашать много людей. Ни у тебя, ни у меня фактически нет родных, и, я думаю, будет просто необходимо несколько позже устроить в этом доме прием. Как я уже говорил, ты можешь предоставить все заботы мне. Кроме одной вещи. Твоего платья.

— Моего платья? — подозрительно посмотрела на него Энн, уже понимая, что за этим последует очередной выпад против ее туалетов. — Я не собираюсь выкидывать деньги на свадебную мишуру и тряпки.

— Ну, еще бы! Что же ты наденешь, в таком случае? Надеюсь, не вот этот наряд?

— Глупости! — обиженно сверкнула она глазами.

— Послушай, детка, я уже устал с тобой спорить. Пойми, твоя семья имела, да и сейчас сохранила в людской памяти, определенный вес и положение в нашем городе, и твой дед придавал этому большое значение. Я понимаю, что ты — современная молодая женщина, для которой получение богатства и всего с этим связанного идет вразрез с твоими жизненными принципами. Но все-таки иногда, чтобы не оскорблять чувства других людей, нам приходится идти на компромиссы.

— Ты хочешь сказать, что я должна надеть традиционный подвенечный наряд, чтобы ты за меня не краснел? — возмутилась Энн его наставлениями.

Ух, на этот раз она по-настоящему вывела его из себя! Лицо жениха пошло пятнами, рот в бешенстве сжался. Он отскочил от камина и, совершенно потеряв самообладание, возбужденно подбежал к ней.

— Да мне наплевать, в чем ты пойдешь к алтарю — хоть в мешковине! — закричал он голосом, от которого взбунтовавшаяся невеста вздрогнула. — Что, наконец, происходит, Энни? Ты боишься, что кое-кто не поймет истинных причин твоего поступка? Что некое конкретное лицо не догадается, какую жертву ты приносишь? Но предупреждаю тебя: если ты откроешь Дэвиду Келли настоящую цель своего замужества, то поставишь под удар и себя и меня.

Дэвиду? О чем это он? Зачем ей открывать этому человеку что-либо подобное? Она прекрасно знает, какая у него будет реакция, с каким презрением он встретит это ее желание защитить и сохранить дом.

— Если ты думаешь, — зловеще продолжал Рейт, — что все можно обставить кое-как, то опасно заблуждаешься.

Энн замотала головой. Всякая охота спорить у нее пропала.

— Ладно, мой повелитель. Я надену то, что положено, — смиренным голосом произнесла она. Но глаза ее наполнились слезами, и, как ни спешила она отвернуться, чтобы скрыть их, Рейт все заметил.

Она услышала, как он чертыхнулся в сторону. Вслух же сказал:

— Хорошо! Прости, если я чем-то тебя обидел, но ты же должна понимать и мое состояние.

— Да нет, я в обиде не на тебя, и дело не в твоих словах, — ответила Энн, стряхивая слезы. — Я и так знаю, как ты ко мне относишься. — Она гордо подняла голову, не подозревая, какую беззащитность придают ей наигранные храбрость и решительность. — Просто я всегда представляла, что, когда буду выходить замуж и выбирать свадебное платье… — она проглотила возникший в горле комок, — что я буду выбирать это платье и надевать его для человека, который меня любит, которого я люблю…

Она заметила, как пульсирует какая-то жилка на лице у Рейта. А если он все-таки не совсем такой, каким она его представляла? Может, он тоже где-то там, в глубине души, мечтал жениться по любви?

— С другой стороны, — миролюбиво добавила она, стараясь, чтобы голос ее звучал помягче, — я ведь всегда смогу сделать это в следующий раз.

— И с другим человеком! — резко уточнил Рейт.

Энни не понимала, что она такого сказала.

— Я знаю, ты думаешь, что я — глупая, идеалистка, наивный романтик, — горячо заговорила она, не слушая своего внутреннего голоса, предупреждавшего, что она затрагивает какой-то опасный предмет. — Но такая уж я есть. Может, когда я достигну твоего возраста, я буду думать так же, как и ты: что любить и быть любимой совсем не важно, что над этим надо смеяться и подшучивать. Но сейчас я ничего не могу с собой поделать. — Она подняла голову и храбро встретилась с ним взглядом. — А ты все представляешь и чувствуешь иначе.

— Ты не можешь знать, что я чувствую, а чего нет, — оборвал он. — И как я думаю, и как могу любить.

Ее будто обдало жаркой волной. В этих словах она ощутила много такого, что раньше и не приходило ей в голову. Ведь Рейт несомненно привлекательный, чувственный, много чего повидавший человек. И, конечно же, в его жизни могли быть такие женщины, или даже одна женщина, к которой он был сильно привязан. И вот теперь, в ответ на ее, Энн, всплеск эмоций, он невзначай это выдал.

Всю жизнь, сколько она знала этого давнего друга их дома, ей приходилось бороться и восставать против его стремления подавлять и командовать. Но сейчас, вместо того чтобы язвительно спросить, почему это, коли ему довелось испытывать чувство любви, он до сих пор холост, уместнее было промолчать; вызов замер у нее на устах.

Она отвернулась, тут же услышав его голос:

— Хочу заранее предупредить тебя, Энни. Твой порыв к романтической, идеальной любви ты не сможешь реализовать, будучи замужем за мной. Боюсь, что поиски прекрасного принца придется отложить.

Энн неуверенно взглянула на него. Обычно подобные замечания сопровождались язвительным поддразниванием, так обижавшим ее. Но сейчас в его взгляде не было этого вечного сарказма, а губы не кривились в неизменной насмешке. В сущности, подумала она, я вообще редко видела его таким мрачно-серьезным.

— Что касается нашей женитьбы, то для всех — я твой избранник, твой возлюбленный, во всех смыслах этого слова.

Холодное равнодушие, прозвучавшее в этих словах, прогоняло всякую мысль о чем-либо любовном, но все равно Энн почувствовала прилив крови к щекам, потому что ее воображение — это злейший ее враг, когда дело касалось Рейта, — мигом среагировало на эти провоцирующие слова: избранник, возлюбленный. Она вздрогнула, пытаясь отогнать вызванные буйной фантазией образы двух любовников, двух тел, сплетенных в страстном объятии, во всепоглощающем желании и стремлении друг к другу.

Навязчивые мысли подталкивали к словесному излиянию:

— Не беспокойся! Я не стану портить твой имидж. Да это и невозможно. Как же, такой непревзойденный, легендарный любовник женился на женщине, которая его не желает.

— Дело не в моем имидже, — мрачно отозвался Рейт, — а в нашей с тобой репутации, скажем так. Ведь ты понимаешь, что с общественной точки зрения то, что мы с тобой делаем, — фальшивка.

Не услышав в ответ ни слова, он продолжал:

— А насчет женитьбы на женщине, которая меня не желает, скажу лишь, что ты не женщина, Энни, ты — девочка. И, полагаю, мне не так уж трудно будет найти утешение на стороне.

Нет, по наглой самоуверенности ему просто нет равных, возмущенно подумала Энн. А ее «избранник» отвернулся, ища что-то во внутреннем кармане куртки.

— Вот, возьми, надеюсь, тебе понравится. — И, как бы между прочим, он вручил ей маленькую коробочку.

Чуть дрожащими пальцами Энн открыла ее и ахнула — там было золотое обручальное кольцо. А к нему — другое, то, которым скрепляют помолвку. Девушка глаз не могла оторвать от сапфира в окружении ослепительных бриллиантов.

— До чего красиво, — охрипшим голосом произнесла она и тут же подумала, что сапфир подобран под цвет ее глаз — с голубоватым оттенком. — Я не могу его носить, Рей, — все же воспротивилась она без какого-либо желания. — Оно слишком дорогое.

— Ты должна его носить, — твердо сказал Рейт. — Не забывай: от тебя ждут именно этого.

Интересно, он нарочно выбрал сапфир? Или это просто случайное совпадение? Небрежно и впопыхах сделанная покупка, при которой сходство между камнем и ее глазами просто ускользнуло от него?

— Давай руку.

Энн нехотя и напряженно протянула левую руку. Он вынул кольцо из коробочки и уверенно надел ей на безымянный палец.

— Очень красиво. Спасибо, — вежливо поблагодарила Энн.

— И это все, что ты можешь сказать? Так говорят дети, когда им дают на карманные расходы. Женихов принято благодарить в несколько иной форме.

С этими словами он вопрошающе посмотрел на нее, и Энн опять с раздражением почувствовала, как ее сковывает неловкость. Ясно, что он все это делает специально. Ну ладно, она докажет, что не боится его. Крепко стиснув зубы, невеста послушно подняла лицо, инстинктивно зажмурилась и стала ждать.

Но ничего не последовало. Она открыла глаза и сердито уставилась на непонятливого жениха.

— Если это — лучшее, на что ты способна, — презрительно произнес он, — то, чем больше в нашей семейной жизни будет скрыто от посторонних глаз, тем лучше.

Рейт окинул ее тоскливым взглядом школьного наставника и протяжно вздохнул.

— Да будет тебе известно, дорогая моя девочка, что безумно влюбленные невесты не принимают поцелуи своих женихов так, словно это — ложка микстуры.

— Но мы вовсе не безумно влюбленные, — с упрямством отпарировала Энн.

— Да, но по многим причинам, которые я тебе уже изложил, крайне важно, чтобы никто другой, кроме нас, об этом не догадался, — сказал Рейт. — Патрик — не дурак, и, появись у него хоть малейший шанс опротестовать твои права, он не преминет им воспользоваться.

— Но что я могу поделать? — защищалась Энн. — Брать уроки, как целовать нелюбимого мужчину, как будто от него без ума? Нет уж, спасибо, как-нибудь обойдусь!

— Вот как? А у меня сложилось другое впечатление. Поцелуи между настоящими любовниками — это совсем не те бестолковые и безвкусные штуки, которые, очевидно, только и были тебе знакомы.

Как хотелось бы самоуверенно заявить, что она имеет представление, как целуются с желанным мужчиной, но это было бы неправдой. Мужчины, равно как и поцелуи, которыми ей довелось с ними обмениваться, оставили ее совершенно равнодушной.

— Я не актриса, Рейт, — только и сказала она. — Я не умею по заказу.

— Не умеешь? — мягко спросил он. — Так, может, пора научиться?

Он все еще держал ее за руку. Не выпускал из своей и стоял так близко, что стоило ему сделать лишь шаг… Энн напряженно ждала, что он сейчас заключит ее в объятия, понимая, что бороться с ним будет бесполезно. Но вместо этого он медленно поднял другую руку и нежно отвел назад ее волосы.

— Вот как прикасается к женщине глубоко любящий человек, — тихо сказал он. — Она кажется ему такой беззащитной, такой хрупкой и нежной, что он боится потревожить ее, опасается, что простое прикосновение пальцев к ее коже воспламенит в нем такую страсть, с которой он не справится. Он и отчаянно желает ее, и в то же время хочет быть неторопливым, чтобы подольше сохранить и протянуть каждую секунду их общения. Он разрываем противоположными стремлениями: всепоглощающей жаждой обладать ею и желанием просто обожать, одаривая вниманием и заботой, на какие только способен…

Глядя в глаза безропотно застывшей невесты, жених продолжал:

— И поэтому сперва он просто гладит ее кожу — нежно и, пожалуй, чуть нерешительно. Делая это, он смотрит ей в глаза, стремясь прочесть в них, что эта страсть, это желание, эта любовь взаимны, стремясь убедиться, что она понимает, какого самообладания и напряжения всех сил требует от него этот контроль над своими чувствами. И если она разделяет его чувства, то тоже протянет руку и дотронется до него.

Зачарованная мягким тембром его голоса, Энн безропотно позволила взять свою руку и провести ею по его щеке. Неожиданное прикосновение к слегка шершавой коже заставило ее вздрогнуть всем телом и одновременно освободило от гипнотического воздействия его глаз.

