Детки. Детишки. ДЕТОЧКИ.

Они повсюду.

От их воплей звенит в ушах!

На какую-то секунду мне кажется, что я просто глохну — первый класс возвращается с обеда и под громогласные крики молоденькой классной руководительницы несется из столовой в сторону своего крыла.

Что я здесь делаю? Еще месяц назад у меня было все как у людей — хорошая работа, приличная зарплата, жизнь в областном центре и постоянная девушка.

Директор, Алла Ивановна, невысокая женщина со строгой гулькой на затылке и добрым взглядом, провожает меня из кабинета, улыбаясь и кивая. Я держу в руках огромную папку с наработками моей предшественницы и тоже вежливо скалю зубы. Сдерживать панику удается только нечеловеческим усилием воли.

Вера Михайловна, школьный завуч, принимает меня практически из рук директрисы и, так же лучезарно улыбаясь, ведет по коридору.

Я сплю. Это невозможно. Куда я попал?!

Мне кажется, что детей тут тысячи тысяч, имя им — легион, хотя все еще осознаю, что несчастные семь сотен школьников не смогут меня ни съесть, ни покалечить.

— Во-о-от, Кирилл Петрович, а это Ваш кабинет… — Вера Михайловна открывает и придерживает дверь, пока я заношу свое добро в комнату.

В принципе, слова «Кирилл Петрович» и «кабинет» звучат очень неплохо, это немного поднимает мне настроение. Я усаживаюсь в кресло — пожалуй, оно даже лучше, чем у директора, — и закрываю глаза. По крайней мере, крики тут слышны менее явственно.

— Ну, как вам?

Ах да, Вера Михайловна… Она еще здесь!

— В общем, ничего необычного — я же тут учился, — смотрю на нее с улыбкой, пытаясь изобразить радость, но, пожалуй, мамина подруга отлично видит мой страх.

— Ну, за семь лет многое поменялось, Кирилл. Даже директор. Не говоря уже о том, что дети стали совсем другими.

— Вообще-то, я слышал, что дети везде и всегда одинаковые, просто надо уметь с ними ладить, — лишь произнеся это, я подумал, что фраза прозвучала резковато, кроме того, похожа на тупую браваду. Вера Михайловна пожала плечами.

— Я думаю, как раз с этим проблем у тебя не будет. Я больше переживаю за методическую часть…

Паника немного улеглась — на меня так подействовало наличие кабинета. «Мой дом — моя крепость». Конечно, внутри ничего сверхъестественного: на нескольких квадратных метрах умещались стол, стул, компьютер, три шкафчика, диван и кресло, что еще нужно школьному психологу? Я выглянул в окно, где виднелся квадратный школьный двор со старой ивой в углу — ее длинные печальные ветви еще не потеряли свежего зеленого цвета. Странно, сегодня, прогулявшись по коридорам школы, я тут же отчетливо вспомнил то, что вроде бы стерлось из памяти. Когда-то я знал в этом здании каждый кирпичик. Теперь же все казалось абсолютно, неожиданно другим: и серые стены, и классы, и крашеные в нежно-бежевый парты, и старшеклассники, сидящие на парапете у черного входа, — не мы, не мой класс… Это уже не моя школа. Вернее, ей придется стать моей в новом качестве.

Завуч все объясняла и объясняла мне нужность кучи бумажек, которые придется писать и заполнять, в то время как я думал о том, что, похоже, нашел самую халявную работу из всех возможных. И правда, если так посудить: жить я буду всего в двух шагах отсюда, рабочий день — до двух часов, а то и меньше, а из серьезных заданий остается разве что провести пару тестов, выявить кризис-группы и произвести с ними определенные манипуляции. Ну, и по мелочи — кому профессию помочь выбрать, кому просто послужить ушами для печальной истории. В общем, насколько я знаю, детишки не особо любят делиться проблемами. А значит, моя должность тут будет скорее формальной, для начальства. Психолог есть — в школе все в порядке. Довольно прищурившись, я чуть было не потер руки. Пока все складывается славненько!

Естественно, по доброй воле на работу по специальности из моего выпуска согласились единицы. Я, прогуливавший пары в университете столько, сколько мог, с первого курса работал кем угодно, но только не психологом, не говоря уже о том, чтобы в здравом уме и трезвой памяти снова представить себя среди вопящих школьников. Но иногда судьба специально выжидает года три, когда ты расслабишься, а потом, после массированной атаки по всем фронтам, от твоего мира остается только жалкий кусочек, на котором придется выстроить свою жизнь заново. Так было и со мной: вернувшись домой с работы и готовясь сообщить Кате, что меня выгнали с работы, я застал ее выгребающей свои вещи из шкафа и упаковывающей все это дело в три громадных чемодана. Оказалось, что, работая эккаунт-менеджером, как у нас говорят, 24/7, я умудрился забыть о ее дне рождения. Тогда, усевшись рядом на кровати в прощальный вечер, мы вдруг поняли, что даже не злимся друг на друга. Просто то, что было между нами, — закончилось.

— В общем, обживайся, если будут какие-то вопросы, заходи ко мне, — завуч елейно осклабилась, похлопав меня по плечу. Заканчивался четвертый урок. Я улыбнулся в ответ, на этот раз вполне искренне, и проводил Веру Михайловну до дверей.

После того, как потерял работу в городе, где окончил университет, я честно пытался найти другую, но внезапно понял, что смертельно устал. Так бывает у офисных работников — однажды, в сотый раз за день облобызав своего обожаемого клиента, ты понимаешь, что делаешь нечто совершенно несущественное. Что-то, без чего мир может существовать тысячелетиями. И это за секунду разрушает тот фундамент, на котором ты стоял. Но в этот момент, стоя у разбитого корыта, замечаешь нечто странное. В тебе нет ни капли опустошения, грусти, ужаса. Ничего подобного. Вот и я чувствовал себя свободным, впервые со времен окончания универа. Два года ненавистной рабочей клетки «мы-на-связи-круглые-сутки» и бесконечной Катиной трескотни по телефону неожиданно закончились, и я внезапно почувствовал облегчение, будто избавившись от груза, не имеющего никакого отношения ко мне настоящему. И я вдруг решил вернуться туда, где все начиналось. В то самое место, которое до сих пор могу назвать своим домом — маленький шахтерский городок, где я родился и вырос и где живет моя мама — единственный родной мне человек.

Покосившись на датчик пожарной безопасности, я пристроился у окна и закурил, проигнорировав первое школьное правило — никакого курения на территории. Н-да, отличное начало, Кирилл Петрович. А теперь — чашка кофе и составление графика консультаций.

Начитавшись рекомендаций для молодых специалистов на одном из образовательных сайтов, я вознамерился сразу осведомить всю школу о том, когда и во сколько я буду в настроении решать чужие проблемы. Я собрался разместить объявления в учительской, возле своего кабинета и внизу у входа, поэтому, настороженно оглядевшись по сторонам, спустился на первый этаж как раз во время звонка.

Держа в зубах ножницы, примостил листок бумаги на стену и тщательно выровнял, разгладив кусочки скотча по бокам. Именно в этот момент позади раздался первый смешок и тихий шепот:

— А это еще кто?

Я краем глаза коснулся небольшой компании девчонок, устроившихся около окна, и с интересом наблюдавших за моим нелегким трудом.

— А-а… наш новый псих.

— Да-а-а? М-м-м… ниче такой…

— Ну да, вроде. Только растрепанный какой-то.

Я наконец решился обернуться в открытую. Девушки мгновенно сделали вид, что не видят меня в упор, а та, что считала меня «растрепанным», теперь и вовсе повернулась спиной. Я окинул ее быстрым взглядом. Невысокая блондинка со странной прической — короткие густые волосы небрежно торчали в разные стороны, будто бы специально взъерошенные, а на плечи спускались только тонкие рваные прядки. Она больше не посмотрела в мою сторону и, засунув руки в карманы кожаной курточки, неспешно двинулась к выходу, слегка шаркая платформой кроссовок по каменному полу. Я так и не увидел ее лица, лишь оценил степень эпатажа, и особенно — дырявые джинсы с большим количеством цепочек, спущенные значительно ниже талии. Девчонки заинтересовано оглядели меня еще раз и пошли следом за подругой, больше не оборачиваясь. Меня охватили странные смешанные чувства — что-то полузабытое, из школьных времен. Например, ты мог совершить нечто сверхординарное, чтобы тебя просто заметили, а как только привлек внимание — твои уши и щеки мгновенно залило жаром. Да уж, никогда не угадаешь, когда внутри проснется социофоб. Скорее всего, мне необходимо к ним привыкнуть, а пока лучше по-тихому убраться к себе…

Я вернулся в кабинет и там, стоя перед зеркалом, поправил галстук и пригладил волосы ладонью. «Растрепанный»? Странно. Вроде теперь, в строгом костюме, я выглядел довольно аккуратно. Впрочем, я удостоился чудного комплимента «ниче такой» и этого мне на сегодня, наверное, хватит. Все еще не спеша отойти от зеркала, я прищурился и изобразил свой лучший испытующий взор. Хм… ну, явно не Фрейд и даже не Юнг, но вполне похож на серьезного специалиста. Хотя, видимо, настоящий психолог должен был с ними познакомиться. И, естественно, не думать в этот момент о багровых ушах.

Какое-то время я разбирал бумаги своей предшественницы, перетряс несколько папок с различными методиками, сценариями корректирующих игр, потом стал рассматривать карточки со своеобразным психологическим «досье» на школьников и разложил их по классам. Время пролетело настолько быстро, что я даже сам удивился. Ко мне снова заглянула Вера Михайловна, взявшаяся, видимо, меня опекать. Она что-то долго рассказывала о будущем праздновании Дня учителя, но я ее почти не слушал, хотя наконец и оторвался от своих бумажек.

— Вера Михайловна, а с каким классом вам тяжелее всего работать?

Она остановилась на полуслове и пару раз мигнула.

— С 11-А, наверное. Этот из тех классов, выпуска которых никак не дождешься.

— Что ж вы так их не любите? — я улыбнулся, сложив руки на животе.

— Тяжелые дети. Атмосфера гнетущая. Если в школе проблема, то, скорее всего, виновного надо искать там.

— Может, они поэтому и такие, что вы все время ищете виновного среди них?

Завуч замерла с приоткрытым ртом, намереваясь продолжить список ужасных дел 11-А, но передумала и лишь широко улыбнулась мне.

— Кирилл, я тебе могу что угодно рассказать, но пока ты сам их не увидишь, вряд ли поверишь.

— Хорошо, — я встал из-за стола. — И не надо. Мы с Аллой Ивановной договорились, что я проведу пару бесед в некоторых классах, думаю, 11-А — самое подходящее место.

Вера Михайловна подняла брови, но не решилась возразить. В принципе, мне все равно придется столкнуться с этими «монстрами» рано или поздно — и лучше сразу узнать, кто есть кто, чем тянуть и откладывать вечно.

Несколько дней я потратил на подготовку своего первого классного часа, а также на изучение «досье» моих подопечных. Кого тут только не было! И токсикоманы, и постоянные посетители детской комнаты милиции, и организаторы подпольного тотализатора. Но в большинстве своем и эти дети были похожи на детей — со своими «тараканами» в голове, конечно, но вполне адекватные. Утюг и кочерга в качестве воспитательных инструментов, как Макаренко, мне, пожалуй, не понадобятся.

К середине третьего урока вдруг снова так захотелось курить, что время до конца рабочего дня представлялось невыносимой пыткой. Еще раз пренебрегать школьными запретами мне не хотелось: Вера Михайловна шастает туда-сюда, и если застукает, ситуация обещает весьма щекотливой, но бежать в парк или, того хуже, к себе на балкон, было лень. Через минуту сомнений и душевных мук, я рассудил, что сейчас школьники заняты на уроках, а поэтому я вполне могу позволить себе тайно посетить их «курилку» под окнами туалета, неистребимую никакими инквизиторскими методами со стороны дирекции.

Завернув за угол школы, я резко остановился. Четверо старшеклассников мгновенно, как по команде, уронили свои сигареты, однако двое с невозмутимым видом продолжали дымить, осматривая меня с ног до головы. Что ж, пора учиться на своих ошибках — нельзя прятать голову в песок и сбегать, как в случае с девчонками в холле. Я зажал сигарету зубами и похлопал себя по карманам в поисках зажигалки. Черт! Ее нигде не было, наверное, оставил в пиджаке на кресле. Подняв голову, я опять встретил шесть пар подозрительно прищуренных глаз.

— Здорово, ребятки! Да расслабьтесь вы… — школьники все так же настороженно наблюдали за мной, некоторые начали скептически ухмыляться.

— Прикурить?

Ко мне подошел высокий парень с пухлыми ярко-розовыми щеками, из-за чего его лицо казалось неправдоподобно детским и никак не сочеталось с крепким телосложением и легкой надменностью во взгляде.

Он поднес мне зажигалку.

— А вы у нас работаете теперь?

Я с наслаждением затянулся и кивнул.

— Очевидно. Я вместо Людмилы Сергеевны.

— А-а-а… типа психолог?

— А она была «типа психологом»?

Розовощекий почесал затылок.

— Ну, типа да…

— Ну, вот и я тоже. Только не «типа…» Кирилл… — я замер на секунду, благо, тут же сообразив добавить отчество, — Петрович.

— Леха.

Он пожал мою руку. Другие парни наблюдали за нами все с той же настороженностью.

— Леха?..

— Литвиненко. 11-А.

— Будем знакомы, — я окинул взглядом других ребят, все еще не решавшихся достать в моем присутствии сигареты, и усмехнулся. — Что, ждете, когда я начну вас отговаривать портить свои легкие?

Их глаза округлились.

— Делать мне больше нечего, пацаны. У вас свои головы, которые, по идее, должны думать. Но вот если вас тут засечет директриса… В общем, сами в курсе, не маленькие. А она сейчас как раз собиралась уезжать в город на совещание.

Мы еще постояли пару минут, пока другие не осмелели настолько, что назвали мне свои имена, а потом разбрелись кто куда. Я шел позади Лехи, наблюдая, как медленно, вразвалочку, он поднимался на крыльцо центрального входа, как отпустил оплеуху пробегающему мимо пятикласснику. Он — хозяин этой территории. Интересно, многие ли чувствуют себя здесь настолько расслаблено?

Я снова углубился в чтение несметного количества методик, а потом начал набрасывать план своей первой классной беседы. В какой-то момент положил голову на спинку кресла и прикрыл глаза. О, как живы были в моей памяти пафосные речи моей классной руководительницы Жанны Карловны! Я не верил ни одному ее слову. Все, что она говорила, пролетало мимо ушей, а особенно — ее любимая тема патриотизма, невероятно сложная для адекватного восприятия, и подобные — о любви к ближнему, к природе, к труду. В ее устах все эти вещи, важность которых понимаешь только пройдя определенную «школу жизни», звучали как-то кощунственно, пусто, неинтересно. Сейчас, спустя шесть лет после выпуска, Жанны Карловны в нашей школе уже не было. Но я уверен, что и сейчас никто здесь не пытался поговорить со школьниками, не прибегая ко всевозможным мудреным педагогическим методам. Это и вправду тяжело — просто поговорить, просто выслушать. Какое-то время я просидел с опущенными веками, напряженно перебрасывая в голове мысли о будущем классном часе, но потом коротко выдохнул и решил для начала расспросить выпускников о том, что интересовало их в первую очередь. О том, куда себя деть после школы.

Седьмой урок — как раз то время, когда меньше всего хочется учиться. Я уселся за учительский стол еще на перемене, сделав вид, что копаюсь в своих записях, в то время как украдкой рассматривал учеников. 11-А ничем не отличался от моего класса. На первый взгляд не было заметно ничего демонического, что так пугало Веру Михайловну, но вряд ли они покажут себя во всей красе сразу же при знакомстве.

Звонок прозвенел быстрее, чем положено, но я не сдвинулся с места, ожидая, пока они рассядутся по местам и прекратят обмениваться шуточками и колкостями. Я поднялся и, стоя лицом к ученикам, подавил жгучее желание пересесть на заднюю парту, чтобы не быть магнитом для тридцати пар глаз.

— Привет. Меня зовут Кирилл Петрович Сафонов. Я психолог и теперь работаю в нашей школе, — я сделал паузу и улыбнулся. — Семь лет назад я сам ее закончил. А теперь, пока вы высчитываете, сколько мне сейчас лет, я сообщу только то, что не собираюсь надолго вас задерживать. Просто хотелось спросить, как у вас дела.

— Нормально! Можно сваливать?!

Я не сомневался, что первым со мной заговорит именно Леха.

— Обычно сваливают мусор в кучу, — ответил я, усевшись на край учительского стола. Девочка на первой парте удивленно захлопала ресницами, на лицах мелькнули легкие усмешки.

— Угу. Типа подколол, — Леха завел руки за голову и откинулся на спинку стула.

— Ну, вообще, я собирался спросить, как ваши дела, как настроение, потому что, возможно, не все понимают, что значит учиться в выпускном классе.

— В девятом классе уже было такое… напряги одни… — худющий рыжий парень на третьей парте первого ряда мгновенно покраснел, произнеся эту фразу, хотя ничего постыдного в ней не прозвучало. Я отметил, что на него даже не взглянули, хотя он уже успел испугаться всеобщего внимания.

— Как тебя зовут?

Парень замер и уставился на меня с таким видом, будто я просил вычислить квадратный корень из 4225.

— Феська! — рядом с Лехой на задней парте, раскачиваясь на стуле, восседал один из тех субъектов, без которых не обходится ни один класс. Полуприкрытые глаза, ехидная ухмылка, но не такая уверенная, как у Литвиненко, а, скорее, подхалимская, с явным желанием понравиться. Движения быстрые, но неуклюжие. Сгорбленная спина при достаточно высоком росте — скорее всего, в детстве он был слишком худым и длинным по сравнению со сверстниками и стеснялся этого, может быть, над ним тоже когда-то издевались. Самое интересное, что, вырастая и приближаясь к «элите» класса, такие дети чаще всего и становятся злейшими врагами тех, кто остается «ботаником» до конца школы. Я удивленно поднял брови, взглянув на него, но не прореагировал, продолжая ожидать ответа от рыжего.

