Рассказ о коне и всаднике хочется прежде всего начать с краткого палеонтологического экскурса и вспомнить в связи с этим нашего соотечественника Владимира Онуфриевича Ковалевского, с чьим именем связан поворотный момент в истории изучения эволюции лошади [41; 63; 164]. В. О. Ковалевский был одним из самых крупных умов России 60-80-х годов прошлого столетия. Жизнь его сложилась столь сложно и трагично, оборвалась так рано, что остается только удивляться, как смог он за такой короткий срок совершить перелом в наших представлениях об эволюции животного мира. Как же талантлив был этот ученый, если его работы, написанные почти сто лет назад, остаются до сих пор настольной книгой любого биолога — палеонтолога, зоолога, теоретика или практика коневода [90; 91]!

По настоянию отца В. О. Ковалевский поступил не в университет, о котором мечтал, а в училище правоведения. Однако он вскоре оставил открывшуюся перед ним блестящую карьеру чиновника в сенате, занялся самостоятельной научной работой и за несколько лет из робкого ученика превратился в зрелого исследователя. Чарлз Дарвин, близко знавший В. О. Ковалевского (в посвящении он назвал Ч. Дарвина «лучшим учителем и самым добрым другом»), пророчил ему большое будущее. Первые научные труды В. О. Ковалевского явились триумфом новой эволюционной палеонтологии и в корне изменили существовавшие тогда представления ученых. В чем же секрет долгой жизни работ Ковалевского? Дело в том, что он впервые разработал подлинно научную методику — ископаемое животное рассматривал не как набор отдельных костей, а как живой организм, где изменения различных костей взаимообусловлены и связаны с эволюцией окружающей среды, Только в наши дни современная биология, применяя теорию систем, дает научное обоснование необходимости и плодотворности такого подхода. Сами виды животных рассматривались не изолированно, а в связи друг с другом, когда выделялась предковая форма и ряд ей родственных. Они располагались цепочкой, постепенно подводя исследователя к современным видам лошадей.

Лучше всего об этом писал сам В. Ковалевский: «Исходя от трехпалых палеотериев, рядом постепенных перемен мы доходим до однопалой лошади, от форм, опирающихся на землю тремя почти плотными, насквозь костяными цилиндрами, мы переходим к формам, у которых... эти три тонкие плотные цилиндра заменяются одной полою внутри трубкою, то есть самым выгодным приспособлением, сочетавшим легкость и дешевизну питания с большою крепостью» [91, II]. В связи с изменением характера пищи (от листьев к траве) происходит изменение зубного аппарата от низкокоронкового к высококоронковому. В процессе эволюции меняются и сами животные — от небольших, ростом с некрупную собаку, до современных лошадей. Причем своеобразие эволюции заключается в том, что увеличение размеров должно происходить при сохранении той же резвости, поскольку последняя — специфическая черта лошадей, основа сохранения этого семейства в борьбе за существование с другими видами. В. О. Ковалевский в письме брату, знаменитому эмбриологу академику А. Ковалевскому, сообщал: «Когда трехпалые анхитерии пошли на большие сухие луга древнего миоцена, то нужны были ноги только для опоры на сухой, твердой, невязкой почве: пошло развитие лошади и преобладание одного пальца и приспособление... озубления к травоядению» [91, I, 351]. Конечно, со времени написания ставших теперь классическими работ В. О. Ковалевского получено много новых данных, и мы можем внести ряд фактических поправок. Однако для современного читателя останется непревзойдённой ярко нарисованная ученым картина эволюции лошадей, когда впервые на страницах научного исследования мы видим не скучное, подробное описание костей, бугорков и сочленений, а историю живых быстроногих лошадей, облик которых вставал перед нашим взглядом на основании реконструкции разрозненных костей скелета, найденных В. О. Ковалевским в различных провинциальных музеях многочисленных городов Европы.

В настоящее время большинство исследователей считают, что развитие лошадей происходило на территории Америки. Каждый новый вид, возникнув там, мигрировал в Азию и Европу в те периоды, когда Азия и Америка были связаны перешейком. К сожалению, в своем распоряжении В. О. Ковалевский имел не основные звенья цепи, а побочные, но, несмотря на это, правильно определил последовательность эволюции предков лошадей.

История лошади начинается шестьдесят миллионов лет назад с маленького, похожего на небольшую собаку эохиппуса или хиракотерия (Eohippus, Hyracotheriит) с гибким, аркообразно изогнутым позвоночником и длинным хвостом. Этот зверек опирался на всю ступню, а не на концы пальцев, которых было по четыре на передних и по три на задних лапах. Зубы у него были приспособлены для щипания и перетирания листьев и молодых побегов. Анхитерии (Anchiterium) — это небольшие трехпалые лошади, достигавшие размеров пони. Родом они из Америки, оттуда мигрировали в Евразию.

В миоцене (около двадцати пяти миллионов лет назад) предки лошадей стали на новый путь развития — они приспособились к жизни на открытых пространствах и к питанию травой. В среднем по размерам они приближались к пони, череп у них стал уже как у лошади, зубы близки к современным. Наибольшие изменения произошли в строении конечностей именно в это время. Лапа заменяется ногой с опорой на копыто, приспособленной к прыжкам и быстрым передвижениям.

Следующее звено — гиппарион (Hipparion), который подробно изучен В. О. Ковалевским. Гиппарионы встречались разного размера и вида, они напоминали небольших быстроногих газелей или трехпалых лошадок среднего роста. Со своей родины Америки гиппарионы очень быстро через Аляску проникли в Азию, Европу и даже Африку. До сих пор дискутируется вопрос, можно ли рассматривать гиппариона как предка современной лошади, или он является боковой ветвью.

И только в верхнем плиоцене (пять миллионов лет назад) неожиданно появились первые однопалые лошади, которые вытеснили многообразных и многочисленных трехпалых гиппарионов, а в ряде мест (Восточная Европа, Центральная Азия и Северная Африка) даже жили с ними одновременно. В тот период саванный ландшафт с сочной растительностью и сильно увлажненными почвами сменился сухими степями, способствовавшими победам однопалых лошадей над гиппарионами. За короткий срок лошади в изобилии заселили Европу, Азию и Африку, где в различных областях претерпели эволюцию. От них произошли тарпаны, зебры и ослы, история которых уже развивалась на глазах человека и частично будет рассмотрена ниже. Правда, в Новом Свете их история, так подробно документированная палеонтологическим материалом на протяжении шестидесяти миллионов лет, неожиданно и необъяснимо прервалась примерно десять тысяч лет назад [227; 228]. Если первые индейцы, переселившиеся из Сибири, еще застали лошадей, то европейцы услышали лишь легенды о том, что дикие местные лошади жили в Аргентине и затем смешались с привезенными. Исследователи пытались объяснить этот таинственный эпизод различными причинами: ледниковым периодом, возможным исчезновением травы в прериях, вытеснением лошадей бизонами, появлением каких-то новых хищников, эпидемиями, вызванными мухой цеце, истреблением индейцами и т. д. Все эти доводы при внимательном исследовании оказались несостоятельными. И хотя до сих пор в палеонтологии нет семейства млекопитающих, более детально изученного усилиями ученых всех стран, на этот вопрос до сих пор мы не имеем ответа. Крупнейший знаток истории домашних животных, исследовавший многие сотни тысяч костей из археологических раскопок с нашей территории, В. И. Цалкин писал в своей последней работе: «Все наши современные представления о месте и времени одомашнения лошади не выходят, по существу, за пределы догадок, пока еще довольно слабо подтвержденных конкретными данными остеологических исследований» [157; 266].

Дикие лошади встречались в евразийских степях еще совсем недавно. Не только Владимир Мономах устраивал на них княжеские охоты, но и немногим более ста лет назад их могли еще видеть путешественники. Правда, существует точка зрения, что это вовсе не дикие, а просто одичавшие лошади, такие, как мустанги североамериканских прерий. И все-таки большинство исследователей считают, что тарпан, или Equus cabalIus Gmelini, европейских преимущественно степей (так же как и лошадь Пржевальского — азиатских) — это дикие лошади [177]. Долгое время предполагали, что они существенно не отличались друг от друга могли претендовать на роль предков древних домашних лошадей. Исследование в 50-х годах В. И. Громовой пяти черепов и восьми скелетов лошадей Пржевальского и двух черепов и одного скелета тарпана [55; 56] из зоологических музеев и сравнение их со всеми находками в стоянках каменного века привели ее к выводу, что это были два особых вида, из которых лошадь Пржевальского не имеет отношения к современным лошадям.

Впоследствии изучение 66 пар хромосом у лошадей Пржевальского в сравнении с 64 парами у домашних подтвердило эту точку зрения. Иное дело с тарпанами. В. И. Громова предложила этот вид считать предками домашних лошадей на основании ряда остеологических сопоставлений. Впервые описанный в 1768 г. С. Г. Гмелиным тарпан был доставлен (один в 1866 г. и другой в 1870 г.) в Московский зоопарк. В 1879 г. последний тарпан был убит на Херсонщине. Мы знаем, что рост их достигал 130 см. Они отличались компактностью, были довольно стройными, тонконогими и длинноногими.

Интересно, что в XIX в. тарпанов ловили и в Южной России, и в киргиз-кайсацких степях, приучая их к верховой езде. Причем киргизы, собираясь группами по двадцать человек, на двух конях каждый, ловили их, привязывали к своим лошадям, отпуская на несколько месяцев вместе, после чего объезжали.

В зоне обитания тарпанов и была в конце IV тысячелетия до н. э. впервые приручена лошадь. В поселениях эпохи неолита и энеолита Северного Причерноморья изучено большое количество костей диких (40%) и домашних (60%) животных. На первом месте оказались кости крупного рогатого скота, а свиньи (наиболее надежный показатель оседлости) составляли, видимо, до четверти всего стада.

Палеозоологи пришли к выводу, что из всех видов скота южнорусских степей на этой территории была одомашнена только лошадь, все же остальные виды животных попали сюда из других мест уже в одомашненном виде.

Вопрос о лошади Пржевальского как предке домашних лошадей, несмотря на негативное отношение к нему В. И. Громовой, все же далек от своего решения. С. Н. Боголюбский и В. Г. Гептнер считали, например, что в эпоху каменного века дикие лошади Европы и Азии были представлены рядом подвидов: в Западной Европе — это довольно крупные, сильно обросшие шерстью лошади, в Средней и Восточной Европе — более легкие (тарпаны), в Монголии — предки дожившей до наших дней в диком состоянии лошади Пржевальского.

При взгляде на взнузданную и оседланную лошадь, будь то конь спортсмена, кавалериста или табунщика, нам бросится в глаза, что, несмотря на различия в узде и седловке, сходство в снаряжении коня будет очень велико. Но все, что мы увидим на коне: уздечка, седло со стременами, подковы, хлыст и шпоры, — возникло в разное время у разных народов и оказалось объединенным в одной системе сравнительно недавно.

Действительно, если уздечка самое древнее, не считая хлыста или плетки, средство управления и связи между конем и всадником (или возничим) и насчитывает около пяти тысяч лет, то шпорам — более двух тысяч, а стременам — менее полутора тысяч лет [176]).

Но вместе с тем за те пять тысяч лет, которые насчитывает коневодство, происходило непрестанное развитие и улучшение средств управления конем.

Это целая наука, которая включает в себя посадку, выездку, искусственные аллюры, различные элементы высшей школы езды, уходящие в глубокую древность. Сюда же входят особенности коневодства и конеиспользования, содержания и тренинга. Всем этим вопросам мы уделим внимание в тех разделах, где особенности источников позволят их поставить и, осветить. А поскольку наши знания, как большая мозаика, складываются из маленьких цветных кусочков, которые мы находим подчас у разных народов и в разные периоды времени, а многие белые пятна нам до сих пор нечем заполнить, то, излагая события, нам придется в различных экскурсах забегать вперед или же углубляться в предысторию того или иного явления.

Основное средство управления конем — руки. Недаром, если о всаднике говорят, что у него «мягкие руки» и он не дергает лошадь поводом, что он способен чувствовать малейшее изменение в поведении лошади под влиянием средств управления и применять правильные приемы, — это для него самая большая похвала. Конечно, сюда входит также и посадка, положение корпуса, ног. Управление осуществляется с помощью простой уздечки, более сложного мундштучного оголовья, иногда сюда включаются мартингал и шпрунт, дополнительная цепочка и т. д. Поскольку все наши читатели вряд ли умеют ездить верхом и могут быть незнакомы со снаряжением верхового или упряжного коня, то придется начать с того, чем занимается конник-спортсмен на первом занятии в конноспортивной школе.

Что же такое уздечка, из чего она состоит, как ее надевать, какие функции несут те или иные ее составные части, какие виды удил и для каких целей применяются?

Оказывается, конем можно управлять без уздечки и без удил. Так, например, в Северной Африке ливийские и нумидийские всадники управляли лошадью с помощью палочки и ошейника из довольно широкой ленты. Об этом свидетельствуют монеты III в. до н. э. нумидийского царя, наскальные рисунки в Сахаре, изученные Н. Лотом [207, 1215-1217], и этнографические данные (у берберов). На эту особенность ливийской и нумидийской конницы обратили внимание еще Полибий и Силий Италикус, которые писали, что нумидийцы «кидали своих лошадей, не зная использования удил, они между ушей били подвижной палкой, и животное слушалось, как с галльскими удилами» [206, 216-218; 168, 40].

В относительно недавнее время в своем очень интересном двухтомном исследовании этот случай разобрал Лефевр де Ноэтт [206, 227], который ссылается на два изображения барельефов колонны Траяна. Он же приводит еще один подобный факт из быта Венсенских военных лагерей во Франции, когда в 1885 г. кавалерист Кремье Фуа въехал на конкурное поле на неоседланной и невзнузданной лошади на нумидийский манер и отпрыгал (кстати, без повалов и закидок) весь маршрут, управляя лошадью с помощью голоса, палочки и баланса корпусом. В. О. Витт, профессор Сельскохозяйственной академии им. К. А. Тимирязева, счастливо сочетавший энциклопедические знания в области филологии и истории с деятельностью теоретика и практика биолога и зоотехника, рассказывал автору, что в Европе в 30-х годах периодически производились подобного рода опыты (например, в 1930 г. испанским офицером, руководителем школы верховой езды в Люцерне; в 1933 г. офицером Радзянко; в 1938 г. на Дублинской выставке). Судья международной категории по выездке Г. Т. Рогалев, занимающийся историей народных конных игр, рассказывал, что и сейчас иногда в программу конноспортивных состязаний в ФРГ вводятся соревнования всадников, владеющих невзнузданными и неоседланными конями. Такое по плечу только опытным наездникам и прекрасно выезженным лошадям.

Другой способ управления конем без использования металлических удил — применение кожаного оголовья с опущенным наносным ремнем. В специальной литературе его называют недоуздком, намордником или капцугом (muzzle, cauesson). Оно состоит из носового ремня, давящего на чувствительный край носовых костей, соединенного с нащечными ремнями, гладко прилегающими к голове коня и заходящими за уши. Как подчеркивает М. Э. Литтауэр, «привязывание повода с каждой стороны носовых ремней недоуздка — это первые шаги контроля» [209, 295].

Одно из наиболее древних сведений об уздечках относится к среднеассирийским текстам. Самые ранние их детали обнаружены в археологических комплексах III тысячелетия до н. э., а многочисленные изображения появляются начиная со II тысячелетия до н. э. Если мы обратимся к истории управления упряжными и верховыми животными, то увидим и простой недоуздок (для осла, верблюда), и кольцо в носу (для быков, эквидов, верблюдов). Для коней же была характерна уздечка, снабженная металлическими (а ранее из сыромятных ремней) удилами. Чем объясняется особенность взнуздывания коня? Ведь цели во всех случаях ставятся одни — наилучшее управление животным, подчинение его своей воле,— а средства оказываются разными. Дело в том, что на нижней челюсти у лошади зубы расположены не сплошным рядом, как у людей и большинства животных, а с пустым пространством между резцами, клыками и коренными зубами. Именно на этот беззубый чувствительный край десен и на язык давят металлические удила.

Чтобы не возвращаться в дальнейшем к терминологии, рассмотрим схему простой уздечки и ее составные части[1]). Это оголовье (или суголовье) из кожаных ремней, металлическая часть удил или трензеля (грызло), находящиеся во рту лошади, и повод, идущий от удил к руке всадника. Рассмотрим каждую из этих частей.

Оголовье состоит из соединенных между собой ремней, цель которых — так укрепить удила, чтобы лошадь не могла их сбросить во время движения или при остановке, а также чтобы они не натирали губы или язык. В разных системах оголовья и в разное время может использоваться разное сочетание ремней. Одни (нащечные ремни, подганашный) всегда входят в состав уздечки, другие (налобный, нахрапный, подбородочный) могут в некоторых уздечках отсутствовать. Соединяются между собой ремни с помощью различных блях, крючков и пряжек, типы и орнаментация которых служат надежным хронологическим или этническим признаком. Иногда на ремнях оголовья дополнительно укреплялись орнаментированные и богато украшенные металлические нащечники, наглазники, начельники, наносники и т. д. Оголовье с удилами связывали псалии, деталь, которую в том виде, в каком она была в древности, мы уже не найдем в современном снаряжении коня. Между тем именно она достигла в свое время наибольшего разнообразия. Эволюционные ряды, построенные на изменениях псалии, помогают нам восстановить различные события, передвижения народов и многое другое. Псалии могли быть костяными, роговыми, деревянными и металлическими, самых разнообразных форм — от простого стержня или кольца до фигур коней и других животных. Поэтому дать их общую типологию не представляется возможным. Их функция — соединение удил с оголовьем — привела к тому, что на их стержнях появился целый ряд отверстий, расположенных в одной или различных плоскостях, для соединения с нащечными ремнями оголовья (обычно для плотного прилегания удил, разделенных на два или три конца) и поводом.

Удила, не считая самых ранних, из сыромятных ремней и сухожилий, не дошедших до нас, изготовлялись из металла. Разнообразие во внешнем оформлении псалий вызывалось, как правило, не функциональным их назначением, а желанием сделать уздечку нарядной, обезопасить коня и всадника от врагов, вводя в ее украшение магические элементы и амулеты-обереги. Различные конструкции удил следует изучать исходя из типов, применяемых в тех или иных случаях: для лошадей в разной степени выезженных, молодых или старых, плохо или хорошо «жующих удила», «балующих языком». Следовательно, все удила могут быть рассмотрены с точки зрения их большей или меньшей строгости. Удила, вернее, грызло (та их часть, которая лежит на беззубом крае челюсти и языке), как правило, состоят не из прямого или изогнутого стержня (что типично для мундштука), а из двух или более звеньев.

Последнее объяснил очень образно еще Ксенофонт в своем руководстве начинающему всаднику, и с тех пор его наставление переходит из книги в книгу: «Когда конь схватит твердое... он держит целое, как копье, — где ни возьмешь, поднимешь целое» [168, 175]. Ведь если конь захватит зубами удила, всадник или возничий моментально потеряет управление; «закусившая удила» лошадь может нестись куда угодно и будет представлять большую опасность для своей армии, чем для противника. Вот потому-то удила должны быть гибкими, чтобы конь пытался, но не мог закусить их.

В археологической литературе часто удила неправильно называются мундштуком. Поэтому следует подчеркнуть отличие в конструкции и применении удил и мундштука. Мундштук, как правило, используется не самостоятельно, а в сочетании с уздечкой, когда всадник управляет конем с помощью двух поводьев. Применяя удила, всадник прилагает усилия к углам рта коня, так как повод прикрепляется к кольцу удил и давление распределяется по горизонтали. Мундштук, состоящий из одночастного грызла, неподвижно соединенного с боковыми стержнями (имеющими форму буквы Н), где кольцо для удил расположено не в центре, а в нижней части, действует на коня строже и сложнее, так как сила натяжения повода распространяется и по направлению повода и в то же время тянет голову вниз, заставляя коня сильнее гнуть шею в затылке, быть «в сборе». Мундштук появляется довольно поздно, так же как и пелам, совмещающий в себе конструкцию уздечки с мундштуком: грызло у него двухчастное, как у трензельных удил, а приложение силы повода находится в нижней части, как у мундштука, и заставляет коня держать голову ниже.

Кроме того, в снаряжении верхового и колесничного коня уже в глубокой древности использовались мартингалы различных типов. Их цель состояла в том, чтобы не давать коню вскидывать голову и освободить руки всадника для стрельбы из лука или метания дротика.

Повод был ременным, иногда плетеным; прикреплялся он к кольцу удил, проходящему сквозь центральное отверстие псалиев или надевавшемуся на них.

Как за честь оказаться родиной Гомера спорили малоазийские города, так и за то, чтобы считаться родиной коня, спорят различные страны и различные исследователи — специалисты по древней истории и археологии, палеонтологи и зоологи. Если говорить о Старом Свете, то родиной коня считают Ближней Восток, Северную Африку и европейские степи [159]. Необходимо отметить, что по костям палеозоологам, как правило, для ранних этапов не удается определить, с одомашненной лошадью или дикой мы имеем дело. Часто они говорят уклончиво: «могущая быть одомашненной, если не одомашненная». Возможно, именно так должна быть определена лошадь на Ближнем Востоке (Северный Ирак), датируемая VII тысячелетием до н. э. [223]. Вспомним также находки костей диких лошадей в палестинских палеолитических пещерах.

В Средней Азии на раннеземледельческом поселении первой половины IV тысячелетия до н. э. Кара-депе найден фрагмент керамики с изображением тонконогой, стройной лошадки, похожей на ахалтекинского скакуна с маленькой породистой головкой, хорошо посаженной на красиво изогнутой шее [129, 11З]. Возможно, это одно из наиболее ранних изображений быстроаллюрных лошадей. Более определенные данные мы имеем по Эламу для III тысячелетия до н. э., где при раскопках в слоях между Сузами I и II наряду с костями домашней лошади найдено гравированное изображение то ли коня, то ли мула. Что же касается времени одомашнения лошади в Африке, то специфический способ ее заездки свидетельствует в пользу самостоятельности этого пути, правда не оказавшего влияния на смежные территории.

В. О. Витт справедливо считает, что В. Риджуэй не прав [226, 245], выводя лошадей Египта и даже Ближнего Востока из Ливии (кстати, в этом случае конем должны были управлять с помощью палочки и ошейника, давящего на дыхательное горло). Та же переоценка роли египетских лошадей для древнего коневодства наблюдается и у С. Маркмана [216]. В то же время не следует отрицать и той большой роли, которую играли ливийские и нумидийские кони для греческого коневодства начиная с VII в. до н. э.

Важно подчеркнуть, что на Ближнем Востоке письменные источники и памятники искусства отмечают появление лошадей, запряженных в боевые колесницы, в первой половине II тысячелетия до н. э., что подавляющим большинством ученых ставится во вполне определенную связь с проникновением индоевропейцев.

Как же обстояло дело с одомашнением лошади на прародине индоевропейцев, куда, по последним данным, включены евразийские степи?

На десятках памятников Восточной Европы периода неолита постоянно встречаются кости лошадей, причем соотношение кобыл и жеребцов, молодых и старых коней свидетельствует в пользу того, что здесь мы имеем дело с уже одомашненными животными. Правда, в большинстве поселений дотрипольского времени кости лошадей составляли от 1 до 5-7%. Тем интереснее оказались раскопки ряда поселений среднестоговской культуры скотоводов, занимавших лесостепные и степные пространства Украины с середины IV тысячелетия до н. э. Несколько поселений этой культуры были раскопаны, в частности Дереивка, находящаяся на правом берегу Днепра к югу от Кременчуга. Здесь жили самые ранние коневоды, известные археологам в наши дни. Поселение, согласно работам Д. Я. Телегина [138, 159], представляло собой небольшой двор, который, очевидно, мог использоваться как загон для скота. По его краям располагались жилые и хозяйственные сооружения. 83% костей относилось к домашним животным, 74% — к лошадям (принадлежали 52 особям). Особый интерес представляет культовое захоронение черепа жеребца рядом с останками двух собак, найденное в восточной части поселения у очага [36].

Следовательно, уже к концу IV тысячелетия до н. э. или рубежу III тысячелетия до н. э. относится первый документированный факт существования культа коня у племен, населяющих нашу территорию. Оказалась приподнята завеса над идеологическими представлениями древнего населения. На основании костных материалов одного коня палеозоологи смогли реконструировать экстерьер животного [34, 63], найдя ему место в длинном ряду предшествующих и последующих форм [33, 15]. Прежде всего вызывает удивление большой рост жеребца — 144 см. Даже по современным понятиям он приближается к стандартам казахских жеребцов, а ведь и скифо-сарматское время в степях преобладали кони ростом 120-130 см в холке, а в лесах с конца I тысячелетия до н. э. до I тысячелетия н. э. — всего лишь 110-130 см [152; 154; 155; 158].

Поэтому В. И. Бибикова характеризует реконструированного жеребца как крупного верхового коня, похожего на тех, что мы знаем по Пазырыкским курганам [147; 149]. Он несколько более толстоногий, чем кони степей эпохи поздней бронзы, более крупный, чем тарпаны и лошади Пржевальского (по ряду особенностей скелета близок к тарпанам, но отличается от них чертами, типичными для одомашненных лошадей) [33, 113-116].

Вся серия костей из Дереивки принадлежит не менее чем 52 особям. Кроме того, в других поселениях найдены кости 17 особей, что позволяет получить достаточный материал для их сравнения по средним промерам.

Среди костей диких лошадей более раннего времени В. И. Бибиковой найдена форма Equus caballus Missii из Поволжья, которая скорее всего представляет собой предка домашней лошади из Дереивки. Следовательно, на этой территории был как исходный материал — дикие лошади, — так и все необходимые условия для их одомашнения. Причем среднестоговская культура хотя и стоит особняком, но имеет одновременные с ней памятники днепродонецкой культуры, где удельный вес лошадей в стаде достигал 20% — цифра также весьма значительная.

Представим теперь себе коневодов Приднепровья рубежа IV-III тысячелетий до н. э., табуны которых были больше, чем их стада и отары. За медленно бредущими коровами и овцами еще может идти пеший пастух, корма на зиму можно заготовить и привезти на тяжелых открытых деревянных повозках с массивными колесами-дисками, запряженных волами, но вот пасти табун быстрых, неукротимых, необъезженных лошадей пешком — это уже дело просто невероятное. Чтобы убедиться в этом, достаточно хоть раз взглянуть, как идет на водопой табун, даже не в горах Кавказа или Алтая, а просто на Первом московском конном заводе. Поэтому лошадей следует либо содержать круглый год в конюшнях, и корм им должен будет добывать и привозить человек (а это сразу же лишает коневодство малейшей выгоды в условиях Поднепровья, где лошадей можно содержать круглый год на подножном корму разнотравных степей), либо — на свободе, и табуны будет пасти конный табунщик, что требует овладения навыками верховой езды. Однако только во втором случае используются все преимущества лошади для продуктивного коневодства — ее способность даже зимой из-под снега доставать себе еду (так называемая тебенёвка).

В Приднепровье лошадь, видимо, была сначала верховой. Подтверждение этому — находки роговых псалиев. Так, в Дереивке найдено шесть экземпляров, в Виноградном — один, в 18-м погребении Александрии — две заготовки псалиев. Вес псалии среднестоговской культуры изготовлены из отростков рога оленя длиной 8-14 см с одним или двумя отверстиями для продевания ремней (или шнуров) оголовья и удил.

Как же реконструировать наиболее раннюю форму конской уздечки? Помогут нам в этом многочисленные материалы эпохи бронзы, собранные и интерпретированные блестящим знатоком стенных и лесостепных памятников I тысячелетия до н. э. К. Ф. Смирновым [132]. Роговые и костяные псалии длиной до 14-16 см наряду с деревянными, не дошедшими до нас, имели длительную эволюцию в евразийских степях от Минусинской котловины на востоке до Дуная на западе на протяжении III-I тысячелетий до н. э. В раннее время они использовались с мягкой уздой из сыромятных ремней, скрученных сухожилий или крученых шнуров, позже — с металлическими удилами. Центральное отверстие служило для продевания ремня повода и мягких удил. К концам псалии, очевидно, привязывались ремни или оголовья (наносный и подгубный), составляющие то, что в современной уздечке называется капсюлем (или капцугом) и имеет, как мы уже говорили, некоторую аналогию в древних ременных или металлических намордниках.

Если сейчас в спортивных конюшнях кусающаяся лошадь — редкость, так как веками ее отучали от этой привычки, то в древности подобные повадки только поощрялись, особенно во время битв. Ксенофонт, например, специально оговаривал эти случаи в своем руководстве. В 5-й главе он предлагает конюху «надевать намордник, когда ведет лошадь для чистки или дает ей поваляться. Если он ведет невзнузданную лошадь, всегда должен надевать намордник, это не мешает дышать и не дает кусаться» [168, 163]. Поэтому намордники на лошадях можно видеть на различных изображениях, вплоть до Пенджикентских росписей VII-VIII вв. н. э. Как уже было сказано, близкие по форме псалии найдены в полосе евразийских степей от Дуная (А. Можолич, Дж. Банди и С. Бекени) [173] до Сибири (П. М. Кожин) [95]. Кстати, роговые псалии афанасьевской культуры представляют наиболее близкие аналогии среднестоговским. Уникальна форма бронзовых псалий майкопской культуры конца III тысячелетия до н. э. [118]

Псалии представляют собой бронзовый стержень с закрученной петлей в середине с продетым через нее узлом, которым заканчивались мягкие удила, повод и ремень оголовья. Насечки и выпуклости на краях псалии служили, очевидно, для закрепления наносного и подгубного ремней[2]. Люди, оставившие памятники майкопской культуры, жили оседло. В их стаде лошади составляли очень невысокий процент. Главным занятием было разведение свиней и крупного рогатого скота. Правда, они могли использовать богатые альпийские луга Кавказа для отгонного скотоводства, но безусловных данных об этом у нас нет. Тем интереснее тот факт, что уже в те времена представители выделявшейся знати пользовались конем для верховой езды.

За последние десятилетия наши знания по многим существенно важным вопросам качественно изменились. Достаточно, например, сравнить монографию Н. Я. Мерперта [115], посвященную древнейшей истории населения южнорусских степей III-II тысячелетий до н. э., с более ранними трудами по эпохе бронзы. И прежде всего это касается той революционной роли, которую сыграл переход к производящему хозяйству, или же, по Ф. Энгельсу, от дикости к варварству. Впервые человек начал активно не только как разрушитель, но и как созидатель вмешиваться в жизнь природы. Это был гигантский шаг вперед, незамедлительно повлекший за собой переход от замкнутых обществ с присваивающим хозяйством к земледелию и скотоводству, который основывался на наличии связей и, в свою очередь, вызывал их. Резко увеличивается освоенная человеком территория, растет народонаселение, ведущая роль переходит к земледелию, дифференцируется в зависимости от природных условий скотоводство.