Он повернул голову чуть в сторону, и в тот же миг она, громко ахнув, почувствовала ласковое прикосновение его губ к своей мягкой ладошке, а затем — к внутренней стороне запястья, где пульс бился так сильно, что кружилась голова.

— Влюбленный мужчина оттянет момент достижения конечной цели, — все так же мягко продолжал Рейт. — Он будет вначале целовать ее шею, ее уши…

Вся дрожа, Энн чувствовала, как его губы с нежностью двигаются по ее коже.

— …Но все это время он не перестает думать об одном…

Горячее дыхание Рейта коснулось ее лица. Рот у нее пересох от страха, губы раскрылись, пытаясь схватить побольше воздуха.

— Ее рот притягивает как магнит, — ворковал искуситель, — он манит, и влюбленному до боли во всем теле хочется попробовать его бархатистую мягкость, погрузив свою возлюбленную в чувственную прелюдию перед тем, как они будут наслаждаться более тесным общением. Когда влюбленный мужчина целует женщину в губы, пробует ее на вкус, то уже тогда и умом, и телом он представляет, предвкушает, какое глубокое познание их ждет.

Энн была словно в лихорадке. Ее захлестывали огненные волны, вызванные, как она убеждала себя, яростью к Рейту и смущением от того, что он позволял себе, что делал, говорил.

Его горячее дыхание обжигало ее губы, жар его руки проникал в кожу под волосами. Другая рука медленно ласкала ее спину, с опасной откровенностью поглаживая позвоночник.

— Сначала он целует ее нежно — вот так…

Легкое, почти неощутимое прикосновение его губ странным, завораживающим образом подействовало на Энн. Она почувствовала, что ее тянет сильнее, неистовее прижать свои губы к его губам. Ах, нет, скорее забыть и никогда не вспоминать этот неловкий, постыдный урок обольщения.

— А потом, когда желание станет переполнять его, он целует ее вот так…

Энн попыталась вскрикнуть, освободиться от нового натиска, но Рейт уже коснулся ее губ так страстно и решительно, что она застыла как заколдованная, не в силах пошевелиться. Вот, значит, как целуют по-настоящему, пронеслось в ускользающем сознании. Вот с какой настойчивостью двигаются губы любовника, и в это движение вовлекается и все его тело… и все твое…

Она лишь беспомощно дрожала, потрясенная огромной пропастью, лежавшей между любовным опытом жениха и ее собственным. И сознание это было подобно физической боли, пронзающей все ее тело, вызывающей слезы.

Облегчение, испытанное ею, когда Рейт, казалось, готов был унять свой пыл, перешло в изнеможение, лишь только Энн поняла, что он и не собирается отпускать ее, совсем напротив.

— Раскрой губы, — уже другим тоном скомандовал он. — Только дети целуются с сомкнутыми губами. Ты не знала этого?

— Разумеется, знала! — выдавила Энн, готовясь к отповеди.

Но Рейт не дал ей договорить, охватывая ее рот своим и лишая дыхания.

Раньше ей тоже доводилось так целоваться с мальчишками, но она чувствовала лишь легкое разочарование, потому что не испытывала того необыкновенного накала страсти и близости, которых ожидала.

Но сейчас все было по-другому…

Ужас и дрожь охватывали ее, пока она пыталась осмыслить, что же происходит. Мысли, полные конфуза, недоумения, замешательства, роем проносились в голове. Как это получилось, что губы и поцелуи Рея, его показная и полностью наигранная страсть могли настолько обмануть ее инстинкт, что она почти верила ему. Хотела верить.

— Нет! — испуганно вскрикнув, она оттолкнула его. Никогда еще этот мужчина не смотрел на нее так.

Он дотронулся было пальцем до ее губ, но она отпрянула и потребовала прерывающимся голосом:

— Не смей!

— Повернись, — послышался в ответ мягкий, но требовательный голос.

Она опять нехотя подчинилась.

— А теперь снова посмотри в зеркало.

Энн настороженно взглянула на отражение их обоих. Жених с непроницаемым лицом стоял позади, легонько держа ее за плечи.

— Когда женщина целуется по-настоящему, это сказывается вот здесь, смотри. — И он дотронулся до ее красных, припухших губ. — А если женщина особенно чувственна, — спокойно продолжал Рейт, не обращая внимания на ее потемневший взор, — то и вот тут.

И с бесстрастностью врача он очертил на ее груди крут вокруг соска.

У нее так перехватило дыхание, что она не смогла вымолвить и слова протеста. Слава богу, что через толстый свитер совершенно невозможно было почувствовать, как ее соски набухли и затвердели от его поцелуев в губы. Ничто в его равнодушно-поучительном жесте не выдавало, что ему удалось это обнаружить. Он отпустил ее, и мученица облегченно вздохнула, хотя во всем теле еще был жар.

Ей хотелось сказать что-нибудь небрежное, обронив какое-нибудь незначительное замечание, но мозг отказывался соображать. Словно там, в голове, остался просто сгусток какой-то липкой, сладкой патоки.

Когда Рейт отошел от нее и двинулся к двери, она подумала о том, сколько же было у него женщин, которые вызывали в нем настоящую, а не эту поддельную страсть?

Подойдя к двери, он обернулся и предупредил:

— Теперь поздно менять решение, моя славная девочка!

— Что? Что ты сказала?

Негодование и возмущение — вот что звучало в этом вопросе. Увы, по этому поводу не могло быть сомнений. Больше недели оттягивала Энн момент сообщения Дэвиду о своем замужестве. Дело было не в том, что она предчувствовала его реакцию — отнюдь нет, — а просто боялась, что он поймет правду.

Не только Рейт, но и Уолт Кроуфорд предупреждал ее, в каком опасном положении она окажется, если люди заподозрят, что ее брак — не более чем ловкий ход.

— Мы-то с тобой понимаем, какими благородными побуждениями ты руководствуешься, — поучал ее Кроуфорд, — но другие могут и не понять.

— Рейт сказал, что Патрик может начать судебное преследование за мошенничество. Это правда? — с тревогой в голосе спросила Энн.

— Ну, это всего лишь предположение, — небрежно отмахнулся адвокат. — Ему придется представить очень веские, неопровержимые факты, доказывать, что от этого брака безусловно не может быть детей.

— Но это так и есть, — быстро сказала Энн. — Вы же сами знаете весь этот сценарий.

— Я знаю, ты знаешь, и Рейт знает, — успокоил ее Уолт. — Но никто другой не знает и не должен знать.

И вот поэтому-то Энн не спешила ставить в известность небезразличного к ее судьбе шефа. Она боялась, что не сумеет сыграть роль безумно влюбленной невесты столь убедительно, чтобы обмануть его.

Но в итоге оказалось, что он ставит под сомнение любовь не ее к Рейту, а Рейта к ней.

— Боже мой, Энни, неужели ты не видишь, чего он добивается? — возмущенно проговорил Дэвид. — Он хочет заполучить то, чего ни за какие деньги не купит.

— Меня, что ли? — пошутила Энн.

— Нет. Я говорю о Голд Крауне, — угрюмо ответил Дэвид. — Не секрет, что он всегда зарился на ваш дом, а твой дед отказывался продать.

— Дэв, мы с Реем любим друг друга, — твердо сказала Энн, пряча тем временем суеверно скрещенные пальцы в складках юбки. К счастью, шеф глядел ей прямо в глаза и не заметил этого.

— Ах, наивная, ну разве ты не понимаешь? Такие, как этот красавец, не влюбляются…

Он запнулся, и его вытянутое, чуточку лисье лицо слегка покраснело.

— Прости, я не хотел тебя обидеть. Ты привлекательная девушка, очень привлекательная, но что касается опытности, то вы с Рейтом — будто выходцы с разных планет.

Почувствовав, что не задел самолюбия Энн, он продолжал:

— Ты же сама наблюдаешь здесь, в приюте, какие разрушительные последствия имеют неравные браки, какие страдания приносят они людям. Можешь ли ты сказать, что вы как супруги соответствуете друг другу во всех отношениях?

— Мы с ним любим друг друга, Дэви, — неуверенно повторила Энн, — а значит…

— А значит, он научит тебя всему, что тебе следует знать? И в интимном плане, и в остальном? Чушь! — заключил Дэвид. — Если ты серьезно, положа руку на сердце, веришь в это, значит, я принимал тебя за кого-то другого. Конечно, ему приятно будет поиграть с тобой несколько недель, может быть, несколько месяцев, а что потом? Не подвергай себя этому испытанию, Энни, не выходи за него. Ведь ты же не обязана.

— Обязана.

Это грустное признание вырвалось случайно, но слово было вымолвлено так тихо, что Дэвид его не услышал.

Дверь кабинета с треском распахнулась, Энн подняла глаза и увидела ворвавшуюся женщину с двумя детьми, требующую, чтобы ей уделили внимание.

Это была одна из их постоянных подопечных, которая то и дело уходила от мужа, заявляя, что нет такой силы, которая заставила бы ее вернуться. Но едва проходило несколько недель, делала это сама, добровольно.

— Должно быть, она так любит его, — наивно предполагала Энн в первое время.

— Разумеется — как пьяница бутылку. Она, можно сказать, пристрастилась к нему: к его дурному обращению и ко всем дикостям их совместной жизни, — мрачно пояснил Дэвид. — Какая-то часть ее просто жаждет этих острых ощущений и зыбкости в отношениях. Но на каждую такую, как она, мы имеем с сотню других женщин, которые искренне хотят порвать с прошлым и начать жизнь заново. Вот им-то и нужна наша поддержка.

— А как можно узнать, насколько они искренни? — потрясенно спросила Энн.

— По опыту, — коротко ответил Дэви. — Как и все на свете.

Тогда она еще подумала, что Дэв неоправданно суров. Сейчас-то она лучше во всем разбирается. Но сегодня, едва ли не впервые после окончания смены, она уходила с мыслями не о заботах обитателей приюта, а о своих собственных.

Рейт не пришел в восторг, когда она сообщила, что хочет пригласить шефа на свадьбу, но тут уж Энн была непреклонна.

Посаженым отцом на свадьбе должен быть Уолт. Рейт набросал текст объявления в газету о свадьбе. И лишь горсточка людей была приглашена в церковь на обряд венчания.

Обряд венчания… Через два дня они с Рейтом станут мужем и женой перед Богом и людьми. Эту ситуацию ее разум был не в состоянии осмыслить. Они — муж и жена, мистер и миссис. А попросту — участники обмана. Если он раскроется, это приведет к невиданному скандалу.

— Но это вовсе не гостиница! — воскликнула Энн.

Рейт тем временем выруливал на подъездную аллею и вскоре затормозил перед парадными дверями внушительного каменного замка. С того момента как ей было объявлено, что они вместе едут в Роттердам, Энн не переставала возражать и спорить, но это не возымело никакого действия.

— И что же я там должна делать, пока ты будешь ходить на свои деловые встречи? — негодовала она.

— Ты никогда не производила на меня впечатления человека, безразличного ко всем и вся, который способен страдать от скуки. Это на тебя не похоже.

Она подозрительно посмотрела на него, ожидая подвоха. Неужели дождалась-таки комплимента от этого зануды? У него, конечно же, на уме совсем другое, и Энн, кажется, хорошо понимала, что именно. Не такая уж она круглая дура.

— Я не поеду с тобой, — настаивала она. — Я не хочу.

Но каким-то образом все ее протесты были отклонены. И вот теперь она здесь, сидит в машине и в растрепанных чувствах таращится на муженька, злясь на его способность оставаться невозмутимым, когда сама она просто кипит от негодования.

Она только из-под венца, не привыкла прислушиваться к мнению мужа, быть частью пары… частью супружеской четы, и ей было обидно, что новоявленный супруг так безапелляционно присвоил себе право решать все за них обоих.

— Да, это не гостиница, — спокойно ответил Рейт на ее вопрос. — Это — частный дом. Хозяйка замка — француженка. После смерти мужа мадам решила не продавать дом, а сдавать приезжим. Как и все француженки, она, может, и не отменная кулинарка, но зато первоклассная хозяйка, очень искусная в приеме гостей.