— Феськов Вадим, — парень покраснел еще сильнее, но при этом на лице появилось выражение странной обреченности, будто он привык к подобным выходкам.

— И кем ты хочешь стать после школы?

— Программистом.

— Задротом!

Тип на задней парте определенно решил вывести меня из себя!

— Не гони, Гуць, задротом он и так уже стал!

Я перевел взгляд на Литвиненко. Его сосед по парте подставил ладонь и Леха хлопнул по ней, отметив удачную на его взгляд шутку. Всеобщая радость, смех и улюлюканье. Вадим отвернулся к окну, наклонившись вперед еще сильнее, его глаза сузились от бессильной злости.

— Леха, а кем хочешь стать ты?

— Ну… — он ухмыльнулся и сложил руки в замок. — Я не пропаду. Батя что-нибудь придумает.

Все снова засмеялись, девчонки одарили его восхищенными взглядами. Я покачал головой.

— А через пятнадцать лет, вполне возможно, Вадим будет одним из лучших программеров страны. И, проезжая мимо тебя на «Мерседесе», может быть, вспомнит, что вы когда-то учились в одном классе.

Гуць разразился громогласным смехом.

— Какой «Мерс», Кирилл… — он сморщил лоб, вспоминая мое отчество, — это самое… Петрович! Задротом был — задротом и помрет.

— Ага, а че это он будет на «Мерсе»?! — Леха выпрямился, уже явно возмущенный моим предположением.

— Потому что он четко знает, чего хочет. Ему потребовалось меньше секунды, чтобы ответить на мой вопрос.

В классе наконец-то воцарилась тишина. Всего на несколько мгновений. Потом дверь в комнату открылась без стука, и на пороге остановилось самое удивительное создание из всех, которых я знал ранее.

Впрочем, я уже встречал ее, но пока не видел ее лица. Наверное, это было к лучшему, потому что я потерял весь запас самообладания и уверенности, которые так долго собирал перед приходом в 11-А.

Ее удивительная красота бросалась в глаза при первом же взгляде, была очевидной, яркой, однако — странное дело! — тут же ускользала при назойливом пристальном внимании. И вот она уже казалась «одной из…», вполне обычной миловидной девочкой, ничем не выделявшейся из сотен других школьниц нашего города. Я невольно подумал, что как раз вот такое странное свойство и не позволяет внешности приесться. Можно видеть ее каждый день, но хватит одного быстрого нечаянного взгляда, чтобы в голову тут же вернулось то чувство потрясения, испытанное при знакомстве.

Девушка замерла на пороге, удивленный взгляд ее сине-зеленых глаз за какую-то секунду стал острым и даже насмешливым. Видимо, я снова показался ей «растрепанным». Сама она сейчас выглядела несколько скромнее, чем в прошлый раз, одетая в обычную синюю блузку и черные строгие брюки, а ее волосы сегодня не напоминали взъерошенную паклю, а вились более аккуратно.

— Меня завуч задержала… Можно?

Она не успела переступить порог класса, как Литвиненко, прежде чем я успел произнести хоть слово, мгновенно парировал:

— «Можно» Маню взять за ляжку, а войти — «Разрешите?»

Класс с готовностью взорвался смехом. Я с изрядной долей раздражения глянул на Леху, кивнув девушке в знак согласия. Проходя к своему месту, она тихо прошипела:

— Смотри, чтоб тебя ни за что не взяли!

Усевшись за вторую парту, она обхватила плечи руками и сжала рукава с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Ого. Дама явно вне себя от гнева.

— Слышь, Ольшанская…

Да уж, я думал, времена дерганья за косички проходят у них в девятом классе. Ан нет!

Девушка повернула голову к Литвиненко и измерила его презрительным взглядом. Меня удивило, как Леха запнулся, видимо, тщательно придумывая новую гадость. А еще — как изменились лица девчонок с ее появлением. Они теперь смотрели на Леху с легкой иронией, и лишь иногда в чьем-то взгляде проскальзывало кокетливое восхищение.

— Ну, так вот, любитель столетних шуток, — я подошел ближе к его парте. — Мы говорили о том, почему у Вадима больше шансов преуспеть, чем у того человека, который не имеет цели. — Я обернулся к Феськову. — Ты ведь не против, чтоб я взял твою мечту за пример?

Он кивнул, оглянувшись на своих угнетателей с задней парты. Леха все еще злился на появившуюся девушку, но идея чем-то «обломать» меня представлялась ему более заманчивой.

— Ага.

— Из ваших реплик я понял, что Вадим любит компьютеры.

— Ну да, тупо задрот! — Гуць заинтересовано следил за моими передвижениями по классу. Феськов сжал губы в тонкую ниточку, и я почти не сомневался, что через пару минут он вполне может вслух послать Гуця в далекое странствие.

— Значит, — продолжал я, заслонив собой Вадима, — он после школы собирается заниматься любимым делом. То есть, ему не нужно никакой дополнительной мотивации для того, чтобы учиться дальше. Потом ему не нужно будет мотивации для того, чтобы увлеченно работать. Потом — для того, чтобы создать программу, которую купит, например, одна из лучших компьютерных компаний страны или даже мира. А после — все просто. Он идет и покупает себе «Мерседес».

Леха скептически ухмыльнулся.

— Я вообще не пойму, на фига мне надо для этого учиться. Сейчас есть тыща способов, как купить себе любую тачку.

— Согласен, — я вернулся к учительскому столу и снова присел на его край. — И Билл Гейтс не закончил Гарвард. Дело не в образовании и не в тачке. Дело в цели. А цель, которую человек мечтает достигнуть, должна быть только истинной, от всей души, любимой и самой важной. И если она есть, человек может свернуть горы.

Ребята сидели тихо, внимательно ловя каждое слово, и в моей груди даже немного потеплело. Похоже, наконец-то спало дикое напряжение от первого «инопланетного» контакта. На меня удивленно и задумчиво смотрела даже опоздавшая девушка, и — о, чудо! — из ее взгляда пропала едкая насмешливость.

— Мадемуазель, — я опять отправился в проход между рядами, остановившись около нее, — представьтесь, пожалуйста, и поведайте нам о своей главной цели.

— Я… — она на какое-то мгновение замерла, будто не была уверена, что я обращался к ней. — Меня зовут Вика… Ольшанская. Ну, я так сразу и не скажу. Надо подумать.

— Неужели ты до сих пор об этом не думала?

— Да она только ОБ ЭТОМ и думает, — Леха посчитал, что дождался своего звездного часа.

— Идиот, — просто констатировала Вика, продолжая упрямо смотреть мне в глаза, не оборачиваясь. — Может, и думала. Но родители по-любому не разрешат мне это сделать.

Я улыбнулся ей, покачав головой.

— Родителей можно понять. Они никогда не хотят навредить, и к их советам надо прислушаться. Они не разрешают нам делать какие-то вещи, в основном, по двум причинам: либо хотят нас защитить и дать нам лучшее по их представлению, либо хотят, чтобы мы исполнили то, на что в свое время у них не хватило духу… ну, или не сложились обстоятельства.

— Скорее второе, — кивнула Вика. — Потому что мама всю жизнь причитает, как бы сладко мы жили, будь она стоматологом.

— Соответственно, ты собираешься учиться на медика?

Девушка удрученно вздохнула.

— Ты вполне можешь стать хорошим стоматологом. Но вряд ли долго вытерпишь. Или никогда не будешь удовлетворена своей работой, потому что не будешь ее любить. Надеюсь, твоя мама это понимает.

— Она вообще никогда не будет удовлетворена, да, Вика? — тихо прошипел Леха, ухмыляясь. В ту же секунду я выудил из кармана мобильный телефон.

— Диктуй.

Глаза Литвиненко стали круглыми от удивления.

— Что?

— Номер твоего отца.

— Зачем?

Я ухмыльнулся.

— Ну как «Зачем?» Тебе же хочется поговорить с Викой в то время, когда с ней разговариваю я? А мне не терпится сейчас поговорить с твоим отцом. Так что давай, диктуй, я же все равно узнаю!

Леха испуганно моргнул, переглянувшись с притихшим Гуцем. Ольшанская прыснула смехом, но так и не обернулась назад.

— Да ладно, ладно, Кирилл Петрович! Извините… Давайте дальше, чего вы там говорили…

— Спасибо, что разрешил. А мы подытожим. Итак, никто из вас в одиннадцатом классе не собирается сразу после школы идти собирать бутылки. Я думаю, каждый хочет попробовать себя в чем-то. Так вот. Первое, чем обладает любой преуспевающий человек, — это большой целью. Тем, что вдохновляет. Например: выиграть Олимпиаду. Написать книгу. Стать лучшим студентом, менеджером, даже лучшим родителем или лучшим конферансье. Второе вытекает из первого. Цель должна быть только ваша. Не мамина и не папина. И быть тем, что вы хотите достичь больше всего на свете. И третье — вы должны двигаться навстречу ей. Если вы хотите стать скейтбордистом, но ни разу не становились на скейт, вы им не станете. Если вы хотите быть врачом, но забили на физику, химию и биологию, у вас вряд ли что-то получится. Теперь, пожалуйста, поднимите руки те, у кого уже есть такая большая цель.

Руки подняли всего трое. Естественно, среди них был Феськов.

— Понятно. А всем остальным предлагаю до следующей нашей встречи подумать над этим. Если что, приходите ко мне на консультацию, подумаем вместе. А тем, кто уже с целью, желательно представить то, что конкретно нужно сделать, чтобы ее достичь.

Как и обещал, я отпустил их раньше срока, хотя меня не покидало ощущение, что, если бы мы говорили и дальше, они сидели бы и сидели, пока за окнами не стемнеет.

— Кирилл Петрович, ну, вы это… только не надо бате звонить…

Я сложил руки на груди, откинувшись на спинку стула — точно так же, как Леха просидел весь классный час.

— Ну, я это… с Ольшанской… Она в курсе, чего я так говорил. Это наши дела.

— Я не сомневаюсь, Леха. Только решать вы их должны не на уроке, — я усмехнулся. — Не волнуйся, я не собираюсь никому звонить. Правда, на первый раз. Так что советую тебе немного сбавить тон, ладно?

Я вышел из кабинета последним, замыкая двери, и в тот же миг заметил, что на лавочке около класса в гордом одиночестве восседает Вика.

— До свидания.

Она кивнула, что-то прошептав одними губами, будто инстинктивно, в то время как мысли ее были за тридевять земель отсюда. Я уже намеревался идти к себе в кабинет, но вдруг остановился и повернулся к ней.

— А кем бы ты хотела стать, если бы не нужно было учиться на стоматолога?

Ее глаза удивленно вспыхнули, будто она не ожидала, что я что-то запомню из нашего разговора.

— Актрисой.

«Школа затягивает». Я очень боялся этих слов. Особенно, когда стал ощущать их правдивость.

Меня проглотила прожорливая рутина и иногда по вечерам я не чувствовал ни рук, ни ног. Мелькающие один за другим дни сливались, как ручейки в русло широкой, мутной реки. Я провел несколько классных бесед по всей школе и постепенно стал складывать в голове картинку школьного контингента, однако меня по-прежнему больше всего интересовал именно 11-А. Я бы и сам хотел там учиться. В них было что-то необычное, что-то противоречивое и вызывающее. Наверное, потому, что подбор детей там, как я понял, и правда был весьма непростым, и помимо компании игроманов во главе с Вадимом Феськовым и нескольких типичных заучек, там имелось два сильных лидера, враждующих между собой. Часто наблюдая за школьным двором со своего балкона, я видел много интересного. Конфликт Литвиненко и Ольшанской стал очевидным уже на моей первой классной беседе с 11-А, и за следующие несколько недель я внимательно следил за его развитием. В отсутствие Вики одноклассники буквально боготворили Леху — это было заметно и по их глазам, и по готовности рассмеяться самым нелепым его шуткам, и по тому, как смело они прогуливали уроки все вместе, если именно он организовывал «побег». Но стоило Вике появиться на этом фоне народного обожания, как девчонки тут же переходили на ее сторону, и одного ее взгляда хватало, чтобы парням расхотелось смеяться над очередной попыткой Лехи всласть поиздеваться. Пару раз я пытался разузнать о причинах таких непростых отношений, но ребята отказывались говорить об этом, а мне не хотелось настаивать. Обычно такие «игры» указывают на скрытую симпатию. Однако я не находил ни единого подтверждения моей догадке. Между этими двумя воздух буквально электризовался от ненависти.

Как бы то ни было, директриса Алла Ивановна, казалось, в упор не замечала моей работы — или, скорее всего, просто не хотела расхолаживать начинающего работника. Так у меня появлялось все больше и больше заданий. Всю последнюю неделю сентября я мучил детей вопросниками и различными заданиями, хотя, в принципе, они всегда были рады безвозмездно подарить мне несколько минут какого-нибудь скучного урока, а малыши из пятых классов даже приходили и просили дать им задание как раз на математике. Закончив опрос, я боялся даже взглянуть на свой рабочий стол, равно как и на подоконник, полку и пару шкафчиков, а поэтому обработать результаты я собирался попозже — в любом случае, до плановой проверки, которой меня пугала директриса, оставалась еще уйма времени.

Вдобавок ко всему, близился День учителя. В школе теперь царила предпраздничная эйфория, суета и бесконечные репетиции — наш педагог-организатор, по совместительству еще и классный руководитель одного из девятых классов Юлия Витальевна, решила сотворить нечто похожее на КВН. Так что теперь мы с ней, как самые молодые в коллективе, просиживали до шести вечера в актовом зале, репетируя с учениками сценки до тех пор, пока они наконец перестали забывать слова. Наверное, напряжение предпраздничной недели и дождливая, холодная погода в первых числах октября окончательно довели меня — сегодня я ясно почувствовал, что простудился, но решил все же не пропускать генеральную репетицию. Усевшись в глубине актового зала, я поднял воротник свитера и пытался не шевелиться. В последнее время я все чаще ловил себя на мысли о необъяснимом раздражении от своей работы. Вот и сейчас, скрестив руки на груди и откинувшись на спинку сидения, я смотрел, как мои подопечные разыгрывают сценку с нерадивым учеником и строгой учительницей, и думал, что все мои усилия, по большому счету, бессмысленны. Дети безжалостны, упрямы. И оттого, что я пригласил Вадима Феськова и его приятеля Колю Жженова играть в нашем импровизированном КВНе, их не перестанут высмеивать в классе. И если я начну уговаривать кого-то не курить, объяснять и даже запрещать, они все равно будут курить. И будут страдать от несчастной любви и одиночества. И думать о самоубийстве. Какая же все-таки дрянная эта работа…

Юля, вовсю руководившая генеральной репетицией и без моей помощи, подошла ближе и заботливо коснулась ладонью моего лба. Я вздрогнул — ее рука показалась мне невероятно холодной.

— О-о-о, друг… Тебе на больничный пора, — она села рядом и покачала головой. — Нечего нам детей заражать!

Я пожал плечами, но все же кивнул, с радостью осознав, что наконец-то действительно могу воспользоваться священным правом любого работника и спокойно полечиться дома, не рискуя при этом своим рабочим местом. Предупредив Аллу Ивановну, я ушел домой и завалился спать около восьми вечера.

… Эта ночь была одной из самых ужасных моих ночей. Жар усиливался. В какой-то момент я перестал понимать, где нахожусь. Вокруг, иногда прижимаясь ко мне, двигались шершавые горячие тени, и выносить их странный навязчивый танец становилось все труднее. Я поднялся с кровати, едва держась на ногах, и поплелся на кухню за водой. За окном сеял мелкий дождик, больше похожий на туман, и где-то за густой пеленой мерно раскачивался одинокий фонарь. Осушив быстрыми глотками стакан до дна, я поймал себя на мысли, что этот фонарь — настоящее чудо… Везде в округе уже темно, а тут, прямо около моего дома, до сих пор светится… Никто обычно не меняет разбитые лампочки… Очнувшись, тряхнул головой — о чем это я? Еще пару минут я сидел в оцепенении, измеряя температуру, и рассеяно наблюдал за мигающим желтым светом. Тело сотрясала мелкая дрожь, но мне было совершенно не холодно. Градусник показал тридцать девять и пять. Ни фига себе простудился… Мама бы точно знала, что делать, но звонить и пугать ее посреди ночи мне не хотелось. Взял мобильный, вспоминая, каким номером теперь вызывают врача, и подумал, что размышления о фонаре — это, пожалуй, самая оригинальная проблема, которая вообще когда-то занимала мой мозг.

Через несколько секунд девушка с металлическим голосом приняла вызов. От одного обещания помощи стало немного легче, и я уселся на табуретку около окна, пытаясь немного остыть после этого испытания огнем. Мне казалось, что сейчас во всем мире не существует ничего, кроме качающегося от ветра фонаря и меня самого, с чугунной головой и пудовыми конечностями. Наш городок спал, как обычно, в глухой тиши и темноте, и мне на секунду стало от этого жутко.

Не соображая до конца, что делаю, я открыл створку окна и, насколько позволяли легкие, вдохнул холодного воздуха. Косо летевшие с неба капли падали мне на лицо. В ушах противно звенело, мир застилала сгущающаяся мутная пелена. В ту минуту я услышал нечто странное. Вернее, вряд ли пьяные вопли и мат были столь неожиданными для шахтерского городка, но они приближались к моему дому на большой скорости. Я тряхнул головой, проясняя сознание, вцепился в подоконник, чтобы не вывалиться из окна в полуобморочном состоянии, и высунулся на улицу.

Дождь усиливался, казалось нереальным то, что он превратился в настоящий ливень, какой бывает разве что в мае. Под фонарем, поскользнувшись на лужице грязи, пробежал мужчина в короткой темной куртке с огромной буквой «G» на спине, сияющей люминесцентным светом.

— Стой, сука!!!

Секунд через тридцать по его следам промчалась разъяренная толпа. Они продолжали орать ему в спину. Я плохо видел из-за секущих глаза каплей, однако что-то в этой картине показалось мне знакомым… Пятеро человек промелькнули внизу размытыми черными пятнами, и полы одежды развевались за ними на ветру, как крылья… Матерясь и скользя по мокрой земле, они понеслись в сторону парка. Немного погодя топот и крики стихли. Я прислушался. И что бы это все значило? Улица опустела, а к моему подъезду со стороны проспекта наконец-то подъехала скорая.