Вместо малочисленных, разрозненных племен появляются крупные культурно-исторические области (они же культурные общности), объединявшие многие племени. Ведь особенности евразийского «прямоугольника степей» заключались в том, что своими тысячеверстными границами он соприкасался со всеми крупнейшими очагами земледелия, металлургии и металлообработки. «Срединный степной мир» перестал разделять эти центры и на долгие века стал торной дорогой. Причем, если вначале преобладало направление с юга на север (так шли в степь достижения земледелия и скотоводства), то затем, после освоения коня, началось обратное движение. Мы подходим здесь к вопросу о прародине индоевропейцев: времени и направлении их расселения. Следует внимательно проследить те явления, которые вызвали эти передвижения и создали условия для их осуществления. Однако надо иметь в виду, что эти вопросы далеко еще не все разрешены современной наукой.

Целинные степи, полные зверей и пахучих трав, осваивались человеком поздно, лишь после перехода к пастушескому скотоводству и появления сухопутных транспортных средств: повозок и колесниц, запряжек быков (волов) и верховых лошадей. Все это способствовало увеличению территорий, заселенных древними племенами. Это еще не кочевой мир — его время придет на рубеже II-I тысячелетий до н. э. при переходе к железу, когда на коня сядет уже и стар и млад. Обширные степи, опоясавшие Евразию между 44° и 50° северной широты от Атлантического до Тихого океана, на протяжении последних тысячелетий были заполнены воинственными племенами, которые распространялись в поисках наживы на богатые земледельческие государства. Вопрос о жителях степей и их хозяйстве тех времен до сих пор остается неясным. Как решить, например, проблему о собственности на землю, когда речь идет о пастбищах и воде? В чем заключался прогресс, если век за веком менялось население степей? Еще Н. В. Гоголь справедливо замечал: «Это был невидимый мир, о котором древние просвещенные народы не знали и который, можно сказать, сам мало знал себя... Азия сделалась народовержущим вулканом. С каждым годом выбрасывала она из недр своих новые толпы и стада, которые, в свою очередь, сгоняли с мест низверженных прежде» [50, 141, 139].

При изучении хозяйственной жизни народов древности, когда основной материал поставляет нам археология, опаснее всего пойти по пути схематизации. Следует помнить, что разнообразные климатические, экологические условия, особенно если речь идет о горных долинах, приводят к различным формам хозяйства.

В. И. Цалкин, анализируя предложенную Дж. Кларком [86] схему изменения характера скотоводства в умеренной полосе Западной Европы [переход от разведения коров и свиней в неолите к овцеводству (до 88 %) при сохранении крупного рогатого скота в эпоху раннего железного века], подчеркивает, что для Восточной Европы создание такой схемы невозможно из-за весьма разнообразных природных условий [156, 159].

Возьмем древнеямную культурно-историческую общность, объединявшую целый ряд племен от Волго-Уральского междуречья, где она сложилась, до западных границ нашей страны (с конца или середины IV тысячелетия до н. э. до середины II тысячелетия до н.э.).

Геоботанические и палеозоологические данные говорят о том, что в ямной культурно-исторической общности, в которую входит девять локальных вариантов, в зависимости от экологических условий можно выделить несколько моделей хозяйств [163]:

1) Разведение мелкого рогатого скота в полынно-типчаковых солончаковых степях при наиболее подвижном образе жизни (Нижнее Поволжье). Любопытно, что отдельные могильники уже достаточно далеко уходят в степи (на 15-90 км от Волги или Маныча).

На основании анализа половозрастной принадлежности погребенных можно считать, что в перекочевках участвовало все население племени, а не только мужчины-чабаны, занимающиеся отгонным скотоводством.

2) Разведение крупного рогатого скота в богатых хорошими, сочными кормами долинах, что приводило к прочной оседлости с преобладанием пастушеского скотоводства (поймы Дона и Днепра).

3) Наличие богатых кормами долин лесостепи и разнотравных степей приводит и к другой форме скотоводства — пастушескому коневодству, сочетающемуся с разведением крупного и мелкого рогатого скота и свиней при сохранении оседлого образа жизни (низовье Дона).

Кости домашних животных встречаются не только в слоях поселений, что говорит об использовании мяса данного животного, но и в качестве ритуальной пищи, которая сопровождает покойного в загробный мир. Другое свидетельство пастушеского скотоводства — кости собак (ритуальные захоронения в Дереивке и находки в погребениях окуневской культуры). Интересно, что хеттские законы XIV-XIII вв. до н. э. в ряде параграфов определяют относительную стоимость собак, причем самой дорогой считалась пастушеская, стоившая 20 полусиклей серебра, что равно цене за упряжную лошадь или 500 литров полбы, 320 литров вина, 40 бычьих кож, 200 шкур овец.

Охотничья собака уже ценилась в 12 полусиклей — несколько дороже годовалого жеребчика и дешевле лошади. Дворовая же — всего одни полусикль, что равно цене узды или упряжи, двум бычьим кожам, головному убору, двум сырам [19, 318].

Теперь обратимся к великим открытиям древности. Одно из них — изобретение колеса — считается поворотным моментом в истории человечества. Неизвестно, что послужило толчком к такому открытию — быстротечность ли жизни, смена дня и ночи, движение по небесному своду Солнца и Луны или же катящееся бревно. Однако в IV-III тысячелетиях до н. э. в Двуречье появились древнейшие повозки, а с начала III тысячелетия до н. э, существовали уже разные обозначения для грузовых и боевых повозок [219]. На территории нашей страны сейчас эти находки насчитываются десятками.

Один из известнейших археологов нашего времени, Б. А. Куфтин, в результате сенсационных раскопок в Триалетских курганах [100] привез в Государственный музей Грузии в Тбилиси замечательные коллекции: огромные, в человеческий рост кувшины, расписанные птицами, спиралями, волнистыми полосами, изображающими воду и землю; золотые миниатюрные чарочки; кубки, украшенные драгоценными камнями; серебряное ведерко, прекрасно реставрированное самим ученым.

На серебряном ведерке обращала на себя внимание вереница из 23 одетых мужчин с пушистыми волчьими хвостами и звериными мордами вместо лиц, обутых в башмаки с высоко загнутыми носками и несущих в больших кубках дары лесному божеству. Сам хозяин леса сидел тут же на троне-табуретке у древа жизни.

Сейчас эти удивительные вещи из курганов, найденные Б. А. Куфтиным, хранятся за витринами из зеркального стекла в золотой кладовой Государственного музея Грузии в Тбилиси. Наибольшее внимание обращает здесь на себя древняя повозка с большими колесами из толстых досок.

Находки эти тогда были сенсацией. Монография Б. А. Куфтина, вышедшая в 1941 г., получила первую для археологов Государственную премию. На полученные деньги был построен танк, в тот же год ушедший на фронт. Уже не одно поколение археологов учится по книге Б. А. Куфтина, хотя за это время были извлечены из-под земли, может быть, и более интересные вещи. Много лет спустя я как-то попросила Бориса Алексеевича рассказать о той археологической находке, которая ярче всего запечатлелась у него в памяти. Оказалось, что самое близкое проникновение в жизнь древнего человека Б. А. Куфтину дал раскопанный им в молодости маленький очажок, оставленный древним охотником на берегу Байкала. Около обожженных угольков стоял изящный глиняный горшочек, а возле него аккуратно сложенные хрустальные стрелки, словно хранящие тепло положивших их рук...

Вернемся, однако, к повозке. Их несколько в Государственном музее Грузии. Запряженные быками или эквидами[3], они были прототипами легких боевых колесниц. Создатели последних восприняли и переработали старый принцип дышловой запряжки для пары животных, конструкцию ярма и кузова.

Многие авторы считают родиной повозок различные районы древнего мира: Месопотамию (древнейшая модель повозки конца IV тысячелетия до и. э. из Древнего Урука; изображение открытой боевой повозки-арбы на штандарте из Ура и т. д.); Кавказ или Загрос (повозки из Триалетских курганов и материалы куро-аракской культуры); евразийские степи. Судя по единству конструкций и наименований деталей в различных пилках, можно предполагать, что повозки имели один центр происхождения, из которого они проникли во все отдаленные уголки ойкумены — от Западной Европы до Китая.

Происхождение и расселение индоевропейцев — одна из самых ярких и сложных страниц истории. Красной нитью проходит здесь идея о нерасторжимой связи между конем и ранними индоевропейцами. Действительно, слово «конь» — индоевропейского происхождение, что справедливо, в частности, для древнеиндийского, древнеиранского, греческого, фракийского, латинского, кельтского, германского и других языков. Это же относится к культу коня, названиям ряда элементов упряжи и т. д. [22, 40, 52; 73; 172; 174, 189].

Еще в XIX в. сравнительное языкознание поставил вопрос об индоевропейском языковом единстве, восходящем к глубокой древности. К племенам, говорившим на индоевропейских языках, принадлежали предки хеттов, греков, славян, германцев, романских народов и др. Прародину индоевропейцев искали в ряде районе Евразии, но в настоящее время укрепилась точка зрения, что ею является Европа (от Балкан и Подунавья до Урала).

Особый интерес представляет для нас история индоиранских племен. Из среды индоевропейских (или арийских) племен они выделились, очевидно, в середине III тысячелетия до н. э. Об их прародине и путях расселения ведутся в наши дни ожесточенные споры.

Одни исследователи видят прародину ариев в Средней Азии [65; 67], другие [52; 73; 175] — в причерноморских степях. Время передвижений ариев относится к первой половине и середине II тысячелетия до н. э. Это скорее всего медленная и постепенная инфильтрация Переднюю Азию через Среднюю Азию или Кавказ. Для нас особенно важно, что древнеиндийские и древнеиранские племена объединяют: язык, близкие личные имена, общие боги, ритуалы, мифы, священные гимны, идеологические представления, существование каст... Интересно то, что у ариев выделялись касты колесничих. Колесницы были похожи по своей конструкции, одинаковыми были названия деталей и конского снаряжения. У ариев существовал культ коня и проводились конные состязания. Так, и в Ведах и в «Авесте» конь понукает своего владельца в том, что тот не готовит его к состязаниям:

а в погребальном гимне коню читаем:

или:

Дискутируется вопрос о том, прибыли ли арии с конем и колесницей из своей прародины или же, приведя коня, создали колесницы только в Месопотамии (как полагают Ф. Ханчар, А. Камменхюбер, И. М. Дьяконов) [68; 197; 202]. В последнем случае отправной точкой построения является положение о позднем одомашнении лошадей в южнорусских степях (сейчас это уже вчерашний день науки) и отсутствие данных о находках там колесниц (однако они могут появиться со временем).

Лингвистика обогащает наши знания о передвижениях индоевропейцев; определенную лепту, как мы уже видели, вкладывает сюда и археология, хотя, конечно, ее данные не отличаются пока еще полнотой и определенностью.

Работы ряда исследователей разной специализации раскрывают перед нами картину жизни населения Передней Азии накануне прихода индоевропейцев, на рубеже III и II тысячелетий до н. э. Анатолия и южное побережье Черного моря в III тысячелетии до н. э. до прихода хеттов были заняты хаттами и родственным им племенами. Другим массивом, также не индоевропейским, следует считать хуррито-урартский этнос. Очень важным с точки зрения настоящего исследование является вторжение в Месопотамию гутиев и касситов из горных областей, с которыми некоторые ученые связывают появление колесниц и лошадей [23, 81].

Что же касается индоевропейцев, то с первой их волной большинство ученых связывает хеттов и лувийцев, язык которых относится к анатолийской ветви индоевропейских языков. Именно хеттам на протяжении нескольких веков суждено было сыграть определяющую роль в истории Передней Азии.

Несколько позже в Передней Азии появилась группа арийских племен, обитавших на территории царства Митанни и соседних районов Северной Месопотамии Язык этих ариев известен по «окаменевшим глоссам» (выражение немецкой исследовательницы А. Камменхюбер), и прежде всего по трактату о конном тренинге Киккули.

К еще более позднему времени относится проникновение в Переднюю Азию древних иранцев, затем следуют уже киммерийские и скифские походы, сведений о которых намного больше.

Передняя Азия долго служила примером использования лошадей — сначала в качестве упряжных (верховые кони появились здесь много позже). Следует, однако, помнить, что одно дело определить момент, когда в армии боевые подразделения колесниц сменила конница (в начале I тысячелетия до н. э. у ассирийцев, а другое — решить, была ли освоена лошадь сначала под верх или под колесницу. Как уже говорилось ранее, в связи с развитием коневодства у племен Приднепровья в IV-III тысячелетиях до н. э. первым всадником стал табунщик.

Если мы вернемся в III тысячелетие до н. э., когда лошадь была освоена под верх в южнорусских степях, и то для Передней Азии в этот период все данные о ней будут еще очень фрагментарны. Там, собственно, нашли только кости лошади (может быть, дикой, а может быть, и эквидов?), изображение человека на печати конца III тысячелетия до н. э. в Сузах, стоявшего между двух лошадей (композиция, сохранившаяся почти до наших дней на вышитых русских полотенцах), да еще несколько незначительных находок. Между тем письменные свидетельства о других эквидах, так же как и их изображения, достаточно многочисленны. Рассмотрим только некоторые из них.

Большая часть древних источников Передней Азии и Египта посвящена торжеству победы над врагом, читаем ли мы описания разрушения Ура (рубеж III-II тысячелетий до н. э.), рассматриваем ли изображению древним скульптором сцену победы Эаннатума, правителя Лагаша, над соседним городом Уммой (так называемая «Стела коршунов») или же разбираем описание шумерских побед на «Штандарте из Ура», найденном в огромной разграбленной гробнице.

В нашу задачу не входит подробное изучение этих великолепных памятников искусства древних шумеров. Остановимся лишь на «Штандарте из Ура», так как здесь изображена шумерская армия, включавшая легкую и тяжелую пехоту, которая двигалась на повозках, кстати запряженных ослами, онаграми, а возможно, и мулами (что является косвенным свидетельством о наличии у шумеров одомашненных лошадей). Здесь мы видим древнейший тяжелый тип повозки с пешим погонщиком и колесничим (причем иногда метатель дротиков или копьеносец стоит на запятках). Повозки движутся то шагом, то вскачь. Тяжелые пехотинцы одеты в войлочные панцири-плащи с нашитыми металлическими бляхами; легкие — вооружены копьями и секирами-клевцами; на них только войлочные перевязи с бляхами.

На «Стеле коршунов» изображена повозка более усовершенствованного типа. Ее перила ограждают пространство боевой платформы; возница и воин помещаются внутри, причем к передку повозки прикрепляются два колчана со стрелами. Очень интересно изображены копейщики: воины в шлемах идут на врага попарно, сомкнутым строем, с одним щитом на двоих, выставив вперед копья. По словам известного исследователя искусства Двуречья Н. Д. Флиттнер, «Шествие тяжеловооруженного ополчения действительно производит впечатление грозной фаланги, несмотря на то, что над щитами высятся всего девять голов воинов в шлемах. Это достигается чрезвычайно простым приемом: сплошная ровная поверхность разграфлена множеством копий, взятых наперевес, множество кулаков, сжимающих их, означает множество воинов, скрытых щитами и передними рядами бойцов» [145, 11].

По мнению И. М. Дьяконова, это единообразное и дорогое наступательное и оборонительное оружие свидетельствует в пользу того, что на стеле изображено дружинное войско Лагаша, составлявшее примерно пять-шесть тысяч человек на стотысячное население страны [66].

Начиная с рубежа III-II тысячелетий до н. э. лошади все более уверенно занимают место среди других верховых и упряжных животных, хотя, как известно, они не упомянуты ни в одном из 282 пунктов законов Хаммурапи (XVIII в. до н. э.) [19, 197-217]. Недавно Е. Гордон [193], используя свидетельства шумерских басен, найденных в Ниппуре и Уре и датирующихся примерно 2000 г. до н. э., привел новые неизвестные данные. Речь идет о коне, сбросившем всадника, о тяжелой работе лошади и, в одном случае, о муле. Как и в более позднее время, говорится об опасности верховой езды и предпочтении, которое следует отдавать мулам, а также передвижению на колеснице. К этому же времени относится гимн, посвященный героическим подвигам Шульги, второго царя III династии Ура, обожествленного при жизни [66, 266]:

Шульги, возведший укрепления для защиты от гутиев, реорганизовал войско, вновь введя в него копейщиков «из граждан Ура». В качестве одного из самых героических своих деяний Шульги описывает путешествие из Ниппура в Ур, когда в бурю и непогоду за день он покрыл расстояние 120 или 140 км («Покрыл я отрезок дороги в пятнадцать двойных часов. Мои героические мужи изумились по этому поводу. В один день праздновал я в Уре и Нибуре с Уту, юношей, моим братом и другом. Пил я во дворце, основанном Анном, опьяняющее питье» [202, 12].

Такой путь и для современных лошадей дело не простое. Для времени Хаммурапи число свидетельств о лошадях возрастает. От его наследника, Самсуилуна дошло до нас следующее письмо: «Возьми на корм лошадям один гур зерна, чтобы у лошадей было что есть, чтобы они не голодали» [202, 14]. К этому же времени относится письмо из Мари принцу Каркемыша о желании марийского царя получить коней. Они были посланы ему из Харсимны, находившейся недалеко от Хаттушаша.

И. Потрац приводит два фрагмента надписей с упоминанием наиболее раннего примера верховой езды В одном из них всего лишь одна фраза: «выезжает он на лошади» [220, 22], в другом — более пространный отрывок: «И он [царь] садится на лошадь и отправляется вверх к реке бога Анциля, в воротах дома он спускается, [сходит с коня] и входит в дом» [220, 22-23].

Позже хеттский царь Хаттусили даже пишет Кадашман-Энлилю II Вавилонскому: «В стране брата моего лошадей больше, чем соломы». А. Камменхюбер приводит также сведения из марийских документов об использовании коней знатью; о стойлах (при раскопках Мегиддо в Сирии открыты остатки каменных, отлично оборудованных конюшен); о карих и белых лошадях о недовольстве Ишхиадата переплатой за двух лошадей; о нападении грабителей на охрану каравана, в котором был конь и десять ослов [202, 14]. Поэтичное описание колесницы встречается и в эпосе о Гильгамеше: «Заложу тебе колесницу, в нее ты запряжешь коней огромных, все падут перед тобой цари, князья и владыки, будет мул выступать под ношей тяжелой, будет конь твой могучий стремить колесницу и гордиться что равных себе не знает» [141, I, 127].

В переписке царей, будь то письмо царя Кипра фараону Аменхотепу на рубеже XV и XIV вв. до н. э. или касситского правителя Вавилона Бурнабуриаша знаменитому фараону-еретику Эхнатону (XIV в. до н. э.), мирные фразы всегда канонические: «Я благополучен, да будет благоденствие тебе, твоим женам, твоим друзьям, твоей стране, твоим вельможам, твоим коням, твоим колесницам» (курсив мой. — В. К.) [5, 44].

Каковы же наши сведения о древних колесницах? Гимн Шульги, — собственно, единственное свидетельство применения колесниц на рубеже III и II тысячелетий до н. э. Действительно, в тяжелой повозке пройти такое расстояние, какое проехал Шульги, как будто бы не представляется возможным. Однако широкое применение колесниц в Передней Азии, безусловно, относится к тому времени, когда здесь уже появились индоевропейцы. В Шумере тяжелые повозки выполняли ту же роль, что и более поздние боевые колесницы, то есть представляли собой двигающиеся платформы для стрельбы, причем они должны были быть хорошо управляемыми, устойчивыми, быстрыми и маневренными. В то же время удовлетворять всем этим условиям если не невозможно, то очень трудно. Маневренная, хорошо управляемая и быстрая колесница должна быть небольшого размера, легкой, запряженной конями, тяжелая же на низком ходу повозка — устойчивой, запряженной эквидами. Не следует забывать, что ослы были крупнее современных, а лошади намного мельче, поэтому и различия между ними не казались так велики. В XX-XIX веках до нашей эры колесниц в Египте не было, они появились позднее, только с приходом гиксосов.

Сохранились бронзовые удила того периода, когда псалии представляли собой диск с внутренними шипами по окружности, близкие тем, что встречались в европейских степях от Урала до Дуная (правда, здесь они сделаны из кости) [48; 49; 104; 105; 209]. Благодаря строгому управлению колесница, видимо, была маневренной.

Хотя не хеттами была впервые приручена и выезжена лошадь, а также изобретена боевая колесница, но именно они поняли, как страшны для пехоты врага эти ржущие, неукротимые и незнакомые до сих пор звери, которые в сочетании с блестящими доспехами оружием, военной музыкой и криками наездников вносят смятение и ужас в ряды противника. В недавнее время раскопки Л. И. Ашихминой и В. Ф. Генинга в Южном Зауралье на р. Синташта дали интереснейшие и сенсационные материалы для решения вопросов происхождения колесниц [48; 49]. В богатых курганах XVI-XIV вв. до н. э., а возможно, и раньше были найдены легкие боевые колесницы с деревянными колесами (диаметром 0,90-1,00 м, имеющими по 12 спиц), находящимися на расстоянии 120 см друг от друга. Колесницы поставили в погребальные камеры (в пяти курганах), для колес вырыли узкие канавки глубиной 0,30-0,40 см (до оси).

Наряду с этим над деревянными перекрытиями камер в некоторых курганах производились захоронения от двух до семи коней, найдены костяные дисковидные псалии с шипами (15 экз.) и два жертвенных комплекса (тризны), из которых один особенно интересен. «По линии север-юг были уложены в два ряда мордами друг к другу четыре бычьих головы и шесть лошадей (точнее, конских голов. — В. К.), а с южного конца еще две головы барана. Здесь же вверх дном стоял большой сосуд. В средней части находились многочисленные кости ног всех этих животных» [49; 146]. Возможно, именно это европеоидное население скотоводов и земледельцев, в своеобразной культуре которого проявляются черты абашевской, алакульской и срубной, можно связывать с передвижением индоиранских племен, направляющихся из евразийских степей на Ближний Восток.

Прекрасное описание экстерьера древневосточной быстроаллюрной благородной лошади дает проф. И О. Витт: «Мы видим лошадь довольно крупную, стройную, сухую, с высоко поставленной шеей, с породной головой, хорошо развитой холкой. Художник старается выразить живой темперамент этой лошади, выражает ее стремящейся вперед, легконогой» [46, 146].

И хетты, и египтяне уделяли очень большое внимание внешнему виду лошадей: аккуратно подстриженные гривы с нагривниками, красиво оформленная сбруя, орнаментированная попона. Сами колесницы середины II тысячелетия до н. э. представляли собой произведение высокого технического искусства. На древних фресках египетских гробниц иногда изображаются мастерские по изготовлению колесниц, где каждая деталь выполнялась специальным мастером. Для производства колесниц применялись кожа, металл и различные породы дерева, которые вывозили из разных стран древнего Востока. Так, например, если колеса для повозок из Триалети делались из дуба, самого твердого, но и самого тяжелого дерева, то в колеснице XV в. до н. э., найденной в Египте, использовались береза, ясень, вяз, сосна. Если же вспомнить, что береза не растет южнее Трапезунта и Арарата, то станет ясно, что материал этот доставлялся издалека. Исследователей критских дворцов находки большого количества колесниц (около 500) и их деталей XVI в. до н. э. поставили перед неразрешимой задачей. На самом острове, гористом и пересеченном, колесницы использовать было нельзя. Остается только предположить, как это сделал современный немецкий ученый Г. Бокиш, что Крит производил их на экспорт, снабжая египтян и хеттов. Существовали специальные мастера, изготавливающие колесницы.

Так, например, в обрывке письма XV в. до н. э. правитель Таанаха, очевидно, во время своего путешествия (он пишет, что был послан в Гарра), просит прислать ему два колеса от колесницы и ось, а также «делателя осей», когда тот освободится. Следовательно, сломанное в дороге колесо останавливало движение и ставило путешественника в зависимость от местного правителя, у которого были мастера если не изготовляющие, то ремонтирующие колесницы. В XVII-XV вв. до н. э. колесница состояла из легкого деревянного кузова, покрытого кожей, колес с четырьмя (как правило) спицами, деревянного дышла и изогнутого, как лук, ярма.

Во Флорентийском музее хранится колесница XV до н. э. [237], доставленная в Египет из Ханаана в качестве дани. Это изящный и легкий экипаж (недаром на некоторых изображениях мы видим, как его несет один человек). Деревянный кузов, имеющий основание всего 50 см, а высоту 75 см, был покрыт кожей, украшенной тисненым орнаментом или металлическими накладками.

Иногда мы видим на изображениях, что для облегчения веса колесницы оставляют только каркас ее кузова, с двумя колчанами, расположенными впереди по диагонали.

Ось диаметром 6 см имела длину 1 м 23 см. Концы ее выступали на двадцать три сантиметра. На них надевались легкие колеса с четырьмя спицами, сделанными, как и втулка, из березы, с ободьями из сосны, дышло из вяза диаметром 6-7 см имело длину 2,5 м и было связано с ярмом, имеющим форму изогнутого лука.

По хеттским документам мы можем судить о том, что уже на рубеже XVIII и XVII вв. до н. э. наряду с пехотинцами в войске появляются боевые колесницы. При царе Анните на 1400 пехотинцев приходилось 40 колесниц. В текстах Хаттусила I (начало XVI в. до н. э.) говорится, что наряду с грузовыми повозками с золотом в состав войска, возвращавшегося с военной добычей, входили боевые колесницы и колесницы, груженые военной добычей — серебром. В текстах второй половины XVI в., во время царствования Мурсила I, разрушившего Вавилон в 1531 г. до н. э., упоминаются кони, боевые колесницы, возницы, «конская запряжка царя» и встречается неясное исследователям, очевидно, идиоматическое выражение: «стрела открывает колесничные колеса».

XIV век до н. э. представляет определенную веху в истории коневодства прежде всего потому, что к его середине относится знаменитый трактат Киккули о тренинге хеттских колесничных лошадей [201; 203; 220].

Обратимся к древним царствам того времени, их судьбам и взаимоотношениям. Благодаря находкам в гробнице Тутанхамона читатель представляет себе XIV в. н. э. значительно лучше, чем некоторые периоды, находящиеся гораздо ближе к нашим дням. Ведь каждый, кто видел эти сокровища, смог прикоснуться к тем сторонам жизни, которые скрыли от нас века.

На рубеже XV-XIV вв. до н. э. фараоном в Египте стал Аменхетеп IV, или, как он сам назвал себя, Эхнатон. На непревзойденную высоту поднялось при нем искусство. Придворные художники создали наполненные глубоким лиризмом сцены домашней жизни Эхнатона.

Уже в царствование отца Эхнатона, Аменхетепа III, когда Египет достиг вершин своего могущества, страна забыла о войнах. К тому времени относится только подавление восстания в Эфиопии. Государство Митанни, заинтересованное в дружбе с Египтом, прислало еще Тутмосу IV в жены царевну. При Эхнатоне касситский правитель в Вавилоне Бурнабуриаш, после того как царевна была отправлена в Египет, долго просил себе взамен в жены принцессу из Египта. Глядя на столь частые в искусстве Тель-эль-амарнского периода сцены с участием любящей четы — Эхнатона и Нефертити, понимаешь, почему касситский правитель не получил в жены изысканно-тонкой аристократки — египетской принцессы.

Хотя в Египет отправили три мины лазурита и «пять упряжей лошадей для пяти деревянных колесниц», наряду с заверениями в том, что Вавилон не имеет никаких сношений с врагами Египта, Бурнабуриашу не дали даже знатной египтянки, которую для поддержания своего престижа он мог бы выдать за принцессу [203].

Египетские фараоны получали из подвластных из стран огромную добычу. Оттуда, очевидно, происходи и колесница, хранящаяся теперь во Флорентийском музее. Из летописи Тутмоса III становится понятно, каким образом она попала в Египет. После битвы под Мегиддо были захвачены многочисленные пленные, а также лошади и колесницы. Об одном из сановников XIX династии в этом документе сказано: «Оделся ты в тончайшее полотно, поднялся ты на колесницу... запряжены жеребцы сирийские, впереди тебя бегут эфиопы из добычи, добытой тобою. Твое судно пришло из Сирии и Палестины, груженное всякими добрыми вещами» [18, 85].

В это время Ассирия начинает теснить Вавилон и вмешиваться в его дела. Ассирийский царь (уже с XV-XIV вв. до н. э. вместо термина «правитель» появляется титул «царь страны Ашшур») Ашшурубаллит I посылает Эхнатону царскую ассирийскую колесницу и двух белых коней, что считалось тогда весьма ценным даром, поскольку в Передней Азии преобладали золотисто-рыжие и буланые кони.

Для понимания трактата Киккули нам необходимо обратиться к истории Митанни, поскольку именно «митаннийские арии» были первой волной индоиранцев в Передней Азии. Они принесли с собой глубокие знания об уходе за лошадьми, детализированный тренинг, богатую терминологию, связанную с коневодством. Правда, по мнению И. М. Дьяконова, индоиранцы не дошли до Митанни, а достигли лишь нагорий Ирана и Армении (древнейших центров коневодства). Затем они были ассимилированы хурритами, которые и принесли в Месопотамию «окаменевшие глоссы» индоиранских коневодческих терминов [67; 68, 41].

Один из митаннийских царей носил имя Тушратта. Его можно перевести с индийского (хотя И. М. Дьяконов и отрицает индоиранское происхождение имен митаннийских царей) как «имеющий колесницу, приносящую вред» или «буйноколесничий» [21].

Автор же трактата по коневодству митанниец Киккули называет себя aswasanni (арийск. «конь» и «тренировать») [167; 172, 64].

Интересно, что из этого трактата взяты достаточно специфические термины, которые и сейчас широко распространены среди коневодов. Тренер, например, никогда не скажет жокею, что он должен проехать с такой-то резвостью столько-то метров. Как и в трактате Киккули, он предложит сделать это «в кругах» (столько-то кругов с такой-то резвостью). Поэтому не стоит удивляться, что круг (wartanna), который исследователи связывают с подобным же наименованием в дигорском диалекте ираноязычных осетин и со словом «поворот», в древнеиндийском, в тексте Киккули оказывается мерой расстояния. Этот факт — одно из немногих дошедших до нас свидетельств раннего появления профессиональных терминов, расцвет которых можно отнести к первым векам нашей эры.

В целом же следует отметить, что, несмотря на все споры, доводы исследователей, считающих коневодческие термины существенной частью индоевропейской лексики Передней Азии (вспомним, например, названия мастей), достаточно убедительны. Они лишний раз подчеркивают связь коня и колесницы с передвижениями индоиранцев, впервые отмеченную Б. Грозным [201].