Энн нахмурилась. Что-то в голосе Рейта, когда он говорил о мадам, неприятно резануло ее. Даже и без дальнейших описаний нетрудно было представить себе эдакую элегантную, не имеющую возраста даму, одну из тех, что всегда внушали ей робость.

— Но ты говорил, что у тебя дела в Роттердаме, — возразила она, — а это место очень далеко от города.

— Все-то два часа езды, — раздался небрежный ответ. — И потом, живя здесь, я имею уважительную причину избегать тамошней общественной жизни, которая так же скучна, как и люди, в ней участвующие. Я думал, тебе здесь понравится. Ты же всегда предпочитала сельскую местность.

Энн отвернулась и стала смотреть в сторону. Верно, она предпочитала деревню и при иных обстоятельствах, вероятно, только наслаждалась бы такой поездкой, если бы не совершала ее с этим сердцеедом, да еще в качестве его жены.

А Рейт тем временем уже выбрался из машины и начал помогать ей.

На сей раз на Энн не было любимых леггинсов со свитером. Ей пришлось сменить их на длинную юбку из джерси и такой же жилет, под которым была мягкая кремовая рубашка. Костюм дополнялся вязаным жакетом в тон всему остальному, который она прихватила для тепла. Она выбрала такой наряд, потому что он не мялся в дороге, чему она особенно обрадовалась в тот момент, когда дверь дома распахнулась и на пороге появилась хозяйка.

Так и есть — она, конечно же, была в черном — юбка шерстяного крепа (вероятно, от какого-нибудь известного кутюрье), дополненная простой атласной блузкой и вязаной кашемировой шалью, уютно окутывавшей ее плечи. Три нити крупного жемчуга охватывали шею. Жемчуг, естественно, был натуральный — так же, как и бриллианты в ушах и на пальцах.

Но не элегантность этой дамы заняла мысли Энн, неохотно шагающей к крыльцу рядом с супругом, а ее возраст, точнее — его отсутствие. Ей не было, как хотелось надеяться, лет пятидесяти-шестидесяти, а скорее — сорок. В общем, она была по возрасту куда ближе к Рейту, чем сама Энн.

Энн не понимала, почему это вызывало у нее такую враждебность к мадам, но хорошо видела, что та платит ей взаимностью. Не обращая никакого внимания на незнакомку, хозяйка повернулась к Рейту и холодно произнесла:

— О, я не ожидала, что ты привезешь с собой… подружку.

— Энни — моя жена, — твердо сказал Рейт, подталкивая ее вперед.

Подружка или жена — объяснение не произвело на мадам ровно никакого впечатления. Ее явно не обрадовало появление спутницы.

— Я отвела тебе те же покои, что и всегда, — по-французски обратилась она к Рейту, каким-то образом ухитрившись втиснуться между ними и повернуться к гостье спиной.

Сама Энн бегло говорила по-французски. У нее вообще была способность к языкам, а, кроме того, помогла возможность практиковаться, пока они с отцом находились в Брюсселе. По правде говоря, ее французский был куда лучше, чем у Рейта.

— Но если ты вдруг предпочтешь другие апартаменты… — продолжала хозяйка.

Другие апартаменты. Сердце Энн как-то неприятно стукнуло. Она-то надеялась, что они остановятся в каком-нибудь большом отеле, где никто не будет их знать, и, конечно, займут отдельные номера. В конце концов, Рейту тоже не интересно делить с ней спальню.

Они прошли по огромному и неуютному холлу, где гуляли сквозняки, и Энн порадовалась, что надела длинную юбку. В Голд Крауне было тепло благодаря низким потолкам и деревянной обшивке стен, а этот замок с его величественными покоями и каменными стенами, должно быть, не протопишь, подумала Энн.

Мадам вела их по холодной каменной лестнице. Устилавший лестницу ковер, сильно потертый, был украшен гербами, видимо, того старинного рода, к которому принадлежал покойный муж хозяйки. Энн приостановилась, чтобы получше разглядеть этот геральдический орнамент. Насколько она поняла, один из символов должен был означать, что некогда представители рода были какой-то отдаленной ветвью французской королевской семьи.

Француженка шла впереди вместе с Рейтом, на родном языке выражая сожаление, что присутствие его жены не позволит им, как обычно, с такой приятностью ужинать наедине. На что Рейт вежливо отвечал по-английски:

— Разумеется, нет. Но я уверен, что моя драгоценная половина в полной мере оценит твое замечательное кулинарное искусство.

Энн недоуменно покосилась на него. Вот уж где совершенно необязательно разыгрывать роль любящего супруга. Ее так и подмывало сказать, что не станет возражать, даже если он будет ужинать наедине с мадам хоть до утра. Но вместо этого она довольствовалась тем, что с холодной вежливостью улыбнулась хозяйке и польстила на хорошем французском, что с нетерпением ждет возможности отведать ее замечательные блюда.

Мадам быстро, с прищуром, посмотрела на гостью и только чуть поджала свои ярко накрашенные губы. Больше она ничем не выдала своих эмоций, однако обращаться к Рейту по-французски перестала.

— Я надеюсь, вам здесь понравится, — учтиво проговорила она, обращаясь к Энн перед тем, как оставить их вдвоем, но ее тон и голос выражали полную отчужденность.

На этот раз пришла очередь гостьи проигнорировать ее реплику.

Когда женщина удалилась, Энн пришло в голову, что между француженкой и Рейтом, вероятно, были более тесные отношения, чем бывают между постояльцем и хозяйкой. Но, как ни странно, ей почему-то не захотелось язвительно высказывать это подозрение вслух. Ее пылкость и порывистость вообще были предметом домашних шуток, и она порой горестно сознавала, что склонна сначала говорить, а уж потом думать. Но тут, коль скоро дело касалось личной жизни всего лишь временного супруга, ее остановила не только разумная сдержанность. Ей пришлось признать, что сама тема интимных отношений была для нее слишком опасна, поскольку она рисковала сделать какое-нибудь неосторожное замечание и тем самым дать Рею возможность высмеять ее невинность и неопытность.

Она прошла вслед за мужем в гостиную в их покоях и ощутила устоявшийся в воздухе запах духов француженки. Молча оглядывала она убранство комнаты: старинную резную мебель красного дерева, богато украшенное, в золоченой раме, зеркало в стиле рококо, висящее над камином, таинственно поблескивающую шелковую драпировку стен. Роскошную обстановку дополняли вазы, полные белых, словно восковых, лилий. Да, такая комната способна вызвать робость, подумала Энни, уставившись под ноги, на чуть выцветший абиссинский ковер.

— Обычно я занимаю вот эту спальню, — услышала она за спиной голос Рейта, открывшего одну из двух дверей. — При ней — смежная ванная. Но, если ты предпочтешь…

Что бы она предпочла, так это оказаться дома, мрачно подумала Энн. И ему это хорошо известно.

— Неважно, — махнула она рукой. Но не смогла удержаться, чтобы не съязвить. — Тебе ванна больше пригодится. Надо же хорошенько вымыть шею перед приятным ужином наедине.

— Ревнуешь?

Энн оторопело застыла, пораженная этой неожиданной, нелепой насмешкой. Ревнует? Это она-то? Да этот самовлюбленный тип для нее ничего не значит. Два чувства, которые затрагивают их отношения — это нескрываемое пренебрежение с его стороны и бессильное сопротивление — с ее.

Ревность… Даже невозможно себе представить. Ему это прекрасно известно. Тогда зачем он это сказал?

Энн тряхнула головой, не желая утруждать себя смехотворным отрицанием. Зачем, если нечего отрицать? Вместо этого она отвернулась и сердито напомнила:

— Я не собиралась сюда ехать.

— Возможно, но ведь ты здесь. Мы оба здесь, а коли так, следует притерпеться.

Она повернулась и пошла прочь. Он опередил ее, загораживая дорогу в спальню.

— Постой, Энни, — скомандовал он. — Ты уже не дитя, которое убегает и прячет лицо, когда не может победить в споре.

— В споре? — горестно подняла на него глаза Энн. — Разве тебя можно переспорить? Ты же всеведущий, всезнающий. Что ж, продолжай. К чему притерпеться? Хорошо, давай я как послушная девочка буду играть в свои детские игры, пока вы с этой мадам развлекаетесь.

— Между графиней и мной ничего нет, — угрюмо проговорил Рейт, намеренно подчеркивая титул.

— Не знаю, может, и нет. Но ей бы очень хотелось.

— Повторяю, между нами ничего нет, — ровным голосом продолжал уязвленный муж. — Но если бы даже и было…

— То это меня не касается! — саркастически закончила его мысль Энн.

— Пожалуй. Но я не это хотел сказать. Должен заметить, что тебе следует попытаться отбросить в сторону свою враждебность ко мне и вместо буйной фантазии призвать на помощь женскую интуицию и разум. Я взял тебя с собой для того, чтобы у нас было время привыкнуть к нашему новому положению. Зачем бы я стал для этого привозить тебя в дом своей любовницы? Недовольство, моя дорогая, следует проявлять не тогда, когда муж берет тебя в командировку, а когда он ищет повод, чтобы не взять.

При этих словах он, с ехидцей, заулыбался, и это так разъярило ее, что она почувствовала, как лицо покрывается пятнами.

— Такое давление в котле и такой маленький выпускной клапан, — поддразнил Рей, дотрагиваясь до ее щеки.

— Перестань обращаться со мной как с ребенком! — закричала Энн. — Я — не дитя!

— Ты так считаешь? — улыбка сменилась пристальным, оценивающим взглядом. — Эх, если бы это было правдой!

— Счастлив познакомиться, мадам Уолстер… Итак, еще один деловой человек не устоял перед женскими чарами. Вполне одобряю его выбор, — сердечно говорил месье Кальдерон, пожимая Энн руку. — И как давно вы женаты, мой друг? — обратился он к гостю, тщательно выговаривая английские слова.

— Недавно, — с улыбкой ответствовал польщенный супруг — совсем недавно.

— Должно быть, вы очень сердитесь на меня, мадам, — сокрушенно покачал головой месье Кальдерон. — Но, вероятно, все же не так сильно, как ваш супруг. Увы, что поделаешь? Ведь Рейт — единственный, кому я могу доверить эту важнейшую для нас работу. Когда мы передаем наши дела на рассмотрение властям, для нас просто жизненно важно оперативно владеть всей информацией. В наши дни не так требуются знания и красноречие, как факты, цифры и графики. Либо ты обладаешь необходимыми данными, либо рискуешь каждый раз проигрывать. Муж уже рассказывал вам о нашей работе? — спросил месье Кальдерон, пропуская их обоих в просторный офис, выходящий окнами на деловую часть города.

— Да, кое-что, — ответила Энн, признавая, что все здесь ей нравится. Было приятно чувствовать себя нужной, полезной, иметь возможность применить свои знания и языковые навыки. А еще было лестно сознавать, что существует область, в которой Рейт не может с ней соперничать.

Рейт был прав: месье Кальдерон владел английским в очень ограниченной степени. Правда, когда он, воодушевленно начал по-французски объяснять Энн задачи своей организации, то многие технические термины оказались ей незнакомыми. Однако она быстро уяснила их смысл и могла переводить. Иногда по сосредоточенно-хмурому выражению лица Рейта она определяла, что он в затруднении. Тогда она вежливо прерывала месье Кальдерона, поворачивалась к мужу и быстро поясняла ему сказанное. Это получалось у нее как-то само собой, и она даже не подозревала, как уверенно и авторитетно на взгляд стороннего наблюдателя это у нее выходит и какую зрелость ей придает.