Врач недоуменно морщил лоб, обнаружив, что мои волосы мокрые от дождя, но потом сделал укол жаропонижающего и ушел, оставив какие-то бумажки с рецептами. Я снова начал проваливаться в противный, тягучий сон, сквозь который, словно последний аккорд удаляющейся действительности, смутно послышался далекий хлопок.

Никогда не думал, что у меня такой противный ринг-тон. Он сверлил мои уши с такой яростью, что мог бы разбудить и мертвого. Я вздрогнул, пытаясь осознать, какой сейчас день и который час, но схватил трубку раньше, чем успел сообразить.

— Кирилл…

Вера Михайловна… Какого черта так рано… я же сказал, что болею… Ах да! Сегодня же День учителя!

— Ой, здравствуйте, Вера Михайловна, — прохрипел я. — С праздником! Извините, как раз собирался позвонить…

— Кирилл, послушай…

Ее холодный тон подействовал на меня отрезвляюще — я мгновенно вспотел от нехорошего предчувствия и окончательно проснулся.

— У нас ЧП. Вчера ночью… — ее голос так нехорошо дрогнул, что меня опять начало лихорадить, а по спине и шее пронеслась волна мороза. — В общем, сегодня нам сообщили, что погиб наш ученик.

Я с шумом втянул в себя воздух.

— Кто?!

— Я знаю, ты заболел… ты там не волнуйся…

— ВЕРА МИХАЙЛОВНА!!! — Я чуть не оглушил сам себя. — У меня ОРЗ, а не инфаркт! Что произошло?!!

Она с трудом справлялась со слезами, но мужественно продолжила:

— Леша Литвиненко из 11-А. Его нашли сегодня в парке… пока не понятно ничего… но говорят — самоубийство.

— ЧТО?!

Она замолчала, а мне стало тяжело дышать. Какое-то время я вообще не мог понять смысла ее слов. Самоубийство?! Черт возьми, как такое могло случиться?! Это же Литвиненко! Это же Мистер Школа-номер-пять! Ничего не понимаю…

— Да, милиция час назад приехала… говорят — застрелился.

— Сейчас буду.

Я бросил трубку и резко вскочил с кровати. После вчерашнего жара голова кружилась, меня здорово швыряло по комнате. Кое-как одевшись, бросился к школе, но меня все еще лихорадило, так что я плохо понимал, что происходит вокруг. Меня встретила гробовая тишина, никак не вяжущаяся с одним из самых любимых школьных праздников. В коридорах было пусто, на школу будто надели непроницаемый колпак, из-под которого не пробивался ни один звук — ни смех, ни вопли, ни крик учителей на непослушных учеников… Я бросился в учительскую.

— Добрый день… — я замер на пороге и по бледным лицам нескольких учителей понял, что сморозил нечто несуразное.

— Привет, — ко мне подошла только Юля, присев на край стола. — В курсе уже?

Я кивнул, до сих пор не понимая, как все происходящее может быть не каким-то нелепым розыгрышем.

— Милиция тут?

— Да, — она взяла журнал 9-В. — В кабинете директора. Я иду к своим сейчас — они сильно напуганы… Представляю, что творится в 11-А.

Да уж… я вот, например, даже представить не могу. Я подумал, что 11-А сейчас чувствует себя обезглавленным. Сюда бы, кроме того, подошли и другие эпитеты: деморализованные, испуганные, печальные…

— Алла Ивановна говорила, что в этой школе такого никогда не было, когда-то только выпускник один упал неудачно и долго в больнице лежал, — продолжала Юля, пока мы шли по тускло освещенному коридору. — В 2003, по-моему.

— Ростик Жданов.

Она бросила на меня быстрый удивленный взгляд, но ничего не спросила.

— Да, я его знаю. Он был в моем классе.

Мы дошли до лестницы, ведущей на первый этаж, к кабинету директора, и остановились на пару секунд.

— Ты к Алле Ивановне?

— Нет, — произнес я, немного подумав, — пойду в 11-А.

Юля глубоко вздохнула и проводила меня сочувствующим взглядом.

Последний и единственный раз я был на похоронах, когда умер отец. И это было одной из самых страшных пыток в моей жизни. С тех пор у меня развилось нечто похожее на фобию — я притворялся больным, сетовал, что не могу приехать, придумывал жизненно важные дела… Некоторые, наверное, думали, что я не скорблю по умершему человеку. Что ж… Горе эгоистично. Поэтому я не пытался никогда доказать обратного родственникам или друзьям. На самом деле каждый раз, видя похоронную процессию, я мгновенно будто возвращался в прошлое и чувствовал себя тем же маленьким испуганным мальчиком, которым был тогда, в семь лет.

Сегодня, в понедельник, было особенно холодно и казалось, что с низких серо-бежевых туч вот-вот сорвется первый снег. Я поднял воротник пальто, чтобы ветер перестал задувать, как говорит мама, «за душу», но от дикого пронизывающего холода это все равно не спасло — я стоял на верхней площадке перед входом, на возвышении, и здесь продувало насквозь. В школьном дворе никогда не бывало так людно, даже на выпускной — люди заполонили весь двор, и скоро перекрыли даже подъездную дорогу. Полуопустив веки, я смотрел, как толпа сгущается, стягивается к центральному входу, туда, куда пару минут назад поднесли Лешу. Странное дело, у многих на лицах было написано явное праздное любопытство. В ту секунду мне стало жутко. Я поежился, пытаясь отогнать мысли о том, что половина этих людей вообще не знала, кто такой Алексей Литвиненко, а теперь, прочитав в местной газете, попросту хотели взглянуть на него. Господи, как в музее… Я мотнул головой, собираясь с духом, и пролетел взглядом по лицам стоявших вокруг коллег и школьников, однако уже решил, что смотреть вниз, туда, куда, слегка наклонившись и вытянув шеи, всматривались зеваки, точно не буду. Увидеть его таким хотя бы мельком — выше моих сил. Увидеть его щеки бледными и безжизненными, вспоминая его яркий задорный румянец, рану на его голове, — мне это просто не под силу. Я отвернулся, мрачно взглянув на пачку сигарет, крепко зажатых в руке, и подумал, что иногда наши самые жгучие желания бывают удивительно простыми — я мечтал о том, как пойду за угол школы, под окна туалета, где постоянно ошивался сам Леха, и выкурю одна за другой полпачки, пока не затошнит и голова не станет кружиться. После этого я уйду домой и буду спать, по крайней мере, постараюсь уснуть. Очень-очень постараюсь.

Перед самой церемонией прощания Алла Ивановна попросила, чтобы я следил за учителями и, особенно, учениками 11-А класса — возможно, кому-то из них потом может понадобиться моя помощь. Однако лица ребят были сдержанно-печальными, не более. Несколько девчонок плакали, Дима Гуць изредка вытирал набегавшие слезы — его губы слегка дрожали от нервного напряжения. Коля Жженов и Вадим Феськов, опустив головы, стояли поодаль одноклассников, иногда молча переглядываясь. Ближе всех, практически около матери Лехи, обхватив плечи руками, замерла Вика Ольшанская. Я недоверчиво прищурился: странно, но мне показалось, что она сейчас вообще не здесь. Лишь на секунду на ее лице отобразился весь спектр истинных эмоций — и это был ужас, дикий, неконтролируемый, от которого буквально перехватывало дыхание. Вика рывком убрала со лба короткую прядь волос, будто бы этим движением пыталась стереть испарину. Я приподнял брови. Мне кажется или ее страх вызван совсем не печальной церемонией? Сине-зеленые глаза Вики в тот момент были будто стеклянными, и она изо всех сил пыталась сдержаться, чтобы не закричать и не заплакать — отчаянно кусала губы, а потом и вовсе закрыла ладонью рот. После этого она глубоко вздохнула и ее взгляд скользнул по лицам людей. Похоже, Ольшанская заметила, что привлекла мое внимание. Я отвернулся.

Над школой звучали такие странные и пугающие прощальные речи, на древке флага развевалась на ветру черная ленточка. Прикосновение смерти к месту, где всегда бурлила жизнь, знания, планы на будущее, заставляло всем телом чувствовать тяжесть и внутренний трепет. Но когда где-то, будто бы вдали, раздался звонок, я понял, что ничего более страшного за свою жизнь не слышал. Это был последний звонок для человека, который никогда не окончит школу. Действительно последний. Толпа всколыхнулась, казалось, вместе с ней вздрогнуло само здание, и в этот миг я заметил, как далеко, почти на самом краю двора, от недвижимой людской массы вдруг отделился и спешно бросился прочь темный силуэт.

Едва в воздухе растаяло эхо звонка, классной руководительнице 11-А, Светлане Борисовне, стало плохо. Люди начали хаотично перемещаться, все смешалось, завертелось, но пронзительный жуткий звук по-прежнему звучал в моей голове и догонял везде, куда бы я ни ступил. Некоторые двинулись ближе к рыдающим матери и отцу Лехи. Школьники толкались и тихо ругались, наступая друг другу на ноги. Родители одноклассников Литвиненко спешили к Светлане Борисовне, слышался плач, всхлипывания, утешительные слова… Однако мое внимание прочно приковала та смутно знакомая тень, что уверенно продвигалась между людьми прочь от овеянной трауром школы. Я, с раздражением пробираясь сквозь толпу зевак, бросился следом, сам толком не понимая, что и зачем делаю, и гнался за ним около трехсот метров. Лишь когда человек остановился в месте для курения за западным крылом и скинул капюшон, я понял, кто это.

Высокий темноволосый парень, вечно молчаливый и флегматичный. Таким я его запомнил, всего несколько раз увидев в школе. Как же его зовут… а-а-а, кажется, Витя… Витя Сдобников. Точно.

Он закрыл лицо руками и присел на каменном порожке. Его пальцы слегка подрагивали, хотя сам он казался, как обычно, не слишком эмоциональным. Я приблизился и поравнялся с ним, чтобы не испугать. Сдобников на секунду замер и смерил меня удивленным взглядом.

— Что?

Хороший вопрос. Я достал сигарету, прикурил и, наконец, принялся за исполнение своего жгучего желания.

— Ничего. Холодно сегодня.

Он глянул на меня, как на сумасшедшего, брезгливо прищурился, но все же кивнул.

— Вы психолог новый?

— Да. Не такой уж и новый, конечно, — я присел рядом с ним. — Но тебя ни разу на беседе не видел.

Он хмыкнул.

— Я на них не хожу. Сам себе псих.

— Люблю, когда меня так называют, — я изобразил нечто похожее на улыбку. — Ты куришь?

Он отрицательно помотал головой.

— Ну, хоть кто-то будет здоровым в этой школе. Молодец. Ты не против, если я?..

— Нет. Я, вообще-то, хотел побыть один… Понятно?

Витя отвернулся. Я почувствовал себя неловко, размышляя, почему вообще очутился тут вместо того, чтобы утешать убитых горем родителей и друзей Литвиненко. Нет, что-то в Сдобникове и том, как быстро он бежал со двора от того жуткого звонка, было неправильным, но пока я не мог понять, что именно.

— Ты тоже боишься похорон?

Он помолчал, но потом все-таки ответил:

— Не боюсь. Просто… — быстро шмыгнул носом. — Не хочу там находиться… противно это…

Я повернул голову и озадаченно нахмурился.

— То есть?

— А то и есть. Любили они его все, как же…

— Ну, на самом деле, там много людей, которым он действительно был дорог.

— Ага, — Витя зло усмехнулся. — Задроты наши его любили. И Ольшанская тоже. И все, сука, стоят такие печальные! И плачут вроде… Да завтра же они вздохнут с облегчением и забудут о нем.

Его руки все так же дрожали, на лице, несмотря на промозглый холод, появилась испарина. Я осторожно наблюдал за ним краем глаза, стараясь не спугнуть излишним вниманием. Несмотря на явный гнев, Сдобников еще и боялся, видимо, того, что я, как психолог, увижу в нем что-то лишнее. Меня поразил этот постоянный контроль собственных эмоций.

— Ты дружил с Лехой?

Витя сжал губы и нахмурился, но, догадавшись, что я не собираюсь отступать, все же произнес:

— С первого класса. Мы и сидели всегда вместе… Правда, в последнее время почти не общались. Сложилось так… Хотя у него не так много друзей, как кажется…

Я кивнул, вздыхая. Меня по-прежнему интересовал один вопрос, ответ на который я пока не нашел. Сдобников молчал, хотя я чувствовал, что ему хотелось что-то мне рассказать.

— Мне очень жаль. Но, думаю, ты немного несправедлив по отношению к другим.

Он взглянул на меня через плечо и вновь отвернулся.

— Особенно к Ольшанской!

Вот оно! У меня с первого мгновения сложилось впечатление, что он думает сейчас вовсе не о Лехе. И уж тем более, не о Феськове и Ко. Витя шумно втянул воздух, на челюстях играли желваки. Если его немного подзадорить, он расскажет, что на самом деле думает о Вике.

— А что Ольшанская? — невинно возразил я. — По-моему, она переживает вполне искренне.

— Угу, — улыбка Вити скорее походила на волчий оскал. — Исхудала прямо, бедолага…

Я потушил сигарету и внимательно посмотрел ему в лицо. Сдобников вздрогнул, но взгляда не отвел.

— У них был какой-то конфликт?

— Она — его бывшая. Остального не знаю, если вас сильно интересуют сплетни, то лучше спросить у Рыбаковой.

— Ясно. Ты считаешь, что Вика что-то скрывает?

Сдобников сорвался с места и нервно заходил передо мной, как тигр в цирковой клетке.

— Не знаю, — прошипел он. — Я пока одно вижу: у Лехи было все нормально. Потом он связался с этой курицей… А потом — оп! — и мы его хороним.

Он сжал кулаки, метнув в меня несколько гневных взглядов, но потом вдруг настороженно замер.

— А зачем вы все это выспрашиваете? Вам сказали меня допросить?

— По-моему, это не похоже на допрос, — я нахмурился. — Просто мне показалось, что ты хочешь чем-то поделиться, только и всего. Обычно от этого становится легче. А сегодня тяжелый день.

Витя немного отступил, его плечи расслабленно опустились.

— Может быть. Но теперь я хочу помолчать.

— Хорошо. Просто знай: если нужно поговорить, подходи в любое время.

Он неуверенно кивнул, мы замолчали, и я принялся за вторую сигарету. Сдобников накинул капюшон и потер замерзшие руки. Со школьного двора расходились люди, похоронная процессия двинулась в сторону кладбища. Стайка старшеклассников завернула за угол, в «курилку», но никто не проронил ни слова. Я попрощался с Витей и побежал к автобусу, который вез учительскую делегацию следом за катафалком, пытаясь абстрагироваться от невероятного количества людского горя, сосредоточенного в маленькой кабинке «Газели».

Я не стал подходить к матери Лехи в день похорон. Во-первых, мы не знакомы, а то время вряд ли было подходящим для знакомства, во-вторых, мне не хотелось говорить какую-то банальность только потому, что так надо. Прошло три дня, пока я совершенно случайно встретился с ней в холле первого этажа нашей школы. Она стояла у окна напротив приемной директора, теребя в пальцах платочек, и с медитативным спокойствием осматривала квадратный школьный двор. Статная, красивая женщина. Догадаться о неистовом горе, разрывающем ее душу, можно было лишь по беспомощно опущенным плечам и этим механическим, резким движениям рук. Несмотря на то, что написано в моем университетском дипломе, я всегда терялся и не знал, что можно сказать в такой ситуации. Но в ту минуту я впервые почувствовал на душе неподъемную, тысячетонную глыбу — если Леха Литвиненко действительно покончил с собой, то я тоже отчасти виноват в этом. Может быть, вовремя сказанного мною слова хватило бы, чтобы он передумал. Может быть, я бы мог натолкнуть его на решение проблемы. Может быть, я мог его спасти… Может быть, должность школьного психолога и вправду не такая бесполезная штука…

— Здравствуйте, Александра Анатольевна… — я вздохнул, пока она, напряженно разглядывая мое лицо, пыталась понять, где видела меня раньше. — Вы к Алле Ивановне?

Мать Литвиненко рассеяно кивнула:

— Мне сказали, она будет минут через пятнадцать. А вы, кажется… вы — психолог?

— Да. Я недавно работаю. Меня зовут Кирилл Петрович, — я осторожно пожал ее мягкую полную руку. — Мне очень жаль…

— Кирилл Петрович, — ее покрасневшие от слез глаза вдруг вспыхнули подозрительно похожим на безумие огоньком, — вы же знали Алешеньку?

Я вздрогнул от ее вопроса и от неожиданности растерялся. Не думал, что она вообще захочет со мной разговаривать.

— Да, немного работал с его классом. Мы несколько раз разговаривали с ним.

— Ну почему же они говорят мне, что он… убил себя сам… это же бред! Это же полный бред… — казалось, эти истеричные нотки, проскальзывающие в ее хриплом голосе, вот-вот превратятся в неудержимый, неистовый плач, хотя внешне она выглядела все так же сдержанно. — Вы же специалист! Вы же видели его… А они ничего не хотят слышать…

Моя тысячетонная глыба вины за секунду стала еще тяжелее. Да, специалист, вроде как. Но распознать самоубийцу в жизнерадостном лидере класса не сумел. Я опустил глаза.

— Александра Анатольевна, я бы очень хотел знать, что произошло на самом деле. Но, к сожалению, пока мы имеем только официальную версию, и остается только ждать. Если я могу чем-то помочь…

Она вытерла скопившиеся в уголках глаз слезы и покачала головой.

— Спасибо, — вздохнула, взяв себя в руки, и продолжила: — И ведь ничего, никаких признаков же не было… Пару раз он приходил домой под утро в плохом настроении. И все. Но ни со мной, ни с отцом не говорил. Все ведь мальчишки так делают… В этом ведь нет ничего такого… Он не мог сам!!! Я никогда, слышите, никогда в это не поверю!

Я сочувственно кивнул, вспомнив, как мама целый месяц даже не догадывалась о том, что у меня вдребезги разбито сердце после одной неприятной любовной истории. Да и пирсинг в моей левой брови она заметила только четыре дня спустя… Так что Александра Анатольевна вполне могла пропустить что-то важное.

— А с отцом в последнее время у него не портились отношения?