Древнейший в мире трактат о тренинге лошадей Киккули был дешифрован и издан в 1931 г. Б. Грозным. Ему посвящены подробные издания и переводы, статьи и монографии, и, несмотря на это, всегда можно взглянуть на этот источник под новым углом зрения. Чтобы получить о нем известное представление, приведем несколько строк из этого трактата:

«На десятый день, когда день только начинается, а ночь кончается, я иду в стойло и возглашаю по-хурритски к Пиринкар и Саушга, чтобы они дали здоровье для лошадей... а потом веду их на ипподром [202, 7]».

Мы еще не раз вернемся к этому документу. Отметим лишь, что он имел сугубо деловой профессиональный характер,

В XIV в. до н. э. хеттский царь Суппилулиума I подчинил Митанни и сделал царя этого государства своим зятем. Он покорил Хайасу, а также Каркемыш и Алеппо, посадив там правителями своих сыновей, и чуть было не заключил династический брак с Египтом. Именно в это время в страну хеттов мог попасть специалист по тренингу колесничных лошадей — митанниец Киккули — и создать знаменитое руководство.

На первое место в хеттской армии выходят колесницы. На какой же базе появилась возможность создать победоносное войско на колесницах? В отличие от законов Хаммурапи, в хеттских законах XIV-XIII вв. до н. э. большое число параграфов посвящено лошадям. Особенно любопытен § 58, в котором подчеркивается роль племенных жеребцов в отличие от упряжных и молодых: «Если кто-нибудь украдет племенного жеребца — если это жеребец-сосунок, то это не племенной жеребец, если это годовалый жеребец, то это не племенной жеребец, если это двухгодовалый жеребец, [тогда] он племенной жеребец — прежде обычно давали 30 племенных жеребцов. Теперь же он должен дать 15 лошадей, он должен дать 5 двухгодовалых жеребцов, 5 годовалых жеребцов, 5 жеребят-сосунков. Имущество он также должен дать как обеспечение» [19, 316]. Более чем в двадцати параграфах определяются штрафы за нарушение законов: здесь и кража (в том числе узды и упряжи), и сведение товара, и незаконный наем, и «выбитие глаза» [19, 316-317, 323], причем при определении наказаний за эти преступления кони четко делятся по возрасту (жеребята, годовички и двухлетки), полу (кобылы и жеребцы) и назначению (племенные, упряжные). Интересно, что наивысшую цену за мула определяли в 40 шекелей серебра, что вдвое больше цены на упряжную лошадь, но, возможно, равно цене племенного жеребца (если судить по штрафам, когда за кражу племенного жеребца полагалось отдать 15 лошадей, а упряжной кобылы и лошади — только шесть. Годовалый жеребчик стоил 10 шекелей, кобыла — 15 (возможно, потому, что ее можно было уже пускать на племя), а жеребенок — четыре. За кражу узды или упряжи потерпевшему нужно было заплатить шекель, а за бронзовые удила лошади — уже двенадцать.

Хетты неминуемо должны были столкнуться с Египтом. И это произошло в знаменитой битве при Кадеше (1312 или 1296 гг. до н. э.) — первой в истории, ход которой можно восстановить. С нее начинается древняя военная история (и в первую очередь история битв с использованием коня), документированная письменными источниками, изображениями и археологическими материалами. Правда, ее подробное поэтическое описание, гиперболизирующее героические деяния Рамзеса II, принадлежит перу египтянина и написано от имени фараона [19, 119-125]. Как бы трезво ни смотреть на вещи, волей-неволей над нами довлеет та интерпретация событий, которая предложена египтянином. Поэтому мы должны критически подходить к этому источнику. Битву при Кадеше следует считать определенным этапом во взаимоотношениях Египта и хеттов, свидетельствующим прежде всего о том, что силы противников были равны. Между тем египтяне рассматривали ее как свою победу, тогда как исследователи истории хеттов видят здесь торжество последних. Египетскими войсками командовал Рамзес II, а хеттскими — Муватталл. Каждый из полководцев обладал совершенно определенными представлениями о военной стратегии и тактике, используя разведку, маневрирование, дезинформацию противника, момент внезапности, создание наиболее выгодных условий для нанесения решающего удара и т. д.

Следует отметить, что силы противников количественно (примерно по двадцать тысяч человек) были равны, технически оказались одинаково оснащенными обладали мощными подразделениями колесниц и пешего войска.

В египетских войсках кроме египтян служили ливийцы и эфиопы; армия хеттов имела (в основном в пехоте) многочисленных союзников. Основную ударную силу составляли колесницы, причем колесничие в обеих армиях считались привилегированным сословием. По школьным поучениям Египта мы знаем, что на государственную военную службу представители знати являлись с рабами, выбирали себе коней на царских конюшнях, получали оружие, а колесницу могли (или должны) были покупать себе сами. Выделялись гвардейские колесничие, «колесничие его величества» и колесничие других подразделений. В Телль-эль-амарнской переписке упоминаются соединения в 10, 30 и 50 колесниц. Документы из Нузи говорят, что 50 колесниц находилось под управлением «предводителя пятидесяти».

На примере колесницы из гробницы Тутанхамона мы видим, что по сравнению с предыдущим временем размеры кузова увеличились. Высота его составляла 1,25 м при длине 1,02 м. Колесницы были устойчивы, так как ось колес выступала на 73 см (по 36,5 см с каждой стороны). Колеса имели уже 8 спиц и диаметр 92 см; дышло, проходящее под кузовом, — длину 2,56 м; на колеснице крепились колчаны.

Колесничие, судя по памятникам Рамзеса II в, эпоху его царствования, получали ряд льгот: им прощались недоимки; они имели право наследовать имущество отца, полученное за военную службу, им разрешалось жить в своих домах и городах, если они даже и не несли военной службы. Питались колесничие за счет государства и получали наиболее богатую добычу.

«Я указал дороги ко многим городам», — читаем мы на стеле Рамзеса II. Вторит ему отец Муватталла, Мурсили II: «То, что владыки войска, колесничие из Хаттусы, привели в качестве добычи людьми, крупного и мелкого скота, нельзя было сосчитать» [192, 18].

Хеттская колесница обладала большей мощью, но в то же время и меньшей маневренностью. В отличие от египетской, на которой кроме возницы был только один воин — лучник, здесь размещалось три человека. Воина, как правило копейщика, и возницу защищал щитоносец. У хеттов колесничие подразделения были ударной силой. Кроме них существовала еще тяжеловооруженная пехота. Хеттские и египетские колесницы, судя по изображениям, существенно не отличались друг от друга, запрягались двумя конями. В резерве держали на каждую колесницу еще одну лошадь, которая в более позднее время впрягалась в качестве пристяжной.

«Тренинг» Киккули говорит о подготовке большого количества коней по единой системе. По-видимому, хеттский царь заранее предоставлял своим воинам специально подготовленных коней вместе с оружием и, как правило, колесницами.

Причиной египетско-хеттских войн явилось столкновение интересов двух держав при расширении границ хеттов к югу, а Египта к северо-востоку.

Однако приготовления Египта к военной кампании не могли остаться незамеченными для лазутчиков хеттского владыки Муватталла. Выбрать место удара они тоже могли, поскольку путь, которым пойдут египтяне, им был ясен. Пал выбор на Кадеш, запиравший дорогу на север, где хетты решили устроить египтянам ловушку под прикрытием города, гарнизон которого находился на стороне хеттов.

Рамзес II выступил из Египта в апреле, а в мае его ожидали подготовленные войска Муватталла, включавшие отряды его младших братьев, в частности будущего царя Хаттусили III с сыновьями. Хаттусили III писал в своей автобиографии: «Когда брат мой однажды на страну Египта походом пошел, то этих стран, которые я снова заселил, пешее войско и колесничих... я повел» [19, 327].

Разведка у египтян была поставлена плохо (или хетты очень успешно этому противодействовали), но до Кадеша египтяне дошли, не подозревая о близости врага. Даже больше, они поверили подосланным хеттами лазутчикам, что последние отходят далеко на север. Потеряв бдительность, Рамзес II с передовым отрядом личной гвардии, армией Амона, и, возможно, военачальниками трех других армий, названных именами богов Ра, Птаха и Сета, перешел Оронт, оторвался от основной армии километров на 10-12 и ушел к Кадешу. Хеттский лагерь находился в это время к северу от Кадеша под прикрытием города, занимающего высокий холм на мысу, образованном Оронтом и его левым притоком, При приближении египетского авангарда к городу с запада хетты стали по часовой стрелке незаметно уходить на юго-восток, стремясь, чтобы Кадеш все время оставался между ними и противником. Передислокация произошла успешно и незаметно для египтян, армии почти поменялись своими местами, так как Рамзес устроил лагерь на том месте, где только что стояли хетты. Лагерь был окружен колесницами и повозками по кругу дышлами внутрь, кони и быки распряжены, палатки установлены. В центре, в роскошной палатке фараона, поставлен золотой трон.

События стали разворачиваться с кинематографической скоростью. Первые пойманные египтянами вражеские воины, уже не лжеперебежчики, после соответствующего «внушения» (битья палками) сообщили, что хетты «вместе с многочисленными странами, которые вместе с ними... снабжены пехотой и колесницами... Многочисленней они, чем песок на берегу. Смотри, стоят они, подготовившись к битве, позади изменнического Кадеша» [19, 121].

Рамзес созывает военный совет, а в это время Муватталл продолжает движение по часовой стрелке, неожиданно бросив хеттские колесницы на подходящий с юга на соединение с Рамзесом второй отряд Ра, в котором шли и сыновья Рамзеса. «И они [хетты] проникли внутрь войска его величества, когда оно маршировало и не ожидало их. И тогда отступило войско и колесницы» [19, 122]. Большая часть египтян была разбита и уничтожена, остатки же внесли панику и сумятицу в египетский лагерь Рамзеса. Вместо того чтобы, соединившись с ними, подготовить оборону или контратаку, беглецы увлекли их за собой, оставив, если верить источнику, Рамзеса II лицом к лицу с врагом в одиночестве. А Муватталл, даже не ожидая столь решительной победы, стал стягивать свои 2500 колесниц вокруг лагеря Рамзеса. Иллюстрацией столь поспешного бегства может служить одно из наиболее ранних в мировом искусстве изображений всадников, когда на колесничной, распряженной лошади, держа в руках обрывки длинных поводьев, скачет сидящий далеко на крупе коня, в неумелой и неудобной позе всадник.

Неминуема была бы гибель египетской армии и самого Рамзеса II, если бы не его личная неустрашимость и несколько неожиданных поворотов в ходе битвы.

Вслед за остатками армии Ра хетты ворвались в обезлюдевший, но наполненный богатой добычей лагерь Рамзеса II, и начался грабеж — для них битва уже кончилась, враг бежал, и оставалось только не зевать и ухватить как можно больше. Неожиданно подошедшему с севера отряду союзников Египта нетрудно было перебить спешившихся и бросивших оружие грабителей. А тем временем Рамзес II «схватил оружие и надел сам свой панцирь. Был он подобен Ваалу в его час... Он врезался в середину врагов... Его величество убивал всех врагов... там, где они находились, и они падали один за другим в воды Оронта» [19, 123]. Здесь, очевидно, сказался просчет хеттов. Окружая египетское войско, они переправились через Оронт. Отбросив хеттские колесницы, египтяне (а к Рамзесу постепенно стали стягиваться бежавшие египетские воины и тот отряд, который разбил хеттов в лагере) получили естественное прикрытие — Оронт и его левый приток.

Муватталл направил еще отряд в тысячу колесниц, а сам с большим войском, которое он так и не бросил в бой, остался на другом берегу Оронта. Ведь половина египетской армии понесла огромные потери, отряд Птаха отрезан, а Сета — находился далеко от поля боя, в 12 км к югу.

Египетские источники передают слова Рамзеса: «Победил я все страны, я единственный, когда бросило меня мое войско и мои колесницы. Но смотрите, Амон даровал мне победу. Я сделал поле боя при Кадеше белым, и некуда ступить, так много их было» [19, 125]. Однако справедливости ради надо сказать, что убитых египтян должно было быть значительно больше, чем хеттов. Результатом Кадешской битвы был уход египетской армии на юг и заключение мира с хеттами. Сирийские города выходят из-под египетской власти, хотя, очевидно, из-за мира между Египтом и хеттами и невозможно использовать принцип «разделяй и властвуй», последние не проявляют активной деятельности.

Проект договора (заключенного в 1296 г. до н. э. или несколько позже), присланный на серебряной таблетке Хаттусили III и сохраненный потомству в иероглифической надписи на стенах храмов Карнака и Рамессеума Рамзеса II, назван «прекрасным договором мира и братства, дающим мир навеки» [19, 127]. Договор является пактом о ненападении и говорит о взаимной помощи в случае начавшейся войны. Каждый союзник «должен послать свои войска, свои колесницы, и он поразит его врагов» [19, 128].

Завершением этой политики дружбы между двумя великими державами древности явился брак Рамзеса II и старшей дочери Хаттусили. Но это великое торжество, справедливо воспринимавшееся современниками как чудо «доныне неизвестное», пришло поздно. Оно оказалось началом конца хеттов.

Вернемся теперь к трактату Киккули о тренинге хеттских колесничных лошадей. Особый интерес представляет здесь связь некоторых элементов, которую можно наблюдать, сравнивая его с тренингом ахалтекинских скакунов в Средней Азии в XIX в. В свете представлений о приходе индоевропейцев в Переднюю Азию из областей нашего степного юга, а также в связи с глубокой древностью породы ахалтекинских лошадей в Средней Азии (как показал в ряде работ проф. В. О. Витт) последнее сопоставление особенно интересно [46, 47].

В наше время существует «заводской» и «ипподромный» тренинг. На конных заводах лошадей объезжают: приучают их не бояться человека, который надевает недоуздок и уздечку, «работают» сначала «в руках» без запряжки, потом в запряжке, выявляют их способности, приучают к различным аллюрам. Подготовленная лошадь отправляется на ипподром, где ее готовят к состязаниям, развивая выявленные способности. Готовили ли хетты в течение семи месяцев лошадей к состязаниям или же для битв и сражений? Скорее всего для последней цели. Руководство Киккули составлено не для заводского тренинга, так как начинается не с постепенного втягивания лошади «в работу», а с «пробной скачки», где выявлялись все возможности коня к напряженной и трудной работе.

Чтобы лучше понять систему тренинга Киккули, необходимо познакомить читателя с его общими принципами. Начнем с наших представлений об аллюрах древних лошадей, о которых мы знаем по источникам. Если говорить о современном конном спорте, то наряду с естественными движениями (шаг, рысь, галоп) используются и искусственные (иноходь, особенно на ипподромах США, где установлены специальные призы для иноходцев), а также различные элементы высшей школы езды или же выездки. Современные состязания, как правило, выявляют не выносливость, а резвость лошадей на небольших дистанциях. Это или скачки всадников галопом (вернее, карьером), или бега рысаков (рысью). При проверке выносливости и резвости лошади в суточных или многосуточных пробегах двигаются под всадником различными аллюрами, причем в длительных пробегах преобладает рысь. При этом учитываются характер дорог, состояние лошадей, перемены аллюров, дневки и марши. Большим специалистом такой подготовки в СССР является заслуженный мастер спорта М. Ф. Моисеев-Черкасский.

Изучая описание тренинга хеттских лошадей, Б. Грозный опирался на тот факт, что в древних памятниках на изображениях кони стоят, идут шагом или же галопируют [201, 224]. Он предположил, что лошади шли иноходью, то замедляя, то убыстряя движение. Но иноходь — это врожденный аллюр, который нужно специально закреплять у лошади, он быстрее рыси (быстрый шаг — до 10 км в час, рысь — 15-17, иноходь — 20-25, галоп — 50 км), но удобен прежде всего для всадника. Лошадь при этом выбрасывает вперед то обе левые, то обе правые ноги, тогда как при рыси — переднюю левую и заднюю правую и наоборот. Поэтому можно предположить, что рысь с переходом на шаг у хеттов называлась одним термином. Иногда это звучало как «медленно давать идти» или «идти сдерживая», «шагают сдерживаемые». Возможно, таким сочетанием в отличие от рыси обозначался шаг. Другими терминами («они делали его готовым») называли галоп. Ведь и сейчас мы говорим: «подготовить лошадь к скачке», «подготовленная лошадь», «лошадь готова».

А. Камменхюбер в книге «Хеттская иппология» [202] при попытке систематизировать тренинг пошла по пути выделения дней с одинаковой тренировкой в один тип. Так появилось большое количество типов и вариантов, довольно причудливо и бессистемно распределенных во времени, которые, в сущности говоря, мало продвинули нас в выяснении системы хеттского тренинга.

Здесь предлагается схема, позволяющая представить эту систему в более определенном и четком виде. Нами учитывалось то обстоятельство, что кривая изменения нагрузки рыси и галопа является функцией времени. В хеттском тренинге можно выделить несколько периодов, которые по своему характеру и последовательности совпадают. Мы покажем это в сравнении с современным тренингом.

Первый этап — так называемая пробная скачка. Это проверка (прежде всего выносливости) всех попавших в руки тренера на период тренинга лошадей. Так, известный русский ипполог граф А. Г. Орлов-Чесменский, которому мы обязаны созданием нашей лучшей и красивейшей породы орловских рысаков, проверял лошадей не только в беге на короткую дистанцию, но и в пробеге в экипажах на 18-20 верст. Причем он ехал рядом и сравнивал лошадей по характеру движения, «высоте хода», налаженности дыхания.

У хеттов этот этап был четырехдневным и не отличался от современных состязаний для выявления способностей лошадей.

В первый день лошади «работались» в два гита — утром один реприз рыси и шага в 18 км и два реприза галопа в 420-600 м и вечером два гита по 6 км рыси и по 420 м галопа. При тренинге лошадей, как древнем, так и современном, учитывалась не только суммарная нагрузка в количестве (при определенной резвости) пройденных километров различными аллюрами (шаг, рысь и галоп — то, что отражено в нашей схеме), но и то, как они распределены по времени. Число гитов за один день говорит о том, сколько раз лошадей выводили из конюшни и тренировали. В настоящее время при тренинге бывает два гита: при соревнованиях по преодолению препятствий и во время наиболее ответственных бегов.

И в древности и в наши дни при тренинге и езде в полевых условиях всадник (и наездник) заставляет лошадь переходить от одного аллюра к другому; этот переход и движение определенным аллюром мы называем репризом. Работа лошади в каждом из гитов определяется как последовательность нескольких репризов шага, рыси и галопа. Необходимость такого чередования нагрузки в древности вытекала из опыта подготовки лошадей к длительным пробегам во время военных походов, а в наши дни она подкреплена изучением физиологической деятельности лошади путем лабораторных опытов (в частности, на Московском ипподроме). Кормили лошадей усиленно после каждой работы люцерной, ячменем, свежей травой и рубленой соломой. На ночь кормили вволю свежей травой.

Во второй день лошадям давали несколько меньшую нагрузку — 29 км рыси и 1020 м галопа в два гита и кормили только свежей травой.

В третий день нагрузка снижалась до 18 км рыси, тоже при питании лишь свежей травой. Кульминационный момент приходился на утро четвертого дня, когда лошади в колеснице должны были без еды пройти 12 км рысью и 12 км галопом. Интересно, что в дальнейшем, при постепенном ступенчатом увеличении, такая нагрузка будет предложена лошадям только через пять месяцев ежедневной тренировки.

После пробной скачки с этого же четвертого дня начинается второй этап — десятидневный цикл физической подготовки лошади, ее усиленного «потнения». Цель здесь одна — сбросить лишний вес лошади и наладить дыхание. Утром после скачки четвертого дня тренинга лошадь распрягали, покрывали попоной и приводили в жарко натопленную конюшню. Затем она получала ведро соленой воды и солода, после чего ее вели к реке купаться. Весь этот и следующий день лошадей многократно выводили к реке. Постепенно число купаний сокращалось до пяти, трех и одного раза, причем в последний день лошадей чистили и умащивали маслом. Во время этих процедур корм ограничивался, с тем чтобы «подсушивание» лошадей происходило сильнее.

В дореволюционном тренинге ахалтекинских лошадей выделялся специальный период «подсушивания», который проводился за 3-3,5 месяца до скачек и состоял из «шаговой работы» лошадей на 15-20 км в несколько приемов под кошмой. В тренинге чистокровных лошадей в Англии до середины XIX в. «потнение» было обязательной процедурой, которую проходили все старые лошади и даже двухлетки. Лошадей, закутанных в попоны, выводили на круг и давали им 5-6 км легкого галопа (кентера), после чего ставили в конюшни, пока пот не начинал течь из-под попон. В середине XIX в. английский тренер Дей повел борьбу с усиленным «потнением» лошадей. Тогда в Англии ввели турецкую баню, чтобы сохранялся тот же эффект — лошадь усиленно «потела», но сберегала конечности. В России в XIX в. также проводилось «потнение» как при скачках под попонами, так и при помощи русской бани. Интересно, что обе последние процедуры полностью повторяют особенности тренинга хеттских лошадей.

После «подсушивания», поскольку оно представляет наиболее сильную нагрузку на организм, во всех тренингах лошадям предоставляется отдых. Так было и у хеттов, которые ввели третий этап — отдых. Первые шесть дней лошади стояли в денниках, получая зерно и свежую траву, на седьмой день их выводили из конюшни, кормили травой, мыли горячей водой и умащивали маслом. Затем два дня их держали на приколе около конюшни без воды и корма.

С 24-го дня начинался четвертый этап — основная работа с лошадьми, причем сначала без колесниц. Работа проводилась вечером. В первый день лошади проходили 600 м, а на ночь ставились в конюшни, где получали вволю свежей травы. На следующий день лошадей купали, пасли, а вечером заставляли проходить рысью и шагом 12 км. Все последующие 12 дней лошади целые дни стояли привязанными без корма, вечером делали еще одну пробежку рысью и шагом в 12 км, а на ночь получали свежей травы.

С 37-го дня начинался пятый (десятидневный) этап — лошадей тренировали в запряжке, давали им возможность двигаться только шагом и рысью (не галопом). В первый день они пробегали 3 км рысью, затем их распрягали, мыли горячей водой, кормили похлебкой с рубленой соломой. Репризы рыси постепенно увеличивались, достигая к концу этапа 12 км. Последний день характеризовался также ослабленной работой — 3 км рыси. В это время лошадей вновь начинали кормить зерном, продолжая давать им на ночь свежую траву.

Начиная с 48-го дня до конца тренинга мы наблюдаем очень четко продуманную систему. Это — шестой этап, на который приходился максимум нагрузки лошади при беге рысью и галопом. Основное изменение схемы нагрузок происходило следующим образом. На протяжении 10-12 дней ежедневно лошадям давалась одинаковая нагрузка. Затем следовали два дня облегченной работы и начиналась вновь десятидневная тренировка по новой схеме. Интересно, что за все время, не считая периода отдыха, не было ни одного дня, когда лошадь была бы полностью свободна. После нескольких дней ослабленной нагрузки давался увеличенный реприз галопа (1800 м) и т. д.

Поскольку единицами расстояния, принятыми у хеттов, были 6 км и 600 м, то дистанции, проходимые рысью, увеличивались каждый раз на 6 км, а галопом — на числа, кратные 600 м. Третий-пятый месяцы тренировок, очевидно, приходились на самое жаркое время года и включали в себя основную работу с большими репризами рыси по ночам. Правда, в дни проверочных галопов лошадям давали нагрузки по утрам и вечерам.

Ко второй половине четвертого месяца достигала максимума работа рысью. Сначала проверочный галоп на 2280 м и рысь на 16,2 км. Затем шесть ночей лошади проходили по 42 км рысью при 420 м галопа, потом в одну ночь 84 км рыси при 420 м галопа и вновь восемь ночей по 42 км при 480 м галопа. Такую нагрузку дают в наше время только лошадям, идущим на побитие рекорда по пробегам.

На пятый месяц дистанция, проходимая рысью, уменьшалась до 30 км при увеличении галопа до 1020 м и даже до 4200 м во время проверочных галопов. Тренинг шестого месяца уделял основное внимание репризам галопа. Если раньше между проверочными галопами сохранялись промежутки времени в 10-20 дней, то на шестой месяц дистанция увеличивалась от 4,2 км галопа (при 16,2 км рыси) до 26,2 км (при тех же 16,2 км рыси).

Большое количество гитов (и репризов в гитах) роднит тренинг хеттских лошадей с тренингом ахалтекинцев в XIX в. Различия, и очень существенные, заключаются в том, что при тренинге ахалтекинцев целью было достижение максимальной резвости на коротких дистанциях (от 250 до 1000 м) во время дехканских скачек, а выносливость лошадей не выявлялась. К сожалению, мы не располагаем сведениями о тренировке ахалтекинцев для военных походов, но, видимо, именно здесь отчетливо выявилась бы близость элементов тренинга среднеазиатских и хеттских коневодов.

Анализ тренинга и сравнение его с современными данными по тренингу лошадей разных пород и, главное, предназначенных для разных целей (скачек, бегов, стипль-чезов и пробегов), позволяют ответить на вопрос, который многие годы являлся предметом спора у исследователей текста Киккули, — были ли целью тренинга колесничные состязания или участие в военных походах. Хотя большинство исследователей склоняются к первой точке зрения, нам кажется, что данный анализ ее опровергает. Скачки в древности проводились всегда на ипподромах, скаковой круг которых не превышал 1000 м на короткую дистанцию, и выигрывали лошади с наибольшей резвостью. Тренинг же Киккули методически добивался все большей и большей выносливости лошадей, что было необходимо для военных целей. Причем о достоинствах этого тренинга мы можем судить не только по его характеру, но и по результатам. Если мы ничего не можем сказать о резвости лошадей на Древнем Востоке, то хорошо знаем их выносливость. Ведь даже почти за пять столетий до Киккули лошадь в запряжке могла пройти в один дневной переход 150 км — рекордная цифра для нашего времени (суточный пробег составляет несколько более 300 км).

Огромная степь от Ордоса до Дуная с примыкавшими к ней горными областями, столь удобными для перекочевки табунов, отар и стад, связанная со всеми раннеземледельческими очагами и центрами металлургии, была освоена уже давно. К середине II тысячелетия до н. э. ее однообразие нарушали десятки тысяч курганов, то растянувшихся цепочками, то возвышавшихся отдельными высокими холмами, на которых стояли стелы из песчаника и известняка.

К середине II тысячелетия до н. э. исследователи относят ряд фактов, свидетельствующих об умении населения евразийских степей ездить верхом. Это конские погребения в позднесрубных памятниках [131], многочисленные находки костяных псалиев из поселений от Поднепровья до Казахстана [130], кости (фаланги) лошадей как культовые предметы в детских погребениях срубной культуры и культовая пища в виде костей лошади на ранних этапах андроновской культуры. Интересно, что, по мере того как коня стали использовать в качестве верхового животного, исчезал и обычай класть его кости как жертвенную пищу [46].

По наблюдениям К. Ф. Смирнова на территории степной Евразии способ взнуздывания коня, выработавшийся в южнорусских степях, как мы теперь знаем, уже в III, если не в IV тысячелетии до н. э., проник в Переднюю Азию во время ранних передвижений «индоевропейских племен, в хозяйстве и военном деле которых лошадь играла существенную роль» [130].

Вопрос этот в связи с выходом в свет работы К. Ф. Смирнова был вновь поднят М. Э. Литтауэр [209], считавшей, что псалии мягких удил из евразийских степей — это не прототипы более развитых азиатских бронзовых удил [209, 298], а их упрощенные копии из кости или рога. Если находки костяных псалий с шипами генетически связаны с Востоком и Средиземноморьем, то псалии среднестоговской культуры заставляют нас пересмотреть вопрос о времени и месте появления мягких удил.

К. Ф. Смирнов оставлял открытым вопрос о том, где именно — в Средней Европе, Поволжье или Казахстане — возникли уздечки с мягкими удилами и костяными псалиями, хотя сейчас уже можно считать, что находки псалии среднестоговской культуры решают этот вопрос в пользу южнорусских степей. Сходство форм и орнаментации псалий и костяных блях, так же как и реконструкции уздечек, позволяет нам говорить о развитии конского снаряжения на обширной территории. Идет оно по пути упрощения связи псалий с оголовьем и увеличения числа окончаний нащечного ремня, с тем чтобы оголовье более плотно прилегало к голове лошади. В состав конской уздечки входили костяные псалии и различных типов бляхи, укреплявшиеся в месте соединения ремней. В X-IX вв. до н. э. на всем протяжении наших степей от Днестра до Предкавказья наблюдается заметное единство в типах костяных псалий с тремя отверстиями: крупным, овальным центральным (для продевания повода) и двумя небольшими, чаще круглыми, по краям (для соединения с оголовьем). Несколько позже начинает проявляться своеобразие Предкавказья, где использовались роговые псалии в форме клыка.

Первые века I тысячелетия до нашей эры знаменуют ряд новых, существенно важных для дальнейшего развития коневодства достижений. Сюда относится широкое освоение железа и возникновение кочевого быта, вызвавшее дальние передвижения и широкое, а не эпизодическое использование коня под верх, для выпаса стад, разъездов, посылки донесений или поспешного бегства, что было характерно уже для среднерусских степей и Кавказа (III тысячелетие до н. э.) и Передней Азии (II тысячелетие до н. э.). Речь идет о появлении вооруженного всадника вместо гонца или табунщика, замене отряда колесниц конницей, сначала иррегулярной, затем регулярной. В литературе укрепилась точка зрения, что если индоиранцы познакомили Азию с конем, то иранцы — с всадничеством. Изучая письменные источники Ассирии (описания военных походов, состав войска и добычи), можно уточнить время появления первых вооруженных всадников. Но основной материал дает нам здесь археология.

Это погребения с конем или конским снаряжением, изображения оседланных коней или всадников (будь то монументальные ассирийские рельефы или предметы мелкой пластики, глиняные сосуды в виде коней или вазовая роспись). Сложность датировки заключается в том, что далеко не все находки происходят из хорошо документированных комплексов. Определенным источником является ономастика и топонимика. Так, очень большое число личных иранских имен связано с корнем асп — «конь» или бара — «ездить верхом» [52, 52; 172; 174; 215-217]. Интересно, что иранское название «люцерна» (лошадиная еда) уже в VIII в. до н. э. было известно вавилонянам и проникло затем к ассирийцам.