Когда месье Кальдерон, случайно взглянув на часы, удивленно воскликнул, как надолго он их задержал, Энн тоже поразилась, что время пролетело так быстро. Приятно было сознавать, что беседа принесла ей такое удовольствие. Когда они уже вставали, собираясь уходить, хозяин учтиво обратился к супругам Уолстер:

— Мы с женой сегодня устраиваем небольшую семейную вечеринку. Не слишком торжественную — просто отмечаем получение диплома старшей дочерью. Я был бы счастлив, если бы вы оба присоединились к нам. Но, может быть, у вас другие планы?

— Никаких, — быстро ответил Рейт. — В какое время вы бы желали нас видеть?

Когда они оказались одни, Энн запротестовала:

— Я не могу идти в гости. У меня с собой нет ничего подходящего из одежды.

— Неужели? — сухо ответил Рейт. — Роттердам находится не на другой планете. Тут полно магазинов, в том числе очень приличных. Но, должен предупредить тебя, дорогая, что месье Кальдерон — человек довольно старомодных взглядов, и его мнение о тебе будет явно подпорчено, если ты вырядишься во что-нибудь непотребное. Думаю, он будет шокирован, если ты явишься на праздник его дочери в одежде с благотворительного базара.

Энн подняла на него негодующий взгляд.

— Я не нуждаюсь в лекциях по поводу моей манеры одеваться, сэр, — заносчиво парировала она.

Дома в ее гардеробе имелись два официальных наряда — так называемые «маленькие черные платья», купленные специально для тех случаев, когда ей вместе с отцом и дедом приходилось участвовать в общественных мероприятиях. Сама-то Энн, может, и предпочла бы что-нибудь из своих любимых одеяний, собственноручно купленных на распродажах. Но ни за что на свете не согласилась бы она расстроить своим внешним видом близких, поставив их в неловкое положение.

С Реем же — другое дело.

В то же время ей понравился месье Кальдерон, и про себя она сразу и без подсказки мужа поняла, что он — из старомодных.

— У меня, к сожалению, сегодня днем еще одна встреча, — сказал Рейт, посматривая на часы. — А то бы я сходил с тобой.

— Нет уж, спасибо, — остановила его Энн.

Не хватало только, чтобы он ходил с ней по магазинам и указывал, что купить.

— Как насчет ланча? — спросил Рейт.

— Я не голодна, — соврала она.

Радость и воодушевление, только недавно владевшие ею, прошли. Муженек не просто испортил ей настроение своими замечаниями о тряпках, он еще… Как бы это сказать? Обидел ее? Задел ее чувства? Да нет, хватит жить с оглядкой на него. Никакие слова Рея не должны ее вечно задевать и тревожить. И пора приучить себя к мысли, что это просто не в его власти.

— Если тебе нужны деньги, дорогая… — продолжил было Рейт, но она замотала головой.

— Я в состоянии и сама купить себе все, что нужно, — отрезала уязвленная его предложением Энн.

— Ну, разумеется… Знаешь, милая девочка, когда ты наконец встретишь этого замечательного, совершенного человека своей мечты, постарайся не забывать, что во многих отношениях мы, мужчины, все еще являемся странными, несовременными созданиями с доисторическими взглядами.

— Что ты хочешь этим сказать? — подозрительно уставилась на него Энн.

— Я хочу сказать, что мне, например, трудно представить что-то более отвратительное, чем докучливая, назойливая женщина, которая, как плющ, цепляется за мужчину и не дает ему шагу ступить спокойно. И тем не менее нам бывает приятно думать, что у нас есть возможность время от времени баловать наших любимых и доставлять им удовольствия, которые они не могут доставить себе сами.

— Конечно, награждая их за хорошее поведение, швыряя подачку, как собаке, мужчины тешат свое самолюбие, — презрительно проговорила Энн, сердито сверкая глазами. — Человек, которого я полюблю, будет относиться ко мне как к равной во всех отношениях. Он не захочет, чтобы я чувствовала себя обязанной ему за что-либо. Все, что мы с ним будем давать друг другу, мы будем давать добровольно, по своему желанию.

Она хмуро осеклась, заметив выражение, с каким смотрел на нее Рейт.

— В чем дело? Почему ты так смотришь? — беспокойно спросила она.

Она и впрямь не помнила, чтобы он когда-либо изучал ее с такой пристальной сосредоточенностью.

— Да ничего особенного, — жестко ответил он. — Просто когда-нибудь жизнь хорошенько шарахнет тебя за твой идеализм. Тогда-то ты и повзрослеешь. Но дай бог, чтобы рядом оказался кто-то — подбирать осколки.

— Лишь бы только не ты, — пробурчала себе под нос Энн. Ей не хотелось оставлять за ним последнего слова.

— Что с тобой, Энни? Ты все дуешься? Надеюсь, не за то, что я нарушил твой флирт с Эдвардом? — холодно поинтересовался Рейт на следующий день.

Их полет как раз подходил к концу. Она потянулась за ремнем безопасности и как бы невзначай посмотрела на Рейта. Неужели он и впрямь не обратил внимания на то, что произошло прошлой ночью? Во всяком случае, сейчас его, отвлеченно поглядывавшего в иллюминатор, меньше всего занимали ее переживания и заботы.

Нынешним утром было уже почти невозможно поверить, что это был тот самый человек, который вчера вызвал у нее такое потрясение, такую бурю чувств, дал повод задуматься о ее сексуальной уязвимости. А может, она просто все придумала? Может, всему виной ее чрезмерная застенчивость и неопытность? Господи, да вчерашний эпизод на самом деле и выеденного яйца не стоит. И напрасно она пролежала полночи без сна, с отвращением думая о предстоящей наутро встрече с Рейтом, о том, что услышит от него.

То, что он не обмолвился о вчерашнем, было даже похоже на предательство. Да и держит он себя с ней в своей обычной манере — как с неразумным ребенком, а не как с женщиной.

Сердце томительно заныло и сделалось душно.

— Послушай, дорогая, — вкрадчиво обратился он к ней, когда самолет мягко коснулся посадочной полосы, — никуда не годится, если мы прибудем домой с таким видом, словно не разговариваем.

— Не волнуйся, у меня нет никаких претензий и обид, — с холодным достоинством ответила Энн. — Я просто устала, вот и все.

— От двухдневной поездки? М-да, это вызовет некоторое недоумение, — фыркнул Рей, не замечая ее скованности. — Сейчас возьмем машину, я подброшу тебя до Голд Крауна, а сам заеду в офис уладить кое-какие дела, потом — к себе на квартиру. Вы с миссис Диджен подобрали для нас подходящую комнату?

Энн отрицательно покачала головой. Она понимала, что ведет себя подобно улитке, прячущейся в свою раковину, но что поделать, если фиктивный брачный союз не вдохновляет на то, чтобы вплотную заняться практической стороной своей новой жизни?

В ночь после свадьбы она спала в комнате, которая когда-то служила ей детской. А Рейт временно расположился в одной из гостевых комнат. Но, конечно, Энн понимала, что невозможно поддерживать иллюзию подлинности их брака, если они будут продолжать спать в разных комнатах, разделенных длиннющим коридором.

— Я думаю вот что. У нас есть две спальни с общей дверью, и я буду застилать постель без помощи миссис Диджен.

— И она не догадается, что мы спим порознь! Все это прекрасно, если действительно не догадается. Но если однажды все всплывет наружу, то будь уверена, Патрик тотчас напустит на нас законников.

Девушка вздрогнула.

— У вас что, нет комнаты с двумя рядом стоящими кроватями?

— Только в мансарде, — ответила Энн. — Но будет странно, если мы станем спать там.

— Да уж, — задумчиво произнес Рей, — странного в нашей ситуации предостаточно. — Эй, выше нос, крошка! — подбадривал ее Рейт, когда они ехали домой. — Не забывай: это всего лишь на год. А там, глядишь, тебе и понравится.

— Никогда! — с жаром откликнулась Энн и тут же опять начала краснеть, с отвращением чувствуя, как одновременно с румянцем на нее накатывает уже знакомая пугающая волна физического желания.

— Не шути с этим, милая, — укоряющим тоном предупредил он. — Некоторые мужчины воспринимают такой отказ как вызов.

Энн высокомерно проигнорировала это замечание, и Рейт вновь обратил все внимание на дорогу.

Они уже подъезжали к дому, когда он спросил:

— Это не машина Патрика во дворе?

— Его, — равнодушно ответила Энн.

— Хм, интересно, что он здесь делает? Готовит нам радушную семейную встречу, как ты думаешь? Какая заботливость!

— Этот тип не бывает заботливым, — мрачным тоном заметила Энн. — Он все делает с какой-нибудь задней мыслью.

— Н-да, ну сейчас-то и разгадывать не придется, что там за задняя мысль, верно?

Энн вопросительно посмотрела на него, и он пояснил:

— Дом, моя дорогая, дом.

— Но теперь поздно подкапываться, мы уже женаты.

В самом деле, что делает здесь Пат? — беспокойно подумала она, пока Рейт помогал ей выйти из машины. Дядя ведь знает, что она его не жалует и что его присутствие нежелательно.

— Улыбайся, солнышко, — усмехнулся Рейт, открывая перед ней парадную дверь. — Осчастливь дядюшку улыбкой непомерного счастья.

Он придерживал дверь так, что ей пришлось пройти очень близко к нему, и со стороны казалось, будто его рука по-хозяйски обнимает ее плечи. Когда она, обернувшись к нему, сказала, что вовсе не расположена улыбаться, Рейт ласково глядя на нее с высоты своего роста, нежно пробормотал:

— Я тебе помогу. Если придвинешься ближе и чуть приоткроешь рот, со стороны покажется, что ты ждешь моего поцелуя.

Его поцелуя! Глаза Энн, полные оскорбленного достоинства, сверкнули. Она приготовилась к отповеди, но в холл, расстроенная и встревоженная, вбежала миссис Диджен.

— О, Энн… Простите, я хотела сказать, миссис Уолстер.

— Нет-нет, зовите меня, как и раньше, по имени, — остановила она пожилую женщину. — Вы чем-то расстроены? Что случилось?

Но прежде чем экономка ответила, Энн услышала, как кто-то спускается по ступенькам. Взглянув вверх, она увидела Патрика. На лице дяди была нарисована его обычная неискренняя улыбка.

— Ах, детка! Привет, Рей! — воскликнул он и, тут же согнав с лица улыбку, озабоченно покачал головой. — Боюсь, у меня для вас нежелательные новости. На прошлой неделе обнаружилось, что просадка грунта под нашим домом, которую мы не считали столь серьезной, оказалась гораздо опаснее. По сути, у нас не осталось другого выбора, кроме как выехать из дома, пока специалисты не предложат какое-то решение.

Пат умолк, поглядывая на молодых, и, не дождавшись ответа, затараторил вновь:

— Элиза очень не хотела переезжать сюда, не предупредив вас, но я велел ей не глупить. В конце концов, зачем еще нужны родственники, как не для того, чтобы помогать друг другу в трудную минуту? Куда нам еще деться? При том количестве работы, связанной с конфиденциальными бумагами, которую я выполняю дома, для нас совершенно немыслимо перебраться в отель. К тому же шум будет вызывать у Элизы обычную мигрень, да и мальчики скоро приедут на каникулы. Нет уж, я настоял, чтобы мы немедленно перебрались сюда.

Племянница недоуменно взглянула на дядюшку, продолжавшего нудную объяснительную речь:

— Сама Элиза еще дома — следит за упаковыванием оставшихся вещей, но скоро она прибудет. Я взял на себя смелость распорядиться, чтобы миссис Диджен подготовила для нас покои старика, хотя, разумеется, нам придется взять из мансарды пару кроватей. На них нам сейчас будет удобнее. Элиза, знаете ли, плохо спит по ночам…

Раскрыв рот и лишившись дара речи, хозяйка дома слушала этот поток слов, едва веря своим ушам.

— Конечно, я понимаю, что вы только что поженились и вам хочется уединения, но обещаю, что вы нас практически не увидите и не услышите, а Элиза сумеет быть тебе полезной. Дорогая, у нее богатый опыт ведения большого хозяйства, она умеет организовать званый обед и прочее.