Женщина покачала головой.

— Нет. Наш папа редко дома бывает… он постоянно в командировках… Они в последнее время и не виделись почти… А что?

Внезапно я смутился, не зная, как объяснить ей, что отношения с отцом могли сыграть роковую роль в ситуации Лехи. «Я не пропаду. Батя что-нибудь придумает»… «Кирилл Петрович, ну, вы это… только не надо бате звонить»… Каким же испуганным в тот момент было выражение его лица!

— Я знаю, как Леша уважал и любил его, — тщательно подбирая каждое слово, сказал я. — Думаю, он очень переживал бы, если бы поссорился с ним.

— Наверное, да. Но какое это имеет теперь значение?..

Судя по интонации, ее последний вопрос был риторическим и я не стал развивать тему дальше. Мы постояли молча какое-то время, но потом взгляд ее больших голубых глаз скользнул мимо и остановился где-то за моей спиной. Я обернулся. На выходе, около распахнутых дверей столовой, по привычке засунув руки в карманы, замерла Вика Ольшанская.

— Эта девочка… Она же новенькая, да?

Вика напряженно приподняла плечи, будто готовясь броситься наутек при любой попытке приближения.

— Новенькая?

Я вспомнил, что собирался сделать уже два месяца. Глянуть ее «досье». Мысль о том, что я, так ни разу его и не просмотрел, повергла меня в шок, ведь Вика была одной из самых ярких и неординарных учениц этой школы. Я успокоил себя мыслью, что до этих пор был постоянно загруженным — куча каких-то мелких дел, консультаций, КВНов и заданий от Аллы Ивановны.

— Я видела ее пару раз. Леша, кажется, даже дружил с ней.

— Да, я слышал. И они, насколько я знаю, расстались незадолго до… — я запнулся, почувствовав неловкость, но продолжал смотреть на Вику. Та не двигалась с места, немигающим взглядом сверля нас с матерью Литвиненко.

Александра Анатольевна вдруг повернулась ко мне и я заметил, как на ее лице появилось презрительное выражение.

— Вы считаете, что Леша мог… из-за нее?.. — она раздраженно выдохнула. — Да нет же… Знаете, столько их было… это все проходящее… У такого мальчика, как мой сын, с девчонками проблем никогда не было. Вы не о том думаете, Кирилл Петрович.

Это прозвучало как намек. Александра Анатольевна гордо подняла подбородок и поджала губы. Видимо, поверить в самоубийство сына ей не удастся никогда, но озвучить свои предположения она не решилась. Да и не нужно. Я прекрасно понимал ее сомнения и, кроме того, слишком хорошо знал парней типа Лехи. То, что он преследовал Вику и не упускал ни одной возможности, чтобы уколоть ее, да еще и в присутствии максимального количества слушателей, не выбивалось из его стиля поведения. Это свидетельствовало о банальном ущемленном самолюбии. Но никак не о разбитом несчастном сердце, готовом на все, лишь бы найти себе утешение.

Из приемной наконец вышла Алла Ивановна и через несколько секунд забрала мою собеседницу к себе в кабинет. Я двинулся вперед, но Ольшанская резко развернулась и почти бегом выскочила из парадного входа. Черт!.. Гнаться за ней было бессмысленно.

Жизнь в школе все никак не приходила в норму. Наверное, мир для многих этих ребят и, особенно, одиннадцатиклассников уже никогда не будет прежним. Каждый раз, заходя в новый класс все с той же темой беседы, я сомневался, нужно ли им вообще напоминать об этом так настойчиво? Но для проверки, уже скоро стартующей в школе, важен был факт моей работы по этой болезненной теме, так что выбирать не приходилось.

Сегодня, закончив очередную беседу в восьмом классе, я вспомнил, что собирался посмотреть «досье» Ольшанской. Там и правда лежало немного материалов — несколько результатов тестов, пара рисунков и одно сочинение-размышление. Тема, заданная моей предшественницей, однозначно впечатляла: «Любовь — это…» О, Боже. Как же я ненавидел в школе эти вещи… Мне всегда было тяжело описать что-то подобное словами, еще хуже — позволить читать эти сокровенные мысли кому-то другому, кому-то чужому, любопытному и в очках! Такие сочинения казались мне страницами из дневников, поэтому я, превозмогая интерес, не осмеливался заглядывать в листок девочки, которая мне нравилась.

И вот сейчас, рассматривая Викино сочинение в сизых октябрьских сумерках, я чувствовал себя преступником. С одной стороны, сладостное чувство запретного подстегивало меня скорее раскрыть двойной листик, который, возможно, позволит мне лучше понять ее, но с другой… вдруг Вика, как и я, писала не то, что чувствовала, а то, что от нее ожидали? И что бы она сказала, узнав, что ее мысли читал именно я? В эту же секунду я усмехнулся — так и до мании величия не далеко! С чего я взял, что чем-то отличаюсь для нее от других учителей? С чего я взял, что она вообще обратила бы на это внимание? И с какой стати мне бояться читать ее сочинение о любви, лежащее в моих бумагах?!

Я решительно выдохнул и положил листок перед собой.

Конец. Дочитав до точки, я почувствовал, как спину закололи сотни ледяных иголочек.

Как не странно признавать, первой была мысль о нетрадиционной ориентации Вики. Холодный и даже циничный тон, вот это «К мужчине», выделенное отдельным абзацем, будто бы с какой-то брезгливостью, как нечто противоестественное… Потом эта мысль показалась мне глупой, хотя, скорее, я всего лишь интуитивно знал, что первое предположение не верно. Но почему в семнадцать лет Вика чувствовала такую обиду и безысходность, сказать было тяжело, особенно учитывая ее очевидную привлекательность.

Я сложил листок назад в папку и почесал затылок. М-да. Бывают тексты, которые надолго заставляют чувствовать себя неуютно. Завтра я обязательно поговорю с ней. Вот только найду…

Алла Ивановна редко заходила в мой кабинет, чаще мы сталкивались в холле или в учительской, но сегодня она пришла сама, вежливо потарабанив костяшками пальцев по двери.

— Работаете, Кирилл Петрович?

Я угрюмо кивнул, раскладывая бесчисленные пачки тестовых анкет перед собой ровными стопочками.

— Только что говорила с матерью Литвиненко. Уголовного дела по факту его смерти не будет.

Шуршание листков мгновенно прекратилось, я поднял на нее встревоженный взгляд.

— Как не будет?!

— Вот так. Нет состава преступления. Они так и остановились на основной версии — самоубийство. Александра Анатольевна говорит, что милиция пообщалась с одноклассниками и друзьями и выяснила, что незадолго до смерти у Леши был несчастливый роман. Вы, наверное, знаете — с Викой Ольшанской… Еще и предсмертная записка, его почерк. Кроме того, других отпечатков пальцев на оружии не обнаружено. Все.

Я встал из-за стола и подошел к директрисе.

— А откуда он вообще взял этот обрез?

Она пожала плечами.

— В принципе, сейчас это уже не важно. Все выглядит так, будто это и в самом деле самоубийство.

Я схватил со стола телефон.

— Куда вы собрались звонить?

— Сидоренко. Что за бред… Как они могли не завести дело?!

Через несколько гудков мне промычал что-то невразумительное сонный голос Вовки.

— Вов, так что, уголовного дела не будет?

— А? Что?..

Я отвернулся от Аллы Ивановны и зашипел:

— Сидоренко, твою мать, просыпайся! Вы что, не будете возбуждать дело по смерти Литвиненко?!

— Не ори, у меня голова лопнет! Мы вчера до трех ночи квасили…

— Поздравляю. Так что там с нашим делом?

— Да все просто… Все сошлось… самоубийство… Сам он, понимаешь? Я с пацанами, с девчонками разговаривал из класса, с учителями, со знакомыми его… Отпечатки, следы пороха на руках… Ну все же ясно! Или ты еще что вспомнил?

Я с силой выдохнул воздух и со злостью сжал трубку. Черт! Хотя он, в сущности, прав…

— Вов, это до сих пор в голове не укладывается. Я уверен, что если бы вы покопались поглубже, наверное, можно было бы найти мотив. Не мог он этого сделать из-за девочки. Не верю я в это.

— А его друзья верят, очень даже.

Я удивленно вскинул брови.

— Какие друзья? Кто это говорил?

— Думаешь, я фамилии помню?.. Кажется, кто-то из его класса… Да, собственно, он, в основном, с одноклассниками только и общался, как оказалось… Но мы за день по двадцать человек опрашивали — я хрен вспомню сразу… Кажется, парень говорил, высокий такой, темный…

Я тяжело вздохнул. Скорее всего, он имеет в виду Сдобникова, который считает, что все неприятности в жизни Лехи начались после знакомства с Ольшанской. Слышал уже…

— И что, больше никакой зацепки?

Вовка раздраженно прочистил хрипящее горло.

— Кирилл, давай так: если тебе нечем заняться, то вперед — перепроверяй, узнавай, тестируй, че ты там еще можешь. Я тебе говорю: мы проверили всех, кого нужно. Все чисто. У всех алиби, хорошие характеристики и ангельские нимбы. Нароешь новые факты — звони. Как по мне, так земля ему пухом, дурачку… На мне два трупа со следами насильственной и так висят…

Я мысленно представил эту картину. Да уж… с нашей криминальной обстановкой в городе самоубийство из-за несчастной любви и вправду хороший повод не заморачиваться насчет нового дела и повысить раскрываемость. Вовка молчал, только оглушительно зевая мне в трубку, но вдруг снова захрипел:

— Да, забыл! У меня только один вопрос по вашему Литвиненко остался. У него на теле было несколько синяков, при чем довольно серьезных, в районе груди и сзади, на спине… Но я думаю, парень молодой, вспыльчивый, друзья говорили — подраться любил. Так что не суть важно, наверное.

Я кивнул, забыв, что он меня не видит, и положил трубку, даже не попрощавшись.

— Что там?

— Все предсказуемо, Алла Ивановна. Это для нас — трагедия. Но у них полно других таких случаев. И наш, где все более-менее ясно, ничуть не важнее остальных.

Директриса устало покачала головой. Я закрыл глаза, пытаясь потушить волну боли и бессильного гнева на то, что вот так, ничем, закончилось происшествие, в котором отчасти виновен и я сам. Да, пусть я хреновый, неопытный психолог. Пусть я косил пары в универе и забивал на учебу. Пусть я пришел работать в школу не от хорошей жизни. Но, черт возьми, ведь мог увидеть, что Литвиненко грозит опасность! Наверное, не договорил с ним о чем-то, плохо наблюдал, мало работал… И вот теперь Лехи нет, а мне остается жить с этим и думать, что все нормально. Думать, что ничем не мог ему помочь. Думать, что это все меня не касается…

Алла Ивановна ушла, оставив меня наедине со своими мыслями. Я открыл форточку и снова проигнорировал запрет на курение в школе. Пожалуй, надо бросить. Чуть позже, когда жизнь станет немного спокойней.

Через несколько минут, пытаясь отогнать назойливое ощущение вины, я уселся за стол, чтобы продолжить разбор полетов. Горы бумажек с тестами постепенно превращались в ровные таблицы отчетов о результатах. На автопилоте взяв очередную пачку, я начал устало рассматривать животных, созданных детским воображением. Это один из моих любимых тестов: нужно нарисовать какую-то несуществующую тварь и дать ей имя. После этого, пользуясь ключом, можно довольно неплохо проанализировать внутренний мир человека — что его беспокоит, чего ему хочется, чего он боится… И вот теперь я видел двадцать семь «глюкотинозавров», «нотилапсов» и прочих невообразимых дикобразо-львов и рыбо-быков из 9-В. Я улыбнулся, разглядывая картинки, но момент спустя вздрогнул и почувствовал, как холодеет спина. Господи, да такого никогда в жизни не видел… Отбросив все другие рисунки, я положил перед собой чуть помятый листок и минут десять вглядывался в неровные, почти незаметные линии. А потом схватил телефон.

— Алло, Юль… Ты где?

— Как где? В учительской… у меня ж окно.

— Быстро иди сюда. Я в кабинете.

— Зачем?

— Быстро, говорю! — я бросил трубку, пытаясь уговорить себя, что я вижу просто безобидного выдуманного зверька, а не… О, нет. Только не это.

Юлия Витальевна появилась у меня на пороге буквально через минуту. Она с возмущенным видом демонстративно постучала по косяку, но я так увлекся рисунком, что не сразу ее заметил.

— Не поняла я что-то прикола, Кирилл…

— Смотри.

Видимо, мое волнение передавалось на расстоянии как вирус, и Юля, недоверчиво нахмурившись, быстро пересекла комнату. Мы склонились над картинкой. Животное было, мягко говоря, очень странным. Стороннему наблюдателю оно могло показаться даже забавным, но я-то понимал, что на самом деле здесь нарисовано… К левому нижнему углу листка жалось нечто львоподобное, с огромными ушами-локаторами, острыми когтями, почти вырезанными карандашом по бумаге, с длинными иголками вместо шерсти. Но самой ужасной мне казалась его морда…

— Это что?

Я перевернул листок и легонько постучал по имени автора.

— Маша Карасева. Что ты мне можешь о ней рассказать?

Юля подняла брови и заморгала, из-за чего на ее лице появилось глуповатое выражение.

— Обычная девочка, малозаметная. Учится средне. Часто пропускает занятия по болезни… В общем, девочка как девочка, — она тронула пальцем подбородок и вздохнула. — Ах, да! Сидит одна. С ней мало общаются в классе… почему-то дети ее не любят.

— А семья?

— Мама у нее только, кажется, — Юля пожала плечами. — Сестер и братьев нет, насколько я помню.

Я кивнул.

— А теперь смотри. Когти и иголки на шкуре животного — это ее защита. Не агрессия, видишь, они направлены вниз. Она защищается. Причем — от одноклассников, от других детей — не тех, кто стоит выше нее, иголок-то на спине нет. Она настолько сильно хочет от них отгородиться, что едва не продырявила бумагу, вырисовывая…

— Не замечала, чтоб ее особо травили, надо же… У нас вроде класс дружный.

— Однако она их боится хуже атомной войны. Потом — эти уши. Она слушает. И очень хочет слышать информацию о себе. Скорее всего, ее самооценка настолько низкая, что, например, одно обидное слово может подтолкнуть ее к депрессии. К такой, знаешь, настоящей, недетской депрессии… И хвост у зверька вниз направлен, по земле волочится. Вот так уныло она к себе и относится…

Юля закусила нижнюю губу и ткнула пальцем в рисунок:

— А морда?

— Да, тут самое интересное. Вот эти крестики вместо глаз — это смерть. Часто в японском аниме встречается, даже смайлик есть такой, по-моему. А кроме того — еще и круглый заштрихованный рот… Это животное еще кричит от боли, но, по сути, уже мертво. Ты видишь рисунок готового к самоубийству человека, Юля…

Я почувствовал, как она вздрогнула, и ее руки мгновенно покрылись гусиной кожей.

— Да ладно…

— Не «да ладно»! Веди ее ко мне.

Юля неподвижно стояла, склонившись над картинкой, и все хлопала и хлопала ресницами, будто надеясь, что она пропадет, или устрашающий лев вдруг станет милой птичкой.

— Это ж еще случай с Литвиненко…

— Юля, ты еще здесь?!

— Бегу, бегу… — она остановилась на пороге и ее лицо стало таким белым, что я уже пожалел о том, что рассказал о своих наблюдениях. — Кир, мне это… страшно теперь… Как с ней вообще разговаривать?

Я почесал затылок. Не тебе одной…

— Как обычно. Не вздумай ее ни о чем таком расспрашивать! Я попробую прозондировать почву, тогда посмотрим.

Через несколько минут передо мной сидела щуплая бледная девочка с длинными черными волосами, волна которых почти закрывала лицо, когда она начинала говорить. Нет, никаких эмо в нашей школе не было. Я, в принципе, не очень радовался бы появлению субкультур у нас, потому что у многих людей старой закалки они вызывают трепетный ужас и желание «сделать их нормальными», а это значит, что бороться с эмо, готами и прочими подобными детишками пришлось бы мне. Но иногда субкультуры помогают человеку чувствовать свое место, знать, что его понимают… Я внимательно осмотрел Машу, и ее одежда показалась мне немного странной — длинная, пышная кружевная юбка, свисающие вниз рукава кофты, ботинки с большим круглым носком старомодного вида. Интересно, что в тот момент я забыл даже о неуверенности в своих профессиональных силах — единственным моим чувством была саднящая, мучительная жалость к ней. Девочка сидела на самом краю стула, покорно сложив руки на коленях, и не решалась поднять на меня глаза, будто я собирался ее за что-то отчитывать.

— Привет, Маш. Помнишь, мы как-то с вами рисовали животных? Ну этих, несуществующих… — я протянул ей листок, и она кивнула, увидев своего льва. — Я хотел бы поговорить с тобой о нем.

Она виновато улыбнулась, будто не поняла моих слов.

— Как его зовут? Ты не написала…

— Не знаю. Ему, по-моему, все равно, — ее голос показался мне сухим и колким.

— Почему?

— Потому что он царь зверей. Он же лев! — она снова улыбнулась, но на этот раз немного ярче, видимо, мои вопросы казались ей нелепыми.

Я с пониманием кивнул, на самом деле пытаясь устаканить хаотичные мысли. Как мне с ней говорить? Что спросить? Как не спугнуть? ЧТО ЖЕ ВООБЩЕ ДЕЛАТЬ?!

— Ну да. Какой же он царь, если он боится и кричит?

— Кричит? — она уставилась на свой рисунок и удивленно захлопала ресницами.

— Ему больно?

Я замер. Она наконец посмотрела мне в глаза, но тут же отвела взгляд, заметно вздрогнув.

— Нет, наверное. Это я просто так нарисовала.

Я наклонился к ней ближе и тихо спросил:

— А тебе?

Маша с готовностью замотала головой:

— Не, все хорошо.

Ой, как мне не нравятся эти слова!

— Ладно, — я расправил плечи и откинулся на спину кресла. — А с кем ты в классе больше всего общаешься?

Она опустила глаза, пару раз быстро скользнув по моему лицу. Ей ужасно не хотелось отвечать. Девочка поджала губы, рассеяно поводив по картинке пальцем.