Наиболее любопытные ранние материалы о первых фактах езды верхом получены с территории Северного Кавказа. Они представлены памятниками кобанской культуры. Достаточно вспомнить всемирно известное навершие булавки с изображением всадника из собрания Венского музея [196; 197], булавки с головками лошадей из Сержень-Юрта, многочисленные (более 80 для восточного локального варианта кобанской культуры) глиняные фигурки лошадей и детали конского снаряжения — удила и псалии. Большинство этих вещей следует датировать первыми веками I тысячелетия до н. э. С этой же территории происходят бронзовые псалии III тысячелетия до н. э. из богатого подкурганного погребения в Бамуте, найденные в большой прямоугольной могиле площадью более 20 кв. м вместе с золотыми и серебряными вещами [118]. Эта находка может быть поставлена во вполне определенную связь с металлическими стержнеобразными предметами, которые, по мнению М. Э. Литтауэр, являлись прототипами псалии Передней Азии [209, 298]. Они могли употребляться не с мягкими удилами из сыромятных ремней и сухожилий (что было характерно для евразийских степей III-II тысячелетий до н. э.), но оказывать действие на края губ и нижнюю часть носовых костей в виде намордника. В настоящее время это наиболее раннее захоронение, где вместо верхового коня была положена (в специально сделанное углубление в северной части могилы, наряду с заупокойной пищей в сосудах) конская узда. Согласно исследованиям К. Н. Золотова [72], древние лошади Дагестана (домашние появляются в III тысячелетии до н. э, в Великенте) были значительно крупнее современных местных горских лошадок. Это — доказательство использования их для верховой езды. На основании северокавказских материалов мы можем представить себе, какими лошадьми пользовалось местное население в первые века I тысячелетия до н. э. К сожалению, имеющиеся в нашем распоряжении изображения отличаются небольшими размерами и обобщенностью форм, что не дает необходимого количества информации по интересующим нас вопросам.

Рассмотрим, например, глиняную фигурку жеребца из Сержень-Юрта. Его отличает небольшая голова с прямой линией носа, острыми, прямо поставленными ушами (что всегда ценилось древними и современными любителями лошадей). Шея прямая, мускулистая и крепкая, с коротко подстриженной, четко фиксированной стоячей гривой (у диких и колесничных лошадей она была длинной, а у верховых ее стригли, чтобы грива не мешала стрелять из лука). Древний художник рельефно выделил плечо (это особенно важно, так как удлиненная лопатка — один из немногих признаков, по которым домашние лошади отличаются от диких); жеребец широк в пояснице и крупе. Здесь следует вспомнить, что древние авторы всегда ценили ложбинку на спине у верховых лошадей. Многие современные авторы, как заметил В. О. Витт, неправильно переводили выражение древних иппологов spina duplex — «двойной круп», хотя на самом деле древние имели в виду мускулистую лошадь с позвоночником, находящимся в неглубокой ложбинке.

Жеребец уже в груди, чем в крупе, что заставляет вспомнить ахалтекинских скакунов. Хвост высоко поставлен, недлинный, суживающийся книзу; интересно моделирован круп с отчетливо выступающими моклоками.

Среди восьмидесяти подобных фигурок выделяются две группы: первая представляет быстроаллюрную стройную лошадь с маленькой головой и тонкой шеей, вторая — более тяжелую с широкой грудью и короткой шеей. Лошади на изображениях не взнузданы и не оседланы, но их подстриженные гривы позволяют полагать, что перед нами изображения верховых коней.

Первыми веками I тысячелетия до н. э. Е. Е. Кузьмина датирует бронзовое навершие из Дагестана с изображением двух всадников, очень подробно и всесторонне изученное ею в специальной работе [98]. Экстерьер коней здесь тот же, что у фигурки из Сержень-Юрта, но они более подтянуты, стройны и длинноноги. Наряду с посадкой всадников это свидетельствует в пользу более позднего происхождения дагестанского навершия (VIII-VII вв. до н. э.).

По северокавказским изображениям мы ничего не можем сказать о снаряжении коня. Псалии, удила и повод (за исключением налобной бляхи оголовья в одном случае) мастерами не обозначены. Что же касается посадки всадника, то в навершии кобанской булавы всадник сидит, несколько откинувшись корпусам на совершенно неясный нам изогнутый предмет, который С. Уварова назвала задней лукой седла [142, 53]. Если бы твердая основа и задняя выступающая часть луки седла не появились только спустя полторы тысячи лет, подобное предположение было бы естественным, однако доказать более раннее происхождение седел пока не удалось. Положение ног всадника, сильно согнутых в коленях, имеет аналогии только в самых древних ассирийских изображениях IX в. до н. э., что является определенной хронологической вехой, позволяющей относить к этому (если не более раннему) времени данную фигурку. Иная посадка всадников на дагестанском навершии: ближайшие аналогии она имеет в ассирийских изображениях уже VIII-VII вв. до н. э. Опущенные ноги левого всадника, посадка ближе к холке (правый даже несколько наклоняется вперед), согнутые в локте лежащие ближе к холке руки свидетельствуют о том, что навыки верховой езды совершенствовались; всадники сидят уверенно и спокойно. Лошадь также приобрела более верховой склад с высоко поставленной шеей и головой, следовательно, более развитой холкой. Это является признаком одомашненного, и прежде всего верхового, коня, несущего основную тяжесть на спине.

В Наохваму (Колхида), в верхнем слое, датирующемся началом I тысячелетия до н. э., найдено глиняное изображение породистого коня с маленькой головой, небольшими стоячими ушами и подстриженной гривой на длинной тонкой шее.

Закавказье дает нам самые ранние данные о военных подразделениях всадников. Так, Г. А. Капанцян приводит сведения, что в 30-х годах XIV в. до н. а. при хеттском царе Мурсиле II хайасцы вступили в страну Иштитина, имея десять тысяч пехотинцев и семьсот всадников [84, 21]. Основной же материал предоставляет нам анализ погребальных комплексов так называемых «степных курганов» Восточного Закавказья [102, 125].

Конские погребения появляются в Закавказье в последних веках II тысячелетия до н. э. Так, в Нахичеванской АССР в с. Шахтахты под кругом из камней о грунтовой могиле найдено погребение коня с богатым инвентарем; в Хачбулахе в кургане с каменным ящиком наряду с погребением человека обнаружены голова и нижние части ног коня; в ряде случаев в подкурганных каменных ящиках — отдельные конские черепа.

В этой связи нельзя не вспомнить ритуал погребения хеттских цариц, когда останки преданного сожжению тела с костра, погашенного вином, пивом и ритуальными напитками, жрица складывает в сосуд с растительным маслом, чтобы высыпать потом пепел в то место, где были сожжены конские или бычьи головы.

Наиболее многочисленны захоронения коней в курганах XIII-Х вв. до н. э. из Восточного Закавказья. Здесь мы видим сочетание курганного обряда со сложными большими грунтовыми ямами, в конструкции которых использовались речные булыжники, бревенчатые срубы, вертикальные столбы, поддерживающие деревянный настил, и т. д. Конские погребения найдены почти в 70% всех комплексов. Располагаются они как в яме, так и на настиле. В погребениях очень четко прослеживается культ огня — это следы костра, углей, золы, красной краски и т. д. Например, в кургане Паша-Тапа длинная яма площадью около 50 кв. м. представляет собой камеру, засыпанную большими речными булыжниками; вдоль стен располагаются столбы, поддерживающие два настила, между которыми были положены и затем подожжены дрова. На настиле, очевидно, лежали останки трех коней и богатый инвентарь. Погребения чаще всего содержали нечетное количество коней (1, 3, 5). Это говорит о том, что они были верховыми. Кони найдены только в погребениях знати, в рядовых могильниках их нет.

Коневодству в Древней Греции посвящено довольно много работ, которые опираются на большое количество источников (письменных и изобразительных). Это позволяет осветить вопросы, важные для решения проблем развития и распространения древних пород и типов лошадей в Евразии. К сожалению, отсутствие остеологических материалов заметно обедняет наши представления о древнегреческом коневодстве.

Реконструировать погребальный обряд с трупосожжением, захоронениями юношей, коней и собак и сооружением кургана лучше всего по текстам гомеровской «Илиады»:

Верховая езда и джигитовка во времена Гомера были известны, но в его поэмах во всех случаях речь идет о колесницах и колесничных лошадях (троянцы и «конями богаты», и «конеборцы», и «укротители коней», и «конники храбрые»).

Уже на критской вазе IX в. до н. э. имеется изображение вооруженного всадника, во второй половине VIII в. до н. э. такого рода рисунки (правда, всадники чаще показаны в мирных процессиях, чем в сражениях) становятся более многочисленными — на вазах, металлических предметах и т. д. Посадка у первых всадников была такой же неудобной и неумелой, как на Кавказе и в Ассирии. Греки даже в VIII в. до н. э. использовали колесницы не так, как воины Передней Азии. Как можно судить по аттическим вазам, греческие воины не умели стрелять не только с двигающейся, но даже и со стоящей колесницы. Для стрельбы им приходилось соскакивать на землю.

Искусство геометрического стиля доносит до нас коня подчеркнуто длинноногого (что отражало не столько особенности экстерьера, сколько своеобразие стиля живописи), с изящно изогнутой спиной и высоко поставленным хвостом. Коневодство и всадничество пришло к грекам, видимо, из Подунавья, где оно было развито раньше; существенна, конечно, и роль Малой Азии, а также Африки в пополнении конных ресурсов. Очевидно, квадриги (скачки на них во время Олимпийских игр начались в 680 г. до н. э.) в Грецию пришли из Ливии. Только на греческих изображениях VII в. до н. э. мы видим более удобную посадку всадников. В это же время (648 г. до н. э.) впервые вводятся на Олимпийских играх скачки верховых лошадей.

Начиная с VIII-VII вв. до н. э., судя по изображениям, наряду с небольшими степными лошадьми появляются и лошади, характерные для Передней Азии и Северной Африки.

Поэт Алкман (конец VII в. до н. э.) сравнивает в своих стихах греческих девушек со скаковыми конями — венетскими, колаксайскими и ибенинскими [180]. Впрочем, о венетских конях мы знаем и по другим источникам, так как в середине I тысячелетия до н. э. венеты Адриатики славились как коневоды. Их кони принесли спартанцам в это время первую победу на Олимпийских играх. Венетских лошадей ввозили в Сицилию, чтобы на их основе создать свою породу. Под ибенинскими лошадьми следует понимать кельтских, а вот колаксайские — это безусловно скифские, причем свидетельство Алкмана совпадает по времени с появлением скифов на международной арене и связано с их переднеазиатскими походами.

Связь со скифами, интерес к их коням и технике верховой езды для Греции были постоянными и традиционными, так как итоги греко-персидских войн заставили греков серьезно задуматься о необходимости овладеть навыками верховой езды. По свидетельству Андокида, «в первый раз тогда мы организовали отряд всадников и купили 300 скифов-лучников» [42, 47, 2, 150].

Первоклассным изображением крупного коня восточного типа является найденный в Ликии так называемый Ксанфский рельеф, надгробье, выполненное греческим мастером в 70-е годы V в. до н. э. На этом барельефе изображена погребальная колесница, запряженная парой небольших, изящных лошадей, впереди юноша ведет крупного верхового коня, рост которого, видимо, около 150 см. Коня отличает крупная, но сухая, прекрасной формы голова на длинной, высоко поставленной шее, мускулистая грудь; прекрасная линия верха, которую не нарушает мягкое довольно большое седло-попона с подперсьем и подпругой; сухие, стройные и сильные ноги, заплетенный, низко поставленный хвост. Грива заключена в прошитый вдоль войлочный (?) нагривник (аналогичный Пазырыкскому). Конское снаряжение близко к тому, что мы видим на лошадях из Персеполя, но персидских лошадей отличала горбоносая голова и узкий, вытянутый корпус (достаточно сравнить коня с Ксанфского рельефа с бронзовой статуэткой иранского всадника VI-IV вв. до н. э. из Британского музея, опубликованной Р. Гиршманом [188]).

Кони азиатского типа изображены в квадриге мавзолея Галикарнасса и в храме Зевса в Олимпе; их отличают те же черты.

Уже на изображениях XVII-XVI вв. до н. э. из Микен мы видим запряженных в колесницы лошадок, напоминающих пони, с развевающимися гривой и хвостом (обычай стричь гриву и подвязывать хвост греки всегда считали свойственным варварам). На вазах геометрического стиля мы видим верховых и колесничных лошадей, не отличающихся между собой по росту и экстерьеру. Художник изображает их подчеркнуто стройными, с длинным и узким туловищем, выделенным плечом, тонконогими, с высоким постановом небольшой породистой головы, тонкой шеей и высоко поставленным длинным хвостом.

В ранних греческих изображениях преобладают так называемые европейские маленькие лошади (ведь, садясь на коня, грек брал его за гриву между ушей, что можно сделать только при очень маленьком росте коня). Эти лошади хорошо известны нам по фризу Парфенона.

В римское время были уже четко разграничены типы лошадей, применяемых для различных целей. Так, Варрон и Сенека подчеркивают, что экстерьер и выездка лошади должны быть различны в зависимости от ого, предназначена ли она для войны, скачки и состязаний на резвость, на племя или в качестве упряжной. Оппиан в «Книге охот» приводит десятки пород лошади, давая им сравнительную характеристику по резвости, выносливости, экстерьеру, происхождению [46]. Очень высокого уровня достигала в римское время зоотехника. Многое из того, что отличает современное коннозаводство, сложилось уже в те далекие времена.

Римский историк Корнелий Тацит, для которого характерно тщательное обращение с историческими фактами, писал: «Ведь старина, вымысел и чудесное называется мифами, история же — будь то древняя или новая — требует истины, а чудесному в ней нет места или оно встречается редко. Что же касается амазонок, то о них всегда — и раньше, и теперь — были в ходу одни и те сказания, сплошь чудесные и невероятные» [16, 1, XI.5.3].

Сказания об амазонках изобилуют живыми подробностями, яркими событиями и важны для нас тем, что могут быть связаны с савроматами, жившими в Приуралье, в Поволжье, вплоть до Дона и участвовавшими, по всей видимости, в переднеазиатских походах. Недаром, как показал еще Л. А. Ельницкий, «география походов амазонок по Диодору совпадает с географией скифских и киммерийских походов по Геродоту» [42, 47, 4, 311]. У Геродота мы читаем легенду о происхождении «женоуправляемых» савроматов.

Победив амазонок, греки посадили их на корабли и хотели увезти морем. Амазонки восстали, захватили власть на кораблях, но, поскольку они не умели управлять ими, ветер принес их к Меотиде — Азовскому морю. Дойдя берегом Азовского моря до земель, занятых скифами, амазонки угнали табуны коней и стали жить грабежом. «С тех пор савроматские женщины сохраняют свои стародавние обычаи, — пишет Геродот, — вместе с мужьями и даже без них они верхом выезжают на охоту, выступают в поход и носят одинаковую одежду с мужчинами» (Гер., IV.116-117).

Долгое время мы судили о жизни и быте савроматов только по письменным источникам, и трудно было сказать, чему мы можем поверить, а что остается на совести авторов.

Раскопки и исследования К. Ф. Смирнова [133; 134] показали, что женщина в савроматском обществе действительно занимала равное с мужчиной, а порой и более важное положение. Она была жрицей племени, мужественной и бесстрашной воительницей, а иногда главой рода или предводительницей.

Савроматские погребения жриц с каменными переносными жертвенниками рубежа VI-V вв. до н. э. оказывались центральными, что свидетельствует о матрилинейной системе родства. Археологические раскопки говорят о том, что жреческие функции передавались по наследству по женской линии. Причем высокий ранг таких жриц подтверждается обилием и богатством инвентаря, заупокойной пищи (кости коня и баранов), а иногда и уздечных наборов. Знаем мы случаи, когда насильственно умерщвлялись сопровождавшие престарелую жрицу служители, возможно, из савроматской знати, а иногда и дети, причем не исключен и ритуальный каннибализм. В среднем женским оказывается каждое пятое богатое савроматское погребение с оружием и конской сбруей. Погребали женщин очень пышно, в богато украшенных одеяниях, расшитых золотыми бляшками, с зеркалами, в роскошных ожерельях. Даже девочек хоронили с колчанами стрел. В этом мы видим прямое подтверждение словам Псевдо-Гиппократа: «Их женщины ездят верхом, стреляют из луков и мечут дротики, сидя на конях, и сражаются с врагами, пока они в девушках, а замуж они не выходят, пока не убьют троих неприятелей. Та, которая выйдет замуж, перестает ездить верхом, пока не явится необходимость поголовно выступать в поход» [10, I.59].

На протяжении многих веков степные просторы Европы и Азии сотрясал гул копыт коней амазонок. Они проникали на Кавказ и в Среднюю Азию, а легенды о них жили еще долго после того, как имя савроматов было забыто потомками. «Перевалив через поднимающиеся до звезд высоты, — писал Эсхил, — ты вступишь на конную дорогу, по которой придешь к враждебной мужам рати амазонок» [44, 21]. Не та ли это «конная дорога», которой скифы шли на Переднюю Азию, пользовались ею во время своего пребывания там и по которой вернулись на родину? Кстати, и скифские и сакские женщины наравне с мужчинами стреляли из луков. Так, например, в ранних скифских курганах причерноморских степей часто в женских погребениях находились колчаны с богатым наборам стрел. Климент Александрийский писал: «Я знаю савроматских женщин, которые занимаются военным делом не меньше мужчин, и других — сакских, которые, наравне с мужчинами, стреляют из луков назад, притворяясь бегущими» [10, I.59].

Именно потому, что верховая езда в Греции была сугубо мужским делом, а место для женщин четко ограничено пределами домашнего очага и воспитания детей, греческие писатели древности уделяли такое большое место в своих исторических повествованиях легендам об амазонках, мужественных воительницах и всадницах.

Перелистывая списки победителей (олимпионики) на Олимпийских играх, мы найдем там только два женских имени — Кинисха и Белистиха.

Дочь спартанского царя, Кинисха (или Цинизея), одержала победу в колесничных состязаниях в IV в. до н. э. В ее честь на Олимпе был установлен памятник — на каменном пьедестале воздвигнута колесница с конями и статуей самой Кинисхи. Надпись гласила: «Спарты цари мне отцы и братья; победив колесницей на быстроногих копях, я, Кинисха, воздвигла эту статую. С гордостью я говорю: единственная из всех женщин Эллады я получила этот венок» [12, 82].

Лет через двести, на 128-й Олимпиаде, победительницей в колесничных состязаниях на молодых жеребцах стала Белистиха [12, 27], о которой мы знаем только то, что она защищала честь приморской Македонии.

Отличие же в положении женщин у воинственных скотоводов евразийских степей, ведущих подвижный образ жизни, легко объяснить, если иметь в виду особенности кочевого быта. Женщина должна была заниматься хозяйством, охранять дом и имущество, когда воины отправлялись в близкие или дальние набеги, а ведь война была в то время регулярным промыслом. Недаром греческие и римские авторы сохранили нам ряд имен цариц. Это Томирис и Тиргатао, Амага и др. С ними связаны далекие и победоносные набеги, ум и хитрость, победы, надолго оставшиеся в памяти. Это подтверждают многочисленные изображения амазонок в вазовой росписи и в скульптуре. И хотя война была мужским делом, европейских путешественников еще долго удивляло умение дочерей и жен кочевников ездить верхом. Плано Карпини, проехавший верхом весь многоверстный путь из Европы до ставки татарского хана, писал: «Девушки и женщины ездят верхом и ловко скачут на конях, как мужчины. Мы также видели, как они носили колчаны и луки. И как мужчины, так и женщины могут ездить верхом долго и упорно» [13, 37]. И хотя в эпоху средневековья нигде уже не осталось воинственных амазонок, среди жительниц степей Казахстана и Киргизии до сих пор сохранилась любовь к верховой езде.

Особый интерес для нас представляет рассмотрение тех областей, где, по данным письменных источников, брали коней ассирийцы и урарты. Ведь еще в древних заклинаниях Двуречья можно было прочесть: «Они — искормленные на горах кони...» [6, 114-115].

Мы знаем, что коня называли «ослом с востока» или «ослом гор». Какими же материалами о появлении всадников мы располагаем с территорий, находящихся к востоку от Двуречья вплоть до южного побережья Каспийского моря? Основным источником являются здесь сосуды в форме оседланных и взнузданных коней из Амлаша (IX-VIII вв. до н. э.), Маку (конец VIII в. до н. э.) и Суз (VII в. до н. э.); несколько отдельных изображений всадников, а также всадников на протомах коней, крылатых коней и обширная коллекция так называемых луристанских удил VIII-VII вв. до н. э. Конские погребения с этой территории, изолированные или находящиеся в могиле человека, немногочисленны и. как это убедительно показала М. Н. Погребова [125], связаны со степными курганами Закавказья. Так, в Марлике (конец II тысячелетия до н. э.) в небольшой яме найдены конское снаряжение, бляхи, бронзовые удила и зубы лошади. Взнузданные кони обнаружены в погребении своего хозяина в некрополе Калу-рада (рубеж II и I тысячелетий до н. э.), а также в Годин-тепе и Бабаджан-тепе.

Уникально погребение в Хасанлу, недалеко от Урмии, где складывалось государство Манна. В большой и глубокой яме при костяке, снабженном обычным погребальным инвентарем, были найдены четыре конских скелета. Размеры погребальной ямы, по мнению Р. Гиршмана [188], не позволяют предположить, что здесь захоронена запряженная траурная колесница. Аналогии же со степными курганами говорят в пользу того, что это могли быть верховые кони, принесенные и жертву. Р. Дайсон датирует этот комплекс IX-VIII вв. до н. э. и относит его к скифскому, a P. Гиршман [188] считает его скифской могилой, прежде всего исходя из массового захоронения коней, и датирует серединой VIII в. до н. э. на основании лавролистных стрел. Нет никаких оснований считать, что скифы в VIII в. до н. э. были в Передней Азии. Поэтому точка зрения М. Н. Погребовой, которая считает, что этот комплекс следует связывать не со скифами, а с ираноязычным населением, оставившим степные курганы Восточного Закавказья, кажется наиболее убедительной.

Интересна находка в Хасанлу стремечковидных удил, кабаньих клыков, украшающих конскую уздечку, и диска с изображением крылатого коня. По мнению Р. Гиршмана, они свидетельствуют о наличии здесь собственно иранских племен. Большую загадку представляют собой луристанские удила, как правило с одночастным грызлом, что делает неудобным, если не невозможным, их использование по назначению. Псалии представлены фигурками различных животных — коней, баранов, всадников и т. д., в которых делалось центральное круглое отверстие; через него выходила петля удил, а в нее вставлялось кольцо для повода. В другие же вырезы между конечностями изображенных животных проходили ремни оголовья. Хронологически и типологически такие фигурные псалии VIII-VII вв. до н. э. представляют собой аналогии трехдырчатых псалий.

Р. Гиршман, которому посчастливилось внимательно осмотреть несколько десятков подобных изделий в музейных и частных коллекциях, отмечает, что он ни разу не встречал на них следов использования и изношенности. Этот факт, так же как массивность и большой вес (до 2 кг), говорит о том, что изготавливались они специально для погребения и клались в могилу, символически заменяя коня. Подкрепляет это положение одночастность удил. Практически их нельзя было применить, так как коню легко было «закусить» такие удила и всадник или колесничий потерял бы в этом случае управление. Очевидно, следует согласиться с мнением А. Годара и П. Мури, которые считали, что луристанские удила предназначались для военных или церемониальных целей [190, 77-78; 217, 25].

Для выяснения пород и снаряжения верховых лошадей наиболее выразительным материалом служат упомянутые выше сосуды в виде фигур коня. Несмотря на то что назначение сосудов в некоторой степени определяло особенности их формы (в частности, короткие ножки), мастера безусловно видели перед собой два резко отличавшихся типа лошадей. Ритоны из Амлаша и Суз, так же как изображения на керамике из Сиалка (X-IX вв. до н. э.), рисуют нам стройного породистого коня с подтянутым животом, сильной грудью, выступающим плечом, тонкими ногами, легкого, несколько вытянутого, с лебединой, красиво моделированной шеей, короткой, подстриженной гривкой, стоячими ушами и маленькой, изящной головой. Этот тип мы уже наблюдали на северокавказском материале, но здесь он представлен более четко. Конь символизирует быстроту и легкость. Недаром на шее у него мы видим солярные знаки небесного коня. Он, очевидно, должен отнести в загробный мир того, в могилу которого положен.

Другой тип коня встречается на ритоне из Маку. Подчеркнем, что речь идет не об обобщенности или схематизме изобразительных средств, поскольку рисунок седла-попоны и нагрудных ремней здесь более тщательно выполнен и детализирован. Конь тяжеловат, с прямым выходом массивной и мощной шеи, головой более крупной и простой формы, несколько вислыми ушами, мощным корпусом, с прямой линией живота. Он олицетворяет силу, хотя использовался только для верховой езды, видимо, под тяжеловооруженного всадника.

Несмотря на отличия типов лошадей, эти ритоны позволяют говорить о единстве идеологических представлений (связь коня с культом солнца и культом мертвых) и уровня материальной культуры оставившего их населения. Это же касается и общности цивилизации Сиалка, Хурвина, Хасанлу и Амлаша, несмотря на их локальные отличия.

Лучше всего документирован различными источниками переход от колесниц к всадникам в ассирийской армии, что, по единодушному мнению исследователей, произошло в результате приспособления к новым тактическим возможностям северных ираноязычных соседей и их противников.

Индоевропейский тип тренинга стал известен ассирийцам почти в то же время, что и хеттам. Во всяком случае, он документирован фрагментами текстов XIII в. до н. э. Комментарии к нему, в частности те, которые касаются снаряжения верхового коня, относятся, очевидно, уже к началу I тысячелетия до н. э. Восходя к тому же источнику, что и тренинг хеттов, ассирийский тренинг содержит ряд моментов, которых не было у Киккули. Ассирия на протяжении царствования Салманасара I и Тукульти-Нинурта I захватила те земли хурритов, которые ранее славились своими тренерами. Хетты, обращаясь в свое время в Вавилон с просьбой прислать лошадей, просили молодых животных, которые могли бы привыкнуть к холоду Анатолии. В Ассирии же лошади из холодных областей должны были приспособиться к ее жаркому климату, акклиматизироваться. Поэтому тренинг у ассирийцев начинался осенью. Ассирийцы, очевидно, отказались от тренинга в разное время суток: ночью лошади находились в конюшне, утром их тренировали. Место для тренинга намеренно выбиралось разное: либо свободное поле, либо ипподром со скаковой дорожкой, ограниченной деревянным барьером. Дорожка имела по длинной прямой 300 м, по короткой — 150 м или 240 м, т. е. всего около 1000 м. Причем на этих ипподромах тренировали как колесничных, так и верховых лошадей.

Основную цель тренинга ассирийцы видели в подготовке лошади к движениям различными аллюрами, акклиматизации. «Во время пути заставишь ты их рысить, они будут галопировать, поворачивать, пот ты должен растирать, ты должен сделать их жаждущими, круп их покрыть [?], шерсть вблизи огня [высушить]» [183, 52].

Если обратить внимание на изменение количественного состава различного рода войск в ассирийской армии, так же как и на упоминание упряжных и верховых коней среди полученной добычи, то можно усмотреть здесь определенную закономерность. Так, если во II тысячелетии до н. э. упоминались только колесницы, то начиная с I тысячелетия до н. э. конница в войске занимает все более прочное место. Ассирийский текст восполняет наши знания и о снаряжении коня — в нем говорится о различных ремнях, уздечках и упряжи, плетке или палке для управления.

Терминология конского снаряжения верхового коня и Ассирии и колесничного коня у хеттов близки по своему характеру. Это указывает на то, что старые, привычные названия были приспособлены к тем деталям снаряжения, которые родились на других территориях и пришли в Ассирию уже в сложившемся виде. Под термином napsime здесь имели в виду не уздечку в современном понимании этого слова, а оголовье и удила, то же, что у хеттов называлось purialli [183] или serin-nafu [220]. Для поводьев (собственно, в отношении колесниц их правильнее было бы называть вожжами) ассирийцами применялся термин appatu, а для ремней, шедших от морды к задней части туловища коня, — pagumu, (термин для повода верховых коней принял женскую форму этого слова — pagudatu). Все ремня, идущие через ярмо, которые служили для управления и связи коня с колесницей, включая подпружные пряжки и попону, ассирийцы называли paguttu. Тем же словом они обозначали седло-попону верховых коней и ослов. В этом же фрагменте о снаряжении коня мы читаем: «Подпругой (husuk) для похода перепоясывают...» [183, 55]. В европейско-арамейском под словом hasag понимали снаряжение седла.

Обилие сцен царских охот и военных походов в росписях и рельефах дворцов Ассирии, на костяных пластинках мебели и других предметах позволяет нам не только реконструировать конское снаряжение, но и сделать это с точностью до века, а иногда и полувека. На протяжении трех веков, с момента появления изображений всадников в ассирийском искусстве (IX в. до н.э.) вплоть до падения Ассирии (VII в. до н. э.), тип снаряжения коня и посадка всадника менялись настолько, что по отдельным деталям можно четко датировать памятники. По сравнению со II тысячелетием до н. э. псалии делаются более мягкими (отсутствует шип, давящий на губы лошади), грызло всегда двусоставное, бронзовое, позднее — железное, чаще гладкое. Для IX в. до н. э. характерна оригинальная уздечка с оголовьем из широких ремней, покрытых бляшками. Состояло оно из налобного, затылочного, подганашного, закрепленного наглухо с помощью двух овальных или прямоугольных перекрестных блях, и дополнительного затылочно-подганашного ремня, который закреплялся после того, как надевалась уздечка. Для того чтобы лошадь не могла скинуть уздечку, затылочно-подганашный ремень соединялся с ошейником.

На всех верховых конях (снаряжение колесничных было таким же) псалии имели бантообразную форму, иногда приближавшуюся к прямоугольной или стержнеобразной, и соединялись с оголовьем, нащечные ремни которого всегда были разделены на три части от места пересечения с налобно-подганашным ремнем. Спецификой уздечки IX в. до н. э. было отсутствие наносного ремня. Грудь коня, очевидно, защищалась кожаным нагрудником с висящими кистями, который соединялся с передней подпругой у колесничного коня и с седлом-попоной у верхового. У седла-попоны (в IX в. до н. э. чаще всего большого размера) всегда были нагрудный и подхвостный ремни, тогда как подпруга (находившаяся под грудью или брюхом коня) имелась не всегда. Иногда всадник сидел без седла-попоны. Начельник у верховой лошади обычно отсутствовал, а у колесничной имел форму полукружия (с торчащими птичьими перьями) или небольшого султанчика. Судя по первым изображениям всадника, можно сделать вывод, что в то время не отошли еще от принципов езды в колеснице. Оставалось четким разделение функций между «браздодержцем» (по терминологии Гомера) или «правчим» (по терминологии русской летописи) — возницей, который должен был управлять обоими конями, сидя на одном из них, и воином, руки которого оставались свободными для стрельбы из лука и метания дротика или копья. Причем «правчий» всегда изображается на переднем плане и может находиться как слева, так и справа от воина. Лошади удивительно хорошо съезжены, скачут, что называется, «ноздря в ноздрю». Иногда оруженосец ведет в поводу оседланную лошадь без всадника, может быть, для царя, который впереди него охотится, стоя на колеснице. Всадники могут стрелять как с мчащейся, так и с остановленной лошади.