Пораженная этой наглостью, Энн несколько раз порывалась что-то сказать, но только судорожно глотала воздух. Наконец она умоляюще посмотрела на Рейта. Слава богу, он был рядом. Он-то уж знает, как обращаться с Патриком, как заставить его убраться.

Но, к ее изумлению, Рейт, вместо того чтобы попросить незваного гостя вон, заговорил с ним почти дружески:

— Ты сказал, что хочешь занять комнаты деда моей жены. Насколько я понимаю, это — бывшая хозяйская половина?

— Совершенно верно, — быстро согласился Пат, изобразив на лице притворное участие. — Я конечно же, наводил справки у миссис Диджен и выяснил, что вы их не занимаете. По правде говоря, она вообще не смогла мне объяснить, где вы спите.

Глазки его бегали с Рейта на племянницу и обратно, и Энн совсем не понравилась неискренность, мелькавшая в этом хитром лисьем взгляде.

— Разумеется, ванная в хозяйских покоях оставляет желать лучшего, так что…

— Так что, боюсь, тебе придется выбрать другие комнаты, — спокойно перебил его Рейт.

Энн не верила своим ушам. Что он говорит? Почему не скажет этому нахалу, что ему вообще тут нечего делать?

Вместо этого он протянул руку и, обняв ее за плечи, привлек ближе к себе, не обращая внимания на ее скрытое сопротивление и быстрый неприветливый взгляд.

— Мы с женой только что строили планы переделки этой части дома, — продолжал Рей. — Завтра я как раз встречаюсь с архитектором. Должен честно сказать тебе, Пат, что больше всего вам подойдут верхние комнаты. Особенно, учитывая приближающиеся каникулы. И, кроме того, как ты верно заметил, нам с Энни хотелось бы пока больше бывать наедине. Мы все-таки молодожены, — и он нежно наклонился к ней. — Не правда ли, любовь моя?

Какое счастье, что ни он, ни дядька не ждали от нее ответа!

— Под верхними комнатами ты подразумеваешь спальни в мансарде? — осторожно спросил Патрик. — Те, что для слуг?

— Они самые, — простодушно подтвердил Рейт. — А теперь извини, Пат, нам еще нужно кое-что уладить. Поскольку ты здесь не в качестве гостя, не станем разводить церемонии. Да, чуть не забыл: боюсь, тебе придется обойтись без услуг миссис Диджен. Мне бы хотелось, чтобы они с женой организовали перевозку необходимых вещей из моей квартиры и их размещение на новом месте. Кстати, раз уж мы с тобой будем теперь жить под одной крышей, давай договоримся: полагаю, ты не обидишься, если я оставлю кабинет и библиотеку за собой. Мне сейчас хотелось бы больше времени проводить с супругой, значит, чаще придется работать дома. Подведем сеть, подключим компьютер. Не беспокойся насчет переделок, дорогая, — добавил Рейт, любовно улыбаясь прямо в ее возмущенное лицо.

Я сам все улажу с техниками и электриками. Миссис Диджен! Мы с Энни несколько устали, нельзя ли приготовить нам какой-нибудь легкий ланч в зимней гостиной? Не стану задерживать тебя, Патрик, у вас сейчас много забот. Да, не повезло вам с этой просадкой! — сочувственно покачал он головой.

В продолжение всей этой сцены Энн то и дело порывалась разразиться возмущенной речью, и только железная хватка пальцев Рейта, сжимавшего ей руку, удерживала ее. Когда же они оказались в маленькой, обшитой деревянными панелями зимней гостиной и дверь за ними плотно закрылась, оставив их в спасительном уединении, она отпрянула от Рейта и, не скрывая раздражения, воскликнула:

— Почему ты не велел Патрику убраться? Почему не дал ему понять, что не потерпишь его здесь? Ты же знаешь, что ему нельзя доверять ни в чем. Я не желаю видеть его здесь! И не верю, что ему больше негде жить. Он хочет совсем другого!

— Чего же он хочет? — простодушно спросил Рейт.

— Он просто хочет шпионить за нами! — яростно выпалила Энн.

— Что-то подозревает, верно? — хмурясь, вопросил Рейт.

Она потерянно смотрела в сторону. Только сейчас стал проявляться подлинный смысл присутствия в их доме коварного родственника. Сперва она решила, что тот просто собирается по злобе насолить им, пощекотать нервы. Но Рейт заставил ее взглянуть на дело другими глазами, и до нее дошло наконец, что Патрик вынашивает более зловещие планы.

По мере того как эта мысль укреплялась в ее сознании, краска отливала от щек Энн, и лицо приобретало бледный и осунувшийся вид.

— Ты хочешь сказать, он подозревает, что наш брак фиктивный? — нервно заговорила она, меряя шагами комнату. — Но это все только догадки.

Она повернулась к нему, вопрошающе заглядывая в глаза, как бы призывая с ней согласиться.

— Пока догадки, — согласно кивнул Рейт. — Но не стоит его недооценивать. Это очень опасный человек.

— Если ты всерьез так думаешь, тогда зачем было разрешать ему остаться? — взволнованно продолжала Энн. — Надо было его выгнать.

— Чтобы его подозрения только усилились? Нет, это неразумно. Я предупреждал, что подобное может произойти.

— Нет! — горячо возразила она. — Ты никогда не говорил, что дядя поселится с нами.

— Конечно, разве можно предугадать каждый его шаг. Но я говорил тебе, что мы идем на риск. Я также предупреждал, что ни в коем случае не собираюсь этим браком ставить под угрозу мою профессиональную карьеру и репутацию. Давай уясним себе, дорогая. Мы сейчас стоим не только перед опасностью потерять Голд Краун. Если Патрик решит, что можно возбудить против нас уголовное дело… — Он помолчал, качая головой. — Люди попадали в тюрьму и не за такое.

— В тюрьму?! — Ее лицо побелело. — Нет, — прошептала она. — Нет, ты просто пугаешь меня.

Кто-то постучал в дверь. Она вздрогнула, а Рейт бросил ей предостерегающий взгляд. Он открыл дверь, впуская миссис Диджен с подносом, и Энн облегченно вздохнула. Но ее охватила тревога, когда экономка, неуверенно обведя их взглядами, будто боясь обмолвиться, все же решилась заговорить.

— Мне бы не хотелось вмешиваться не в свое дело, но ведь я столько лет прослужила здесь. Еще при вашем дедушке. Тогда уже у него с мистером Патриком были неладные отношения. Поэтому… ну, словом, мистер Патрик задавал мне разные вопросы.

— Какие вопросы, миссис Диджен? — невозмутимо спросил Рейт.

Как он может быть так спокоен после всего, что только что наговорил? — непонимающе подумала Энн. Тюрьма… Не может быть. Немыслимо.

— Ну, он спрашивал, какую спальню вы с женой собираетесь занять, — отвечала экономка. — Он, мол, не хотел бы по ошибке вселиться не в те комнаты. И еще поинтересовался, почему вещи молодой хозяйки по-прежнему лежат в ее старой спальне…

Энн только рот разинула. Как смел этот нахал заходить к ней в комнату? Он бы никогда себе такого не позволил, будь жив дед. Но, будь он жив, ничего этого вообще бы не произошло. Ей бы не пришлось выходить за Рейта, врать и притворяться.

Она даже не заметила, как невольные слезы от этих мучительных мыслей навернулись на глаза.

— Я сказала, что не знаю, какую комнату вы займете. Только он все равно не унимался. Начал выспрашивать, где вы спали после свадьбы, — экономка посмотрела на обоих и покраснела.

— Очень хорошо, миссис Диджен, — поспешил успокоить ее Рейт. — Дело в том, что мы как раз собирались посоветоваться с вами насчет комнаты. Вы, конечно, понимаете, что есть места в доме, которые моей супруге пока тяжело видеть. Скажем, спальни отца и деда. Да и я уже говорил ей, что не могу спать на той кровати, что стоит в ее комнате, — мягко добавил Рейт, заставляя Энн возмущенно сверкнуть глазами.

Ничего такого они не обсуждали, и это было бы просто смешно. Миссис Диджен отлично знает, что бывшая детская комната не годится для двоих. Там стоит обычная кровать. Односпальная.

— Мы собираемся обойти весь дом и внимательно посмотреть, что можно выбрать, — не умолкал самодовольный новобрачный. — Впрочем, какое бы решение мы ни приняли, оно будет временным, так как большинство ванных комнат нуждаются в реконструкции. Сам-то я предпочел бы нынешние большие ванны в викторианском стиле… м-м, по множеству причин, — игриво произнес он, бросив на Энни лукавый взгляд, отчего и она, и экономка покраснели. — Но жена настаивает на чем-нибудь более современном. Мне лично будет трудно обходиться без мощного душа, как у меня дома.

Когда женщина ушла, Рейт предложил Энн что-нибудь съесть, но она негодующе замотала головой.

— Как ты можешь спокойно заправлять в себя бутерброды, как будто ничего не произошло? Ты прекрасно знаешь, что у нас уже решено, где спать.

— Было решено, — уточнил Рейт, отодвигая свою тарелку и вставая из-за стола. — Ситуация изменилась, поэтому, пока Патрик с семьей будут здесь, тебе придется спать в моей комнате.

— В твоей комнате? — растерялась Энн. — А где будешь спать ты?

Она уже поняла, что он задумал, и его ответный взгляд подтвердил ее опасения.

— О нет, — быстро проговорила она. — Нет-нет! Только не это! Я не стану спать с тобой в одной комнате и в одной… Нет. Это невозможно.

— У тебя есть выбор, — сурово, будто зачитывая приговор, произнес он. — Либо делить комнату и постель со мной, либо с кем-нибудь еще — тюремную камеру.

— Не может быть! — потрясенно воскликнула Энн. — Ты меня просто запугиваешь.

— Запугиваю?! Да неужели ты думаешь, я буду пускаться на такие хитрости ради того, чтобы затащить женщину в постель? Не будь такой глупенькой, милая. Не секс занимает меня сейчас, а наш подлог.

Энн нервно прикусила губу.

— Ты и в самом деле так думаешь? — борясь с волнением, спросила она. — Действительно считаешь, что Пат что-то пронюхал? — Она вздрогнула, и в глазах отразился страх. — Нас ведь не посадят, правда, Рейт? Мы ведь ничего не сделали.

— Не сделали ничего дурного? Всего лишь по обоюдному сговору лишили наследства законного наследника. Сущие пустяки. Сомневаюсь, что суд займет снисходительную позицию. — Он посмотрел на нее ледяным взглядом. — А может, ты желаешь рискнуть?

— Нет! — поспешно вскрикнула Энн. Она уже начала бояться по-настоящему.

— Мне все это нравится не больше, чем тебе, — задумчиво заговорил Рейт. — Согласившись на этот брак, я принял твои условия, и, поверь, если бы видел способ избавиться от претендента на твой дом, не подливая масла в огонь его подозрений, то сделал бы это по-другому.

Странное дело, это признание вызвало в душе Энн целую бурю неведомых ранее переживаний. Неясные эмоции зашевелились в ней, смутные, словно туман. Что это было — досада, раздражение, задетое самолюбие, боль отвержения? Да нет же, конечно, нет! В ней зарождалось какое-то новое чувство.

— Пожалуй, эта комната подойдет лучше всего. Если ты ничего не имеешь против.

Энн только молча покачала головой. Вот уже в течение часа они с Рейтом обходили дом, осматривая спальни. Когда она чуть задержалась у Рейт двух смежных комнат, о которых они говорили раньше, Рейт твердо взял ее за руку и увел прочь, бормоча:

— Скажи спасибо, что твой родственник не будет спать на одном этаже с нами, а не то, я подозреваю, он стал бы подслушивать из соседней комнаты, тщательно ловя все звуки и радуясь их отсутствию.

Он заметил, как потемнели ее глаза, и криво усмехнулся:

— Тебе мое замечание кажется оскорбительным и неприличным, а ведь это ничто по сравнению с теми непристойностями, что вытаскивают в суде.