— Со всеми общаюсь. Так, понемногу…

Это значит — ни с кем… Я нервно сглотнул и заерзал на стуле.

— Кирилл Петрович, у меня все хорошо, — вдруг сказала Маша, положив на стол свой рисунок. — Людмила Сергеевна уже как-то со мной говорила. И тесты я какие-то писала… Она тоже думала, что я странная.

— Но я не думаю, что ты странная, — возразил я. — Думаю, что ты хорошая, нормальная девушка. Мне просто время от времени интересно поговорить с разными учениками… ну, и это моя работа как бы… — я улыбнулся, она едва не выдохнула с облегчением и ее лицо посветлело. — Вот сейчас меня заинтересовал твой лев. Интересно, о чем ты думала, когда его рисовала.

— Не помню… Это же давно было, — девочка судорожно сжала ткань своих рукавов-крыльев, ее губы нервно подрагивали.

Стоп. Надо сбавить обороты. Черт с ним, со львом.

— Хорошо. Маш, ты не против, если мы с тобой вместе поработаем? — я протянул ей несколько бумаг. — Мне просто надо, чтобы ты заполнила эти анкеты. Это просто для отчета.

Она пробежала глазами по вопросам. Н-да, вряд ли ей понравится тест на склонность к суициду…

— Это все должны заполнять или только я? — Маша нервно сглотнула.

— Ну, все заполняли немного другие тесты. А этот я хочу поручить именно тебе. Только там много вопросов. Справишься?

Карасева наклонила голову набок.

— Постараюсь.

Пока она заполняла тест, я угостил ее шоколадной конфетой и внимательно наблюдал за каждым ее движением. Маша сидела на самом краю стула, ссутулившись, практически вжавшись в стол, и писала медленно, будто тянула время. Я заметил, что ее внимание постоянно рассеивается — она по минуте могла смотреть в окно, не мигая, а потом, внезапно очнувшись, продолжала выполнять тест. Не думаю, что ей было скучно — иногда она тяжело вздыхала, будто соглашаясь с проблемой, а некоторые вопросы вызывали заинтересованный блеск в ее глазах, и я вглядывался в бумагу, чтобы отметить для себя порядковый номер.

Через двадцать минут Маша закончила, протянув мне исписанную бумагу.

— Спасибо, Маш, выручила. Тебя точно ничего не беспокоит? Может, хочешь о чем-то поговорить?

Ее глаза мгновенно стали огромными от испуга, она отчаянно замотала головой.

— Не, все хорошо, Кирилл Петрович…

— Ладно. Если вдруг захочешь — заходи в любую минуту. Я тут постоянно торчу…

Она улыбнулась, обхватив себя руками, будто ей внезапно стало холодно, и ушла. Я тяжело вздохнул и закрыл лицо руками. В кабинет заглянула Юля, дежурившая все время под дверью.

— Что там?

Я покачал головой.

— Да, Юль, похоже, приплыли. Ну, если бы она истерила, манерничала или что-то о бренности бытия сказала… или хотя бы упомянула о Литвиненко — я бы не так волновался, — я покрутил ручку. — Но она отнекивается. «Все хорошо».

— Это плохо?

Я с уверенностью кивнул.

— Когда в глазах такой страх и печаль — вообще ужасно. Если она это сделает, то сделает уверенно, наверняка. Ей не нужна показуха и пафосное спасение.

— Что же делать?

Я забрал из ее рук классный журнал и открыл на странице с номерами телефонов родителей.

— Будем думать…

Я звонил матери Маши Карасевой раз десять, но ни мобильный, ни домашний телефон не отвечали — создалось впечатление, что они и вовсе были указаны в журнале неправильно. В конце концов, мое терпение лопнуло и я поехал к ним в гости.

Машин дом стоял на отшибе, почти на окраине шахтного поселка. До нашей школы, находившейся практически в центре города, девочке приходилось ехать на маршрутке или, хуже того, на рабочем автобусе в компании с подвыпившими после смены шахтерами. Район был на редкость убогим. Поднимаясь по улице, я не заметил ни одного ребенка или хотя бы школьника — возможно, родители не выпускали их гулять с наступлением сумерек, а может быть, их тут просто не было. Я поднялся на четвертый этаж и позвонил в дверь.

Внешность матери Карасевой меня удивила. Мне открыла высокая полная женщина с практически неподвижным лицом, а ее короткая стрижка была уложена так идеально, что казалась париком. От нее настолько веяло суровостью и решительностью, что, даже не зная наверняка, я бы и так догадался — она работает в органах… а конкретно — в налоговой инспекции.

— Здравствуйте. Меня зовут Кирилл Петрович Сафонов, я из Машиной школы, психолог. Я вам звонил, но телефон…

— До меня тяжело дозвониться, все трезвонят целыми днями, — нетерпеливо перебила она и первой протянула мне руку. — Ольга Геннадьевна. Я скоро ухожу, на работу вызвали, так что у вас несколько минут. Устроит?

Я чуть не поперхнулся и кивнул. Меня подавляла эта властность в каждом взгляде. Несколько секунд она не двигалась, размышляя, стоит ли меня впускать в квартиру, но потом все же отступила. Гостиная, куда я попал из узкого и темного коридора, выглядела ничуть не лучше — темно-красные обои и массивные бордовые шторы с бахромой никак не способствовали расслаблению. Даже шикарный диван в углу комнаты выглядел как-то неуютно. У меня все не вязалось в голове — как, работая на такой престижной и хорошо оплачиваемой должности, Карасева-старшая не переехала ближе к центру, а упрямо продолжала жить с дочерью у черта на куличках? По-видимому, ее мало что интересовало, кроме бесконечной работы.

— Давайте сразу по существу, — заявила Ольга Геннадьевна, едва я успел набрать воздуха, чтобы начать разговор. — Что случилось?

— Понимаете, мы проводили тесты, и результаты Маши меня беспокоят.

— Какие тесты? — она уставилась на меня с раздраженно-удивленным выражением лица, скрестив руки на груди.

— Психологические.

Уголки ее рта скептически изогнулись, будто слово «психологические» звучало очень глупо, а я был всего лишь сумасшедшим, решившим отнять несколько мгновений ее драгоценного времени из праздного любопытства.

— И что же с ней не так?

Я беспокойно оглянулся на дверь во вторую комнату.

— А где Маша сейчас? Поздно уже…

— У бабушки, помогает по хозяйству. Так что там с тестами, Кирилл Петрович?

Обычно людей пугать нельзя. Иначе у них может случиться сердечный приступ или нервный срыв. Но иногда очень хочется, может быть, тогда лицо человека приобретет взволнованный, естественный, попросту человеческий вид.

— В общем, у вашей дочери высокий уровень тревожности. И склонность к суициду.

Мне казалось, что услышать такую новость о своем ребенке должно быть страшно.

— А-а-а… Я думала, она по учебе отстает… — протянула Ольга Геннадьевна. — И что?

И ЧТО?!

— Это плохо, — вздохнув, констатировал я. — В общем, я пришел кое-что проверить. Мне бы хотелось посмотреть ее компьютер. Для того, чтобы узнать о ней чуть больше, и как-то помочь.

На несколько секунд она опять погрузилась в размышления, недоверчиво рассматривая мое лицо, но, убедившись, что я не шучу и не собираюсь уходить, прежде чем исполню свою миссию, все же сдалась:

— Ну ладно, смотрите, только не пойму, что вы там хотите найти…

Я не стал больше обращать на нее внимания. Зайдя в Машину комнату, я вдруг почувствовал себя в далеком прошлом. Кружевные накидки на подушках, изящный маленький веер на ночном столике, на стене — портрет грустной девушки в старой деревянной раме, а в дальнем углу, над компьютером, — и вовсе висело потертое матерчатое полотнище с каким-то гербом. Я присмотрелся — огромный орел был мастерски вышит крестиком. Ольга Геннадьевна щелкнула кнопкой на системном блоке, усевшись рядом со мной, и пока система загружалась, внимательно рассматривала меня, от чего я чувствовал себя совсем неуверенно.

Рабочий стол был без картинки. Обрадовало то, что в таком заброшенном районе существовал интернет. Открыв браузер, я полез в журнал посещений. Маша не часто пользовалась сетью, но все-таки у нее была пара любимых страниц. В основном, она сидела в одной из соцсетей, я кликнул на строчке с ее профайлом и, как и предполагалось, ни пароля, ни и-мейла не потребовалось — прошлый раз Маша забыла завершить сеанс.

Ее страница выглядела весьма странно. Несмотря на то, что некоторые сообщения со стены датировались позапрошлым годом, их было удручающе мало, как и друзей. Я полез в их список и с удивлением обнаружил, что ее зафрендили несколько обычных рекламных ботов. Другие пользователи скрывались под никами и аватарами-картинками, так что среди них, вполне возможно, были и ее реальные друзья, правда, идентифицировать их я никак не мог. В списке ее любимых аудиозаписей значились многие классические произведения, но все, как одно, минорные и трагические. Внизу нашлось несколько песен «Сплина», Найка Борзова, «Алисы», «Океана Эльзы», но и тут ничего радостного меня не ожидало — когда-то я и сам слушал такое, под печальное настроение. В заметках я обнаружил несколько стихотворений — правда, без обозначения авторства:

И все-таки выходные — замечательная вещь. Этот воскресный октябрьский вечер был настолько безмятежным, теплым и тихим, что чернильная густота ночи казалась бархатной. Наше отопление всегда было загадочной штукой — отключаясь в жгучий мороз, сейчас, во время «бабьего лета», оно создавало в комнате удушающе жаркую атмосферу. Я распахнул окно и в кухню ворвался свежий воздух с запахом опавших листьев и недавнего дождя. От чашки кофе на подоконнике вверх поднимался еле заметный пар. Я выключил свет, забрал со стола сигареты и уселся около окна, наблюдая, как в соседних домах вспыхивают уютные вечерние огоньки.

Мое медитативное удовольствие длилось недолго. Я выглянул вниз и увидел, что буквально в пятидесяти метрах от моего подъезда на скатах, вкопанных вокруг небольшого футбольного поля на школьном стадионе, расположилась компания девчонок. Их галдеж и громкий гогочущий смех явно не вписывался в мирный процесс моего морального отдыха и напоминал о ненавистном понедельнике, который близился с каждой минутой. Я прищурился, чтобы разглядеть их лица. Девчонки были не из нашей школы. Но спустя некоторое время к ним присоединились еще две, которых я уж точно знал.

Судя по боевой раскраске и ультракороткой длине юбок, они собирались на дискотеку в центр. Ольшанская и Щепина (а это были именно они) уселись на скаты рядом с подругами и принялись извлекать из пакета разноцветные бутылки с какой-то слабоалкогольной бурдой. Я с любопытством наблюдал за этим действом, надеясь, что они меня не заметят, и чувствовал себя зрителем на премьере модного спектакля. Вика аккуратно поправила козырек кепки, от которого на ее лицо падала косая тень, но потом ей что-то не понравилось, и она сорвала с головы и сунула свой блестящий головной убор в пакет. Я все еще злился на нее и подсознательно ожидал подвоха на следующей неделе, ведь упустить такую пикантную подробность о моем времяпрепровождении в субботу — это не в ее стиле. Но сейчас я мог спокойно наблюдать за ней со стороны, не боясь нарваться на очередной словесный поединок, и это меня по-своему развлекало. Я выпустил белое облачко дыма, вспоминая, как сам ходил в наш единственный и ужасный «ночной клуб», под стенами которого часто собирались обычные гопники — элита городских тусовок, а внутри была такая непроглядная темень, что передвигаться часто приходилось только на ощупь. В общем, это было весело примерно до одиннадцатого класса, но потом, после поступления в университет, наша «домашняя» дискотека стала казаться такой странной и забавной, что ходить на нее можно было только ради того, чтобы посмеяться. Девчонки-школьницы, конечно, еще не были избалованы столичными или хотя бы областными клубами, и поэтому я только хмыкнул и улыбнулся, представляя, какими модными и взрослыми они сейчас себя чувствуют.

При всем моем желании, я не мог сосредоточиться ни на ком, кроме Ольшанской. Эта игра в наблюдателя становилась все опасней, особенно, когда я поймал себя на том, что просто любуюсь ей. Да, дословно это, наверное, звучало бы так: «Ох и красивая, зараза!» В какой-то момент я даже всерьез на себя разозлился. С какой стати мне уделять ей столько внимания?! Она же школьница! Грубо говоря, малолетка. И почему я, как идиот, смущаюсь, когда смотрю на нее? И какая мне разница, о чем она станет завтра рассказывать! И вообще — мне лучше бы подумать о чем-то более полезном. Например, о предстоящей проверке. Или о том, что я уже сто лет не был у мамы, а ей, наверное, не помешала бы помощь блудного сына. Я уже собрался закрыть окно и пойти поваляться перед телеком, как тут одна из девчонок, восседавшая верхом на скате справа от Вики, взмахнула рукой и заявила:

— Кстати, я забыла! — взгляды мгновенно обратились к ней. — Я же помирилась с Кефиром!

— Какая радость, — саркастически хмыкнула Вика. — И че, он теперь припрется на дискотеку и испортит нам всю гулянку?

— Не-а. Он сегодня с пацанами поехал по делам. Так что можем тусить спокойно! — она довольно улыбнулась.

— Так он что, извинился? Давай, колись! — с любопытством бросила ей Щепина.

— Ну что… пришел, говорит: «Ну, я одумался…» — и слово еще какое нашел, жесть! Даже цветы принес…

— Что-то в лесу сдохло. Очень крупное, — со скучающим видом отметила Вика, рассматривая ярко-зеленую бутылочку.

Я покачал головой. Скажите, Бога ради, зачем я тут сижу и все это слушаю?

— И потом… у меня как раз никого дома не было, — девчонка наклонилась ближе к Вике. — В общем, мы времени не теряли… нормально так помирились…

Она засмеялась, положила руку на колено Ольшанской и, чуть касаясь, провела по ее ноге. В этот момент случилось что-то весьма странное. Вика поперхнулась и сорвалась с места, отскочив от подруги, как ошпаренная. Она мгновенно зашвырнула бутылку в кусты, все еще кашляя, и с какой-то странной брезгливостью одернула юбку.

— Ты че, Вик?

— Та… все нормально… — Она потянула носом воздух и вытерла набежавшие слезы. — Блин, уже и подавиться нельзя! — Вика слабо улыбнулась. — Щас… я приду.

Мне сверху было видно, как она быстро зашла за угол школы и приложила ладонь ко лбу, судорожно втягивая воздух, как загнанный зверь. Потом достала из сумочки зеркальце, осмотрев бледное лицо в свете фонаря, и осторожно вытерла размазавшуюся тушь. Через минуту Вика вернулась к девчонкам, весело болтавшим о чем-то своем, но оставалась молчаливой, лишь угрюмо потягивая напиток со второй бутылочки. В этот момент они собрались и толпой побрели в сторону остановки. Я закрыл окно, нащупав на столе пульт от телевизора. Наверное, эта ситуация только показалась мне неестественной. Я включил какой-то новостной канал, твердо решив выбросить из головы странное поведение обыкновенной ученицы из моей школы.

Да, она точно ничем не отличается от других.

Вот и думать я буду о ней столько же, сколько и о других учениках.

И ни секундой дольше.

Черт… что же с ней такое происходит?!

Я сидел за столом в кабинете, не имея ни малейшего желания работать. Почему-то очень хотелось спать и все мышцы болели, будто я разгружал вагоны с углем. Может, не стоило переносить простуду на ногах… Я потер глаза и достал с полки папку с «досье» Литвиненко. Да, Леха, не скоро забуду тебя… Сидоренко забрал в отделение все наши документы: сочинения, анкеты, рисунки и характеристики, пообещав вернуть, когда закончится предварительная проверка, но пока не торопился с этим. Я смотрел на улыбающегося с фотографии Литвиненко и с каждой секундой чувствовал себя все более неловко. Мы продолжали жить своей жизнью. Каждый в этом здании. Меня беспокоила проверка, какие-то мелочи, Маша Карасева, писанина… 11-А готовился к выпуску. Их классная руководительница Светлана Борисовна говорила сейчас только о предстоящей свадьбе своего сына. Жизнь шла своим чередом. Но Лехи в ней больше не было. Я закрыл папку, избавившись от его жизнерадостного нагловатого взгляда, и поставил ее обратно на полку.

Этот обрез, из которого застрелился Литвиненко, не давал мне покоя. Откуда он взялся? Кто его сделал? Неужели сам Леха? Если так, то он или хотя бы кто-то из его окружения должен был интересоваться огнестрельным оружием. Я представил, как он выбирал способ, которым собирался уйти из жизни. Вернее, попытался представить. Нет, бред какой-то… либо это случайное, опрометчивое решение, либо же чей-то продуманный до мелочей план… убийства. От такой нечаянной мысли по спине мгновенно пронеслась волна холода.

Близилась перемена, я увидел в окно, как со стороны стадиона после урока физкультуры медленно тянутся одиннадцатиклассники. Сейчас, скорее всего, они пойдут восстанавливать силы после бега в «курилку». И это хороший повод поговорить.

Я набросил куртку и выскочил на улицу. С воскресенья немного похолодало: небо все так же было безоблачным и глубоким, хотя солнечный свет, висевший еле заметной дымкой в прохладном воздухе, больше не грел. Я завернул за угол школы и пристроился к толпе ребят, которые, поприветствовав меня, уже не старались спрятать сигареты и вообще не обращали на меня внимания. Я подумал, что Алле Ивановне это вряд ли понравится, но в данном случае мне подобное панибратство только на руку. Я присел на корточки на парапете, чтобы быть менее заметным для проходящих мимо учителей, и закурил. Пацаны вдруг столпились вокруг меня, будто ожидали, что я расскажу им сказку. Первым ко мне обратился Гуць:

— Кирилл Петрович, я там слышал… дело Литвиненко прикрыли?

Удачное начало.

— Нет. Его просто не заводили. Виновных нет.

— И как теперь?

— Да никак. Милиции все ясно.

— Конечно, — фыркнул Никита Кравченко, потушив окурок. — Им всегда все ясно.