Посадка их резко отличается от того, что мы видим в пору развитого всадничества: воины сидят, откинувшись слишком далеко назад, почти на крупе, в несколько жокейской, неестественной при отсутствии стремян манере, когда нога от бедра до колена идет параллельно линии верха коня; коленями всадник упирается и холку, а сильно согнутые ноги идут от колена назад, причем ступни находятся под брюхом или же почти у паха. Эта посадка, которую в западной литературе называют donkey seat («как на осле»), неудобна как для всадника, так и для лошади, поскольку центр тяжести коня находится по линии, идущей от основания шеи к копытам передних ног. Она очень неустойчива — ведь всадник соскальзывает на круп во время галопа и держаться ему, собственно, не за что, поскольку ноги все время уходят назад. Эту посадку мы наблюдаем на всех изображениях всадников IX в. до н. э., причем угол между верхней и нижней частью ноги человека всегда острый (от 66° до 84° при среднем для шести изображений в 75,5°).

Ассирийские художники в своих батальных сценах изображали не только ассирийцев, но и их врагов, причем (поскольку они отличались большой наблюдательностью) с этнографической точностью. В этой связи представляет интерес сцена на рельефе из дворца Ашшурнасирапала II в Калху первой половины IX в. до н. э., где мы видим конных лучников, стреляющих на скаку в своих преследователей. Т. Сулимирский привел этот рельеф как пример самого раннего изображения скифов в ассирийском искусстве [231, 290-292], Э. А. Грантовский, не соглашаясь с Т. Сулимирским, видит здесь «присутствие всаднических, очевидно, иранских (происходивших из Юго-Восточной Европы) племен лишь на территории центрального Курдистана или в соседних районах» [52, 371-372].

Рассмотрим сцену из Калху в сопоставлении с одновременными изображениями ассирийских всадников первой половины IХ в. до н. э. Поскольку период совпадает, все замеченные отличия должны будут говорить не о хронологических, а об этнографических (либо социальных) особенностях.

Начнем с всадников, их вооружения и посадки. Скачут они попарно, налево. В одном случае стреляющий лучник держит руку на поводе, в другом — лошадью лучника управляет всадник второго коня, находящегося на заднем плане. В отличие от изображений ассирийцев, «правчий» вооружен не только щитом, но и копьем (что, правда, не мешало ему оставаться лишь оруженосцем), если ассирийские всадники изображены босыми или в сандалиях, то оба лучника обуты в мягкие сапоги. Посадку их, и это особенно важно, характеризует большая свобода и непринужденность, которая проявляется и в полуобороте назад для стрельбы, и в несколько более глубокой посадке — сидит они ближе к холке, колени несколько ниже, ноги сильнее раздвинуты, угол между бедром и голенью прямой (к этому ассирийские всадники придут только в VIII в. до н. э.). Отличает их иной головной убор, сближает же с ассирийцами широкий пояс, на который спереди (слева) крепится обычным способом с помощью портупеи и двух небольших ремешков меч. Близко и снаряжение коня: тот же тип уздечки (только несколько проще и беднее), такое же седло-попона с нагрудным (подперсье) и потфейным (подхвостным) ремнем и одной подпругой (оно тоже бедное, без кистей на ремнях и по нижнему краю попоны). Одинаково оформлен и хвост коня, перехваченный двумя нахвостниками.

Следовательно, основные отличия, подчеркнутые художником, заключаются в том, что враги обладали более совершенными навыками верховой езды и стрельбы с коня назад — специфика скифов и саков в представлениях античных авторов позднего времени. Одинаковое снаряжение коня у ассирийцев и у их противников подчеркивает зависимость его в Передней Азии от южнорусских степей. Что же касается этнической принадлежности врагов ассирийцев, то скорее это были киммерийцы, чем скифы.

К середине VIII в. до н. э. меняется и посадка всадника, хотя пока он еще зачастую не обходится без помощника, управлявшего его конем. Наряду с этим на некоторых изображениях появляются всадники, которые сами управляют конем и сражаются на нем. Копейщики и лучники представлены в равной степени, причем иногда всадник вооружен и копьем и луком. Во второй половине VIII в. до н. э. с появлением в документах имени киммерийцев закрепились новые элементы в посадке всадника и снаряжении коня.

Прежде всего всадник окончательно отказался от чужой помощи в управлении конем. На первом этапе следует отметить появление на ошейнике кисти-науза, через которую проходил ремень поводьев. Этим достигалось фиксированное (при этом свободное и подвижное) положение повода под головой коня. Всадник освобождался от угрозы потерять при движении повод, который лошадь могла перекинуть через голову. Собственно, так зарождался современный мартингал, принявший более определенную форму в VII в. до н. э.

На втором этапе всадник добивался того, чтобы повод свободно лежал на холке и можно было держать его одной рукой (иногда вместе с копьем или плетью), а при стрельбе вообще отпускать. В наше время для этих целей используется повод, концы которого на петлях свободно двигаются так, чтобы можно было, наложив его концы друг на друга, зафиксировать это положение на определенной длине. Так, например, делает всадник, если ему предстоит длительный полевой галоп, а потом на шагу повод можно будет отпустить. На изображениях VIII в. до н. э. видно, что оба конца повода закручены вокруг основного ремня и торчат в видe кисти (очевидно, конец повода делался из тонких ремешков).

Казалось, можно было бы просто зафиксировать повод на необходимую длину, но, поскольку на лошадях нужно двигаться различными аллюрами, останавливать их на скаку (тогда повод должен быть короче), прыгать (тогда его следует отпустить), всадника могли удовлетворять только такое положение, при котором повод не укорачивался и закреплялся намертво. Mapтингал современного типа появился на рубеже VIII-VII вв. до н. э. и использовался на протяжении всего VII в. до н. э. Уздечка на протяжении VIII-VII вв. до н. э. упрощается: вместо бантообразных псалий в VII в. до н. э. появляются прямоугольные пластинчатые, которые соединяются с оголовьем с помощью как тройного окончания нащечных ремней, так и двойного, что специфично для всего периода. В VIII в. до н. э. эпизодически, а в VII в. уже во всех случаях используются изогнутые псалии из оленьего рога, что можно считать влиянием скифов и мидийцев. К VI в. до н. э. они приобретают стандартный широко распространенный тип так называемых азиатских удил, которые характерны для Египта, Двуречья, Афин и Закавказья. Они связаны с оголовьем с помощью разделенного на два ремешка нащечного ремня. Удила строгие. Грызло могло быть из двух или трех звеньев, покрытых во многих случаях выступами. В VIII в. до н. э. появляется прямой наносный ремень, который в VII в. до н. э. смеется косым, соединенным с металлическим наносником. Оголовье также упрощается, исчезает один из лобно-подганашных ремней. Взамен прямоугольных и овальных бляшек на перекрестиях ремней возникают розетки, типичные для VIII-VII вв. до н. э. С VIII в. н. э. появляются и бытуют весь VII век начельники в виде полукружий (вместо трех треугольников, поставленных друг на друга). В этот же период лошадям подвязывают хвосты, тогда как в VII в. до н. э. (вновь, к в IX в. до н. э.) их перевязывали у репицы и посередине.

У всадника изменилась посадка. Уже в VIII в. н. э. он сидит ближе к холке, бедра сильнее раздвинуты, колени — на плече лошади, нога свободно спускается от колена вниз. Посадка у всадника профессиональная, корпус прямой (в VII в. до н. э. — несколько наклоненный над шеей), лошадь «в шенкелях». Изменение положения ног от сильно согнутых в IX в. до н. э. до выпрямленных в VII в. до н. э. является хронологическим признаком.

Меняется форма седла-попоны. Исчезают подхвостные ремни. В VIII в. до н. э. на изображениях появится небольшие седла-попоны (с острыми углами, заканчивающимися кистями), закрепленные при помощи передних подпруг и нагрудных ремней. В VII в. до н. э. седла-попоны имеют уже прямые углы, возможно, с валиками для фиксации колена. Они крепятся с помощью трех подпруг и нагрудного ремня. В VII в. до н. э. появляется небольшое треугольной формы мягкое седло, возможно, с передней и задней подпругой, положенное поверх большой попоны.

[86-87]

Все эти материалы сведены в таблицу. Мы видим, как на протяжении IX-VII вв. до н. э. менялись детали конского снаряжения, способы управления конем и посадки всадника. В таблицу внесены признаки изображения, имеющие точную датировку, и изображение на костяной пластинке из Зивийе. Оно датировано Р. Гиршманом [188] VII в. до н. э., тогда как данные таблицы убедительно свидетельствуют в пользу передатировки пластинки, отнеся ее к IX-VIII вв. до н. э. или же к началу VIII в. Из одиннадцати рассмотренных признаков для Зивийе семь имеют аналогии только на изображениях, датированных IX в. до н. э.; один — в основном на изображениях IX в. до н. э. и в одном случае — VIII в. до н. э.; один — только VIII в. до н. э.; один — VIII-VII вв. до н. э. и, возможно, IX в. до н. э. и один — не говорит о дате.

Все аналогии относятся к IX и середине VIII в. до н. э., т. е. до переломного момента в освоении верхового коня.

Действительно, мы видим всадника, который не только не может управлять сам, но не в состоянии и стрелять на скаку — перед ним, держа коней за узду, стоит пехотинец. Здесь имеется и любопытная деталь, неизвестная по другим изображениям, но безусловно ранняя. Правый бородатый всадник (возница-правчий) правой рукой высоко держит повод коня лучника, а левую руку с плетью — у его крупа, добиваясь того, чтобы конь лучника не заносил круп влево. Уздечки IX в. до н. э. имеют налобно-подганашный, затылочный, расщепленный на три части нащечный ремень (без наносного) и ошейник и без кисти-науза. Вместо бантообразных здесь прямоугольные псалии, типичные уже для VIII в. до н. э., существование которых в IX в. до н. э. на основании аналогий с находками удил Х-IX вв. до н. э. отрицать нельзя.

Это же относится к долго бытующему начельнику в виде полукруга. Самым убедительным доказательством ранней даты рассматриваемого изображения является посадка всадника, откинутого далеко назад, с углом между бедром и голенью в 80°, что соответствует данным IX в. до н. э. (начиная с VIII в. до н. э. угол уже не острый, а тупой).

В целом на протяжении трех веков ассирийцы стали прекрасными всадниками. Но и их враги были не хуже. Источники Саргона II и древние изображения говорят о том, что кони умели преодолевать различные преграды. Обучение коней и передача их воинам входила в обязанности ассирийского царя. Так, один из военачальников пишет письмо Саргону II: «Царь, господин мой, знает, что лошади у меня пали; пусть царь скорее пришлет лошадей под моих всадников» (714-706 гг. до н. э.) [7, 2, 317]. Поэтому, изучая анналы ассирийских царей, мы видим, что одной из первоочередных задач того времени была доставка лошадей, главным образом из Мидии и Урарту.

«Обширные табуны коней, мулов, лошаков и скот их лугов без счета угнал я. Наложил на них дань 1200 коней» [7, 2, 273], — сообщает Тиглатпаласар I (1115-1077 гг. до н. э.) о четвертом походе на Наири. «От страны Шубард до стран Гильзану и Наири... захватил я всего 2720 коней» [7, 2, 284], — читаем мы у Тукультининурты II (889-884 гг. до н. э.). Ашшурнасирапал II (884-859 гг. до н. э.), ко времени которого относятся первые изображения всадников, писал: «Колесницы и конницу взял я с собой» [7, 2, 292]. Он получает лошадей и мулов из Киррури, Симеси, Симеры, Гильзана, Хубушкийи, Нирбу, Внутреннего Уруму, Наири, Нирдуна и т. д. [7, 2, 285-292].

В текстах IX в. до н. э. упоминаются упряжные кони. А по экстерьеру колесничные и верховые лошади не отличались друг от друга, и съезженность колесничных лошадей считалась очень ценным качеством для всадников IX-VIII вв. до н. э. Шамшиадад V (823-810 гг. до н. э.) также перечисляет страны, откуда наряду с другой добычей он получал упряжных лошадей, причем особенно ценных давали ему месийцы («погнался в горы за месийцами, взял упряжных лошадей») [7, 2, 301].

Много лет назад я впервые столкнулась с прекрасными археологическими материалами из Урарту. В большой мрачноватой комнате с высокими каменными сводами на столах громоздились материалы, найденные в урартской крепости Тейшебаини, раскопанной около Еревана. Это был кабинет акад. Б. Б. Пиотровского в Государственном Эрмитаже. Из рассказа явственно возникал город, осажденный кочевниками-скифами две с половиной тысячи лет назад. Так и виделось, как мечутся на плоских крышах обезумевшие люди и кони, падают, охваченные огнем и осыпанные градом стрел; как солдаты гарнизона спешно делят царские богатства и прячут их на дно огромных, в человеческий рост, глиняных сосудов для хранения зерна и вина, чтоб никогда уже не прийти за своей долей [107; 123].

Для археолога большая «удача» раскапывать город, неожиданно захваченный врагом, особенно если он уже не смог оправиться от постигшей катастрофы. Мы получаем то, что враги не смогли вытащить из-под горящих развалин, что они не нашли, не успели или почему-то не захотели взять.

В заключение рассказа Б. Б. Пиотровский ударил палочкой по бронзовой чаше с клинописными знаками и сказал: «А сейчас вы услышите голос урартского царя Менуа». Раздался мелодичный звон разбуженных тысячелетий.

Еще будучи царевичем, Менуа поставил первый рекорд и прыжке на коне, который был побит только через... 2775 лет. В конце XIX в. в стене церкви Сикех, недалеко от озера Ван, в том месте, где еще в эпоху средневековья находился ипподром армянских князей, была найдена каменная стела с клинописной надписью: «Могуществом бога Халди, Менуа, сын Ишпуини, говорит: С этого места конь, по имени Арциви, под Менуа, прыгнул на 22 локтя (11 м и 22 см или 11 м 44 см)» [8; 11].

К сожалению, в наше время соревнования по прыжкам в ширину на лошади проводятся очень редко. На Олимпийских играх в Париже в 1900 г. победителем и этом виде спорта стал бельгиец Ван Лангендонк, конь которого прыгнул всего на 6 м 10 см. Официальный мировой рекорд — 8 м 40 см, а рекорд Советского Союза, установлен мастером спорта И. Ф. Шеленковым на кобыле Бура и равен 8 м 20 см.

Если бы нам приходилось располагать только эти ми данными, можно было бы, наверное, упрекнуть царя Менуа в сильном преувеличении. Однако хорошим подтверждением возможности такого рекорда служит тот факт, что во время стипль-чеза при прыжке через канаву венгра Чандлера было зафиксировано расстояние 11 м 28 см от начала толчка до приземления коня.

Летом 1975 г. был установлен новый рекорд, когда был разыгран большой приз Майзенлайма для лучших всадников Европы. Победу одержал К. Бергманн из ФРГ на Свингере, прыгнувшем через жердевой заборчик и канаву... на 22 м 16 см. Именно ему был присужден Большой приз.

Прыжок на лошади царя Менуа говорит о том, что древние урарты обращали особое внимание на спортивные достижения и были точны в приводимых цифрах. Интересно, что урартское слово, обозначающее прыжок, имеет индоевропейское происхождение, так же как и имя коня «Арциви» («Орел»). Из урартского языка это слово проникло в грузинский и армянский, поэтому при провозглашении победителей конноспортивных состязаний на закавказских ипподромах часто можно услышать имена тезок прославленного в веках Арциби — Арциви или Арцив.

Каковы же были эти древние кони, что можем мы сказать о них, глядя на скульптурные и чеканные изображения, изучая описания современников и дошедший до нас остеологический материал? Они были небольшими, как и все лошади древнего мира, стройными, тонконогими, с крепкими и крутыми копытами, высокой шеей, подстриженной или густой гривой, спадающей на обе стороны, и длинным хвостом. Голова с прямым профилем, небольшими, обращенными вперед стоячими ушами, выпуклыми, хорошо поставленными глазами, трепетными ноздрями. Все свидетельствует о том, что перед нами темпераментные и энергичные скакуны. Интересно, что головка коня, венчавшая дышло урартской колесницы, найденная в Зивийе, имеет такую же лебединую шею, как и на одном из иранских изображений, рассмотренных нами выше.

В Урарту мы не знаем изображений воинов, лошадью которых управляет безоружный всадник. На рельефах первой половины VIII в. до н. э. всадник с щитом и левой руке и мечом в правой сидит слишком прямо и близко к крупу, с коленями у холки (как у ассирийцев в IX — первой половине VIII в. до н. э.), но угол между бедром и голенью здесь прямой (промежуточное по сравнению с Ассирией IX-VIII и VIII-VII вв. до н. э. положение). У коня начельник полукруглой формы и большая кисть на лбу. Хвост перевязан у репицы и посередине (как и в Ассирии IX и VII вв. до н. э.).

Следовательно, верховую езду урарты освоили раньше, чем ассирийцы, получая коней из многих горных стран, с которыми они граничили и где данные топонимики и ономастики позволяют говорить об ираноязычном населении.

В царствование Аргишти I (786-724 гг. до н. э.) за 13 лет из стран и городов Апуни, Артарму, Бариша, Бихадзуни, Диаухи, Када, Манна, Мармуна, Уитерухи, Урме, подвергшихся нападениям его воинов, было получено около двухсот тысяч пленных и не менее чем 10 717 коней. Во время похода Аргишти I в 785 г. до н. э. на Диаухи была наложена дань в тысячу верховых коней, не считая золота, серебра, меди, с обязательством поставлять ежегодно по триста верховых лошадей, что, по-видимому, осуществлялось регулярно. Причем число захваченных коней следует увеличить чуть ли не в десять раз, поскольку вслед за завоеванием начинался период «мирного» взимания дани. Недаром мы почти не видим повторных походов в те же самые страны или города. В походах Ишпуини и Менуа на юг участвовало 106 колесниц, 9174 всадника и 2704 пехотинца. В Урарту славилась коневодством область Ушкайа (северо-восточная оконечность озера Ван). Источники в связи с этим сообщают: «Люди, живущие [в Ушкайе] во всем Урарту, не имеют равных и умении обучать лошадей для конницы. Малые жеребята, порождение страны его обширной, которых он взращивает для своего царского полка и ежегодно берет как подать, пока они не будут взяты в области Суби, которую люди Урарту называют страной Маннеев, и стать их не будет рассмотрена, на них не ездят верхом, выходам, вольтам и поворотам, всему, что нужно для битвы, их не учат, они ходят расседланные» [7, 1, 326].

Таким образом, почти три тысячи лет назад уже создавались конные заводы в местах, особенно удобных для разведения лошадей, где были земли, пригодные только для табунного отгонного скотоводства. В районе Улху, где содержались кони, было широко развито искусственное орошение, садоводство и высокопроизводительное земледелие.

В этой связи любопытно сообщение Саргона II об урартском царе Русе I: «Пустынные земли он превратил в луга, и зеленели они весьма сильно в начале года; трава и пастбища не прекращались ни зимой, ни летом. Он превратил их в загон для коней и стад, сделал всей своей темной стране известными верблюдов» [7, 2, 186].

Когда лошади, содержавшиеся на конных заводах, достигали определенного возраста (скорее всего двух лет), проводилась, как бы мы сказали сейчас, бонитировка, оценка экстерьера. Далее лошади, подходившие под самые высокие стандарты (для царского полка), начинали проходить тренинг. Их обучали подчиняться воле человека, превращая в боевых коней. Причем тренинг происходил в областях, особенно тесно связанные с иранским населением. Здесь, в Аништании, был построен конный завод с огромными конюшнями, между Ушкайей, славящейся верховыми конями, и Тармакисой, на границе с Бари-Сангибуту, «где кони, запас его царского полка, были поставлены в конюшни и откармливались ежегодно» [7, 2, 188]. Таким образом, тренинг уже взрослых, годных для строя лошадей происходил не на конных заводах, где они воспитывались, а в другом месте, как, собственно, было принято еще начиная со времени Киккули. Ряд деталей конского снаряжения из Урарту проник на другие территории. Так, Р. Гиршман сообщает о находке бронзовых урартских наглазников в погребениях VIII в. до н. э. из Дайламана, на юго-западном побережье Каспийского моря [189].

Урартские по своему происхождению наглазники, на одном из которых написано «собственность Менуа», на другом — «вещь Аргишти», или были захвачены в походах на Урарту, или же являлись дарами союзников. Использовались они, судя по древним изображениям, для колесничных и верховых лошадей в Урарту, Ассирии и, возможно, киммерийцами. Трудно сказать, когда они возникли. В трактате Киккули о них нет сведений, тогда как в коневодческом аккадском трактате уже говорится о «наглазнике осла». Р. Гиршман полагает, что их появление относится к рубежу I тысячелетия до н. э., возможно у урартов, откуда наглазники проникли и на другие территории [189].

Рассмотрим теперь, как шло развитие и менялась конструкция колесниц [208; 211; 212; 215; 226; 235]. IX век до н. э. в этом смысле был переломным [187].

В этот период (как ранее у хеттов) мы видим в. колеснице трех человек — возницу, лучника (или копейщика) и оруженосца со щитом, хотя чаще (особенно в сценах царской охоты) их двое. Очень часто встречаются изображения трех лошадей: двух в дышловой запряжке, одной пристяжной. Уже в это время использовались колесницы, запряженные квадригой (четверкой коней). Количество спиц в колесе увеличивается, достигая шести. Обод колеса трехсоставный. Круто изогнутое дышло венчает фигурка или голова животного, часто лошади. Выше дышла, уходящего под кузов колесницы, между лошадьми расположен удлиненный эллиптической формы щит, украшенный изображениями солнца, луны и звезд. В кузове по углам укрепляются высокие штандарты и копья, а на правой боковой стенке — два горита с луком, стрелами и секирой. Задняя стенка у кузова отсутствовала, и во время движения отверстие, служившее входом, закрывалось щитом [218].

Лошади были богато украшены, причем кожаные ремни, покрытые металлическими розетками, служили защитными доспехами для коня, закрывая почти полностью его грудь. Значительного прогресса достигло и снаряжение для управления лошадью. Однако главным по-прежнему оставалась выездка, которой обучали коней как на ипподроме, так и при специальном тренинге.

В VIII в. до н. э. колесницы стали еще более сильным и мощным оружием. Во время похода Саргона II на вооружении были уже большие колесницы той же дышловой запряжки, но с ярмом, рассчитанным на четырех лошадей. Поводья шли через специальное приспособление, причем у крайних лошадей их держал в руках возничий или же один повод (наружный) закреплялся за край колесницы. Упростился способ крепления ярма. Кузов колесницы увеличился, теперь он прямоугольной формы без закруглений с вертикально закрепленными копьями (у задних углов) и вертикально (у передних) повешенными горитами. Наряду с эллиптическим щитом между лошадьми появляется резко изогнутое дышло, заканчивающееся головкой животного и соединенное с кузовом железной (или ременной) тягой, что является хронологическим признаком VIII в. до н. э. Колесницу отличают очень крупные колеса (диаметром 1,20-1,30 м) с восемью спицами, причем увеличение числа спиц в колесе также служит четким хронологическим признаком. Колесница стала монументальнее и тяжелее. На ней мы уже видим трех или четырех человек, причем оруженосец держит два щита, одним он защищает воина, другим — возницу.

О военной кампании Саргона II 714 г. до н. э. против Урарту мы узнаем из огромной, имеющей более 400 строк надписи [7, 2, 317-333; 123]. Этот текст дополняют изображения в новом дворце Саргона в Дурр-Шаррукине, построенном сразу же после похода. Мы можем представить себе вооружение ассирийской и урартской армий, войсковые подразделения, марши и отдых войска, осаду городов, увод пленных, захват храмов, переправу через реки и многое другое.

Сейчас, когда рысаки в беговых качалках, предельно облегченном аналоге колесниц, летят по гладкой гаревой дорожке ипподрома, нам трудно представить себе колесницу, запряженную парой (если не четверкой) буйных жеребцов, стремительно двигающуюся по горным, труднодоступным дорогам к востоку от озер;) Урмия. Ведь источники говорят нам об опасных перевалах и высоких горах, «чья поверхность мятежна», бесчисленных переправах через горные реки. В особо трудных местах царь едет верхом, идет пешком либо его несут в переносном кресле; лошадей ведут в поводу, царская колесница «положена на затылки людей»; воины, «как храбрые орлы», перелетают через теснины; вьючные ослы, мулы и верблюды «прыгают подобно козерогам»; срубаются огромные деревья, прокладываются новые дороги вместо троп, по которым «пехотинцы прошли бочком».

Правители областей, к которым неотвратимо приближалось ассирийское войско, спешат заверить Саргона II в союзных с ним отношениях, преподнести в знак покорности богатые дары: табуны коней для пополнения конницы и колесничных подразделений; скот, зерно, муку и вино для прокорма войск. Те же, кто связал себя союзом с Урарту, спешили уйти в недоступные торы, оставив на разграбление ассирийцам дворцовые сокровища и дома жителей. Но вот гонец принес известие, что урартский царь Руса I с союзниками привел свои войска в боевую готовность «для истребления царя Ассирии обходом». Действительно, всех «бойцов он построил, посадил их на верховых быстрых коней и вручил оружие». Местом сбора войска, на погибель себе, урартцы избрали «покрытую льдом гору Уашху [очевидно, главную вершину Сахенда. — В. К.], что торчит словно острие кинжала и где зияют пропасти и далекие горные ущелья». Урартцы и их союзники-горцы считали себя здесь в полной безопасности. Тем неожиданней для них было внезапное ночное нападение на лагерь после стремительного марша-броска Саргона II на боевой колеснице с гвардейскими отрядами всадников.

«Я не дал страждущим войскам [бога] Ашшура, ходившим дальним путем, уставшим и утомившимся, без счета перешедшим высокие горы, трудные при спуске и при подъеме, изменившимся в лице, успокоить их усталость, не поил я их водою, утоляющей жажду, не разбивал я стана, не укреплял я лагерных стен, бойцов моих я не послал, не собирал я полка моего, те, что были справа и слева, не успели вернуться ко мне, ожидая тех, что позади, не страшился множества войск его, презирал его коней, многочисленность его панцирных воинов не удостоил я взгляда, с единственной личной моей колесницей и с конями, идущими рядом мной, не покидающими меня во враждебных и чуждая местах, отряд табуна Син-ах-усура, как яростное копье, по нему я ударил, нанес ему поражение, отвратил его наступление, устроил ему большое побоище…» Поражение было полным и окончательным, только части из них удалось бежать, среди них был и царь Руса I, бросивший колесницу и спасшийся позорно верхом на кобыле, большая же часть была перебита и взята в плен, «их конями я наполнил горные пропасти и ущелья... подобно урагану и ливню... как темная туча вечером, покрыл я эту страну, все покрыл я, подобно стае саранчи...» — сообщает нам об этом событии надпись Саргона II.

Пройдя по окраинным землям Урарту, ассирийцы разрушили и разграбили на своем пути все города и крепости, «дома табунов», истоптали копытами все посевы «до последнего колоса» и культурные пастбища, запрудили каналы, превратив их в болота, вырубили сады. Цветущая земля стала пустыней: «Урожай их и солому их я сжег, полные амбары я открыл, ячменем без счета накормил мое войско. На луга его я пустил скот моего лагеря, как полчища саранчи они вырвали траву, его упованье, и опустошили его нивы».

Ни мощные, многометровые и высокие (до 14 м) стены, ни лесистые труднодоступные горы не послужили преградой войскам Саргона II. Даже Мусасир, где находился храм верховного урартского бога Халди, оказался в осаде после труднейшего марша ассирийского войска, основу которого составляли боевые колесницы. Разграбление Мусасира, отраженное подробно как в текстах, так и в рельефах, дало огромное богатство Ассирии. Достаточно сказать, что одного золота награблено было более тонны, а серебра — более пяти тонн. Сохранились подробные списки добычи. Если город и дома его жителей были отданы на разграбление солдат, то собственность храмов и государственная казна становились царскими и подробно описывались специально приставленными к войску писцами и чиновниками. В результате археологи получили источник, который позволяет восстановить материальную культуру и искусство урартов подробнее, чем это делают раскопки.

Среди военной добычи было много коней и колесниц. Документы перечисляют: «33 серебряные колесницы... 7 вожжей и дышл, покрытых золотыми звездами, вместе с серебряным бичом с золотыми kiblu и оправой. Одно изображение Урсы [Русы] с его двумя ездовыми лошадьми и колесничим, с их сиденьями, — литая медь, — на котором можно прочесть его собственную похвальбу: „с моими двумя конями и одним колесничим рука моя обладала царской властью Урарту“».

Взятие Мусасира и храма бога Халди завершило окончательный разгром Урарту. «Собственной рукой, железным кинжалом своего пояса лишил себя жизни» Руса I. Правда, не прошло и десяти лет, как в битве с киммерийцами, а может, и во время дворцового заговора был убит и Саргон II, а самой Ассирии предстояло погибнуть через сто лет от рук скифов, мидян и вавилонян.

После того как мы увидели в боевой обстановке крупнейшую армию древности — ассирийское воинство, перед нами встает вопрос, в чем же была сила конницы киммерийских и скифских лучников.

Середина 70-х годов VII в. до н. э. — это момент сложного сплетения интересов целого ряда народов и государств. В Ассирии на новогодних богослужениях 680 г. до н. э. царь Синаххериб был убит сыновьями, которые не могли простить ему провозглашения наследником престола сына сириянки Асархаддона. Убийцам пришлось бежать в Урарту, правителем Ассирии стал Асархаддон, сторонник не военной, а жреческой знати.

В первые годы своего правления он занялся восстановлением Вавилона, разрушенного его отцом, отразил набеги киммерийцев, замирил их, начав широко использовать в качестве наемников. Свои военные устремления царь направил на запад — в Сирию, Сидон и Аравию (пора максимального могущества ассирийского государства была уже позади) и пытался лишь сохранить достижения своих воинственных предшественников. Мирные отношения с Урарту были для Ассирии залогом ее существования, поэтому, когда Асархаддон захватил пограничную с Урарту и Ассирией область, где скрывались беглецы из обеих стран, он передал урартских беглецов царю Русе II.