И вот теперь они стояли в большой угловой комнате, расположенной в противоположном крыле от покоев ее родных и самой Энн.

Энн задумчиво разглядывала огромную кровать. Наверное, когда-то эта спальня с такой широкой, удобной кроватью, толстой деревянной обшивкой, сохраняющей тепло, с камином и широким, удобным креслом возле окна служила уютным покоем другой женщине, была местом, где та изведала счастье и любовь. Но Энн разглядывала все это с совсем другим чувством, до боли закусив губу и стараясь подавить мучительную тревогу.

Она боялась. Да-да с дрожью признавалась она себе в этом, едва ли не впервые в жизни боялась по-настоящему. Нет, не Рейта, пусть даже ей так не хотелось жить с ним в одной комнате и спать в одной кровати. Чего она страшилась — так это той перспективы, что он обрисовал перед нею.

— Скажи, ведь мы не попадем в тюрьму, ведь нас не могут туда посадить, а? — тихо и подавленно спрашивала она пересохшими губами.

— Что я могу сказать тебе, Энн? Ты ждешь от меня утешительной лжи? А ведь сама твердишь, что ты уже не дитя.

— А если Патрик удостоверится, что мы женаты по-настоящему, он перестанет подозревать? — упрямо твердила она.

— Конечно, тогда у него будет меньше оснований, — согласился Рейт. — Но не будем недооценивать этого плута и мошенника. Как все плуты, он прекрасно выявляет эти качества в других.

— По-моему, в этой комнате никто не спал с тех пор, как праздновали дедушкино семидесятилетие, — отрешенно, будто чужим голосом проговорила Энн, пропуская мимо ушей слова Рея и подходя к окну.

Бархат оконных портьер был старый, так же как и обивка на кресле, и покрывало на кровати, но он все еще пленял мягкостью и богатством выработки, тем духом роскоши, который не свойствен никаким современным тканям.

— Это бархат из Италии, — с достоинством произнесла наследница всего этого добра. — Бабушка купила его, когда они с дедушкой проводили там медовый месяц.

— Да, я наслышан об их путешествиях, — тихо ответил Рейт.

Что-то новое появилось в его интонации. Словно бы он сочувствовал ей, жалел.

— Энни, я понимаю, тебе нелегко все это…

Она застыла, заметив, что он отошел от кровати и хочет приблизиться к ней. Если он сейчас до нее дотронется… Холодок пробежал у нее по спине, и она быстро обернулась, разражаясь торопливой речью:

— Сюда нужно принести свежее белье и полотенца. У меня есть несколько льняных простыней подходящего размера. Они голландские, из приданого моей бабушки. Здесь ведь очень большая кровать.

— Очень, — согласился он, криво ухмыльнувшись. — Тут хватит места для нас обоих и еще для пары валиков.

— Для валиков? — Энн в недоумении посмотрела на него.

— Ну да. Ты кладешь их посередине постели, чтобы поделить пополам. Я слышал, что в свое время уважающие себя герои любовных романов не обходились без них, — сказал Рейт, расхохотавшись.

Энн в ответ слабо улыбнулась.

— Мы не смогли бы ими воспользоваться, даже если бы они у нас были, — вздохнула она. — Патрик увидит. — Голос ее внезапно надломился. — Я никогда не думала, что это будет вот так. Я всего лишь хотела спасти дом.

Рейт подошел к ней и обнял с внезапной нежностью.

— Я знаю. Ну ничего, поплачь, если хочешь. Тебе станет легче.

Ей было не до споров и протестов, вдобавок это был какой-то новый, незнакомый ей человек, ставший вдруг ближе и притягательней. И она сдалась. Так хорошо было неожиданно оказаться в чьих-то надежных объятиях, спрятаться на груди, почувствовать защиту, тепло и силу.

Только теперь она поняла, как одинока. Нет больше ни папы, ни дедушки, ни одного любящего, оберегающего ее человека, к которому можно прислониться в трудную минуту.

— Все должно было быть по-другому, вздохнула она.

— Я знаю, моя славная.

Как утешительно прозвучало это, как успокаивающе! Его голос действовал сейчас так же, как и объятия.

— Рейт, я так боюсь. Что нам делать? — прошептала она.

В ответ он только крепче прижал ее к себе. Наверно, и у него неспокойно на душе, подумала Энн. Иначе он бы так не подчеркивал опасность.

— Есть один способ навсегда избавиться от преследований Пата.

Энн встрепенулась и, оторвав голову от его плеча, заглянула ему в глаза, боясь поверить.

— Ты имеешь в виду — надо открыть всю правду? Признать, что мы пошли на обман? Нет, этого делать нельзя.

Она едва не упала, потому что Рейт вдруг резко отпустил ее, отступил на шаг и отвернулся. Когда он снова заговорил, его голос звучал уже резко, с неприятной, колючей отстраненностью.

— Конечно же, нельзя. Надо сделать так, чтобы признаваться было не в чем. Тогда все станет на свои места. Ты меня понимаешь?

Не дождавшись ответа, он холодно произнес:

— Ладно, Энни, мне пора в контору. Вернусь, как только освобожусь. К счастью, Пат будет слишком занят перевозкой своих конфиденциальных бумаг, чтобы охотиться за тобой в мое отсутствие.

Что произошло? Куда делись эта доверительность, это тепло, которые, казалось, возникли между ними всего несколько мгновений назад? Энн одиноко стояла, озадаченно ежась, как от холода. Куда все это исчезло?

Лучше бы спросить, откуда это взялось, устало подумала она, оставшись одна. И было ли что-либо вообще, или ей всего лишь почудилось? Конечно, и речи быть не могло о какой-то эмоциональной близости между ними — ничего похожего никогда не было — и все же так приятно осознавать, что своим объятием он искренне хотел согреть ее, утешить и приободрить, став ей ближе.

Рейт, который желает стать ей ближе? Вот уж полет воображения! Ясно, что он клянет день и час, когда был настолько глуп, что ввязался в эту историю.

Эх, ты-то хоть оцени наши старания, мысленно обратилась она к старому дому, нежно проводя рукой по дубовым панелям, когда выходила из комнаты.

— Кажется, нам пора откланяться и оставить новобрачных наедине.

Свои слова Патрик сопроводил отвратительной елейной улыбкой, которая вызывала у племянницы приступ тошноты.

— Ну, долго ты еще будешь здесь торчать, Элиза? — обратился он к жене, сидящей в другом конце стола. При этом все его напускное добродушие мигом испарилось. — Нам еще надо разобрать кучу вещей. От тебя никогда не дождешься никакого проку.

Худое, болезненное лицо женщины вспыхнуло, она поспешно и неловко встала, послушно выполняя мужнино распоряжение, и Энн испытала за нее неловкость и обиду. Она порывисто бросилась на помощь смущенной Элизе, участливо обратившись к ней:

— Может быть, тебе оставить все дела до завтра? Я утром буду дома, мне нужно в приют только к середине дня, так что смогу помочь тебе. Да и миссис Диджен с удовольствием присоединится.

— В приют? — грубо перебил ее дядюшка, удивленно вскидывая брови. — Бог мой, а я-то думал, что хоть муж запретит тебе туда шляться. Что тебе делать среди этих отбросов общества?

— Они — не отбросы! — возмущенно воскликнула Энни. — Не их вина, что такие, как вы, оставили людей без крова, что теперь им приходится зависеть от других, от чужого милосердия. Они не стремились к этому.

Она напряженно замолчала и, почувствовав, что Рейт берет ее за руку, была готова вырваться — сейчас и от него последуют укоры. Ее работа в приюте всегда была предметом споров, деликатно обходимых лишь дедушкой, который придерживался несколько старомодных, далеких от альтруизма взглядов. Вот и теперь Энн ожидала, что Рейт тоже поддержит Патрика, считавшего, что все благотворительные устремления — лишь выкидывание денег на ветер. Но Рейт вместо этого твердо сказал:

— Энни совершенно права, Пат. Эти люди заслуживают не только абстрактной жалости, но и практической поддержки, Но даже если бы я не разделял ее взглядов и веры в то, что она делает, вряд ли бы имел право вмешиваться. Моя жена — равноправный партнер в нашем союзе, и я уважаю ее право на собственное мнение. Вообще говоря, если между мужчиной и женщиной нет взаимного уважения и доверия, о какой любви может идти речь?

Энн смотрела на Рейта, пораженная. Никогда не ожидала она услышать от него подобное. Получается, что она совершенно не знала этого человека. Того самого Рейта, от которого всегда — и мысленно и наяву — отмахивалась, считая высокомерным, деспотичным, стремящимся лишь к самоутверждению и диктату.

Краем глаза она заметила полное тоски лицо Элизы, внимавшей ему в глубокой задумчивости.

Бедная женщина! Как тяжело быть замужем за таким человеком, как Патрик! И вдвойне тяжело, если когда-то она его любила.

Этот разговор не выходил у Энн из головы, и когда наконец они с Рейтом остались одни, она, слегка замявшись, спросила:

— Ты правда так думаешь? Ну что без уважения и доверия нет любви?

Его пристальный и недоуменный взгляд заставил ее пожалеть, что она затеяла этот разговор.

— Значит, это впервые пришло тебе в голову? — спросил он наконец. — Я имею в виду то, что у меня могут быть чувства и убеждения, а не только… — Он замолчал.

— А не только что? — настаивала Энн.

Но он лишь покачал головой и ответил спокойно:

— Да. Я действительно думаю, что уважение и доверие идут рука об руку с любовью — с настоящей любовью, а не просто преходящим вожделением, с которым ее часто путают. Любить кого-то означает любить его целиком, принимать целиком, хотеть, чтобы он был самим собой, а не пытаться переделать его в соответствии со своими представлениями. Это означает любить человека за то, что он такой как есть, а не вопреки этому.

Энн непроизвольно чуть передернула плечами от пробежавших по спине мурашек. Заметив это, Рейт озабоченно спросил:

— Что с тобой?

— Ничего, — солгала Энн, отводя взгляд. Ей не хотелось, чтобы он заметил по ее глазам, как сильно подействовали на нее эти слова.

Полюбят ли ее когда-нибудь такой любовью?

Ее потрясло, что из всех встреченных ею людей у одного лишь Рейта представления о настоящей любви совпадают с ее собственными. И это тот самый Рейт, который — как она всегда считала — был даже не в состоянии понять, не то чтобы разделять подобные взгляды.

— Ты устала, — услышала она его голос. — Иди-ка спать, пока Патрик не начал шнырять по дому. Ему, наверно, уже надоело изводить Элизу.

— Как ты думаешь, она его когда-нибудь любила? — тихо спросила Энн.

— Его? Нет, — решительно покачал головой Рейт. — Скорее всего, он убедил ее, что должен быть любим. К несчастью для нее. А ведь такая славная женщина.

— Но почему же она не уйдет от него, раз он к ней так относится?

— Вероятно, он настолько подавил ее самоуважение и волю, что она уже ничего не может. И потом, конечно, из-за детей.

— Он такой ужасный человек. Ему просто доставляет удовольствие помыкать ею.

— Да, — согласно кивнул Рейт и предостерегающе добавил: — Это пустяки по сравнению с тем, что он устроит нам, если обнаружит правду.

Энн вздрогнула.

— Не надо, прошу тебя, — взмолилась она, вновь охватываемая беспокойством.

— Пока все в порядке, — старался успокоить ее Рейт. — Если мы будем осторожны, он не догадается.

— Никогда бы не думала, что он пойдет на такое, — прошептала Энн. — Вселиться к нам, даже не спросив!

— Не думай об этом, трусишка. Не забывай, ты должна играть роль безумно влюбленной новобрачной.

Она ответила ему слабой улыбкой.

— Да, придется. В конце концов, если бы мы по-настоящему были влюблены, нам бы дела не было ни до Патрика, ни до кого другого.

— Совершенно никакого, — мягко подтвердил Рейт.