Я бросил на него быстрый взгляд. После смерти Лехи этот парень старался занять вакантное место лидера класса, и меня удивляло то, что пока это ему никак не удавалось. Широкоплечий, сильный, с изрядной долей высокомерия и такого же мощного тщеславия, он по всем правилам должен был притягивать народ и, как Литвиненко, держать их в узде если не уважением, то страхом. Но, как ни странно, этого не произошло. Харизмы ему не хватало, что ли… Еще одна загадка 11-А.

— Я вот о чем все время думаю: откуда Леха взял обрез?

Ребята переглянулись.

— Хрен его знает… — буркнул один из представителей 11-Б.

— А у меня есть идея, — вдруг ухмыльнулся Кравченко.

— Например? — Я внимательно следил за ним, но Никита не терялся.

— Ну… а зачем вам?

Я удивленно вскинул бровь.

— Никита, если ты знаешь что-то важное об этом деле, то, согласись, очень странно, что ты еще не рассказал милиции.

Он спрятал руки в карманы и недовольно искривил верхнюю губу.

— Да просто… мало ли, что я думаю… а им скажи — затаскают…

— Хорошо, идем, расскажешь мне. Я оценю, важно это или нет. Или ты выдумываешь?

Кравченко откинул назад голову, с вызовом выпятив подбородок.

— Намекаете, что я трепло?

— Я не намекаю, а прямо говорю, — я пожал плечами. — Ну, так что, идем?

— А че это у вас с бровью?

Его вопрос застал меня врасплох.

— В смысле?

— Ну, как будто шрам…

— Ага, я тоже заметил, — ухмыльнулся Гуць. — Пирсинг был?

По-моему, меня пытаются увести от темы… SOS!

— Никита, мы, кажется, говорили о твоей версии происхождения обреза…

— А че, у вас правда был пирсинг? — Единственный девятиклассник в этой толпе, Славик Швач, вытянул тонкую шею и внимательно вглядывался в мое лицо из-за спин старшеклассников.

Вот блин! Из Кравченко получился бы неплохой психолог.

— Ну, в молодости был… Давно…

Никита хохотнул, с явным удовольствием наблюдая за моей растерянностью. Да, действительно. В школе, по глупости, я неудачно проколол бровь сам себе и шрам, как назло, заметен до сих пор.

— И чего вы щас его не носите?

— Хм… — я шумно прочистил горло, пытаясь придумать, как вернуть их в нужное русло. — Потому что я работаю в школе. И… вырос уже. Закрыли тему, о'кей?

— Не-е-ет, Кирилл Петрович, это прикольно! — Кравченко начал раскачиваться в явном нетерпении — ему очень хотелось вывести меня из себя. — А спорим, вы б его щас не надели?

— Стоп, Никита, мы не о том говорим… Я тебе вопрос задал, помнишь?

— Слабо, да?!

Я поднялся с парапета и поравнялся с ним. Видимо, он не ожидал, что я окажусь одного с ним роста, и немного отступил.

— Не слабо. Просто глупо это. А ты таки трепач… — я ухмыльнулся. — Судя по тому, как ловко ты спрыгнул с темы обреза, я делаю вывод, что сказать тебе на самом деле нечего. А признаться перед всеми теперь слабо.

— Да ну! — глаза Кравченко сузились и загорелись злым огнем.

— Ну да, — невозмутимо продолжал я. — Что, Никита, перед пацанами порисоваться захотелось? Нашел тему для шуток! Если тебе уж так не хватает внимания, то лучше иди и играй в КВН. Там зрителей больше.

Он открыл рот, но только схватил воздух, не найдя сразу нужного ответа. Ребята притихли, с любопытством наблюдая за реакцией Никиты. Эх, вот в этом и весь секрет его безуспешных попыток стать лидером. Я представил Литвиненко на его месте. Тот бы точно придумал, как отбить атаку.

— Ни фига я не придумывал! Я правда догадываюсь, где он его взял! — поморщившись, наконец выпалил он.

— Ну-ну, — подначил я.

— И мне не слабо… не то, что некоторым! — Кравченко уже выглядел откровенно жалким и я понял, что пора сворачивать разговор. Незачем снижать и без того неахти какой авторитет.

— А вы поспорьте, — неожиданно вклинился Гуць. — Ник расскажет, че знает, а вы придете в школу со своим пирсингом!

Вот блин! Арбитр чертов! Ведь мог же я уйти вовремя!

Кравченко тут же воспрянул духом.

— Я готов! Давайте! — Он протянул мне руку. — Или таки испугались?!

Я стиснул зубы, но все-таки скрепил договор.

— С одним условием. Ты рассказываешь все сейчас.

Кравченко скривился, но кивнул. Дима Гуць с довольной физиономией разбил рукопожатие.

Никита молча отправился со мной к школе. Меня не покидало чувство, что все это время он мучительно выдумывает, чтобы интересного мне поведать.

— Ну… вы знаете наших задротов? — Он прочистил горло.

Я остановился около приемной директора и кивнул ему, собираясь выслушать очередную тупую байку о любимом объекте гонений — Феськове. Едва не сбив нас с ног, мимо пронеслась шумная стайка первоклассников.

— Я понял, о ком ты.

— Короче, это они могли сделать.

— Что сделать?

— Обрез этот, блин! — Кравченко украдкой оглянулся и понизил голос почти до шепота. — Я слышал, что Феська и его команда совсем глюконулись со своими играми и стали сами с оружием ходить. Жженова недавно поймали в коридоре с газовым… Там контрольная должна была, а он сорвать хотел.

Я недоверчиво нахмурился. Ничего себе подробности! Но с выводами спешить нельзя — все это могло оказаться простой сплетней. Я еще раз окинул Никиту придирчивым взглядом. Терпеть не могу, когда слухи распространяют парни. Впрочем, его слова можно легко проверить. И, кроме того, Кравченко казался более достоверным источником, чем, например, Гуць.

— И это все?

Парень еще раз оглянулся и пожал плечами. Н-да… Негусто. Зато завтра я буду в самом центре внимания.

Я отправился к себе в кабинет, больше не обращая на Кравченко внимания. С этой информацией все же стоит поработать. И если он прав, я узнаю о смерти Литвиненко новые пикантные подробности.

Я посмотрел на себя в зеркало и ухмыльнулся — наверное, еще сам не до конца вышел из подросткового возраста. Потому что на меня до сих пор действовало магическое слово «Слабо?»

В свое время, прокалывая бровь, я сделал это так неумело, что шрам до сих пор не затянулся полностью и можно спокойно вдеть любую сережку. Конечно, в этом был определенный риск, но, насколько я знал, во вторник наша директриса собиралась пораньше уехать в первую школу по делам, так что бояться мне практически нечего. Я еще раз злобно улыбнулся своему отражению, застегнул кожаную куртку и вышел из дома.

Зря я ожидал немедленной и бурной реакции, как те исследовали, запустившие в метро голую женщину. Конечно, я ею не был, но и осознавать, что, здороваясь с тобой, тебя практически не видят, было немного неприятно. За рутинной бумажной работой прошло полдня и, уже собираясь домой, я решил зайти в «курилку» к своим подопечным.

Я, как обычно, присел на парапет, поздоровавшись с теми, кого еще не видел, и только тогда заметил, что у толпившихся около стены ребят удивленно вытянулись лица. Кравченко несмело улыбнулся, будто не веря своим глазам, и первым подошел ко мне ближе.

— Офигеть… — он протянул мне руку. — Респект вам, Кирилл Петрович! Думал, не решитесь, соскочите с темы.

Не знал, что он такого обо мне мнения… Я брезгливо поморщился.

— Обычно, когда что-то говоришь, нужно быть готовым отвечать за свои слова.

Гуць задумчиво рассматривал сережку в моей брови:

— Я собирался тоже проколоть. Но потом передумал.

— Правильно сделал. Она надоедает за две недели. А потом еще и зрение портится.

Они уставились на меня в искреннем изумлении.

— Чего это?

— А представьте, что у вас в поле зрения постоянно висит, например, муха. Куда бы вы ни смотрели, что бы ни делали — муха висит и никуда не улетает. Приятно?

Гуць залился своим тонким девчачьим смехом.

— Прикол…

— Я вот что хотел спросить: кто-нибудь в курсе, куда подевался Феськов? Ну, и друзья его…

— Да фиг знает, вчера их тоже не было… — Кравченко почесал бритый затылок. — Наверное, в интернет-клубе висят. Его мамка вместе с моей работает, вчера зарплата была. Небось, выдала ему деньжат на карман.

— Это тот клуб, который здесь недалеко, возле сберкассы?

Несколько человек одновременно кивнули.

— Ладно, спасибо, пацаны. Помогли мне, — я улыбнулся и отправился в свой кабинет.

Мой путь, как обычно, пролегал через узкий темный коридор на втором этаже, где единственным пятном света, кроме едва горящей лампочки, были вечно распахнутые двери учительской. Я уже намеревался прошмыгнуть мимо, чтобы остаться незамеченным, но в этот момент увидел, что из кабинета, с трудом передвигая две огромнейшие сумки, выползла Юля. Распрямив спину всего на пару секунд, она титаническим усилием опять подхватила свою ношу и поволокла ее к лестнице.

— Юлия Витальевна, вы в своем уме?! — Я подбежал к ней и забрал сумки из рук. — Юль, ну правда, позвонить не могла, что ли?!

Она с облегчением выдохнула:

— Да надо было картошки купить, а тут как раз машина приехала… Я и не рассчитала свои силы… — Юля вдруг одарила меня удивленной улыбкой, заметив мой необычный прикид. — А это у тебя что?..

— Не спрашивай. Бандитская пуля, неформальское детство…

— … и деревянные игрушки, прибитые к полу.

Мы засмеялись, я чуть не выронил одну из многотонных Юлиных сумок. Темный коридор закончился небольшим холлом и, проходя, я заметил девчонок из 11-А, сидевших на подоконнике. Честно, 11-А уже порядком меня утомил, поэтому я не стал обращать на них особого внимания. Юля поздоровалась с ними и мы продолжили схождение по лестнице, но уже в следующую секунду я услышал громкий шепот за спиной.

— А че, красивая бы пара была…

— От ты мочишь, Лилька, у нее же муж есть…

— Я тебя умоляю, типа это кого-то когда-то останавливало…

— Угомонитесь. Юленька для нашего Кирилла Петровича старовата… Он у нас по малолеткам все больше…

Этот голос узнал бы из тысячи, как поется в одной попсовой песне. В ту секунду меня пробрала такая злость, что сдержаться просто не было сил. Я поставил сумки на ступеньку, тихо попросив Юлю подождать пару минут, и поднялся на верхнюю площадку к окну. Вика стояла, прислонившись к стене, и нагло мне ухмылялась. Я попытался досчитать в уме хотя бы до трех, чтобы ненароком не убить ее, а потом схватил за запястье и быстро оттащил от девчонок в другой конец холла.

— Что ты сейчас сказала, а?!

Конечно, эта девушка давно относилась ко мне пренебрежительно, но сейчас я думал, что она хотя бы испугается! Однако Вика натянуто засмеялась, видимо, не до конца осознав степень моего бешенства.

— Oh yeah, baby… какой вы сегодня модный…

— Какого черта ты распускаешь эти сплетни, Ольшанская?! Что я тебе сделал плохого?!

Она попыталась выдернуть руку, но я по-прежнему держал слишком крепко… хоть бы не осталось синяков…

— Сплетни — это если придумывать! А я своими глазами видела, как вы обнимаетесь с этой… как ее там! Я видела! — зашипела Вика и я вдруг заметил разительные перемены — ее почти лихорадило от гнева. — Пустите! Мне больно!

— Маше Карасевой тоже было больно! И я пытался ей помочь! А ты, ни черта не зная, выдумываешь разные гадости!

Я разжал пальцы и Вика принялась тереть занемевшее запястье. Она молчала, злобно поглядывая на меня исподлобья, но не решалась ответить.

— Как тебе не стыдно, Вика… Я же… я же думал, что ты намного умнее… Ты меня разочаровала! Оказывается, в тебе действительно нет ни капли сочувствия. Только интерес к нездоровым сенсациям.

Ольшанская хотела что-то сказать мне в ответ и уже даже набрала в легкие воздуха, но мне было так противно слышать звук ее голоса, что я развернулся и пошел назад к Юле. Та уже собиралась задать мне свою привычную тысячу вопросов, но вдруг замолчала, удивившись выражению моего лица. Видимо, я действительно не был похож сам на себя в ту минуту, меня все еще трясло от приступа злости. До самого Юлиного дома мы шли в полном молчании, а внутри меня все еще бушевал целый океан противоречивых и неприятных чувств. Пожалуй, с этим стоит разобраться… чуть позже…

Удивительно — Юля жила в самом начале улицы моего детства. Наверное, она переехала туда уже после моего поступления в университет, потому что я никогда раньше не видел ни ее, ни ее мужа. Очутившись так близко от дома мамы, я вдруг почувствовал укол совести. Пожалуй, сегодня выпал самый подходящий случай зайти к ней в гости.

Предусмотрительно вытащив из брови сережку, я, поглощенный своими мыслями, быстро очутился в родном доме. У меня есть одно ужасное свойство — я не всегда успеваю сосредоточиться на том, что мне говорят, и, как отмечала моя первая учительница, часто витаю в облаках. Это действительно было проблемой, особенно в такие моменты, когда мама, наливая мне борщ, взахлеб рассказывала о своих делах и соседях, а я никак не мог уловить нить нашего разговора. Поковырявшись ложкой в тарелке, я, в конце концов, уставился в окно.

— Кир… ты чего такой? На работе что-то?

Я тряхнул головой, вмиг очнувшись.

— А?.. Нет. Деточки просто… достали… — я потер глаза и закрыл лицо руками. — Иногда я их просто ненавижу…

Мама широко улыбнулась.

— Это пройдет. Они же еще глупые… маленькие…

— Да в том-то и дело, что нет! — Я вскочил с места, с удовольствием предавшись своей старой дурной привычке — нервно расхаживать по комнате во время разговора. — И вот чего она себя так ведет?! Разговаривает со мной, как пацаном сопливым, распускает сплетни, цепляется… Вот что я ей сделал?! Ну да, я прослушал, что она говорила тогда, но ведь такое бывает… я же живой человек, не робот… Ненавижу их… вот чуть дай слабину — и все! Порвут ведь!

Мама молча внимала моей бессвязной речи.

— Кирилл… а кто это — «она»?

Я остановился, бросив на нее быстрый взгляд.

— Да есть там одна… в одиннадцатом классе учится…

Мама покачала головой с легкой лукавой ухмылкой.

— … хорошая, наверное, девочка…

— Поначалу мне так казалось…

— И красивая…

— Красивая…

— Очень красивая…

— Оч… Мама! Какая разница, какая она! — Я стиснул кулаки, невероятным усилием заставив себя сесть. — Вот как она может себя так вести?!

Мама взглянула на меня, выразительно приподняв брови.

— Опять, да?

— Что «опять»? — От ее взгляда спину закололи мелкие противные иголочки. Я насторожился.

— Опять тебя школьная красавица зацепила?

Меня вдруг снова всего затрясло. Странно, когда я вижу, как реагируют другие, то почти всегда знаю, что они чувствуют. Но когда дело касается меня самого, мозг просто вырубается. Что со мной происходит? Откуда во мне столько злости? Черт, на что это она намекает-то?!

— Что значит «опять»? — Меня удивил собственный голос. — И что значит «зацепила»?

Мама тихонько засмеялась.

— Ой, смешной ты, Кирилл! Вроде как уже взрослый, и даже психологом работаешь… Пойди на себя в зеркало посмотри сейчас… Я тебя таким последний раз в десятом классе и видела, когда…

— Хватит! — Рывком открыл дверь небольшой кладовки. — Кажется, нужно было починить кран во дворе? Где тут у нас ключ и плоскогубцы?

Мама еще раз покачала головой и указала на верхнюю полку с инструментами.

Больше всего я не люблю откладывать что-то на завтра. Тем более, если из-за какого-то вопроса меня и самого распирает от любопытства. Спустя час после того, как исползал весь мамин двор, пытаясь найти место, где тек огородный кран, я отправился в наш крутой интернет-клуб. Место было определенно малопривлекательным. Несколько грязных старых компьютеров с посеревшей от пыли клавиатурой и залапанными экранами, пара ребятишек полубеспризорного вида и тусклая лампочка в конце зала, над столом почти спящего админа… Ничего не изменилось — в последний мой визит, года три назад, я видел клуб таким же.

Я быстро окинул взглядом небольшое помещение. В углу, ерзая на стульях и отчаянно стуча по клавиатуре, восседали трое пропавших учеников нашей школы. Я стоял в тени и они, поглощенные уничтожением врагов цивилизации, естественно, не замечали ничего вокруг. Феськов вдруг заорал не своим голосом и вскочил, подняв руки. Его приятели с досадой побросали на стол наушники и грохотом разбудили сисадмина.

— Эй, там! Седьмой, восьмой и десятый! — крикнул он и потер красные от усталости глаза. — Я вас на счетчик поставлю, если комп угрохаете!

Я резко отвернулся, рассматривая стопки дисков на полке, пока Вадим объяснял ему, что в четвертый раз «сделал» своих приятелей. Потом они попросили в долг продлить сеанс еще на два часа и опять углубились в мир кровавых разборок с монстрами. Я подошел к админу.

— Добрый день. Можно мне час интернета?

— Вы зарегистрированы?

— Нет, — я пожал плечами. — А что это значит?

— Ну, если вы зарегистрированы, то у вас есть свой аккаунт. Скидки там в зависимости от протяженности сеансов… Если хотите, давайте проведем…

— Нет, спасибо, я ненадолго, — я нахмурился, пытаясь уловить некую смутную идею, посетившую меня всего секунду назад.

— Как хотите. Вот наш прайс.

Я взглянул на его монитор и меня вдруг осенило.

— Слушайте… Вы ведь тех ребят в углу часто тут видите?

Админ лениво сдунул со лба длинную челку.

— Да каждую смену. А что?

— Да… просто мать вон того чудика — моя соседка, — я ткнул пальцем в Жженова. — Стал пропадать ночами. Она волнуется… Даже день рождения матери прогулял.

Парень продолжал смотреть на меня немигающим, почти невидящим взглядом.

— В смысле?