В Урарту Руса II стремился укрепить внутреннее положение страны, усилить северные границы, воздвигая города и крепости, поднять хозяйство, сооружая каналы. В эти годы Урарту находилось в союзе с киммерийцами и его экспансионистские устремления были направлены на запад.

Объединяла Ассирию и Урарту подстерегавшая их с востока беда — усиление маннейцев и мидян и, главное, появление нового противника в лице скифов. Ведь как ни сильны были центральные державы Передней Азии, на их окраинах продолжали существовать небольшие самостоятельные владения, и именно в их недрах зарождалась гибель Ассирии и Урарту.

В походах 716-713 гг. до н. э. ассирийцы достигли границ Мидии[4] и вторглись в ее пределы. Эта страна с ираноязычным населением, согласно источникам ассирийских царей, поставляла им дань лошадьми. В 70-х годах VII в. до н. э. Асархаддон в своих запросах Шамашу со страхом выясняет, успешно ли закончился поход ассирийских отрядов «с людьми, лошадьми и войском для сбора дани лошадьми» [7, 2, 340]. Значение для Ассирии и Урарту контактов с Мидией в отношении развития коневодства трудно переоценить. Если мы не можем утверждать, что мидийцы оказали решающее влияние на создание ассирийской конницы (следует учитывать здесь и киммерийцев), то исконность и давность традиций коневодства в Мидии — безусловный факт.

Залогом успешной борьбы, а затем и победы ирано-язычных племен над сильнейшими державами древности был иной общественно-политический строй, опора на свободный слой общинников и характер армии — преобладание в ней легкой конницы лучников.

Несмотря на то что большая часть территории Мидии к 70-м годам VII в. до н. э. входила в состав Ассирии, дань с нее, будь то кони или зерно нового урожая, получать было очень сложно. Опорой Ассирии считались только те крепости, куда в свое время были переселены жители Сирии, Палестины, Вавилона, но и она была ненадежной. Даже в завоеванных областях «владыками поселений» оставались представители родовой знати Мидии.

На территории Иранского Азербайджана, к юго-востоку от озера Урмия, находилось маннийское царство. В 70-е годы VII в. до н. э. оно также стало опасным врагом. Так, в сообщении вавилонянина-предсказателя Белушезиба Асархаддону читаем: «Все войска не должны вступать туда. Конники и ополченцы пусть вступают. Колесницы и повозки пусть встанут по сторонам на перевале и с конницей и ополченцами пусть грабят полевую добычу страны Маннеев» [7, 3, 215]. То есть, даже имея вооруженный отряд, в те времена безопаснее было ограничиться грабежами на перевале, чтобы в нужный момент уйти обратно, сохраняя перевал в качестве опорного пункта.

Итак, Манна и Мидия все больше и больше откалывались от Ассирии и, по существу, стояли на пороге открытого восстания[5]. Как раз в этот момент на международной арене появляются новые силы, которым благодаря коннице, дающей возможность быстрых передвижений по огромным степным пространствам, предстояло сыграть решающую роль в разгроме старых властелинов Востока — Ассирии и Урарту. Этой силой были скифы. Под именами ашкуза и ишкуза они впервые упоминаются в описании событий, относящихся к 674 или 673 г. до н. э.: «Я [Асархаддон], рассеявший людей страны Маннеев, неусмиренных кутиев, которых побил оружием войско Ишпакая, скифа, союзника, не спасшего их» [7, 2, 263]. Этот отрывок свидетельствует о вполне определившейся к тому времени позиции скифов — они союзники Манны и Мидии, образовавшие с этими областями триумвират, неоднократно упоминавшийся в ассирийских документах. «Будь то Каштарити с его войском, будь то войско киммерийцев, будь то войско мидян, будь то войско маннеев, будь то какой бы то ни было враг — задумывают ли они, замышляют ли они?..» — запрашивает Асархаддон бога Шамаша в это время [7, 3, 265]. «Первыми, — как пишет Геродот, — от ассирийцев отпали мидяне. В освободительной борьбе они, мне думается, проявили доблесть и, свергнув рабство, обрели свободу» [Гер., I.95]. По просьбе нескольких правителей Мидии ассирийцы послали туда отряды, которые добились успеха, захватив отпавшие мидийские земли, наложили дань, получили коней. Правда, взимать дань было гораздо труднее, чем наложить, так как мидяне либо не выплачивали ее, либо дань перехватывали по дороге скифы. В конце 674 г. до н. э. скифы появляются в Центральной Мидии.

В марте-апреле 673 г. до н. э. в трех мидийских провинциях началось новое восстание, которое через месяц охватило всю центральную часть Мидии. Ассирийцы говорят о «могучих силах» повстанцев. Ряд ассирийских крепостей оказывается в осаде. Если еще несколько десятилетий назад при приближении ассирийцев здесь все уходили в горы, то сейчас мидийцы выставили, сильную армию, обладающую техническими средствами и широко применявшую атаки конных лучников. Ассирия с ужасом узнает об осаде крепостей и, не обладая возможностью оказать действенную помощь защитникам, запрашивает Шамаша, возьмут ли они ту или иную крепость «будь то осадой, будь то силой, будь то боевыми действиями битвой и сражением, будь то проломом, будь то подкопом (осадными орудиями), будь то насыпью, будь то тараном, будь то голодом, будь то клятвой именем бога и богини, будь то доброй речью и мирным договором, будь то какой-либо хитростью для взятия городов» [7, 3, 260]. Интересны фразы о доброй речи и мирном договоре. По-видимому, Мидия с ее опорой на широкие народные массы была в этом смысле значительно гуманнее, особенно по отношению к гарнизону мидийских крепостей, тем более что он скорее всего состоял не из ассирийцев, а из покоренных народов каких-нибудь дальних провинций. Контрнаступление Ассирии с юга в конце апреля 673 г. до н. э. окончилось неудачей; в мае-июне повстанцы вновь угрожают крепостям. Поэтому все силы Ассирия бросает на то, чтобы расколоть союзников; она пытается вести сепаратные переговоры с каждым из вождей восстания, но успешными они оказываются только с Партатуа, «царем страны скифов», с которым был заключен династический брак [7, 3, 270].

Ассирийцам, видимо, на несколько десятилетий удалось найти в лице скифов верных союзников, которым не раз предстояло спасать их от гибели. Причем особый интерес этого союза, как и предшествующего по времени союза с киммерийцами, заключался в том, что в ассирийской армии благодаря этим связям все большую роль начинают играть всадники.

Мидии все-таки удалось сбросить ассирийское иго. Здесь было создано независимое мидийское царство во главе с правителями из династии Дейокидов. Мидия заслужила у историков древности чести считаться первой страной, вышедшей из-под ассирийского ига.

Иным было положение Манны. Она осталась самостоятельной, но ненадолго, так как уже через пятнадцать лет успешный поход Ашшурбанапала, который взял восемь крепостей с богатой добычей в виде скота, военного снаряжения, лошадей. Манна стала данницей и союзницей Ассирии.

Вот уже более двухсот лет скифы и киммерийцы ставят новые и новые вопросы исследователям. Многие ученые умы волновали эти проблемы. Обратимся и мы к ним. Для нас эти племена интересны тем, что они были первыми всадниками евразийских степей, ставшими широко известными древнему миру и сыгравшими роль, которую трудно переоценить, как в жизни Передней Азии, так и в истории нашего Юга. Это о них читаем мы в Библии: «И пойдешь с места твоего, от пределов севера, ты и многие народы с тобою, все сидящие на конях, сборище великое и войско многочисленное» (Кн. пророка Иезекииля, 38.15). «Вот, поднимается он подобно облакам и колесницы его — как вихрь, кони его быстрее орлов; горе нам! ибо мы будем разорены». (Кн. пророка Иеремии, 4.13). «Колчан его как открытый гроб... Держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосердны, голос их шумен, как море; несутся на конях, выстроились как один человек, чтобы сразиться с тобой, дочь Вавилона» (Кн. пророка Иеремии, 5.16; 50.42). О конных набегах скифов сообщает нам и «отец истории» Геродот: «Скифы же распространили свое владычество по всей Азии... и своей наглостью и бесчинством привели все там в полное расстройство. Ведь, помимо того что они собирали с каждого народа установленную дань, скифы еще разъезжали по стране и грабили все, что попадалось» (Гер. I.104, 106).

Подобную же картину рисует грузинский историк XI в. н. э. Леонти Мровели, когда воссоздает историю Закавказья второй четверти I тысячелетия до н. э. Он пишет: «Неисчислимое множество скифов опустошало земли и города Закавказья вплоть до Урарту» [9, 11-12].

Прежде чем обратиться к скифским походам, посмотрим, что о них писали Геродот и Диодор Сицилийский. Оба автора, хотя и представляют две различные античные традиции, видели следующую последовательность этих событий: во-первых, скифы пришли в причерноморские степи, занятые киммерийцами; во-вторых, они изгнали киммерийцев в Переднюю Азию; в-третьих, туда же, вслед за киммерийцами, «преследуя их», продвигались и скифы. «Кочевые племена скифов обитали в Азии. Когда массагеты вытеснили их оттуда военной силой, скифы перешли Аракс и прибыли в киммерийскую землю» (Гер., IV.11). Следуя за киммерийцами, они проникли в Азию и сокрушили державу мидян.

«Еще в древности под управлением одного воинственного и отличающегося стратегическими способностями царя они приобрели себе страну в горах до Кавказа, а в низменностях прибрежья Океана и Меотийското озера и прочие области до реки Танаида», — пишет Диодор Сицилийский [110, I.458].

Итак, античные авторы считали, что скифы пришли в Переднюю Азию вслед за киммерийцами, более древними обитателями причерноморских степей.

Для греков (а именно к их традиции восходит принятое нами имя киммерийцев) — это были воинственные всадники, вооруженные луком, мечом и кинжалом, живущие там, «куда никогда сияющее солнце не заглядывает... лучами» [Одиссея, XI.15, 19].

Судя по описанию, речь идет о далеком севере, а между тем это всего-навсего причерноморские степи.

Греческие авторы, как правило, вспоминали о киммерийцах только в связи с походами последних во Фракию, Грецию и Малую Азию. Причем их сведения (достаточно неясные, спорные) относятся уже к XI в. до н. э.

Значительно подробнее документируются более поздние походы киммерийцев, «которые в гомеровские времена или немного раньше опустошали набегами целую область от Боспора вплоть до Ионии» (Страб. I.1.10). Из причерноморских степей под натиском скифов уходили они на юго-запад, в Малую Азию.

В этой связи большой интерес представляют сведения Оросия о внезапном вторжении племени амазонок и киммерийцев в Азию. Оно произвело на широком пространстве огромное опустошение.

Трудно представить себе, как осуществлялось «господство» киммерийцев в Малой Азии, размеры подвластных им территорий, характер взаимоотношений с местным населением и т. д. Более определенно документируется на основании археологических материалов их путь через Закавказье (см., например, сочинения Л. Мровели [89, 64]).

Скифы в Передней Азии появились примерно через столетие или несколько раньше после прихода в Малую Азию киммерийцев. На протяжении полувека они упоминались на различных территориях, как правило их считали врагами, а не союзниками. Если центр распространения киммерийцев приходился на Малую Азию, то скифы вначале появились в районе озера Урмия, в стране Манны. В 70-х годах VII в. до н. э. киммерийцы упоминались в качестве врагов (679 г. до н. э.) Ассирии, входя в то же время в состав наемных ассирийских войск. Дело в том, что к 70-м годам VII в. до н.э. для Ассирии очень велика оказывается потребность в кадровом войске, а свои резервы резко истощаются.

В надписи Асархаддона и в вавилонской хронике за 679 г. до н. э. говорится о походах киммерийцев в Ассирию, битвах в стране киммерийцев и на территории ряда мелких областей, расположенных в Малой Азии. Асархаддон сообщает: «А Теушпу — киммерийца, ум-ман-манду, чье место отдаленно поразил оружием вместе с его войсками в земле Хубушна» [7, 3, 260] (юго-восточная часть Малой Азии).

Потерпев поражение от Ассирии, киммерийцы решили направить основной удар на центральную часть Малой Азии, и, возможно, в союзе с урартами, разрушили Фригию. Асархаддон с тревогой запрашивал бога Шамаша о намерениях урартов и их союзников, «будь то он сам со своими силами, будь то киммерийцы, будь то союзники, которые с ним...» [7, 3, 262]. В отличие от предыдущих данных интерес этого вопроса заключается в том, что мы видим киммерийцев не только к северо-западу от Ассирии, но и к северо-востоку (правда, не исключено, что в данном случае под именем киммерийцев надо видеть скифов).

Итак, скифы. Их победы и поражения, друзья и недруги, передвижения и места обитания. Они предстают перед нами зримо, хотя их бесчисленные изображения, на основании которых складывается наше представление о скифах, относятся к значительно более позднему времени.

Походы киммерийцев — это прежде всего движение конного войска с лучниками в авангарде, снабжающее припасами обширный обоз повозок с женщинами и детьми, табуны коней и стада. Скифы широко использовали коня во время своих походов, сыгравших огромную роль в дальнейших судьбах народов Азии.

На стадии военной демократии, которая существовала у скифов накануне походов, весь их народ становился войском. Каждый, кто мог носить оружие и сесть на коня, участвовал в походе, причем только воин, убивший врага, имел право пить из почетной круговой чаши во время ежегодных празднеств. Лукиан Самосатский оставил нам очень колоритное этнографическое описание подготовки скифов к походу, так называемый обычай «садиться на шкуру». Организатор похода убивал жертвенного вола, готовил мясо и выставлял его в котле. Сам же в позе мольбы, заложив руки назад, как связанный, садился на шкуру. Каждый, кто вступал на нее, будь то родственник или соплеменник, и вкусил мяса, становился членом дружины, причем единственное, о чем он говорил, — это о количестве воинов, которых «на своих харчах» приводил. «Такое войско держится очень крепко и для врагов непобедимо, как связанное клятвой, ибо вступление на шкуру равносильно клятве», — сообщал о скифах Лукиан [10, I, 557].

В скифской армии ударной силой была конница, хотя пешее войско составляло немалую ее часть. Античные авторы, повествуя о тактике скифов, прежде всего говорили о правиле сражаться «посредством бегства», стрелять на скаку, повернувшись назад. Но если этот способ оправдывал себя в войне на своей территории, в степи, то в Передней Азии, конечно, он никак не мог принести победу: ведь там скифов встретили сильные армии и прекрасно укрепленные города. В. Д. Блаватский высказал в свое время справедливое предположение, что киммерийцы и скифы в их наступательных походах использовали ударный кулак конницы, целью которого было атаковать центр неприятельской армии [38]. Сам характер скифского войска предполагал большую мобильность.

Характерные черты скифской конницы — неутомимость и неприхотливость коней — не раз были отмечены античными авторами. Это позволяло скифам двигаться быстро и совершать большие переходы за короткое время. Древние авторы рисуют нам страшные картины боя: конная лава, дождь смертоносных, напоенных ядом стрел, летящие дротики — все это наводило панику на противника. А затем рукопашная схватка. В дело шли топоры-секиры, копья, кинжалы, мечи. Этому мощному натиску противостоять было трудно. Войско скифов столкнулось с армиями древневосточных государств, стоящих на пороге своей гибели. Во время состязания или в бою скифов не могли обогнать даже такие искусные всадники, как персы. Плиний Младший писал: «Скифская конница славится своими конями; рассказывают, что когда один царек, сражавшийся по вызову с врагом, был убит и победитель приблизился снять с него доспехи, то был убит конем побежденного, посредством ударов копыт и кусанья» [21, II][6]. Страбон сообщал, что лошади скифов хотя и «малорослы, но весьма ретивы» (Страб. VII.4.8), так что их следует выхолащивать, а Аппиан добавлял: «Их вначале трудно разогнать, так что можно отнестись к ним с полным презрением, если увидишь, как их сравнивают с конем фессалийским... но зато они выдерживают какие угодно труды; и тогда можно видеть, как тот борзый, рослый и горячий конь выбивается из сил, а эта малорослая и шелудивая лошаденка сначала перегоняет того, затем оставляет далеко за собой» [21, II].

Недаром Филипп Македонский пригнал в Македонию многотысячные табуны скифских скакунов.

Интересен рассказ Помпея Трога о скифском царе, который имел такую первоклассную по всем статям кобылицу, что не мог найти для нее иного жеребца кроме как «рожденного ею... и отличавшегося от других прекрасными качествами» [42, 18, 4, 223]. Он скрестил кобылу с ее жеребенком, осуществив этим первый пример зафиксированного в древности инбридинга, ставшего, начиная с XVII в. до н. э. и до наших дней, наряду с кроссингом одним из основных методов чистокровного коннозаводства[7]. Факт этот немаловажен, он указывает еще и на то, что у скифов было конюшенное содержание коней, так как чисто табунное коневодство (этнографически зафиксированное, в частности, у казахов) показывает, что особо ценных лошадей обычно не пускали в производителей, зная, что их потомство хуже будет выдерживать бескормицу.

Какими же были скифские лошади? Большое количество изображений, которыми мы располагаем, относится в основном к IV-III вв. до н. э. Это всемирно известные изображения коней с чертомлыцкой вазы, гребня из Солохи, по которым мы определяем два типа коней — степных, относительно коротконогих и грубокостных лошадок с крупной, несколько горбоносой головой, и верховых, более породных, похожих на среднеазиатских аргамаков, нарядных, высоко стоящих на тонких ногах, с породистыми головами, выразительным, огненным взглядом, крутой, хорошо поставленной шеей. Наилучшее представление о скифских лошадях дают нам раскопки Пазырыкских курганов на Алтае.

В племенных передвижениях эпохи походов скифов в Переднюю Азию участвовали азиатские племена саков и массагетов. Это могло способствовать притоку быстроаллюрных среднеазиатских предков ахалтекинцев в европейские степи, где их находили в погребениях Неаполя Скифского и на изображениях в керченских склепах.

Снаряжение коня и вооружение скифских конников претерпели, конечно, большие изменения за время походов и оказались генетически связанными с Передней Азией.

Это переднеазиатское наследие многолико. Контакты с народами и государствами Ближнего Востока сыграли большую роль в социально-политическом развитии скифского общества.

Нас же особенно интересует история вооружения скифов. Ведь совершенствование оружия зависит от того противника, с которым приходится сталкиваться, а скифам в Передней Азии было чему поучиться и у Ассирии (сначала врага, затем союзника), и у Урарту. Именно этот момент связан с бурным освоением скифами изготовления разных форм наступательного и оборонительного оружия не только из бронзы, но и из железа. Для многих типов оружия (например, топоры-секиры) характерно заметное влияние Кавказа. Если с луком, стрелами, копьями и дротиками скифы шли в походы, то появление ряда новых форм наступательного оружия — мечей и кинжалов, акинаков, различного типа наборных панцирей, шлемов, боевых поясов, возможно, и панцирного снаряжения коня — следует связать с Передней Азией. Не надо забывать, что скифы захватили в плен большое количество ремесленников, в частности оружейников из Урарту, Ассирии, Манны, которые на них работали. Доказательством этому служа находки из различных скифских курганов Северное Кавказа, датирующихся самыми первыми годами возвращения скифов на родину.

К началу VI в. до н. э. скифы обладали оружие дальнего боя — луками и стрелами, метательным копьями и дротиками (у легкой кавалерии); среднего боя — копьями-пиками длиной до 3 м; ближнего боя — коротким копьем, длинным и коротким мечом, кинжалом, секирой. Очевидно, скифская знать составлял тяжелую панцирную кавалерию [161; 162], где и конь и всадник были основательно защищены. Кстати сказать, мечи встречались только в богатых скифских курганах.

Представление о скифской армии, как о лаве легких лучников (что неоднократно отмечалось древними авторами), следует изменить, имея в виду итоги последних находок. Тяжелая панцирная конница, сильная не только неожиданным нападением (да она и уступала здесь в мобильности легкой), но и открытым сражением с всадниками и пехотинцами, появилась не в IV в. до н. э., а в VI в. до н. э. Она, очевидно, была в начале скифских передвижений.

Снаряжение коня обладало общими чертами на очень широких территориях. Так, костяные псалии близких типов были найдены в Поволжье и на Дунае, псалии с внутренними шипами — в Микенах и Греции XVI-XV вв. до н. э., европейских степях (памятники позднекатакомбной культуры XV-XIV вв. до н. э. — Трахтемировка, Каменка, Кондрашовка, Баланбаш), Башкирии и Приуралье (Синташта). Но в евразийских степях костяные (или даже металлические в майкопской культуре) псалии долгое время употреблялись с мягкими удилами из ремней или сухожилий или в составе капцуга.

Какие же наиболее ранние формы удил знаем мы в евразийских степях? Долгое время исследователи безоговорочно соглашались с точкой зрения А. А. Иессена о том, что ими были двукольчатые удила, выделенные в качестве I типа, связанные по своему происхождению с кобанской культурой на Северном Кавказе, распространенные в причерноморских памятниках VIII-VII вв. до н. э. и в равной мере относящиеся к материальной культуре скифов и киммерийцев накануне их переднеазиатских походов [77; 78]. Первое, меньшее по диаметру отверстие этих удил служило для связи с оголовьем, второе — для повода. Иногда вместе с каждым из звеньев было отлито дополнительное колечко со стержнем, заканчивающимся двойной шляпкой для закрепления ремня повода. Кольца удил (грызла) продевались через центральное отверстие трехпетельчатых изогнутых псалии, напоминающих по форме ассирийские этого же времени, но отличающихся по оформлению концов.

Ареал этого типа удил включает Северный Кавказ, Подонье и южнорусские степи. В Передней Азии двукольчатые удила неизвестны, но в это же время здесь бытуют однокольчатые, железные, с витым стержнем, которые мы знаем по Тейшебаини (середина VIII в. до н. э.). Аналогичные им (в бронзе или железе) удила находили на обширных территориях от Италии до Средней Азии.

Вопрос о стремечковидных удилах сейчас является наиболее дискуссионным, отражая споры среди скифологов о том, пришли ли скифы в причерноморские степи с востока, или же скифская культура сложилась в степях, где было сильно влияние культурных достижений, принесенных из Передней Азии.

Для их генезиса следует привлечь более восточные памятники, происходящие с территории обитания родственных скифам массагетов и саков (Казахстан, Приаралье, Алтай). Речь идет о трехдырчатых псалиях (бронзовых или роговых) и стремечковидных удилах с дополнительным отверстием. Собственно, если говорить о каких-то конструктивных особенностях уздечки, то для нас важна двудырчатость окончания двусоставного грызла, что объединяет в одну группу двукольчатые удила со стремечковидными с дополнительным отверстием. Причем естественно предположить, что двукольчатые удила являются тем прототипом, на основании которого в VII в. до н. э. могли возникнуть стремечковидные. Появление стремечковидной формы окончания удил является аналогом, причем технически гораздо проще осуществимым, дополнительному колечку со стержнем и двумя дисками, куда, как на катушку, надевался повод. В обоих случаях решалась задача более определенной фиксации повода на кольце грызла, лучшего управления конем. Именно более четкая фиксация повода делала управление надежным и эффективным, а воина — уверенным в себе и маневренным всадником.

О снаряжении коня у скифов мы можем судить также по многочисленным находкам, найденным при раскопках скифских курганов в причерноморских степях, Туве и на Кавказе. Рассмотрим результаты ювелирных по тщательности раскопок М. П. Грязнова [57-59] в 1971-1974 гг. кургана Улуг-Хорум (Аржан) в Тувинской АССР. Расположен этот мощный курган, имевший в диаметре 120 м и в высоту около 4 м, в центре Турано-Уюкской степной котловины. Предложенные автором и различными исследователями даты захоронения колеблются в пределах от VIII до VI в. до н. э., причем середина VII в. до н. э. представляется наиболее убедительно подтвержденной материалом. Автор следующим образом реконструирует погребальное сооружение: вокруг центрального сруба (площадью 120 кв. м) из огромных вековых лиственниц, где находились ограбленные в древности «царские» погребения, кольцевыми рядами расположено около 70 срубов под общим с центральным срубом бревенчатым потолком. Все это многокамерное бревенчатое сооружение как крепостной стеной окружено каменной крепидой диаметром 105 м.

М. П. Грязнов выделяет 14 групп конских жертвоприношений, сопровождавшихся в каждом случае и человеческим жертвоприношением. 14 человек и 155 коней были принесены в жертву умершему царю четырнадцатью тувино-алтайскими племенами. В погребении найдены различные предметы конского снаряжения. Костяные или деревянные псалии — в большинстве своем прямые трехдырчатые с прямоугольным верхним и округленно-суженным нижним концом (как исключение встречается прямой стержнеобразный бронзовый псалий с тремя колечками). Удила так называемого майэмирского типа, стремечковидные с дополнительным небольшим отверстием. Уздечки богато украшены золотыми и серебряными бляшками и кольцами, накладками из нефрита и клыками кабана. У некоторых лошадей сохранились золотые пластинчатые нахвостники. Как правило, в жертву были принесены старые жеребцы в возрасте 12-15 лет.

Около 300 лошадей ушло здесь на огромную погребальную тризну — их останки (черепа, кости ног, шкуры, мелкие кости) найдены в нескольких сотнях каменных оградок в 40 м от крепиды. Подобные гекатомбы известны нам только в раннескифских курганах конца VII — начала VI в. до н. э. в Предкавказье (Келермес, Ульский аул и т. д.).

Изменения снаряжения лошади были результатом вполне определенных (хотя зачастую и неясных нам) достижений в области управления конем. Цель состояла в том, чтобы средства управления были наиболее эффективны и вместе с тем упрощались с точки зрения как изготовления, так и использования. Поэтому процесс освоения коня и совершенствования его снаряжения шел параллельно на всех территориях и взаимосвязанно, хотя локальные отличия еще достаточно существенны, так, на рисунке VII-VI вв. до н. э. в Передней Азии сложился тип удил, который принято называть «азиатским», отличавшийся большей строгостью, что, очевидно, объяснялось темпераментностью южных лошадей, трудностью справиться с квадригами (данные о кастрации известны нам для более позднего времени, как раз для скифов) и меньшими навыками в верховой езде у ассирийцев, чем, скажем, у евразийских степняков. Нам это важно для того, чтобы увидеть связь в конском снаряжении скифов и воинов Передней Азии.

Азиатские удила [197; 209; 222], распространенные в Передней Азии (Сирия, Двуречье), Египте, материковой Греции и широко представленные в Закавказье, имели псалии (кстати, по общей конфигурации очень близкие к «предкелермесским» VII в. до н. э. и скифским VI в. до н. э.), отлитые в одной форме с грызлом, при сохранении двухчастности последнего; собственно, это имеет некоторую аналогию в пеламе, хотя повод прикрепляется к центральному большому кольцу, как в трензеле. Как пример упрощения технологии производства следует считать появление третьего звена в грызле, позволяющего каждую половину изготавливать отдельно, а потом соединять. Удила строгие, поскольку звенья, а иногда и звенья и кольца, покрыты выступами, что, собственно, спорадически встречается и на предскифских двукольчатых удилах.

Отправной точкой скифских походов были волжско-донские и предкавказские степи. Диодор Сицилийский говорит о двух направлениях экспансии. Первый — степи северного Причерноморья за Танаисом (Доном) вплоть до Фракии и второй — через Кавказ вплоть до Египта. Геродот также говорит об экспансии скифов в этих направлениях, но останавливается на пути вдоль Кавказского хребта, через Дербентский проход. Наиболee подробные сведения мы можем почерпнуть у грузинского историка Леонти Мровели. Он подчеркивает, что скифские походы начались с нападения скифов на северокавказских горцев, за чем последовало объединение закавказских племен с северокавказскими горцами и выступление против скифов. Скифы были знакомы и с «Арагвскими воротами, которые называются Дарианом» [9, 11-12], и с Дербентом. Этот путь, видимо, был привычным для степных кочевников на протяжении тысячелетий.

Сначала шли они «пустынной страной» (причерноморские степи), затем переправились через Азовское море и «через 15 дней пути, перевалив через какие-то горы, вступили в Мидию» [10, II.596]. Очевидно, был использован (с VII в. до н. э.) Дарьяльский проход, а для обратного пути Дербент, так как «они повернули на другую дорогу после пламени, поднимавшегося из подводной скалы...» [10, II].

Л. Мровели рисует картины опустошений, произведенных скифами в Закавказье и Передней Азии, очень близкие к сведениям Геродота. Воспользовавшись сложностью во взаимоотношениях крупнейших государств Передней Азии, о которых говорилось выше, скифы хватили большую добычу во время военных действий. Казалось бы, им следовало возвращаться на родину нагруженными богатой добычей, ведя за собой рабов и награбленный скот, в причерноморские и предкавказские степи, где остались их древние могилы, отцы, жены и дети, стада и табуны. Но, как писал Климент Александрийский: «Взяв коня и сев на него, скиф несется куда хочет» [10, II.596].

Движение скифов стало поступательным, все новые города манили их вперед и вперед, и горе тем мирным земледельческим поселениям, которые оказывались у них на пути.

События 674-672 гг. до н. э. застают скифов в центральной части Передней Азии, в окрестностях озера Урмия, на территории маннейцев. Возможно, они прикочевывали сюда из районов в междуречье Ара и Куры, где условия жизни были очень похожи на те, к которым они привыкли у себя на родине. Пришли сюда, на наш взгляд, они, как и киммерийцы, со всем своим родом-племенем и стадами, которые они умножали в результате успешных походов. В последующие времена за этой территорией закрепилось название Сакасена (Сакашена). Скорее всего, как полагаю Р. Гиршман, И. М. Дьяконов, М. И. Артамонов и ряд других исследователей [28; 29; 65], они появились здесь в 70-х годах VII в. до н. э.

Тот факт, что в запросах к богу Шамашу Асархаддон называет Партатуа царем «страны скифов», npeдполагает хотя бы примерное знакомство Ассирии с территорией этой страны. Дипломатический брак также представлял выгоду для скифов именно в том случае, если они оставались в Передней Азии, да и Ассирия могла пойти на это, поскольку была заинтересована в таком соседе-союзнике, который сможет нейтрализовать или отвлечь силами своих конных всадников ее противников. Доказательством длительности пребывания скифов на территории Маннейского царства Р. Гиршман считает находку в Зивийе (Саккызский клад), относящуюся к рубежу VII-VI вв. до н. э., где наряду со скифскими и маннейскими по происхождению вещами были найдены более ранние ассирийские предметы.