Что-то необъяснимое в том, как он смотрел на нее — Энн не могла понять, что именно, — и в интонациях его голоса заставило ее сердце как-то глухо забиться и чуть зардеться лицо.

— Ну, я пойду, — хрипло сказала она. — Я действительно устала.

— Я приду часа через полтора, — озабоченно отозвался Рейт. — Хочу кое-что доделать.

— Тогда спокойной ночи, — неловко пробормотала Энн, избегая смотреть на него.

Поднявшись на второй этаж, Энн уже прошла полкоридора, когда услышала, как Патрик окликает ее. Она замерла и, набрав побольше воздуха, оглянулась.

— Решила лечь пораньше? — ухмыльнулся дядюшка, подходя к ней.

Племянница сдержала готовые сорваться с губ слова, которых заслуживал невыносимый родственник, и вместо этого спокойно сказала:

— Элиза выглядела за обедом очень усталой. Наверно, ей нелегко достался такой поспешный переезд.

— А, вечно она устраивает много шума из ничего, — отмахнулся тот. — Элиза есть Элиза. А где же муженек? — бесцеремонно спросил он.

— У него еще дела внизу, — ответила Энн.

Под взглядом этого назойливого человечка она чувствовала одновременно неловкость и досаду.

— Надеюсь, этот джентльмен еще не охладел к тебе? — нахально продолжал Патрик. — Ты приглядывай за ним, детка. Мужчина с такой репутацией ненадежен.

— Рейт взял меня в жены, дядя! — отчаянно воскликнула Энн. — Все, что было у него прежде, осталось в прошлом.

Она была горда своим ответом, и, похоже, он смутил ее преследователя.

— А что ты делаешь на этом этаже? — в свою очередь требовательно спросила Энн.

— Я просто шел вниз, чтобы забрать кое-какие вещи, которые мы выгрузили в гараже. Хочу побыстрее внести все в дом. Это займет еще пару часов. Знаешь, девочка, тебе в самом деле стоило дважды подумать, прежде чем так поспешно выходить замуж. Ты, знаешь ли, сильно рискуешь.

Сердце ее тревожно забилось.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она, пытаясь скрыть охватившую ее нервозность. И почему она позволяет этому типу загонять ее в угол, когда рядом нет Рейта, он бы ему показал!

— Ты прекрасно знаешь, что я хочу сказать, — вкрадчиво ответил Патрик. — Нет, я, конечно, понимаю тебя. Твой избранник, несомненно, знал, как увлечь неискушенную девицу — у него ведь такая практика. Но спросила ли ты себя, крошка, почему он женился на тебе?

— Потому что он меня любит! — запальчиво бросила Энн.

На миг ей показалось, что этому охотнику за наследством все известно. Но даже если и нет, он, без сомнения, что-то подозревает, была вынуждена признать Энн.

Энн разбудил стук. Кто-то колотил в дверь спальни. Услышав свое имя, она с тревогой узнала голос Патрика.

Но где же ее благоверный защитник? Энн почувствовала неловкость, когда сообразила, почему ей было так тепло и уютно и не хотелось просыпаться. Да потому, что она переместилась с края постели и теперь лежала посередине, свернувшись клубочком возле Рейта.

— Лежи, лежи, Энни, не волнуйся. Я пойду узнаю, что ему надо. — Он поднялся и включил ночник, одновременно спуская ноги. Энн поспешно отвела взгляд.

Но она не успела сделать это достаточно быстро, и в глазах уже запечатлелся контур его голого, пугающе совершенного тела. Ее щеки тронул теплый румянец.

Краешком глаза она заметила, как он потянулся за лежащим в ногах халатом, уверенным, сильным движением надел его, и только тогда со вздохом облегчения полностью открыла глаза.

— Да, Пат, в чем дело? — услышала она недовольный голос супруга.

Энн с благодарностью отметила, что, приоткрывая дверь, он встал так, чтобы ночной гость не видел, что делается в комнате. Но, похоже, бесцеремонного дядюшку именно это и интересовало и, просто-напросто оттолкнув Рейта, он ворвался с криком:

— Элизе плохо! Где твоя жена?

Он остановился уже у самой кровати и, увидев на ней племянницу, был, казалось, больше разочарован, чем обрадован.

В смущении Энн старалась получше завернуться в одеяло, чтобы скрыть наготу. Рейт же резко и требовательно спросил:

— В чем дело, сударь? Что стряслось с Элизой?

— Э-э… У нее разболелась голова, и я хотел узнать, нет ли у вас аспирина или еще чего-нибудь. Мы не можем найти своих лекарств.

— Разболелась голова?! — Брови Рейта вскинулись в гневе. — Ты будишь нас в два часа ночи, потому что у твоей жены болит голова?

— Ну, это, скорее, мигрень, чем простая головная боль, — защищался Патрик.

— Если у нее мигрень, я очень сомневаюсь, что аспирин поможет, — сказал Рейт.

Стараясь удержать на себе одеяло и сохранять при этом непринужденный вид, Энн быстро проговорила:

— К сожалению, дядя, у меня здесь ничего нет. Поищи на кухне, в аптечке. Бедняжка Элиза, — с чувством прибавила она. — Должно быть, это ужасная боль.

— Да, конечно. Ну тогда я спущусь вниз и поищу, — ответил родственник. — Сожалею, что потревожил вас.

Он совсем не похож на человека, испытывающего сожаление, отметила про себя Энн.

Рейт проводил нахального родственника до двери и молча, но очень выразительно распахнул ее.

— Бедняжка Элиза, — нервно повторила Энн, беспокойно наблюдая, как Рейт возвращается к кровати.

— Если у нее действительно мигрень, — хмуро сказал он, — в чем я лично сомневаюсь.

— Что ты хочешь сказать? — с тревогой воскликнула Энн, замирая в недобром предчувствии. — Ты думаешь, Патрик разбудил нас специально, чтобы проверить…

— Что мы действительно спим вместе? Не сомневаюсь, что дело именно в этом, — мрачно подытожил Рейт.

Суровое выражение, с каким это было сказано, заставило сердце Энни тревожно забиться. Отвернувшись, она нервно покусывала нижнюю губу. Постель слегка прогнулась под тяжестью тела Рейта, когда он лег рядом, погасив ночник.

— Рей, — тихо позвала она, — как ты думаешь, насколько серьезны его подозрения? Я имею в виду, что он бы не вломился сюда, если бы не был уверен…

— Похоже на то, — помолчав, согласился Рейт и, услышав, как Энн тихонько вскрикнула, добавил: — Не будем делать поспешные выводы и расстраиваться. Тем более что он сейчас не увидел ничего такого, что бы давало подтверждение его домыслам. Отнюдь нет.

Энни понимала, что Рейт прав, но ее душевное равновесие было нарушено. Она беспокойно ворочалась, не в силах заснуть.

— Да что с тобой? Патрик ушел. Спи.

— Не могу, — дрожа, призналась Энн. — Я боюсь его. Что, если этот тип все узнает?

Она услышала шорох одеял. Рейт приподнялся и зажег лампу.

— Тебе нечего бояться, — успокаивающе сказал он, наклоняясь над ней. Ее супруг полулежал, до половины закрытый одеялом, верхняя часть торса была обнажена. — Ну что ты, милая? Ты плачешь? — мягко спросил он.

Она быстро замотала головой, хотя прекрасно знала, что он заметил в ее глазах предательский блеск.

— Ты же сказал, нас посадят в тюрьму, — сдавленным голосом произнесла она.

— Я сказал, могут посадить, — поправил ее Рейт.

Он глубоко вздохнул, и Энн увидела, как вздымается его грудная клетка, всей кожей ощутив нечто странное, нежное, будто мягкое прикосновение бархатистой кошачьей лапы. Она инстинктивно попыталась заглушить это ощущение поспешной речью.

— Никогда не думала, что стану бояться этого мерзкого Патрика, — сказала она охрипшим голосом.

— А я никогда не думал, что настанет день, когда ты признаешься, что чего-нибудь боишься, тем более — мне, — отозвался Рейт. — Все будет хорошо. Обещаю тебе, что все будет хорошо. Иди сюда.

Когда он подвинул ее к себе и обнял, Энни слишком удивилась, чтобы возражать.

Как давно никто вот так не держал ее, не был так нежен, умиротворенно думала она. Рейт, осторожно откинув волосы с ее лица, поглаживал их.

— Я до сих пор не могу поверить, что женатый человек, отец двух детей дошел до такого, — прошептала она. — Ворваться сюда среди ночи, вот нахал!

— Не думай об этом. Он уже ушел, — успокаивал Рейт.

— Знаю.

Она приподняла голову над его плечом и тревожно заглянула ему в глаза.

— Но ведь если бы мы не спали на одной кровати… Если бы ты, например, спал в кресле, а я бы была…

— В ночной рубашке, — криво усмехнулся он. — Говорю тебе, моя славная, не думай об этом.

— Не могу — покачала она головой. И вдруг, содрогнувшись всем телом, уткнулась лицом в его плечо. — Не могу-у-у…

— Энни, что с тобой!

Она вся напряглась, уловив нотки удивления в его голосе, но не поддалась, когда он попытался отодвинуть ее от себя. Она поняла, что ей вовсе не хочется отрываться от его теплого тела, не хочется опять очутиться на своем холодном, неуютном краю постели. Не хочется…

Она почувствовала, как ее охватывает дрожь от теплого дыхания сильного, способного успокоить и защитить ее мужчины.

— Энни, глупышка моя маленькая, успокойся!

Теперь его голос звучал по-другому — глуше и вместе с тем обволакивающе. Ее сердце порывисто забилось. Дыхание Рейта ласкало ей кожу. Его рот был совсем рядом с ее шеей, и стоит ей лишь чуть подвинуться…

Она задрожала от острого наслаждения, кровь бешено запульсировала в венах — его губы начали ласкать ее.

— Солнышко, ты понимаешь, что произойдет, если ты меня сейчас же не отпустишь? — услышала она мягкое предостережение.

«Не отпустишь?» Когда она поняла, что он имеет в виду, глаза ее невольно расширились от удивления. Сама не зная, как это случилось, она, оказывается, цепко обхватила своими маленькими пальцами его сильную руку. «Не отпустишь»…

Охваченная неожиданным возбуждением, она ясно осознавала, что отпускать его ей совсем не хочется. Ею овладело страстное желание оставаться рядом с ним — с его телом, руками, губами.

— Милый…

Уловил ли он в ее голосе признание… смущение, желание?

Его рука скользнула с ее волос и нежно охватила шею. Она следила за ним расширенными глазами. Глаза же Рея сделались блестящими и темными, будто состоящими из одних зрачков.

В волнении Энн прикусила нижнюю губу.

— Не надо, — послышался глухой мужской басок.

И вслед за этим она почувствовала как его губы и язык освобождают эту истерзанную губу, как теребят и ласкают каждый ее кусочек, вызывая такое неподдельное безумство желаний, что ему пришлось силой удерживать ее голову на подушке. А она лишь неистовым шепотом умоляла целовать ее правильно, а не мучить так жестоко.

— Как правильно? Вот так, Энн? — отрывисто спросил он, целиком охватывая губами ее рот.

Никто раньше не целовал ее так крепко и трепетно, но ее потрясло не это, а собственная страсть. Словно бы ее неопытное тело умудрилось-таки поддаться чувственным порывам.

Без всякого осознанного ею усилия, тело выгнулось дугой, руки уцепились за плечи любимого, губы раскрылись, и где-то в глубине сознания, еще позволяющего ей рассуждать, промелькнула мысль обвить себя вокруг его тела, быть еще ближе, раскрыться еще сильней. Если бы она умела…

Она вздрогнула, когда Рей, на миг оторвавшись от нее, хрипло пробормотал:

— Господи, Энни, да ты же эротоманка. А я и не предполагал.