— Ну, они его ждали-ждали всей семьей… а он после школы вдруг пропал, не пришел… — я почувствовал, что спина покрывается холодным потом — ненавижу и не умею врать. — Он ведь на контакт не идет, не рассказывает ничего.

— И что?

Я наклонился к нему еще ближе, понизив громкость голоса почти до нуля:

— А то, что мне очень нужно знать, были ли эти три игрули тут в ночь на третье октября. Ведь у вас фиксируется протяженность и время сеансов?

Админ чуть не упал со стула, уже собравшись громко запротестовать.

— Пожалуйста, — я положил на стол прямо перед ним деньги.

Его рука прожорливой гусеницей поползла к купюре.

— Ну… вы же понимаете… у нас ведь эта… корпоративная этика…

Я ухмыльнулся, скользнув взглядом по липкой от грязи клавиатуре и заплеванным дисплеям.

— Это… достаточно этично?

Админ быстро схватил вторую бумажку и ринулся в базу данных.

— Эти, значит… вот эти три аккаунта, смотрите. Ночь второе-третье октября… Да! Были тут!

Я внимательно посмотрел на экран. С восьми вечера до пяти утра… Бедняги, когда же они спят-то вообще?!

— Но ведь они могли покинуть клуб посреди ночи?

Админ уверенно покачал головой.

— У нас так: если ты берешь сеанс на ночь, то должен находиться внутри клуба. Тут есть туалет, вода, разные закуски — вон, видите, холодильничек? В восемь вечера охрана закрывает двери — мало ли по ночам подозрительного народу шляется! — и все посетители сидят тут до конца ночной смены. Обычно их немного.

Я кивнул, почесав затылок.

— Кстати, тогда, кажется, дождь шел…

— Тогда точно не выходили, — админ затарабанил по столу костяшками пальцев. — Да и куда им выходить — они ж задроты! Будут гонять и вопить, пока глаза не вылезут…

— Большое вам спасибо! — я довольно улыбнулся. — Теперь объясню соседке, где наш Коля пропадает по ночам… а то не хотелось бы, чтоб встрял куда-то…

Я уже собирался уходить, пока меня не заметили Феськов и его команда, как админ удивленно спросил:

— Так это… Интернет будете брать?

Я отрицательно покачал головой.

— Спасибо, я уже воспользовался поисковиком…

Итак, по неподтвержденной информации, наши компьютерные гении сами и создали оружие, отобравшее жизнь у Лехи Литвиненко.

Я слегка покачивался в кресле в своем кабинете и перебрасывал смятую бумажку из руки в руку. Со вчерашнего дня я напряженно думал, как именно проверить, не их ли произведением был тот злосчастный обрез. Естественно, никто не расскажет мне об этом добровольно хотя бы потому, что уже за одно изготовление огнестрельного оружия перед компанией Феськова открывается малоприятная перспектива получить судимость в семнадцать лет.

У 11-А как раз намечалась физика и я, изловив в коридоре Веру Михайловну, напросился поприсутствовать на уроке. Она даже не задавала лишних вопросов, видимо, полагая, что я просто слежу за состоянием шокированных смертью одноклассника детей. Я зашел в класс еще на перемене, усевшись позади Феськова и Жженова, рядом с их третьим приятелем Виталиком Кравцом. Команда явно занервничала, хотя я пришел с целой стопкой бумажек, которые собирался рассматривать во время урока, чтобы имитировать бурную работу и не смущать класс своим недремлющим оком.

— Добрый день, Кирилл Петрович!

Я поднял голову. Рядом с моей партой стоял Витя Сдобников.

Сегодня он опять выглядел абсолютно спокойным и немного сонным, как всегда. Парень медленно моргал и его большие зелено-карие глаза казались неподвижными, даже когда он переводил взгляд с предмета на предмет.

— А что, сегодня тест какой-то будет?

Не знаю почему, но меня очень удивило его обращение. Обычно Сдобников не ходил на воспитательные беседы, а тесты приносил после, отдельно от всего класса, если я все-таки умудрялся выловить его на другом уроке. Мы очень мало общались — особых претензий и опасений он у меня не вызывал, был уравновешенным и тихим, да и почти никогда не заговаривал со мной первым. Наверное, тот разговор во время похорон был единственным случаем, когда мы общались дольше нескольких секунд.

— Нет. Просто хочу посмотреть, как вы ведете себя на физике, — я улыбнулся. — Вера Михайловна на вас частенько жалуется.

— Странно, — Витя пожал плечами, пролетев глазами по сгорбленным фигурам Феськова и его друзей. В этот миг в его взгляде неожиданно мелькнуло нечто странное: не то интерес, не то удивление. Эта легкая тень была такой мгновенной и живой, что никак не вязалась с его царственным спокойствием.

— Ну, вот я и хочу оценить, насколько странно вы себя с ней ведете.

Сдобников кивнул, задумчиво прищурив глаза, и уже собирался отойти, но я вдруг заметил пустующее место за второй партой второго ряда.

— А где Ольшанская? Опаздывает?

Он хмыкнул.

— Ну, она никогда не опаздывает. Ее целый день нет.

Я кивнул, почувствовав легкий укол совести. Все-таки, я, похоже, вчера немного перегнул палку…

Урок начался и на двадцать минут класс погрузился в лихорадочное вспоминание выученных дома физических законов. Вера Михайловна держала их в таких ежовых рукавицах, что даже я почувствовал себя учеником, который с перепугу может вспомнить и то, чего не учил. Однако после опроса и самостоятельной ребята заметно расслабились, а особенно — когда к доске вызвали Рыбакову, единственную в классе отличницу. И тут я наконец заметил кое-что интересное.

Феськов нервно обернулся и проверил, не смотрю ли я на него. Затем, осторожно просунув руку в рюкзак, вытащил какую-то книжку. Ее глянцевые страницы практически не издавали звука при перелистывании, и он углубился в чтение и рассматривание картинок, больше не обращая внимания ни на кого в кабинете.

Я легко покатил ручку и она шлепнулась прямо между ним и Жженовым. Вадим мгновенно захлопнул книгу и обернулся — его лицо побледнело и красноватые веснушки стали еще заметнее. Я вытянул шею и взглянул на обложку. «Стрелковое оружие в ближнем бою». Ну да… Коля, заметив направление моего взгляда, нервно сглотнул и положил мою ручку обратно на парту. Феськов продолжал испуганно смотреть мне в глаза, вмиг запихнув книжку назад в рюкзак.

До звонка ничего интересного больше не произошло. Едва Вера Михайловна задала домашнее задание, Вадим сорвался с места и семимильными шагами устремился к выходу, случайно зацепив плечом Гуця.

— Слышь, ты!

— Отвали, не до тебя щас!

Гуць уже собирался с размаху заехать ему в ухо, как между ними материализовался я.

— Потом, пацаны, все потом, — я обернулся к Феськову. — Пойдем, нам нужно поговорить.

Через минуту мы уже сидели друг против друга в моем кабинете. Мне казалось, что бледно-голубые глаза Вадима стали совсем бесцветными, а количество веснушек на вытянутом худом лице увеличилось, минимум, вдвое.

— В общем, такое дело, Вадим… Сегодня звонили из милиции, следователь по делу Литвиненко…

Оттенок его кожи стал желтоватым от волнения, а зрачки резко расширились так, что радужки почти не было заметно, но он упорно делал вид, что ничего не чувствует — слегка улыбался и шмыгал носом.

— При повторной экспертизе нашли твои отпечатки пальцев.

Его глаза чуть не вылезли из орбит.

— Как?!

Хороший вопрос, Вадим, хороший. И ведь не «Где?»…

— Вот так. Давай будем думать, что с этим делать.

Он скрестил руки на груди и опустил голову.

— Я ничего не знаю.

— Ну, конечно. Но ты даже не удивился тому, что я сказал! Это твой обрез был?

— Не знаю.

— Ты его делал?!

— Да не знаю я ничего!

Я поднялся со своего места и наклонился прямо к его лицу.

— Не ври. Ты же понимаешь, что рано или поздно об этом все равно узнают.

— Слушайте, если я и смотрел на уроке книжку… это ничего не значит, — взвился Феськов. — Я ничего не знаю и ничего не делал!

— Как у Литвиненко оказался твой обрез?!

— Я не знаю!

— Так ты не отрицаешь, что он твой?!

— Я…

— Вадим! — Я сдавил его плечо. — Зачем ты дал его Лехе?!

— Я ничего не давал, его у меня украли!!!

В его глазах застыли слезы, вот-вот готовые устремиться по щекам, и я, глубоко вздохнув, отступил от него.

— Рассказывай.

Феськов в отчаянии всхлипнул и закрыл лицо руками, окончательно ссутулившись так, что его костлявые лопатки выступали под тонким свитером как сложенные за спиной крылья.

— Я не знаю, как он туда попал… Мы лазили в лесу, ну, стреляли там пару раз, а потом у нас рюкзак сперли.

— Когда это было?

— Да в середине сентября, кажись… — растеряно шмыгнул Феськов. — Так я вообще не знал, что у Литвиненко именно мой обрез нашли… потом уже догадался…

— Кто мог знать об обрезе кроме вас троих?

Вадим уныло скривился.

— Да полно народу… Мы как в «Контру» резались с пацанами с десятой шахты, я сказал, кажется, что они все лузеры, потому что ни разу не стреляли с нормального оружия… — он замолчал, я настороженно нахмурился.

— Что за пацаны с десятой шахты?

— Не знаю. Я их больше никогда не видел. Просто в клубе тусовали, в нашем. Обычные пацаны, может, с бурсы.

Я кивнул, уже понимая, что проводить глобальное опознание среди студентов ПТУ — практически нерешаемая задача. Тем временем Вадим продолжал свою исповедь.

— Мы сделали его еще в том году… Ну просто, в интернете нашли инструкцию…

Я устало вздохнул.

— Зачем?

— Да хрен его знает… Хотелось… Типа как в «Брате»… Я же не знал, что из-за этого… человек умрет… — он поднял на меня испуганный взгляд. — Кирилл Петрович! Это ж… это ж меня посадят теперь?!

Я шумно прочистил горло, готовясь поведать ему страшную правду.

— Ничего тебе не будет. Дело не возбуждали, никаких отпечатков, кроме Лехиных, на обрезе нет. Кстати, если у тебя их никогда не снимали, то их и идентифицировать невозможно пока. Так что расслабься.

Лицо Феськова мгновенно стало багровым от ярости.

— Так вы… вы… вы меня развели?! Как лоха?! — он молниеносно бросился ко мне. Если бы хуже знал этого застенчивого игромана, я бы предположил, что могу получить реальный удар в челюсть.

— Успокойся и сядь, — мой тон стал таким ледяным, что Вадим вдруг обмяк и действительно опустился назад в кресло. — У меня не было другого выхода, извини. Просто я… я спать спокойно не могу, не зная, как и почему он умер.

Феськов несколько раз удивленно моргнул под впечатлением от моего внезапного признания.

— Да-да, чего ты так смотришь?! Меня это постоянно мучает…

— Да вам-то что, Кирилл Петрович?..

— Вот и я так поначалу думал. Ладно, Вадим, просто за развод. Но ты бы точно ничего не рассказал мне сам, ведь правда?

Он тяжело вздохнул вместо ответа.

— Вы ж это… никому не расскажете?

Я покачал головой.

— Конечно, нет. Но если понадобится, ты должен будешь сделать это сам, идет?

Он угрюмо засопел, не решаясь согласиться.

— Я не могу обещать. Но если вам что-то нужно будет узнать, попросите — я постараюсь помочь. Вы нормальный мужик, Кирилл Петрович…

Я пожал его тонкую руку. В ту минуту мне было особенно жаль его. Как много хороших людей иногда оказывается отверженными. Может быть, именно поэтому когда-то он спутал реальность с игрой.

Кладбище в шахтерском городке — зрелище настолько унылое, что даже проходить мимо крайне неприятно. Конечно, в таких местах в любом случае не до веселья, но здесь — особый случай. Перекошенные кресты, полуразвалившиеся могилы, о которых никто давно не вспоминает, поросшие густой травой и заваленные кусками старого гранита дорожки, раскидистые темные деревья с путаными ветвями… Я буквально бежал в направлении могилы Литвиненко, пытаясь не задумываться о том, как все окружающее выглядит ночью.

Наверное, мне не следовало сюда приходить. Но вчера вечером, сидя дома перед телевизором и сопоставляя известные мне факты, я окончательно убедился в том, что Леху убили.

Я так внимательно смотрел себе под ноги, чтобы не упасть, что даже не заметил одинокую фигуру на фоне горы свежих траурных венков. Затормозил, не решаясь подойти ближе и нарушить ее покой.

Это была девушка в длинном черном платье и маленькой кружевной шляпке. Старомодная шляпка с алым цветком на боку почему-то произвела на меня наибольшее впечатление. Все это было так странно и неестественно, что я сначала даже подумал, что принял за живую девушку густую мрачную тень деревьев. Но нет, незнакомка стояла, закрыв лицо руками, а потом вдруг ее колени дрогнули и она рухнула на мерзлую землю, как подкошенная.

— Прости меня… прости меня, любимый… Прости, я не хотела… И он… он… просто не понимал, что я люблю тебя…

Я не знал, что делать. Бежать к ней — могу испугать. Оставаться на месте? Девушка выглядела явно неадекватной, содрогалась всем телом от рыданий и раскачивалась из стороны в сторону, сидя на холодной земле. Девушка застонала, схватившись за голову. В таком состоянии не мудрено потерять сознание… Потратив секунду на размышления, все же метнулся вперед, к могиле Лехи.

— Извините… могу я чем-то помочь?

Она вздрогнула от испуга и быстро обернулась на звук моего голоса. Не проронив ни звука, девчонка тут же вскочила, будто я собирался ее ударить. И только я сделал шаг по направлению к ней, тут же бросилась наутек, едва не поломав высокие каблуки.

Я остался посреди кладбища в гордом одиночестве, но, совершенно растерянный, не мог собрать мысли в кучу. Кто она? Почему пришла сюда тайно? Почему так испугалась? Я плохо запомнил ее лицо, кажется, губы были практически белыми, бескровными, и сливались по цвету с напудренными щеками. Потом, пытаясь вспомнить более мелкие детали, вызвал в памяти только странное ощущение непреодолимой тоски. Я не запомнил ни глаз, ни цвета волос, поэтому вряд ли узнал бы ее в толпе. Положил к подножью могилы цветы, пару минут помолчал, не решаясь взглянуть на фотографию, и ушел. Уже очутившись за оградой, я почувствовал себя немного легче.

Обычно я не люблю задерживаться на работе дольше положенного срока. Но сегодня я так увлекся чтением литературы о помощи людям с суицидальными наклонностями, что даже сам испугался, взглянув на часы. Похоже, я становлюсь трудоголиком. Это надо срочно исправлять…

Быстро накинув куртку и погасив настольную лампу, я вышел из кабинета и на ощупь поплелся по темному коридору, пока глаза не привыкли к темноте. Сторож дядя Вася удивленно крякнул, когда я попрощался с ним в полвосьмого вечера, но ничего не спросил, опять углубившись в просмотр какого-то очередного сериала о спецслужбах.

Я спокойно дошел до своего дома, поднялся по лестнице, зашел в квартиру, снял с шеи ненавистный галстук и только тут меня осенило: а пачка сигарет в кармане-то пуста! Че-е-ерт! Проклятая привычка! В невероятном раздражении я выглянул в окно и понял, что придется ползти через два квартала к супермаркету — ларек во дворе уже благополучно закрылся. Успокоив себя тем, что после непрерывного сидения перед монитором в течение пяти часов весьма полезно подышать свежим воздухом, я отправился к сияющему огнями магазину.

Супермаркет находился около оживленной автострады, пронизывающей наш и соседний город, а буквально через несколько домов от него начинался городской парк, где сейчас, под вечер, в непроглядной темени гуляли только отчаянные собаководы-любители. Парк был давно запущен, и я всегда удивлялся, как им не страшно в нем находиться. Когда-то там было светло и весело, к небольшому кинотеатру на премьеру фильмов выстраивалась целая очередь, а с огромного колеса обозрения можно было увидеть далекое лазурное озеро где-то за чертой нашего парка… Я помню, как отец приводил меня сюда на аттракционы, и это воспоминание — одна из главных ценностей моей жизни.

Поглощенный своими мыслями на пути домой, я остановился на секунду, чтобы распечатать только что купленную пачку, и тут увидел нечто примечательное. Поодаль шумной дороги и потока покупателей с тележками, выходящих из супермаркета, у темной стены парка стоял внедорожник с выключенными фарами. Несмотря на то, что из-за тонированных стекол машина выглядела пустой, внутри явно что-то происходило — слышался странный шум, возня, что-то клацало и стучало. Я замер в тени, не решаясь пройти мимо нее, и даже не стал прикуривать, чтобы не выдать своего присутствия.

Пока я настороженно разглядывал странную дорогую тачку, дверь внезапно распахнулась настежь. От шока меня мгновенно охватило оцепенение, когда я увидел того, кто с трудом вылез из салона машины.

— Отвали!

— Стой! Ты вообще конченная?! Куда?! Куда ты?!

Вика развернулась и с размаху яростно захлопнула дверь джипа, едва не разбив лоб своему преследователю. Я не знал того мужика, который выскочил наружу и попытался схватить ее за руку, но в тот момент что-то во мне вспыхнуло от странной смеси брезгливости и злости. Я сделал пару резких шагов по направлению к машине, но Вика уже бросилась прочь, спотыкаясь и чуть не упав на повороте. Через миг ее скрыла тьма. Все произошло так быстро, что я даже не успел сориентироваться — всего спустя секунду мотор джипа взревел и машина улетела в ночь, гремя шансоном из кожаного салона.

Я сорвался с места. От бешеного темпа сердце колотилось где-то в висках, безумно, гулко, но все мои мысли занимал только щемящий страх — вдруг не найду ее?! Вдруг она, испуганная, опасаясь преследования, забьется в темную непролазную чащу и заблудится?! Внизу шуршали опавшие листья, я едва устоял на ногах, выскочив на скользкую мокрую дорожку парка.

— Вика!!!

Тишина. Только потрескивают, качаясь, голые крючковатые ветви. Я прислушался. Где-то в конце аллеи, метров пятьдесят от меня, послышался сдавленный всхлип, едва различимый в шуме вечернего ветра.