Видимо, с помощью скифов ассирийцы подчинили царство Табал, находящееся «в лесах и непроходимых горах». Ему ассирийцы установили дань в виде «больших лошадей» [7, 3, 236]. Последнее для нас особенно интересно. Ведь на ассирийских рельефах мы не можем выделить по экстерьеру верховых и колесничных лошадей и соответственно не имеем оснований для вывода о появлении упряжных и верховых пород. Приведенные слова текста позволяют сделать такой вывод.

Об усилении положения Ассирии мы можем судить по тому, что впервые царь Урарту стал называть себя не братом, но сыном царя Ассирии.

К сожалению, Геродот не говорит нам о падении Ниневии и гибели Ассирии, владычество которой, по его словам, длилось 520 лет. Восполнить этот пробел «отца истории» помогают нам данные археологов, обнаруживших, в частности, в стенах и у подножия стен разрушенных ассирийских крепостей скифские стрелы. Войска Ассирии не смогли противостоять более сильной мидийской и скифской коннице; ассирийская знать, жречество и купцы, нажившиеся за многовековое господство Ассирии, вызывали ненависть как в самой стране, так и за ее пределами. Ее противники сплотились в коалицию во главе с Вавилоном, который имел в своем активе длительную традицию владычества в Передней Азии и который даже в пределах Ассирии занимал особое положение. Во главе движения стал Набопаласар, халдей, который находился ранее на ассирийской службе и защищал интересы жрецов и торгово-ростовщических кругов, знати и войска.

В союзе с Вавилоном выступила Мидия со своим царем Киаксаром, которому она обязана многими блестящими победами и упрочением своего положения в Передней Азии. В начале антиассирийского движения, вернее, именно в переломный его момент, «верные своей политике союза с сильнейшим», как писал об этом Р. Гиршман [188], скифы, по-видимому, вышли из ассирийского союза, где остались Урарту, Манна и Египет, и вступили в коалицию, что и привело к успеху[8].

Различные источники воссоздают эпизоды участия конницы скифов в нападениях на Ниневию, Сирию, Каркемыш. «На улицах безумствуют колесницы, теснят друг друга на площадях; с виду они как факелы, мечутся как молнии; он выкликает бойцов своих — они спотыкаются на ходу: спешат на крепостную стену его», — сообщает родившийся среди пленных иудеев в Ассирии Наум, описывая осаду Ниневии в мае-августе 612 г. до н. э. Не менее яркие образы дают нам иные библейские источники: «Солнце и Луна остановились на месте своем пред светом летающих стрел твоих, перед сиянием сверкающих копьев твоих» [Аввакум, 3.11]; «видел ночью, вот муж сел на коня рыжего, стоящего между горами осеняющими, и за ним кони рыжие, и серые, и пегие [пестрые], и белые» [1.18]. Очевидцы событий рисуют нам близкую картину. Скифы — народ «дальний, крепкий, храбрый, великий, грозный, страшный», всегда он приходит с Севера, это «беда и великая погибель», поднимается он как облака, как буря, как наводняющий все страны поток. Сотрясается земля от топота копыт, ржания коней, шума сверкающих колесниц, которые вихрем мчатся по поверженным врагам. Крепконогие кони («копыта их как кремень») несутся как орлы, а всадники в багряных одеждах и латах, с червлеными щитами, несут смерть в своих колчанах, «твердых как гроб», заостренных стрелах, напряженных луках, блестящих копьях и пламенеющих мечах.

В войне Ассирии с коалицией все больше сказывалось то преимущество, которое конница давала в военных действиях. Поэтому ассирийцы, мидяне, маннейцы и скифы всячески совершенствовали свое конное искусство. Так, правитель Мидии Киаксар, по словам Геродота, «первым разделил азиатское войско на [боевые] отряды по родам оружия и каждому отряду — копьеносцам, лучникам и всадникам — приказал действовать самостоятельно. До этого все [войско] было перемешано в беспорядке» (Гер., I.103). Киаксар учел все преимущества коннострелковой тактики скифов и, как свидетельствует тот же Геродот, постарался учесть все ее достижения, отдав молодежь в обучение скифским лучникам. Поэтому находки скифских стрел не могут быть еще неопровержимым свидетельством скифской принадлежности. Мидяне и маннейцы также пользовались ими. Преимущество мидийской армии заключалось в том, что это был вооруженный свободный народ. Киаксар, очевидно, придал своему войску более регулярный характер, взяв все то лучшее, что отличало ассирийскую армию. Племенное ополчение, где родоплеменная принадлежность выступала на первое место, было заменено общемидийской армией, в которой войска делились на боевые единицы по роду оружия; последние объединялись в тактические соединения, составлявшие динамическую подвижную систему из определенных отрядов, имевших четкую функцию во время военных операций. Судя по событиям конца VII в. до н. э., эта армия, безусловно живо ощущавшая свое единство (что не было характерно уже для ассирийцев), оказалась знакомой с осадной техникой Ассирии и имела ряд типов стенобитных орудий, бывших на вооружении у последних. Недаром в это время, когда военные походы определяли направление истории, новые достижения в области вооружения и военной техники, так же как и конского снаряжения, сразу же делались достоянием широкого круга народов.

В ассирийской армии соотношение между различного типа воинами было примерно таково: на одну колесницу (в которой находилось от 2 до 4 человек) приходилось два всадника (из них один был вооружен луком, а другой — копьем и щитом) и четыре тяжело вооруженных пехотинца, а также восемь лучников, не считая инженерных отрядов с пехотинцами-саперами.

Основой боевого порядка было построение в центре колесниц, на флангах — всадников, а за колесницами всадников и нескольких рядов пехоты. Мидийские и скифские войска отличались, очевидно, более значительным удельным весом подразделений конных лучников, что давало отдельным отрядам большую мобильность, позволяло совершать неожиданные нападения на небольшие крепости и преследовать противника. В целом же осада крупных городов и крепостей, как всегда, требовала пехоты и саперов. Позднее персидский царь Кир I, имея в своей армии тяжелую конницу, с которой мы встречались уже у скифов, для обучения верховой езде ввел состязания в гладких скачках, где были важно не только то, какой всадник одержал победу, ни и на лошади какой породы. Сам царь Кир был выдающимся конником. Ксенофонт, описывая его бесчисленные охоты, которые Кир считал военным упражнением для всадников и лошадей, подчеркивает, что тренингу лошадей персы уделяли огромное внимание. В результате персидские кони долго не имели себе равны среди других пород. Во время похода в Грецию персидский царь Ксеркс «устроил конские состязания своих и фессалийских коней (он слышал, что фессалийская конница — лучшая в Элладе). Тут эллинские кони, конечно, остались далеко позади» (Гер., VII.196). Здесь мы видим уже другой, созвучный нашему времени, подход к состязаниям как проверке преимуществ тех или иных конских пород.

Летом 614 г. до н. э. был разграблен Ашшур, куда сотни веков стекались баснословные богатства из неси Передней Азии, а летом 612 г. до н. э. осаждена Ниневия. Союзники подошли к городу со свежими силами. Ниневия встретила их подготовленной к осаде. Вдоволь было и воды, и припасов, и фуража, разрушенные стены тут же подновлялись защитниками — день и ночь в Ниневии месили глину и обжигали кирпичи. Но после трехмесячной осады нападающие сумели разрушить плотины над городом, и в Ниневию ринулись потоки воды, сделавшие то, что было не под силу воинам. Вслед за водой хлынули в город и враждебные полчища. Теснятся на площадях и мчатся по улицам сверкающие как молнии колесницы, не отстают от них и всадники — вступило в силу оружие ближнего боя — копье и меч. Защитники Ниневии один за другим падают на улицах своего города, всадники спотыкаются о груды их трупов. Начались грабежи. Три месяца осады накалили атмосферу — по жребию хватают себе воины ниневийскую знать, в наложницы берут их жен, младенцев же разбивают о камни на перекрестках. Не только военной тактике научились у своих врагов союзники, но и той жестокости, с которой расправляются с побежденным городом. В «Хронике Гэдда» об этом говорится сухо и коротко: «многочисленный полон города свыше счета они полонили, город обратили в холмы и развалины» [31, 102].

Египет, продолжая выступать на стороне агонизирующей Ассирии, рассчитывал увеличить свои территории за счет Сирии. Тогда Навуходоносор со скифами летом 605 г. до н. э. дает бой фараону Нехо в Каркемыше. С описанием этих событий мы знакомимся по следующему тексту из Библии: «Готовьте щиты и копья и вступайте в сражение. Седлайте коней, и садитесь, всадники, и становитесь в шлемах; точите копья, облекайтесь в брони» (Кн. пророка Иеремии, 46.3-4). Враг силен. Египетское войско кроме основного состава включает и наемников — «сильных» эфиопов, вооруженных щитами ливийцев (очевидно, подразделения колесниц), лидийских конных стрелков из лука. И все же египтяне были разгромлены и бежали в панике.

К 90-м годам VI в. до н. э. относится скифско-мидийский конфликт, в результате которого скифы были разгромлены Мидией. После этого часть скифов вернулась на Северный Кавказ и в причерноморские степи; другие же остались в Передней Азии (войдя в состав наемных войск у различных правителей, что подтверждают находки стрел, их литейные формочки, отдельные погребения и терракоты всадников), а часть осела Закавказье.

И позднее, повествуя о Закавказье, Страбон упоминал воинственные племена, живущие по обычаям скифов и сармат и выставляющие войско для защиты страны (Страб. XI.3.3). На территории Западного Закавказья найден ряд комплексов VII-VI вв. до н. э. со скифскими акинаками, стрелами и погребениям взнузданного коня, документирующих пребывание скифов на территории Картли и Колхиды.

По мнению М. Н. Погребовой, «сильная концентрация памятников, содержавших скифское оружие, по низменным районам Западного Закавказья, а также по Куре, вплоть до Мцхета, позволяет предполагать здесь в VI в. до н. э. наличие определенной части скифского населения» [124]. Причем именно эти скифы оказались связующим звеном между Урарту и закавказскими племенами, с одной стороны, и прикубанскими скифами с другой.

Чередой прошли перед нами древние кони ассирийцев и персов, скифов и греков, египтян и хеттов. Внимательный взор ипполога мог бы подметить в них много черт, свидетельствовавших об особенностях древнего коневодства, хотя из всех проблем, связанных с конем, эта — одна из самых сложных. Сравнивая между собой изображения коней разных эпох, мы должны оценить, какую часть подмеченных особенностей следует отнести за счет реальных отличий и какую — за счет различных художественных школ. Нам следует оценить различия в росте, мастях и экстерьере, плотности и развитии мускулатуры, величине головы, высоком или низком выходе шеи, гармоничности сложения и т. д.

Разные ли это породы? Разные ли типы? Что мы можем сказать о происхождении и родстве древних лошадей из разных стран? Все эти проблемы тесно связаны между собой.

Начнем с того, что в настоящее время в мире зафиксировано около 250 пород лошадей, причем у нас в стране их около 50 [92, 143]. Есть здесь и всемирно известная порода английских чистокровных лошадей, родословные книги которых существуют с XVII в., и якутские кони, как бы сошедшие с росписей палеолитических пещер и действительно не отличающиеся от своих древних собратьев, и монголки, и ахалтекинские скакуны, и еще десятки пород, создающихся иногда в наши дни.

В разное время в основу классификации пород на первое место выдвигались различные принципы: по уровню селекции (естественные и искусственные), по характеру использования или же по аллюру (верховые, упряжные, вьючные, шаговые, быстроаллюрные), по зональному признаку (западные и восточные, северные и южные), по экологическому (лесные, степные, плоскогорно-пустынные), по индексам телосложения, по происхождению. Иногда классификация пород производится по сочетанию нескольких групп признаков (например, зональный тип и характер рабочей производительности) Само введение названий пород для рассматриваемого времени условно, поскольку материала в нашем распоряжении недостаточно. Кроме того, в древности не сложилось представление о породе с точки зрения зоотехнических требований к ее чистокровности или же чистопородности, но каждый владелец стремился получить таких лошадей, которые казались выдающимися своим рабочим качествам и экстерьеру. Сами названия пород давались по географическому признаку, породы были достаточно многочисленными для конца I тысячелетия до н. э. и начала I тысячелетия н. э., хотя и не отличались должной стандартностью.

Начиная с первых упоминаний о конях, в письменных источниках сообщается об излюбленных мастях. При этом следует иметь в виду, что генетика мастей очень сложна. Мы имеем ряд исследований, созданных в последнее время на огромном материале родословных книг чистокровного коннозаводства, которые вскрывают сложную механику наследования масти у лошадей. Например, у серого коня (он обычно называется белым, так как альбиносов среди лошадей нет) родители могут быть только серой масти. Но это не исключает того, что жеребята от той же матери могут быть рыжими, вороными, гнедыми и булаными. Зато у двух рыжих лошадей могут родиться только рыжие жеребята, и особенности в наследовании мастей выражаются записью всех мастей в соподчиненный ряд (рыжая-вороная-гнедая-буланая и т. д.), который отражает тот факт, что у рыжих лошадей рождаются только рыжие, у вороных — рыжие и вороные, у гнедых — рыжие, вороные и гнедые и т. д. В древности уже выделялись дикие масти — серо-бурая тарпана, более светлая у лошади Пржевальского, мышастая (серо-коричневая, светло- или темно-зольная окраска тулова с ремнем по спине и темными гривой и хвостом), саврасая (рыже-, булано- и гнедо-саврасые лошади с блеклыми волосами по тулову, часто ремнем по спине, зеброидностью и рыже-бурым хвостом и гривой).

Противопоставлялись им рыжие с золотым отливом или бурые египетские кони. В «Ригведе» упоминаются «золотистые кобылы», лучи солнца сравниваются с конями «свободными и невзнузданными, которые носятся по равнинам», а гривы коней с «чистым золотом».

Названия мастей, по «Ригведе», aruchas, haritas rohitas, по мнению В. О. Витта [46, 22], говорят о существовании лошадей с рыже- и булано-золотистой окраской.

Гомер тоже рассказывает о лошадях рыжей масти. Это те же златогривые кони, что и в «Ригведе» (ξανθός). Сами кони рыжие, но гривы их светлые. Плутарх говорит о том, как жертвоприношением рыжей лошади с желтой гривой было заменено жертвоприношение девушки [74]. У греков существовала масть βαλιος. Это пятнистый цвет или желтый в яблоках. Гнедые кони упоминаются Гомером только один раз, когда он говорит о конях Ганимеда [168, 16; 216, 10]. Чаще всего такой масти были красно-коричневые ливийские кони.

Особое место в древнем коневодстве занимают очень редкие белые, а вернее сказать, серые лошади. Они болеют меланосаркомой, страдают аллергией к кормам и поэтому недолговечны. В наши дни, несмотря на красоту, серую масть искусственно устраняют из ряда пород, даже у орловских рысаков, для которых так типична была серая в яблоках масть. Все чаще мы видим их гнедыми. В древности серые лошади ценились очень дорого; поэтому именно их (например, в храме Диомеда) приносили в жертву богам. По Геродоту, у Ксеркса в посвященную богам колесницу было впряжено восемь белых коней.

Возможно, сведения Геродота о табунах диких белых коней у истоков р. Гипанис (Гер., IV.52) свидетельствуют в пользу серой масти местных коней из южнорусских степей, попадавших оттуда в Подунавье. Эти соответствует и сведениям Гомера о лошадях вождей фракийцев, которые были «белее снега и быстрее ветра» [216, 6].

Среди современных ахалтекинцев, потомков несейских и парфянских скакунов, «радостно отливающие светлым», серая масть не редка. Попадали несейские скакуны не только на Запад, но и в Индию, «белые и пестрые, отливающие цветами радуги». Однако и там они были редки.

Если подытожить те данные, которые мы можем ни черпнуть из древних письменных источников и из изучения фресок Египта и Ассирии, то можно сделать вывод, что в древности больше всего ценились кони золотисто-рыжей и серой, в меньшей степени — гнедой, вороной и пегой масти.

Очень интересно наблюдение В. О. Витта о том, чти среди захоронений рыжих лошадей в Пазырыкских курганах скифского времени отсутствовали кони с белыми отметинами-звездочками или пролысинами и «в чулках» [47]. Для лошадей с ногами «в чулках» характерен рыхлый и недостаточно прочный копытный рог. В условиях же трудного грунта, горных дорог и при отсутствии подков (они появились только в середине или конце I тысячелетия н. э.) хорошие копыта особенно ценились. Недаром Ксенофонт при выборе коня предлагает прежде всего обращать внимание на копыта [168, 176-177].

Сведения как о темных мастях, так и о смешанных сохранились в Нартском эпосе Кавказа. В нем описываются две породы коней — арашь и хуаре — небольших, удобных для передвижений в горах, сильных и выносливых.

Арашь с известной натяжкой можно сравнить с кабардинскими и карачаевскими местными породами коней. Очевидно, они были гнедыми; недаром табуны карачаевско-кабардинских коней отливают сейчас всеми оттенками гнедой масти.

Хуаре отличались особой выносливостью, ценными боевыми качествами и необыкновенной быстротой; в их экстерьере подчеркиваются те черты, которые свойственны древним предкам ахалтекинских скакунов. Такие кони в I тысячелетии до н. э. были распространены в Дагестане, Закавказье и на пранском нагорье.

Вот как рассказывает об этих конях Нартский эпос:

Чистым хуаре считался конь буланой масти с черной гривой и хвостом и черной полосой вдоль хребта (например, конь у одного из героев эпоса — Сосруко). У некоторых нартов кони были и других мастей: «чегый» (очевидно, буланый с белой мордой) — у Бадыноко; вороной — у Батраза; «черный как смоль» — у Ашамеза; темно-гнедой — у Шауэя; «смолисто-черный» — у Тлебицы [20]. Правда, среди коней нартов отмечаются и «огнеподобные кони» (очевидно, рыжие) и «множество одинаковых коней серой масти». Раннесредневековые амулеты, выполненные в виде коней или всадников, которые найдены в VIII-IX вв. н. э. на Северном Кавказе, подтверждают существование этих двух пород коней на Северном Кавказе от верховий Кубани до Дагестана.

Об экстерьере древних лошадей мы получаем представление как на основании анализа остеологического материала, так и изучая древние рельефы и фрески. В искусство оценки лошади по экстерьеру входит xарактеристика рабочих качеств коня на основании внимательного изучения его статей, роста, гармоничности сложения. Как уже говорилось, первый исследователь экстерьера, Ксенофонт, предлагал начинать осмотр с ног [168, 176]. Римский ипполог Палладий считал необходимым описывать лошадь с головы — правило, которое сохранилось до наших дней.

На основании внешнего осмотра можно судить о тех достоинствах, которые нужны коню, — смелости, быстроте, темпераменте, желании подчиняться воле всадника, достаточно высоком росте. Ведь древние авторы, в частности Геродот, видели препятствие для использования коня под верх именно в маленьком росте, подчеркивая, что такие кони годятся только для колесниц.

Древние лесные лошади Восточной Европы, использовавшиеся в качестве мясомолочного скота, в холке в среднем не превышали 115-118 см; ненамного выше были до римского завоевания лошади Германии и Британии — они имели рост 120-125 см; славянские кони достигали в среднем 122,5 см. В Риме, куда доставлялись лучшие лошади Запада и Востока, средний рост кавалерийского коня составлял всего 136-140 см и только для состязаний в цирке применялись самые крупные кони, доходящие до 150 см. Античные авторы считали мелкими коней сигиннов (Геродот), гетов и иллириков (Оппиан), венетов (Страбон) и всегда подчеркивали крупный рост несейских, а позднее парфянских и персидских коней. На этом фоне большой интерес представляет высокий рост коней из евразийских степей, составлявший в среднем 139 см (для коней позднесрубных и андроновских памятников). Отдельные кони в Причерноморье и на Алтае превышали даже 150 см [из Дереивки (150 см), Луки Врублевецкой (153 см), Пазырыка (152 см), Шибе (152 см), Неаполя Скифского (154 см)].

Колесничные кони Древнего Востока были небольшими. По мумии египетского коня XVI в. до н. э. мы можем судить о том, что их рост не превышал 130 см в холке.

Мы уже говорили, что предки современных лошадей были ростом с кошку и на протяжении миллионов лет достигли среднего роста 130-140 см. Если же обратиться к спортивным лошадям наших дней, то можно констатировать направленное выведение крупных лошадей (особенно для конкурных) на Западе. Однако оно себя не оправдало, поскольку высокий рост (а для итальянских всадников были выведены лошади около 200 см в холке) оказался связанным с недостаточной крепостью конституции. Обычный рост спортивной лошади в наше время — 165-175 см в холке, хотя для всадников высокого роста стараются подбирать высоких лошадей. Так, тракененская вороная кобыла из конноспортивной школы в Тарту, имевшая в холке около 190 см, принесла своему всаднику титул чемпиона СССР по троеборью.

Остеологические данные говорят об уменьшении роста лошади благодаря изоляции и ухудшению условий содержания. Так, появились небольшие лошади, похожие на пони, с породистой головой, которых мы видим на фризе Парфенона. В. О. Витт справедливо считает их захиревшими степными лошадьми, пришедшими сюда из южнорусских степей через Подунавье. Так же появились, например, и шотландские пони в Англии. Направленным же выведением нескольким американским фермерам удалось получить карликовых лошадок ростом с небольшую собаку.

Начнем характеристику экстерьера лошадей с Передней Азии и Египта. Как считают исследователи, лошади, известные нам по рельефам, росписям и предметам мелкой пластики Передней Азии II-I тысячелетии до н. э., имеют один источник происхождения — южнорусские степи и появились здесь после передвижении индоевропейцев во II тысячелетии до н. э.

Изображения середины II тысячелетия до н. э. дают нам один тип лошади, будь то колесничные или верховые кони египтян или хеттов: это некрупные, тонконогие, сухие, с высоко поставленной шеей, изящной головой, подтянутые быстроаллюрные животные. Не сила, а быстрота и живой темперамент — вот что ценится и культивируется в них.

Хороший уход и кормление были особенно важны для воспитания высокопородных лошадей. Поэтому еще в тренинге Киккули с любовью и тщательностью рассчитывался рацион коня.

В первые века I тысячелетия до н. э. можно уже говорить о выведении различных пород лошадей. Длительное и внимательное развитие коневодства привело к тому, что лошади стали плотнее, художники подчеркивают хорошее развитие мускулатуры, сухожилий и связок, сформированные стати, выделенное плечо и холку, сильную, мускулистую шею, несколько более крупную голову, обычно с прижатыми ушами. Таких коней выводили в Ассирии. Несмотря на то что типы верховых коней не выделились здесь из колесничных, но в письменных источниках уже говорится о «больших» конях, «быстроходных верховых» и «упряжных». На древних изображениях всадников, встречающихся от Кавказа до Луристана (IX-VIII вв. до н. э.), выделяются два типа верховых коней: более массивных, возможно верхово-вьючных, и более легких, типа современных ахалтекинцев. Как уже было сказано выше, Ассирия, так же как и Урарту, получала коней из окрестностей озера Урмия. Здесь располагались конные заводы, где паслись тысячи первоклассных лошадей; находились выпасы и луга, с которых собиралось сено на зиму.

Из пород лошадей, которые очень высоко ценились в древности, лучшими считались кони Несеи, или Нисеи. Геродот описывал 10 священных коней в роскошной сбруе, которых вели перед священной колесницей Ахурамазды в войске Ксеркса. Он же и объяснял это название тем, что «таких больших коней» (Гер., VII.40) разводили на Нисейской равнине в Мидии.

Потомок несейских скакунов — ахалтекинский конь производит неотразимое впечатление не только на специалиста-коневода, но и на самого неискушенного зрителя. Стройный, с длинной, тонкой и гибкой шеей, линия которой не искажается гривой, точеной головой и с каким-то особо выразительным огненным взглядом, тонкими, стройными, но крепкими ногами, играющими под тонкой кожей жилками; золотом горит его масть, и весь он кажется сошедшим со старинных гравюр.

В. О. Витт считал, что несейские кони — «это последние капли той драгоценной крови, при помощи которой было создано все культурное коннозаводство мира» [47, 32]. Именно ахалтекинские жеребцы из Средней Азии попали через Персию и Турцию в Европу, где заложили основу английской чистокровной породы. Слава среднеазиатских «сверхъестественных», «божественных», «благородных», «небесных» коней, как называли их древние источники, восходит уже к I тысячелeтию до н. э. пх не могли обойти своим вниманием античные и восточные авторы, их пытались захватить и Александр Македонский, и китайские императоры, посылавшие за ними военные экспедиции.

Легкий бег, выносливость и неутомимость делали ахалтекинского коня незаменимым другом туркмена-кочевника на протяжении всех последующих веков. Если у киргизов и казахов баи владели табунами во много тысяч голов, то в полупустынях Туркмении достаточно было иметь одного первоклассного скакуна, чтобы прославиться на всю страну. К достоинствам ахалтекинской лошади относится еще и то, что она привязана только к своему хозяину и не подпускает к себе чужих, которых бьет и кусает. Во время походов и Персию в XIX в. хивинские туркмены ежегодно в течение недели проезжали на ахалтекинцах по 120 верст, причем эти кони по двое суток могли обходиться полностью без воды.

Показателем выносливости ахалтекинских лошадей в наше время может служить конный пробег Ашхабад-Москва, когда туркменские колхозники за 84 дня прошли 4300 км, причем 350 км были пройдены за три дня по безводной Каракумской пустыне. Движения лошадей красивы, естественны; они как бы самой природой созданы для выездки. Несколько лет назад весь мир рукоплескал вороному красавцу Абсенту ахалтекинской породы, завоевавшему под мастером спорта Сергеем Филатовым золотую медаль по выездке на Олимпийских играх в Риме.

Древние авторы отразили в своих произведениях вещественность и быстроту, благородство и неустрашимость несейской лошади. Китайские историки вторят античным: ведь эти кони высоко ценились от границ Римской империи до Китая. Целые поэмы слагали им арабы и персы:

Таких коней, конечно, нельзя было вырастить в табунах. Они требовали конюшенного содержания и ухода, а суровые зимы были не для них. Они обычно доживали до преклонного для лошади возраста и сопровождали в последний путь своего хозяина, не неся своем теле ни одного рубца или следа от нагайки. Коней этих хоронили вместе с их хозяевами. В. О. Витт пишет об одном из таких коней (из Пазырыкского кургана): «Это благородная верховая лошадь древности, боевой конь Средней Азии, увековеченный в изображениях великих мастеров Ассирии, Египта и Эллады» [47].

Когда книга лежит на столе в виде пачки машинописных листов, то делается особенно заметно, сколько из того, о чем намеревался сказать, осталось невысказанным. Уже не говоря о том, что рассматриваемые события ограничены вполне определенной территорией, куда входили лишь европейские и в очень малой степени азиатские степи, Кавказ, а также страны древних цивилизаций Передней Азии. За рамками изложения остаются Индия, Западная Европа, вся восточная часть Азиатского материка и Африка.

Это же касается всех событий, пусть самых ярких и впечатляющих, в плане названной темы, которые выходят за хронологические рамки — IV — середины I тысячелетия до н. э. И даже исходя из этих ограничений, многие темы оказались незатронутыми, так как они требуют специального рассмотрения. Прежде всего это вопросы, связанные с культом коня и его жертвоприношениями. Их следует рассматривать на базе глубокого исследования идеологических представлений различных племен и народов.

Подход к изменению с течением времени стиля и манеры изображения коня и всадника, излюбленных мотивов в древнем искусстве, также был рассмотрен в самых общих чертах, так как одно перечисление (я не говорю уже о сопоставлении) образов и сюжетов могло бы занять многие страницы. Что же говорить об иконографии изображений, их анализе, рассмотрении их с точки зрения знакового характера искусства и многом другом.

Хотелось бы обозреть и другие страницы истории человечества, которые были тесно связаны с конем. Это и освоение глубин степей в эпоху пастушеского скотоводства, и первые крупнейшие передвижения индоевропейцев, и переход к кочевому скотоводству, и мощный натиск неукротимых всадников на Переднюю Азию, Дунай и на Восток, вплоть до Юго-Восточной Азии.

Почему же для нас остается таким дорогим свидетелем конь — соратник и ближайший друг человека за последние 4000 лет его истории? Ведь, вторя Гейне, мы можем сказать: «век иной — иные кони...» Человек, оседлав этого, совсем «иного» коня, стремительно и неудержимо осваивает новые, доселе жившие лишь в мечтах, сказке и мифе пространства. И все же в этом неукротимом движении необходимо оглянуться и вспомнить о начале стремительного полета — о первой радости преодоленного, подчинившегося человеческой воле пространства.

История лошади неразрывно связана с историей человечества. Больше, чем какой-либо другой представитель животного мира, конь сопутствует созидательной деятельности человека. В то же время он — невольный участник опустошительных войн, ранее невиданных по темпу и масштабу нашествий, незаслуженно разделяющий с завоевателями ужас и ненависть со стороны жертв бесконечных по своему числу трагических событий.

Тема эта многоплановая и требует рассмотрения самых различных аспектов: биологического (происхождение лошади), экологического (конь — природная среда — человек), коневодческого (приручение, тренинг), технического (сбруя, транспортные средства) и, наконец, исторического.

Автор настоящей работы последовательно раскрывает все эти аспекты, показывает, как конь вот уже минимум пять тысячелетий сопутствует человеку в «добывании хлеба насущного», в расширения познания мира, в единении народов, в физическом совершенствовании и техническом прогрессе.

Отечественная наука может по праву гордиться длительной и плодотворной традицией изучения лошади (начиная с открытия обоих возможных ее предков — тарпана и лошади Пржевальского) и классическими трудами по этой проблеме (от В. О. Ковалевского до В. О. Витта). Настоящая книга продолжает эту традицию. Автор внимательно учел все получившие уже определенное развитие аспекты рассматриваемой темы и заметно обогатил их общеисторическими исследованиями, которые не могли быть специально разработаны представителями естественных наук.

В. Б. Ковалевская сочетает в себе большой опыт специалиста-археолога, широкую профессиональную историческую эрудицию, отличные знания экологии лошади, тренинга и всех связанных с ними явлений, навыков и технических средств. Поэтому в книге весьма квалифицированно рассмотрены вопросы и о предках домашней лошади, и о времени, месте и путях ее приручения, и о выработке системы тренинга, и о совершенствовании конского снаряжения, и о появлении транспортных средств, и, наконец, о тех многочисленных событиях, которые в значительной мере определили судьбы древней истории при неизменном участии, наравне с человеком, коня.

В целом книга носит очерковый характер, но структура ее продумана достаточно хорошо. В ней сочетаются и палеонтологические экскурсы, и анализ археологических источников, и динамичные описания сложных исторических событий. Такое многообразие представляется вполне оправданным: оно делает изложение более ярким и доходчивым, что особенно важно для популярной книги.