Он не договорил. Его рука, до этого ласкавшая ее шею, опустилась к ее груди, и она бессознательно тотчас подвинулась так, чтобы его горячая ладонь легла на твердый сосок. И тут же ею овладело сильное желание подвигаться под его ладонью, потереться об нее в эротическом экстазе. Казалось, только это и могло усилить то острое и непреодолимое стремление, что заполняло теперь все ее существо. Побуждение это было столь сильно, что Энн едва подавила рвущийся из груди крик.

Но, видно, Рейт все же уловил этот безмолвный порыв, потому что его пальцы уже гладили сосок, и он уже тянулся к нему губами. Едва лишь почувствовав, как он ласково, с мучительной медлительностью потягивает его, Энни безвольно содрогнулась всем телом. Ей казалось, что она уже не принадлежит себе. Но тут Рейт отпустил сосок и, медленно обводя пальцем багровую окружность на ее груди, сказал с шутливой беспощадностью:

— Это еще что. Вот сейчас…

И когда рот его вновь захватил сосок и начал ритмично сосать, чувство, заливавшее и переполнявшее ее через край, приобрело такую остроту, что Энн неистово впилась пальцами в спину Рейта.

Он откинул простыни, начав поглаживать изгиб ее бедра, скользя затем дальше, нежно и твердо нажимая на нижнюю часть живота, словно знал, что сладкая боль, ноющая у нее в груди, начинается в том месте, где покоилась теперь его рука. Ее тепло и нежное надавливание усиливали болезненно-сладкое чувство, овладевшее ею. Энн подумала, что никогда в жизни не испытывала ничего подобного, никогда не чувствовала себя такой возбужденной, жаждущей, беспомощной и непредсказуемой.

Рейт опять отпустил сосок, и легкий озноб тронул ее горячую и влажную грудь.

В приглушенном свете ночника она видела четкий ореол вокруг его головы, склоненной над нею. Опалив губами ложбинку между ее грудей, он с каждым поцелуем спускался все ниже и ниже.

Как на чужое и незнакомое, взирала Энн на собственное тело. Груди набухли и горели, особенно та, которой досталось больше ласк.

Когда он обвел языком пупок, ее будто свело судорогой. Руки Рея переместились с ее живота на внешнюю сторону бедер и, протиснувшись под них, приподняли.

Только теперь она в ужасе попыталась воспротивиться. Но он легко, как пушинку, приподнял ее, укладывая и удерживая в такой интимной позе, что вся она с головы до ног залилась краской. Обомлев, Энн не могла отвести взгляд от головы Рея, склоненной между ее ног над самой потаенной и неприкосновенной частью тела.

Но когда его губы, нежно щекоча, дотронулись до внутренней поверхности ее бедра, Энн, вся охваченная перехлестывающим через край паводком чувственности, уже не помнила о смущении.

А Рейт все целовал и ласкал ее кожу, приближаясь все ближе и ближе к самому интимному месту.

Но еще до того, как он достиг цели, ее тело уже начало полностью отзываться, понимать его, желать его, не слушая больше конфузливых сигналов рассудка, пытавшегося остановить подобное бесстыдство.

Горячая волна захлестнула ее, когда она услышала глухое, одобрительное бормотание Рейта, обнаружившего, как отзывчиво ее женское естество, как желанно ей нежное прикосновение его языка к маленькому бугорку плоти, такому чувствительному к его ласке, что тут же все тело Энн забилось в припадке пронзившего ее болезненного наслаждения.

Кажется, и Рейт ощутил то же самое, потому что его руки, державшие ее тело, вдруг напряглись, он поднял голову, чтобы взглянуть на нее, и было видно, как от внутреннего жара покраснела кожа на его скулах. От взгляда, опалившего ее, сердце Энн замерло.

— Нет, — чужим, низким голосом произнесла она, видя, что его голова вновь склоняется над ней.

— Да, — глухо настаивал он. — Ты себе и не представляешь, что это за ощущение. Как упоителен этот вкус, как давно мне хотелось попробовать тебя вот так. Ты была права, солнышко, — ласково прибавил он. — Ты самая настоящая женщина!

И вновь под его ненасытным ртом, Энн содрогнулась в экстазе.

Но теперь жажда наслаждения оказалась иной: ее тело и все ее чувства были раскрепощены. Нарастающее внутри нее предвкушение нашло выход в резком, болезненном крике:

— Рей, ну же, ну! Я хочу тебя… там!

Она почувствовала, как Рейт медленно отпустил ее тело и, отодвинув смятые простыни, выпрямился возле нее, стоя на коленях.

У нее перехватило дыхание. В слабом свете ночника она видела его целиком, во всей его мужественности, во всей мощи желания.

— Скажи это еще раз, — скомандовал он. — Скажи еще раз, что хочешь меня!

Казалось бы, ее должны были отпугнуть его взгляд и этот требовательный тон, вернуть назад ее скованность и неловкость, задавить в ней всякое желание.

Но вместо всего этого она ощутила такую решимость и уверенность, которых и не подозревала в себе раньше. Ее глаза были устремлены прямо на него, тело распростерлось в истоме, спина чуть выгнулась в немом призыве, и из горла вылетели хриплые звуки:

— Я хочу тебя, Рей. Я хочу… прошу… скорее…

И застонала в жадном вожделении, лишь только его руки заскользили по ее телу, откликаясь на ее призыв.

Он наклонился над ней, охватив ее груди, и с нежной вкрадчивостью, будто впервые, поцеловал ее рот. Энн обвила его руками и потянула на себя в яростном, требовательном желании.

— Ты хочешь этого, Энни? Хочешь? — повторял он, держа ее в объятиях, прижимая к себе со всей мощью своего тела.

— Да. Да. Да, — настойчиво откликалась она, побуждая войти в ее плоть.

— Но ты такая маленькая, — слабо протестовал он.

— Хочу тебя, — повторяла Энн. — Хочу тебя целиком.

И наконец она ощутила, что он движется внутри нее по-настоящему — так глубоко и одновременно так нежно! И это наполнило ее радостью и торжеством женщины. Пусть она, в отличие от него, непривычна к такой близости. Но у нее была своя собственная способность — принимать, выдерживать и подтверждать неистовую мужественность Рейта.

…Она слышала, как сильно колотится на ее груди сердце любимого, постепенно замедляя свой бег. Его руки крепко обнимали ее, тело было горячим, как и у нее.

Но теперь, когда ее желание было удовлетворено, она вновь почувствовала стеснение и неуверенность. Оказавшись в плену чувственного влечения, Энн знала только одно: она любит Рейта и желает его. А он желает ее. Но теперь необычность этих переживаний вызвала в ней страх: ей казалось, что обнажение собственных чувств сделало ее уязвимой и зависимой. Ее вдруг охватила паника. В смятении Энн стремительно отвернулась от Рейта. Но от него не ускользнула вдруг возникшая напряженность. В недоумении он внимательно посмотрел на нее.

— Энни, что случилось?

Стремясь опередить его дальнейшие вопросы, она сама поспешно и нервно заговорила:

— Ну что ж, во всяком случае теперь Патрик не посмеет заявить, что наш брак ненастоящий.

Рейт словно одеревенел.

— Так вот для чего все это было, — отрывисто сказал он, привстав от неожиданности. — Значит, только ради этого ты и хотела меня?

Он тихо чертыхнулся сквозь зубы, заставив Энн тревожно сжаться.

— Бог ты мой! А я-то подумал!..

— Рейт! — неуверенно позвала Энн.

Но он не ответил, даже не посмотрел на нее.

Он подвинулся на край, погасил свет и, поворачиваясь к ней спиной, угрюмо произнес:

— Давай спать, Энни. Тебе надо проспаться.

Чувствуя себя совершенно несчастной и раздавленной, Энн свернулась в маленький, жалкий калачик. Тело ее непривычно болело, в горле от волнения пересохло.

Странное дело, после такой раскованности и откровенности, с какими она требовала от Рейта любви, теперь она была не в силах объяснить ему, как нужны ей сейчас его поддержка и ободрение, как сильно ей хочется, чтобы он обнял ее и сказал, что все понимает, что знает, как трудно ей свыкнуться с ее новым положением, с тем, что она его любит…

Слова готовы были вырваться из уст, но самолюбие не позволяло произнести их.

Наверное, Рейт не обнял ее, не утешил, потому что их близость не означала для него то же, что и для нее, недаром говорят, что мужчины устроены иначе — они могут просто наслаждаться, а их чувства при этом остаются незатронутыми.

Но уж знать-то, что чувствует она, он должен! Просто обязан понимать, что произошло с ней. Ведь ему известно, как она относится к случайному сексу. Она бы никогда не смогла так вести себя с ним, если бы не любила.

Ну и что же ей теперь делать? Только каяться, ведь во всем виновата она сама.

— Энни!

Голос Рейта! Она застыла в напряжении, почти у выхода. Может, открыть дверь и улизнуть? Сегодня он вернулся рано. В продолжение месяца, что они были женаты, Рейт почти каждый день задерживался допоздна. И вот, только она собралась уходить, что делала каждый вечер, как он застал ее дома.

Когда некоторое время назад Дэвид попросил ее подменить на вечер одного из сотрудников, Энн сочла, что случай послан ей самим небом. Она не только согласилась, но и решила приходить каждый день, как и раньше.

Дэвид тогда спросил, сдвинув брови:

— Ты уверена, что сможешь? Муж не будет возражать?

— Он и сам очень занят, — честно ответила Энн.

Только вот чем, подумала она тогда. Работой или тем, что избегает ее? Горькая усмешка чуть скривила ее губы. Кажется, сто лет прошло с тех пор, как она так наивно боялась спать с Реем на одной кровати. В ту первую ночь он шутливо заявил о роковом влиянии своего присутствия на ее страсть. Ей и в голову не могло прийти, что слова эти окажутся пророческими. Она ведь тогда совсем ничего не понимала.

А теперь… Конечно, из-за присутствия в доме родственников у них не было другого выхода, как спать в одной комнате. Но Рейт всегда находил повод, чтобы подольше посидеть внизу, пока она не заснет или пока он не решит, что заснула. И Энн из гордости услужливо поддерживала эту игру. Она лежала с закрытыми глазами, пока он двигался по комнате, ходил в ванную, и отчаянно старалась сдержать чувства, мысли и желания, причинявшие ей такую боль.

Даже убедившись, что Рейт уснул, она не позволяла себе слез. Не осмеливалась. Что, если он проснется и увидит ее плачущей.

После той ночи Энн несколько раз замечала, что он наблюдает за ней, и по некоторым признакам догадывалась, что он хочет что-то сказать по поводу происшедшего. Но каждый раз собственный страх перед его словами заставлял уклоняться от разговора.

Хуже всего было на следующую ночь. Энн улеглась рано, зная, что не заснет и что не сможет оставаться с Рейтом внизу. Когда он вошел в спальню, она притворилась, что спит, но, видимо, не смогла обмануть его, потому что он подошел и, наклонившись над ней, сказал мягко:

— Я знаю, что ты не спишь, Энни. Нам надо поговорить.

— Нет! — воскликнула она, предчувствуя, о чем пойдет разговор.

Он хочет сказать, что догадывается, как она его любит, но сам не может ее любить. Он хочет напомнить ей условия их брака, развеять глупую иллюзию насчет первой ночи. Он скажет, что для него это было не больше чем случайное приключение, что все объявшие ее эмоции, вся их скоротечная близость — лишь результат девичьих фантазий, страха и неустроенности.

— Нет! Я не хочу говорить! — яростно повторила она и прибавила, надувшись по-детски: — Нам не о чем говорить!

Ее обрадовало, что он не стал с ней спорить, сказав только:

— Хорошо, дорогая. Если ты действительно этого хочешь, пусть будет так.

Она не ответила. Что было отвечать? Он отошел, и она отвернулась, свернувшись калачиком. «Если ты действительно этого хочешь», мысленно передразнила его Энн. В действительности же она хотела, чтобы он обнял ее и сказал, что любит ее, желает ее, не может жить без нее.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.