В работе В. Б. Ковалевской закономерно преобладает биологический аспект, причем рассматривается (с привлечением всей необходимой литературы и с большим знанием дела) не только сложный вопрос генеалогии лошади, но и история разработки ее, прежде всего в России. Затем автор обращается уже к использованию коня человеком.

Особо большой интерес представляет исследовательский очерк в книге, в котором специально рассматривается древнейший в мире трактат о тренинге лошадей миттанийца Киккули. Предложенный здесь В. Б. Ковалевской путь анализа, выраженный оригинальной схемой, является серьезным вкладом в изучение этого замечательного документа, позволяет убедительно выделить в тренинге несколько последовательных периодов и сопоставить его с современной системой.

Вопросы приручения лошади, ее снаряжения, тренинга, использования как тягловой силы и под верх подробно рассматриваются и разрешаются автором. Большое внимание закономерно уделяется роли крупных конных масс в бурных политических событиях I тысячелетия до н. э., ознаменованных агонией ближневосточных цивилизаций, скифскими вторжениями в Азию, возникновением новых государств, перекройкой политической и этнической карты Ближнего Востока, Автор, умело используя как археологические, так и письменные источники, описывает эти события, ни разу в нашей популярной литературе еще столь последовательно не освещенные. Книга В. Б. Ковалевской безусловно будет с большим интересом встречена самым широким кругом читателей.

1. Маркс К. Конспект книги Льюиса Г. Моргана «Древнее общество», — в кн.: Архив Маркса и Энгельса, т. 9. М., 1941.

2. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М., 1952.

3. Геродот. История в девяти книгах. Перевод и примечания Г. А. Стратановского. Л., 1972.

4. Гомер. Илиада. Одиссея. М., 1965.

5. Древний мир. Изборник источников по культурной истории Востока, Греции и Рима, ч. I. Восток. М., 1915.

6. Древний мир в памятниках его письменности, том I, Восток. М., 1915.

7. Дьяконов И. М. Ассиро-вавилонские источники по истории Урарту, — ВДп, 1951, № 2-4.

8. Дьяконов И. М. Заметки по урартской эпиграфике, — ЭВ, 1951, IV.

9. Картлис Цховреба (История Грузии), т. I. Тбилиси, 1955.

10. Латышев В. В. Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе, т. I. Греческие писатели, вып. 1-3. СПб., 1900; т. II. Латинские писатели, вып. 1-2. СПб., 1906 (второе издание без греческих и латинских текстов ВДИ, 1947-1949, № 4; 1952, № 2).

11. Меликишвили Г. А. Урартские клинообразные надписи, — ВДИ, 1953, № 1-4.

12. Павсаний. Описание Эллады. М., 1938.

13. Путешествие в восточные страны Плано Карпини и Рубрука. М., 1967.

14. Ригведа. Избранные гимны. М., 1972.

15. Страбон. География в 17 книгах. Л., 1964.

16. Тацит Корнелий. Сочинения в двух томах. Л., 1969.

17. Хрестоматия по древней истории, т. I. М., 1936.

18. Хрестоматия по истории древнего мира. М., 1956.

19. Хрестоматия по истории Древнего Востока. М., 1963.

20. Эпос осетинского народа. Нарты. М., 1955.

21. Абаев В. И. Скифо-европейские изоглоссы. На стыке Востока и Запада. М., 1965.

22. Абаев В. И. К вопросу о прародине и древнейших миграциях индоиранских народов, — «Древний Восток и античный мир», М., 1972.

23. Авдиев В. И. Взаимоотношения Египта с Передней Азией в период гиксосского завоевания, — «Вестник МГУ», сер. IX. История. М.,1976, № 1.

24. Алиев Играр. Сармато-аланы на пути в Иран, — ИИГК, М., 1971.

25. Анучин Д. Н. К вопросу о диких лошадях и об их приручении в России, — ЖМНП, июнь-июль, 1896.

26. Артамонов М. И. Сокровища скифских курганов. Прага — Л., 1966.

27. Артамонов М. И. Роль климатических изменений VIII-VII веков в переселении киммерийцев и скифов в Азию и возвращение их в степи Восточной Европы в начале VI в. до н. э., — «Этнография народов СССР», Географическое общество СССР. Отделение этнографии, Л., 1971.

28. Артамонов М. И. Киммерийцы и скифы. Л., 1974.

29. Артамонов М. И. Киммерийцы и скифы в Азии, — «Первобытная археология Сибири». Л., 1975.

30. Беленицкий А. М. Хуттальская лошадь в легенде и историческом предании, — СЭ, 1948, № 4.

31. Белявский В. А. Война Вавилонии за независимость (627-605 гг.) и гегемония скифов в Передней Азии, — «Исследования по истории стран Востока», Л., 1964.

32. Бернштам А. Н. Араванские наскальные изображения и даваньская (ферганская) столица Эрши, — СЭ, 1948, № 4.

33. Бибикова В. И. К изучению древнейших домашних лошадей Восточной Европы, — «Бюллетень МОИП, отделение биологическое», т. XXII (3), 1967.

34. Бiбiкова В. До историï доместикацiï коня на пiвденному сходи Европи, — «Археология», XXII, Киiв, 1969.

35. Бибикова В. И. О доместикации лошади на юго-востоке Европы, — «Материалы XIII Конференци», — «Институту археологiï», АН УССР, Киiв, 1972.

36. Бибикова В. п. Фауна Дереивки и ее особенности. Новейшие открытия советских археологов, ч. I. Киев, 1975.

37. Блаватский В. Д. О стратегии и тактике скифов, — КСИИМК, вып. XXXIV, М.-Л., 1950.

38. Блаватский В. Д. Очерки военного дела в античных государствах Северного Причерноморья. М., 1954.

39. Боголюбский С. Н. Происхождение и преобразование домашних животных. М.,1959.

40. Бонгард-Левин Г. М., Грантовский Э. А. От Скифии до Индии. М., 1974.

41. Борисяк А. А. В. О. Ковалевский, его жизнь и научные труды. М.,1928.

42. Вестник древней истории (при кодировке помещены на втором месте последние две цифры года издания, далее номер и страница).

43. Виноградов В. Б. О скифских походах через Кавказ, — «Труды ЧИНИИ», т. IX, Грозный, 1964.

44. Виноградов В. Б. Центральный и Северо-Восточный Кавказ в скифское время (VII-IX вв. до н. э.). Грозный, 1972.

45. Витт В. О. Морфологические показатели конституционных типов и конских пород. М.-Л., 1934.

46. Витт В. О. Лошадь Древнего Востока, — «Конские породы Средней Азии», М., 1937.

47. Витт В. О. Лошади Пазырыкских курганов, — СА, XVI, М.-Л., 1952.

48. Генинг В. Ф. Хронологические комплексы XVI в. до н. э. (по материалам Синташтинского могильника), — «Новейшие открытия советских археологов», ч. I, Киев, 1975.

49. Генинг В. Ф., Ашихмина Л. И. Могильник эпохи бронзы на р. Синташта, — «АО 1974», М., 1975.

50. Гоголь Н. В. О движении народов в конце V века, соч., т. 6. М., 1967.

51. Граков Б. Н. Скифы. М., 1971.

52. Грантовский Э. А. Ранняя история иранских племен Передней Азии. М., 1970.

53. Грантовский Э. А. О распространении иранских племен на территории прана, — ИИГК, М., 1971.

54. Грантовский Э. А. Иранские имена из Приурмийского района в IX-VIII вв. до н. э., — «Древний мир», М., 1962.

55. Громова В. И. История лошадей в Старом Свете, ч. I, — «Труды Палеонтологического института АН СССР», т. XVII, вып. 1, М., 1949.

56. Громова В. И. О скелете тарпана и других лошадей, — «Биология, биогеография и систематика млекопитающих СССР», М., 1963.

57. Грязнов М. П., Маннай-Оол М. X. Окончание раскопок кургана Аржан, — «АО 1974», М., 1975.

58. Грязнов М. П. К хронологии древнейших памятников эпохи ранних кочевников, — «Успехи среднеазиатской археологии», вып. 3, Л.,1975.

59. Грязнов М. П. Курган Аржан в Туве и вопросы сложения культур скифо-сибирского типа, «Новейшие открытия советских археологов», ч. II, Киев, 1975.

60. Гудкова А. В. Скифское погребение с конем из Нижнего Подунавья, «АО 1969», М., 1970.

61. Гумилев Л. Н. Опыт классификации общественно-политических систем древних кочевников Евразии, — «Studien zur Geschichte und Philosophic des Altertums», Budapest, 1968.

62. Гумилев Л. Н. Этноландшафтные регионы Евразии за исторический период, — «Доклады на ежегодных чтениях памяти Л. С. Берга», Л., 1968.

63. Давиташвили Л. Ш. В. О. Ковалевский. М., 1948.

64. Денисон Г. История конницы. СПб., 1897.

65. Дьяконов И. М. История Мидии от древнейших времен до конца IV в. до н. э. М.-Л., 1956.

66. Дьяконов И. М. Общественный и государственный строй Древнего Двуречья. Шумер. М.-Л., 1959.

67. Дьяконов И. М. Предыстория армянского народа. История Армянского нагорья с 1500 по 500 г. до н. э. Хурриты, лувийцы, протоармяне. Ереван, 1968.

68. Дьяконов И. М. Арийцы на Ближнем Востоке: конец мифа (К методике исследования исчезнувших языков), — ВДИ, 1970, № 4.

69. Елизаренкова Т. Я. Предисловие к кн. Ригведа. М., 1972.

70. Ельницкий Л. А. Знания древних о северных странах. М.. 1961.

71. Замаровский Войтех. Тайны хеттов. М., 1968.

72. 3олотов К. Н. К истории коневодства в Дагестане, — МАД, т. III, Махачкала, 1973.

73. Иванов В. В. Очерк истории и культуры хеттов, — в кн.: Керам К. В. Узкое ущелье и Черная Гора, М., 1962.

74. Иванов В. В. Опыт истолкования древнейших ритуальных и мифологических терминов, образованных от ásva «конь» (жертвоприношение коня и дерево ásvattha в древней Индии), — «Памяти В. С. Воробьева-Десятовского», М.-Л., 1972.

75. Иванов М. Возникновение и развитие конного спорта. М., 1960.

76. Иванов М. О конном спорте и цирке. Таллин, 1967.

77. Иессен А. А. К вопросу о памятниках VIII-VII вв. до н. э. на юге Европейской части СССР, — СА, вып. XVIII, М., 1963.

78. Иессен А. А. Некоторые памятники VIII-VII вв. до н. э. на Северном Кавказе, — «Вопросы скифо-сарматской археологии», М., 1954.

79. Iллiнськая В. А. Скiфьска вузда VI ст. до н. э. (За матерiалами Посулля), — «Археологiя», XIII, Киiв, 1961.

80. Ильинская В. А. Образ коня и быка в раннескифском искусстве, — «Тезисы докладов III Всесоюзной конференции по вопросам скифо-сарматской археологии (скифо-сибирский „звериный“ стиль)», М., 1972.

81. Ильинская В. А. Скифская узда IV в. до н. э., — «Скифские древности», Киев, 1973.

82. Калоев Б. А. Обряд посвящения коня у осетин, — «VII МКАЭН», М., 1964.

83. Каллистов Д. П. Античная литературная традиция о Северном Причерноморье, — «Исторические записки», вып. 16, 1945.

84 Капанцян Гр. Хайаса — колыбель армян. Ереван, 1947.

85. Керам К. П. Узкое ущелье и Черная Гора. М., 1962.

86. Кларк Дж. Г. Д. Доисторическая Европа. М., 1953.

87. Клейн Л. С. Глиняные модели колес эпохи бронзы в Северном Причерноморье, — «Археологический сборник», 1963, № 1.

88. Клейн Л. С. Легенда Геродота об азиатском происхождении скифов и нартский эпос, — ВДИ, 1975, № 4.

89. Ковалевская В. Б. Скифы, Мидия, Иран во взаимоотношениях с Закавказьем по данным Леонти Мровели,— «Известия Академии наук Грузинской ССР» («Мацнэ», серия истории, археологии, этнографии и истории искусств), Тбилиси, 1975, № 3.

90. Ковалевский В. О. Палеонтология лошадей. М., 1948.

91. Ковалевский В. О. Собрание научных трудов, т. I. М., 1960; т. II, М., 1956.

92. Коннозаводство и конный спорт. М., 1972.

93. Кожин П. М. Кносские колесницы, — «Археология Старого и Нового Света», М., 1966.

94. Кожин П. М. Гобийская квадрига, — СА, № 3, 1968.

95. Кожин П. М. О псалиях из афанасьевских могил, — СА, № 4, 1970.

96. Колосовский В. П. Лошади Туркестана. Ташкент, 1910.

97. Крупнов Е. И. О походах скифов через Кавказ, — «Вопросы скифо-сарматской археологии», М., 1954.

98. Кузьмина Е. Е. Навершие со всадниками из Дагестана, — СА, № 2, 1973.

99. Кузьмина Е. Е. Колесный транспорт и проблема этнической и социальной истории древнего населения южнорусских степей, — ВДИ, № 4, 1974.

100. Куфтин Б. А. Археологические раскопки в Триалети. Тбилиси, 1941.

101. Куфтин Б. А. Материалы к археологии Колхиды, т. I. Тбилиси, 1949.

102. Кушнарева К. X. Памятники поздней бронзы Нагорного Карабаха, — СА, XXIII, М., 1957.

103. Кюнер Н. В. Китайские известия о народах Южной Сибири, Центральной Азии и Дальнего Востока. М., 1961.

104. Латынин Б. А. Архаические круглые псалии с шипами, — «Новое в советской археологии», М., 1965.

105. Лесков А. М. Древнейшие роговые псалии из Трахтемирова, — СА, № 1, 1964.

106. Лесков А. М. Погребения конных воинов VIII-VII вв. до н. э. в степях Причерноморья, — «Тезисы докладов и сообщений третьей всесоюзной конференции историков оружия», М., 1971.

107. Мартиросян А. А. Аргиштихинили. Ереван, 1974.

108. Массон М. Е. Древние наскальные изображения домашних лошадей в Южном Киргизстане, — «Труды ИЯЛИ Киргизского филиала АН СССР», вып. II, Фрунзе, 1948.

109. Мелентьев А. Н. Некоторые детали конской упряжки киммерийского времени, — КСИА, вып. 112, М., 1967.

110. Меликишвили Г. А. К истории Древней Грузии. Тбилиси, 1959.

111. Меликишвили Г. А. Наири-Урарту. Тбилиси, 1954.

112. Меликишвили Г. А. К вопросу о древнейшем населении Грузии, Кавказа и Ближнего Востока (на груз. яз.). Тбилиси, 1965.

113. Мелюкова А. И. Войско и военное искусство скифов, — КСИИМК, XXXIV, М.-Л., 1950.

114. Meлюкова А. И. Вооружение скифов, — САИ, вып. Д1-4, М., 1964.

115. Мерперт Н. Я. Древнейшие скотоводы Волжско-Уральского междуречья. М., 1974.

116. Монгайт А. Л. Археология Западной Европы. Каменный век. М., 1973.

117. Монгайт А. Л. Археология Западной Европы бронзового и железного века. М., 1974.

118. Мунчаев Р. М. Бронзовые псалии майкопской культуры и проблема возникновения коневодства на Кавказе, — «Кавказ и Восточная Европа в древности», М., 1973.

119. Начкебия К. Г. Грузинские народные конные игры. Тбилиси, 1959.

120. Петренко В. Г. Раскопки Большого кургана в Ставропольском крае, — «Новейшие открытия советских археологов», ч. II, Киев, 1975.

121. Петренко В. Г. Ставропольская экспедиция, — «АО 1974», М., 1975.

122. Пиотровский Б. Б. Развитие скотоводства в древнейшем Закавказье, — СА, XXIII, М.-Л., 1955.

123. Пиотровский Б. Б. Ванское царство. М., 1969.

124. Погребова М. Н. Железные топоры скифского типа в Закавказье, — СА, № 2, 1969.

125. Погребова М. Н. Иран и Закавказье в конце II тыс. — начале I тыс. до н. э. (Некоторые проблемы абсолютной и относительной хронологии), — «Искусство и археология Ирана», М., 1969.

126. Руденко С. И. Искусство Алтая и Передней Азии (середина I тыс. до н. э.). М., 1961.

127. Руденко С. И. К вопросу о формах скотоводческого хозяйства и о кочевниках, — «Материалы по этнографии», вып. I, Географическое общество СССР, Отделение этнографии, Л., 1961.

128. Рыбалова В. Д. Костяной псалий с поселения Каменки близ Керчи, — СА, 1966, № 4.

129. Сарианиди В. И. Статуэтка лошади с Алтын-деле, — «Кавказ и Восточная Европа в древности», М., 1973.

130. Смирнов А. П. Скифы. М., 1966.

131. Смирнов К. Ф. О погребениях с конями и трупосожжениях эпохи бронзы в Нижнем Поволжье, — СА, XXVII, М., 1957.

132. Смирнов К. Ф. Археологические данные о древних всадниках Поволжско-Уральских степей, — СА, № 1, 1961.

133. Смирнов К. Ф. Савроматы. Ранняя история и культура. М., 1964.

134. Смирнов К. Ф. Вооружение савроматов, — МпА, № 101, М., 1961.

135. Соколов С. Н. Авестийский язык. М., 1961.

136. Струве В. В. Хронология VI в. до н. э. в труде Геродота, — ВДИ, 1952, № 2.

137. Топоров В. Н. Хеттская sal Šugi и славянская баба Яга, — «Краткие сообщения Института славяноведения», № 38, М., 1963.

138. Телегин Д. Я. Середньо-стогiвска культура эпохи мiдi. Киïв, 1973.

139. Тереножкин А. И. Киммерийцы и Кавказ. Тезисы докладов на археологическом пленуме. Тбилиси, 1971.

140. Техов Б. В. Очерки древней истории и археологии Юго-Осетии. Тбилиси, 1971.

141. Тураев Б. А. История древнего Востока, т. I. Л., 1935.

142. Уварова П. С. Могильники Северного Кавказа. Материалы по археологии Кавказа, т. VIII. М., 1900.

143. Урусов С. П. Книга о лошади, т. 1-4. СПб., 1902.

144. Филлис Дж. Основы выездки и езды. СПб., 1901.

145. Флиттнер Н. Д. Культура и искусство Двуречья и соседних стран. М., 1958.

146. Хазанов А. М. Очерки военного дела сарматов. М., 1971.

147. Хазанов А. М. Социальная история скифов. М., 1975.

148. Халилов А. Д. Археологические находки «скифского» облика и вопрос о «скифском царстве» на территории Азербайджана, — «Проблемы скифской археологии», М., 1971.

149. Цалкин В. И. К изучению лошадей из курганов Алтая, — МИА, № 24, М., 1962.

150. Цалкин В. И. Фауна античного и раннесредневекового Xорезма, — «Труды хорезмской археолого-этнографической экспедиции», т. I, M., 1952.

151. Цалкин В. И. Домашние и дикие животные из скифского Неаполя, — СА, XX, 1964.

152. Цалкин В. И. Материалы для истории скотоводства и охоты в Древней Руси, — МпА, № 51, M., 1956.

153. Цалкин В. И. Фауна из раскопок памятников Среднего Поволжья, — МпА, № 61, М., 1958.

154. Цалкин В. И. Домашние и дикие животные Северного Причерноморья в эпоху раннего железа, — МИА, № 53, M., 1960.

155. Цалкин В. И. Животноводство и охота в лесной полосе Восточной Европы в раннем железном веке, — МИА, № 107. M., 1962.

156. Цалкин В. И. Древнее животноводство племен Восточной Европы и Средней Азии. M., 1966.

157. Цалкин В. И. Древнейшие домашние животные Восточной Европы. M., 1970.

158. Цалкин В. И. Животноводство населения Северного Причерноморья в эпоху поздней бронзы и раннего железа, — «Памятники скифской археологии», Киев, 1971.

159. Цалкин В. И. О времени и центрах происхождения домашних животных в свете данных современной археологии, — «Известия АН СССР», серия географическая. № 1, M., 1972.

160. Чайльд Г. Прогресс и археология. M., 1949.

161. Черненко Е. В. Скифский доспех. Киев, 1968.

162. Черненко Е. В. О времени и месте появления тяжелой конницы в степях Евразии, — «Памятники скифской археологии», Киев, 1971.

163. Шилов В. П. Модели скотоводческих хозяйств степных областей Евразии в эпоху энеолита и раннего бронзового века, — СА, № 1, 1975.

164. Штрайх С. Я. Из переписки братьев Ковалевских, — «Советская наука», № 7, 1940.

165. Яценко И. В. Скифия VII-V вв. до н. э. M., 1959.

166. Abaev В. Le cheval de Troie, — «Annales», 1963, № 3.

167. Albright W. F. Mittanian maryanni «chariot-warrior» and the Canaanite and Egyptian Equivalents, — «Archiv fur Orientforshung». Berlin, vol. VI, 1930—1931.

168. Anderson J. K. Ancient Greek Horsemanship. Berkeley, 1961.

169. Anderson J. К. Military theory and practice in the Age of Xenophon. Berkeley and Los Angeles, 1970.

170. Anderson J. К. Xenophon, № 1, 1974.

171. Anderson J. К. Greek Chariot-Borne and Mounted Infantry, — AIA, vol. 79, № 3, 1975.

172. Bailey H. W. A problem of the Indo-Iranian Vocabulary, — «Rocznik orientalistyczny». Warszawa, XXI, 1957.

173. Bandi G. Frage der Riementeiler des Mittelbronzezeitlicheti Pferdegeschirrs im Karpatenbecken, — «Archaeologiai Ertesito», vol. 90, 1963.

174. Bartholomae С. Altiranisches Worterbuch. Strassburg, 1905.

175. Benveniste E. Les classes sociales dans la tradition Avestique, — «Journal Asiatique», vol. 230, 1938.

176. Bivar A. D. Н. The stirrup and its Origins, — «Oriental Art», New Series, 1, №2, 1955.

177. Bökönyi S. The Przevalsky Horse. London, 1974.

178. Burney Ch., Lang D. M. The peoples of the hills, Ancient Ararat and Caucasus, L., Wiedelfeld and Nicolson, 1971.

179. Соntene au G. La civilisation des Hittites et des Hourrites du Mitanni, Paris, 1948.

180. Devereux G. The Koloxain Horse of Alkman's Partheneion, — «The classical Quarterly», London, vol. XV, № 2, 1965.

181. Dumézil G. Les Dieux des Indo-Europeens, Paris, 1952.

182. Dumézil G. Aspects de la fonction guerrière chez les Indo-Européens, — «Bibliotheque de l'Ecole des Hautes Etudes», Section Religieuse, vol. 68. Paris, 1056.

183. Ebeling E. Bruchstucke einer mittelassyrischen vorstiriftensammiung für die Akklimatisierung und trainierung von Wagenpferden. Berlin, 1951.

184. Folting S. The Oldest Representations of Wheeled Vehicles in Central and Southeastern Europe, — AJA, LXIII, 1959.

185. Frechkop S. La specifite du cheval de Prjewalsky, — «Bulletin de I'lnstitut royal scientifique naturalist Belgique», vol. XLI, 29, 1965.

186. Gadd С. J. The Fall of Nineveh. London — Oxford, 1923.

187. Gadd C. J. The Stones of Assyria. London, 1936.

188. Ghirshman R. Perse. Protoiraniens, Medes, Achemenides. Gallimard, 1963.

189. Chirshman R. Notes Iraniennes XIV. Deux oeilleres en bronze des rois d'Urartu. Artibus Asiae, vol. XXVII, 112. Ascona,1964.

190. Godard A. Les Bronzes du Luristan. Paris, 1931.

191. Gоdard A. L'Art de l'Iran. Paris, 1962.

192. Gotze A. Die Annalen des Mursilis. Leipzig, 1933.

193. Gordon E. I. Animals as represented in the Sumerian Proverbs and fables. A preliminary study, — «Древний мир», М., 1962.

194. Gordon M. В. The Hippiatric texts from Ugarit, — «Annuals of Medical History», 3 series, vol. IV, № 5, September, 1942.

195. Наnçar F. Kaukasus-Luristan, — ESA, IX, 1930.

196. Наnçar F. Ross und Reiter im Urgeischichtlischen Kaukasus. — «Jahrbuch fur Prahistorische und ethnographische Kunst», 1935.

197. Наnçar F. Das Pferd in prahistorischer und früher historischer Zeit, — «Wiener Beitrage zur Kulturgeschichte», XI, Wien, und Munchen, 1953.

198. Hanfmann M. A. Near Eastern Horseman, — «Syria», 38, 1961.

199. Houel E. Histoire du cheval chez tous les peuples de la terre: depuis les temps les plus anciens jusqu'a nos jours, t. I. Paris, 1848.

200. Нооd M. S. F. A Mycenaen Cavalryman, — «Annual of the British School of Archaeology at Athens», XLVIII, 1953.

201. Hrozny В. L'entrainement des chevaux chez les anciens Indo-Europeens d'apres un texte mitannienhittite provenants du 14 siecle av. I. Ch., — «Archiv Orientalni. Journal of the Czechoslovak oriental institute», vol. Ill, № 3, December, 1931.

202. Kammenhuber A. Hippologia Hethitica. Wiesbaden, 19ii

203. Kitchen K. A. Suppiluliuma and the Amarna Pharaons, «A study in relative Chronology», 1962.

204. King L. W. Bronze Reliefs from the Gates of Shalmaneser, King of Assyria. London, 19Г5.

205. Кroll S. Excavations of Bastam, Iran (The first Urartian site uncovered in Iran, —«Archaeology», vol. 25, № 4, № 1, 1972.

206. Lefebvre de Noettes C. L'attelage Le cheval de Selle a travers les Ages. Contribution a l'histoire de l'Esclavage. Paris, 1931.

207. Lhоte H. Le cheval et le Chameau dans les Peintures et Gravures Rupestres du Sahara, — «Bulletin de l'Institut Francais de l'Afrique Noire», XV, 1963.

208. Littauer M. A. The Function of the Joke Saddle in Ancient Harnessing,—«Antiquity», XLII, 1968.

209. Littauer M. A. Bits and Pieces, — «Antiquity», XLIII, 1969.

210. Littauer M. A. V. O. Vitt and the Horses of Pazyryk, — «Antiquity», XLV, 1971.

211. Littauer M. A. A 19 and 20 Dynasty Heroic Motif on the Attic Black-Figured Vases, — AIA, № 72, 1968.

212. Littauer M. A. The Military Use of the Chariot of the Aegean in the Late Age, — AIA, vol. 76, № 2, April, 1972.

213. Littauer V. S. Schooling Your Horse. A Simple upto day Method of Schooling Hunters, Jumpers and Hacks, N. I., 1974.

214. Lundholm В. Abstammung und Domestikation des Hauspferdes, — «Zoologiska Bidrag fran Upsala», 1947.

215. Madhloom Т. A. The Chronology of Neo-Assyrian Art. London, 1970.

216. Markman S. D. The Horse in Greek Art, 1956.

217. Mooreу P. R. S. Ancient Bronzes from Luristan. London, 1974.

218. Paterson A. The Palace of Sinahereb. London, 1915.

219. Piggott S. The Earliest Wheeled Vehicles and the Caucasian Evidence, — «Proceedings of the Prehistoriae Society», vol. XXXIV, № 8, Cambridge, 1968. — Archiv von Bogazköy. Umschrift, übersetzung und Eriauterungen.

220. Potratz J. Der Pferdetext aus dem Keilschrift, Rostock, 1938.

221. Potratz J. Die Luristanische, Pferdegebisse, — «Prahistorische Zeitschrift», XXXII-XXXIII, 1942.

222. Potratz J. Die Pferdetrensen des Alten Orient, — «Analecta Orientalia», XLI, Rome, 1966.

223. Pritchard J.B. Ancient Near Eastern texts relating to the Old Testament. Princeton, 1950; его же, The Ancient Near East in pictures, relating to the Old Testament. New Haven, 1954.

224. Reinасh S. La Representation du galop dans l'art ancien et moderne, — «Revue Archeologique», 1900, 1901.

225. Richter G. M. A. Animal in Greek Sculpture, 1930.

226. Ridgeway W. The Origin and Influence of the Thoroughbred horse. Cambridge, 1905.

227. Simpsоn G. G. Horses and history, — «Natural Hsitory», vol. 38, 1936.

228. Simpson G. G. Horses. The story of the Horse family in the Modern World and through Sixty Million Years of History, № 1,1951.

229. Smith S. Assyrian Sculpture in the British Museum, London, 1938.

230. Sulimirsky T. Les Archers a cheval, cavalerie legere des Anciens, — «Revue Internationale d'Histoire Militaire», t. Ill; №12, .1962.

231 Silimirskу Т. Skythian antiquities in Western Asia, — «Artibus Asiae», vol. XVII, 1954.

232. Тrippet F. The first Horsemen, N.-Y., 1974.

233. Werner I. Bronzenes Pferdekopfszepter der Hallstattzeit aus Predmeřice bei Hradic Kralove, — «Pamatky archeologicke», LII, čislo2, 1961.

234. Wiesner I. Fahren und Reiten in Alteuropa und im Alten Orient, — «Der Alte Orient», XXXVIII, fasc. 2-4, 1940.

235. Wаleу A. The Heavenly Horses of Ferghana. A New View, — «History Today», II, 1955.

236. Xenophon. Le commandant de la cavalerie. Texte etabli et traduit par E. Delebecque. Paris, 1973.

237. Yadin Y. The Art of Warfare in Biblical Lands, vol. I. lerusalem — Ramat — Gan, 1963.

238. Jankovich M. Pferde, Reiler, Volkersturme, — BLV, Munchen, Basel, Wien.

239. Zeuner F. E. A History of Demesticated Animals. London, 1963.

АО — Археологические открытия, M.

ВДи — Вестник древней истории, M.

ЖМНП — Журнал Министерства народного просвещения, M.

ИИГК — История Иранского государства и культуры, M.

ИЯЛИ — Институт языка, литературы и истории.

КСИА — Краткие сообщения Института археологии, M.

КСИИМК — Краткие сообщения Института истории материальной культуры.

МАД — Материалы по археологии Дагестана.

МГУ — Московский государственный университет.

МИА — Материалы и исследования по археологии СССР.

МКАЭН — Международный конгресс антропологических и этнографических наук.

МОИП — Московское общество испытателей природы.

СА — Советская археология, M.

СЭ — Советская этнография, M.

ЭВ — Эпиграфика Востока, M.

AJA — American Journal of Archaeology.

ESA — Eurasia Septentrionalis Antiqua, Helsinki.