Она лежала на животе поперек старой разбитой лавочки, чудом уцелевшей от рук и ног местных вандалов. Я упал на сиденье рядом с ней, почувствовав желанное облегчение, но радость была недолгой. Никогда не видел человека в таком состоянии. Вика дрожала всем телом, видимо, ее стошнило, и она до сих пор кашляла, всхлипывая и постанывая, будто от боли. Я попробовал посадить ее, но девушка была практически невменяемой. В какую-то минуту ее глаза остановились на моем лице и она, кажется, узнала меня. От нее сильно пахло спиртным.

— Вика… как ты?

— Ч-что… вы тут…

— Я случайно увидел… Он тебя обидел?!

Она не могла произнести ни слова и вдруг начала рыдать, захлебываясь в собственных слезах. Меня охватила дикая паника.

— Господи, да что с тобой?! Вика, ты меня слышишь?!

— Я дура! Я… больная… я урод к-какой-то…

Я крепко сжал ее плечи и несколько раз встряхнул.

— Успокойся, слышишь?! Пожалуйста, успокойся…

Она продолжала издавать нечленораздельные звуки, судорожно втягивая морозный воздух, не в состоянии ответить. В ту минуту я не думал, что делаю — прижал ее к себе и Вика, вздрогнув, уткнулась мне в плечо. Ее холодная мокрая щека коснулась моей шеи, и я почувствовал нечто странное — вдоль позвоночника пролетела волна мороза, сродни электрическому разряду. Не припомню, бывало ли такое когда-нибудь раньше, да и вообще — трудно определить, что это за ощущение, но если бы меня спросили, хотел ли бы я почувствовать такое еще раз, ответил бы… утвердительно.

Вика потихоньку успокаивалась, всхлипов стало меньше. Минуту спустя, когда дрожь во всем ее теле немного унялась, я отпустил ее, придерживая за плечо, чтобы она не потеряла равновесие и не свалилась с лавочки. Шепнул:

— Все?

Ольшанская пожала плечами и неуверенно покачала головой. Ветер усиливался, мутный свет луны освещал рваные края стремительно летящих облаков. Похоже, скоро начнется дождь и нам лучше побыстрее убраться отсюда. Я поставил Вику на ноги.

— Куда мы? — язык ее еле слушался. — Куда?..

Отличный вопрос. Вести ее домой? Представляю лицо ее матери… ох, нет. Даже трудно представить. Забрать к себе? Хм… не думаю, что это блестящая идея, особенно если кто-то засечет нас ночью вдвоем. Единственный вариант…

— Пойдем в школу. Надо привести тебя в порядок. Не могу же я доставить тебя родителям в таком виде…

— Не-е-е… — Вика повисла на моей руке. — Никаких родителей…

Мы двинулись к выходу из парка, пытаясь не наткнуться на острые раскидистые ветки старых елей.

В школе горел свет. Я заглянул в окно — дядя Вася мирно спал на посту под шелест телевизора. Мы обошли здание со стороны черного входа и я, отломав от тополя тонкий гибкий прутик, в несколько движений поддел хлипкую железную защелку окна подвала.

Вика, будто оцепенев, безропотно подчинялась моим указаниям, и я помог ей залезть внутрь.

— Что это? — Теперь она пробиралась за мной следом, покачиваясь, но так и не успела до конца осознать, куда именно мы попали.

— Не волнуйся, это не лабиринт, — я улыбнулся. — Всего лишь наш подвал. Окно все то же, что и семь лет назад, странно…

Дверь, выходившая под лестницу, открылась без проблем и мы аккуратно, стараясь не создавать лишних шумов, поднялись на второй этаж, очутившись около туалета.

— Иди, умойся, и тихонько приходи в мой кабинет. Я тебе кофе сделаю.

Ольшанская смотрела на меня из-под полуопущенных век и медленно моргала, укладывая в голове весь этот нехитрый алгоритм.

— О, Господи… Ну, ладно, я пойду с тобой, — я подтолкнул ее к двери. — Только умываться придется самой!

Смыв черные потоки со щек, Вика стала выглядеть чуть более пристойно. Чайник быстро вскипел, по узкому пространству кабинета разлился чудный кофейный аромат. Я усадил ее на старый прохудившийся диванчик, который, по идее, должен был служить мне кушеткой психотерапевта, и вложил в руки чашку. Девушку еще немного трясло, но, видимо, чувствовала она себя уже лучше.

— Я покурю. А ты давай, приходи в себя…

Вика проводила меня взглядом до окна и прошептала:

— Ненавижу, когда курят… Запах этот…

Я уже хотел засунуть пачку назад в карман, наплевав на нестерпимо острое желание, но потом вдруг что-то заставило меня передумать.

— Ничего. Потерпишь. Ты меня напугала до полусмерти.

Она ничего не ответила, кабинет погрузился в сумеречную тишину. Как только сизое облако дыма развеялось, я закрыл форточку и вернулся к дивану. Вика уже допила кофе и продолжала заворожено смотреть на пустую чашку.

— Я пойду домой… спасибо вам, Кирилл Петрович…

Вика попробовала подняться, но тут же обессилено упала назад, закрыв глаза. В какой-то момент выражение ее лица стало настолько измученным, что я испугался нового приступа истерики.

— Отдыхай…

Мы просидели молча несколько минут, мне даже показалось, что девушка уснула. Я повернулся, чтобы убедиться в этом, и замер. В легком белесом свете месяца, без косметики, с мокрыми волосами она казалась в тысячу раз красивее, чем обычно, и я практически заставил себя перевести взгляд на противоположную стену, чтобы не выглядеть совсем уж зачарованным.

— Вик… ты ничего мне не хочешь рассказать?

Она вздрогнула, будто забыв, что рядом есть кто-то живой.

— Кирилл Петрович… если вы… о том чуваке из джипа… Это просто знакомый…

— По-моему, он намного старше тебя.

— Я не знаю… — она дотронулась дрожащей рукой до лба. — Не спросила…

Ах, да… Знакомый. Видимо, очень давно знакомый!..

— Ладно. Просто знай, что я тут… и я слушаю.

На несколько минут между нами снова зависла тревожная тишина, и я необъяснимым образом чувствовал, что Вика из последних сил борется с желанием наконец выплеснуть все, что давило на нее изнутри. Краем глаза я заметил, что она склонила голову немного набок и принялась внимательно изучать мое лицо. Мне показалось, в этот момент она была где-то совсем далеко, не со мной, не в школе и даже не в своем теле.

— Не-е-ет… — простонала она. — Я не могу… такое… вы ж мужик, Кирилл Петрович…

Странно, но меня это замечание как-то задело.

Опять тишина… тишина… тишина… По стене мечутся дрожащие тени от пролетающих на фоне луны облаков. Молчит. Что мне сделать, только чтобы снова услышать ее голос?!

— Вы, наверное, думаете, что я того… с приветом… — Вика странно улыбнулась.

— Нет. У всех бывает.

— Такое, как со мной, — не у всех…

Я прикусил язык, чтобы не начать задавать ей вопросы прямо в лоб.

— Разное случается.

Вика закрыла глаза и глубоко вздохнула, потерев виски указательными пальцами.

— В общем… я это… еще никогда… и ни с кем…

Я собрался что-то ответить, но потом, встретившись с ней взглядом, понял, что сказать мне на это просто нечего.

— Ну…

— Вы знаете, сколько у нас в классе девочек?

Я вспомнил примерное расположение по партам учеников в 11-А.

— Одиннадцать, кажется…

— Одна. Я одна. Мне семнадцать лет… а я еще ни разу…

Я озадаченно свел брови. Нет, меня совершенно не удивило то, что она сказала, но я не мог понять, как это связано с той сумасшедшей истерикой, которая так испугала меня.

— Вик… я ничего не понимаю…

— Блин! — от раздражения она хотела быстро вскочить с дивана, но ее качнуло в сторону и она чуть не подвернула ногу. — Неужели это не понятно?! Ну… мне ведь уже семнадцать… и мне постоянно приходится врать… Я не могу слышать эти разговоры… Меня тошнит от них! Это капец какой-то…

Она опять всхлипнула, и я потянул ее за руку назад на диван. Казалось, девушку окончательно покинули силы и она, уткнувшись лицом в мое предплечье, снова разрыдалась. Я почувствовал себя последним идиотом.

— Мои подруги смеются… им весело… а я… как представлю… — запинаясь, бормотала Вика. — Просто я… проблема не в том, что у меня не было шансов или там пацаны… не обращают внимания… я просто… просто… физически не могу… Я боюсь, я так боюсь этого…

Я подумал о том, что завтра она будет готова убить меня за то, что я слышал это ее признание. Как убивают лишнего свидетеля.

— Почему ты боишься?

— Потому что они рассказывали, как это было!!!

— И все?

— Нет, не все! — Вика яростно замотала головой. — Знаете, почему я бросила Литвиненко?

Я смотрел на нее широко распахнутыми глазами, не шевелясь, будто загипнотизированный.

— Почему?

— Потому что с ним… в общем, когда я испугалась… как дура… он ничего не понял. Я думала, он убьет меня. У меня все ноги… потом… в синяках. Это был ужас… но я ударила его чем-то по голове и убежала…

Второй раз за сегодня внутри меня вдруг вспыхнула необъяснимая, несвойственная мне ярость, на секунду лишившая меня дара речи. Вика опустила взгляд в пол, горько всхлипнув, и покачала головой.

— Я больная… я урод какой-то… как это может быть? Мне семнадцать лет уже…

— А мне — двадцать четыре и я ни разу не пробовал суши. Вика! — Я слегка коснулся ее подбородка и поднял вверх ее лицо. В ту же секунду во мне испарились остатки профессиональной беспристрастности и вообще — всяческого здравого смысла. — Послушай! Перестань себя накручивать! Дело не в тебе… И это не изъян, не дефект и не соревнование. Я уверен, что половина из твоих одноклассниц врет. А вторая половина, которая любит об этом поговорить, просто хочет выглядеть умнее и взрослее. Ты тоже хочешь быть похожей на них? Тебе тоже нужно рассказывать, с кем и где ты спала, чтобы казаться кому-то умнее?

Я рисковал. В ту секунду мне показалось, что она больше никогда не станет со мной разговаривать.

— Я не знаю… Но ведь… если у меня не так, как у всех… то я… то я… какая-то ущербная…

— Опиши мне свой страх.

Вика устало опустила веки и закрыла лицо руками.

— Не знаю даже, как… поначалу просто очень страшно было, я не решалась… а после Литвиненко вообще кошмар… внутри будто что-то сжимается… и так… прямо трясти начинает… как сегодня… Они же рассказывали… мне кажется, я умру от боли, если…

Она резко оборвала свою путанную речь, но, пересилив смущение, взглянула на меня. Я тихонько убрал с ее лба налипшие мокрые волосы и помог подняться с дивана. Вика немного протрезвела и, видимо, теперь ее голова стала тяжелой и гудела, как ветер в жестяной трубе.

— А вот это и есть твоя проблема. Если хочешь… мы можем подумать, что с этим делать…

— Не знаю… я устала очень…

— Хорошо. Идем домой.

Я закрыл кабинет, пока Вика, прислонившись спиной к стене, вытирала слезы маленьким платком, и мы так же незаметно прошмыгнули вниз, к полуприкрытой двери подвала.

За всю дорогу к Викиному дому мы не проронили ни слова, и я только чувствовал, как крепко, железной хваткой, она сжимает рукав моей куртки, будто боится, что сбегу и брошу ее одну в осенней темноте. Мы остановились в ее подъезде, подбирая нужные слова. В голове роилось столько мыслей, что выбрать одну, подходящую, не удалось ни мне, ни Вике — так и простились молча, одним взглядом.

Я понуро брел домой узкими одинаковыми улицами с плохим асфальтом. Окружающая обстановка сливалась для меня в один сплошной матово-черный фон, лишь изредка разбавляемый оранжевыми огоньками светящихся окон. Не помню, о чем я думал. Не помню, что чувствовал. Уже у себя в квартире я без сил упал на кровать, не снимая куртки. Ни фига себе сходил за сигаретами! Да… видимо, уснуть сегодня не удастся…

Я потер уставшие глаза и несколько раз энергично взмахнул руками. Кто-то говорил, что когда умираешь от сонливости, нужно хорошенько растереть уши. Я ухмыльнулся, представив, как странно буду выглядеть с красными ушами, но потом все же решил попробовать — уж лучше, чем с самозакрывающимися веками. Да, уснул я сегодня только к трем часам ночи. Но зато после долгих размышлений стал куда лучше понимать вчерашнюю историю Вики. И теперь главное — это сосредоточиться на чем-то кроме нее…

Вплеснув в себя две чашки кофе, я все-таки собрался с мыслями и ушел с головой в работу. Удивительно: моя школьная деятельность почему-то постоянно заставляла изучать что-то новое — от психотерапии самоубийц до сексологии. Внезапно я вспомнил о той странной девчонке на могиле Лехи и опять углубился в медитативный транс, подозрительно похожий на сон, разглядывая буквы в книге как стройные ряды бессмысленных символов. Немного зная Литвиненко, я запросто мог представить его рядом с Ольшанской. Но чтобы он увлекся юной готессой?! Я почесал затылок, парой движений размял шею и вдруг вздрогнул от нерешительного стука в дверь.

— Вперед, я здесь!

— Можно?

Почему она появляется, как только я вспоминаю о ней? Или просто вспоминаю о ней слишком часто, так же, как и вижу ее?..

Вика остановилась на пороге, в нескольких метрах от меня, не решаясь приблизиться. Я тут же заметил тот виноватый стеснительный взгляд, который обычно бывает на утро у тех, кто плохо помнит вечер.

— Привет. Как себя чувствуешь?

— Как курица в духовке. Вроде теплая, но не живая.

— Зловещая метафора, однако… — я улыбнулся и подошел к ней сам. — Досталось от родственников вчера?

Ольшанская помотала головой. Сегодня она выглядела немного лучше, чем прошлым вечером, но лицо было настолько бледным, что и вправду казалось неживым.

— Ясно.

— Кирилл Петрович… — Вика вдруг подняла на меня взгляд и синева ее глаз загорелась таким страстным умоляющим огнем, что я невольно отступил на шаг назад. — Кирилл Петрович, простите меня, пожалуйста! Пожалуйста! И за Машу, и за вчера, за все…

Я в полном недоумении пожал плечами.

— Да я и забыл уже… ничего страшного…

— Правда?

Я моргнул, пытаясь избавиться от того чувства холодка в животе, которое поселилось внутри после ее пламенного взгляда.

— Конечно.

— Хорошо, — Вика подошла к двери. — И… я бы хотела… я бы очень хотела, чтобы вы никогда не слышали того, что я вчера рассказала…

Я с досадой закусил губу, рассматривая рисунок на линолеуме. Ну, что ж, этого и следовало ожидать.

— Если ты считаешь, что так лучше, и ты справишься сама, то хорошо. Я ничего не слышал и не видел, — я скрестил руки на груди. — И не переживаю за тебя…

Вика закрыла лицо руками и глубоко вздохнула.

— Да, так лучше… Спасибо вам…

Я кивнул и уже ожидал, что она в ту же минуту выскочит из моего кабинета, чтобы больше никогда там не появиться, как вдруг Ольшанская, прищурившись, повернулась ко мне и спросила:

— Кирилл Петрович, вы ведь тоже думаете, что Литвиненко убили?

Я встрепенулся, будто внезапно очнувшись.

— Я пока ничего не думаю… Но… похоже на то. Хотя не говорил тебе ничего сейчас, и вообще… — я поморщился, осознав, что в моем сознании только что мелькнуло странное слово. — Подожди… Что значит «тоже»?

Вика вяло улыбнулась, будто удивившись моей наивности.

— Да вся школа так считает. Я это к чему: вчера, когда засыпала, почему-то вспомнила, что когда мы еще встречались и ездили вместе на озеро, то я не видела у Лехи на ноге никакой татухи. А потом, буквально месяца за два до смерти, он на физре закатил штанину… и там был какой-то странный знак.

Она подошла к столу и, взяв первый попавшийся под руку листок, нарисовала восьмиконечную звезду, в центре которой располагался необычный, опутанный цветами крест.

— Я сначала подумала, что это такая, знаете, рисованная штука, и она смоется. Но нет, видела потом еще несколько раз.

Я удивленно уставился на изображение.

— Цветы были похожи на лилии… вы знаете, что это? — Вика заглянула мне в лицо.

— Нет. Но постараюсь выяснить. Спасибо.

Вика кивнула и вышла из кабинета. Интересно, специально ли она рассказала мне об этом символе именно сейчас, когда больше всего меня беспокоила именно ее проблема, или действительно просто хотела поделиться важной информацией?

Я включил компьютер и углубился в поиски, настойчиво прогоняя из головы воспоминание о том сияющем взгляде, с которым Вика пришла ко мне каяться. Определенно, сейчас не помешал бы отдых и хотя бы немного времени, чтобы побороть эту странную, лихорадочную реакцию на ее присутствие. Иначе она грозила мне куда большими неприятностями, чем те, которые едва не свели меня с ума в десятом классе.

После работы я заглянул к однокласснику, с которым еще не успел повидаться за три месяца, проведенные в родном городе. Вернувшись домой около десяти, я на скорую руку сварганил ужин и углубился в Интернет, в страстном порыве листая сайты в поисках информации о татуировке Литвиненко. Больше всего меня беспокоил этот крест с цветами — и спустя некоторое время я нашел его приблизительное значение. Если Вика правильно запомнила, и если вообще сказала мне правду, то у него на ноге объединялись сразу два символа — крест, скорее всего, оплетенный лилиями, и октограмма — восьмиконечная звезда. Google был непреклонен: ни то, ни другое радостного значения не имело. Крест с лилиями — это малоизвестный старинный знак смерти, а вот восьмиконечная звезда, которая его обрамляла, — символ хаоса, разрушения, так как вокруг нее не было замкнутой окружности, означающей в язычестве порядок и покой. Если на секунду предположить, что он имел в виду Вифлеемскую звезду, мощный христианский элемент, то тогда все значение татуировки становится и вовсе бессмысленным. Я нахмурился.

Интересно, знал ли сам Леха значение того, что нарисовали ему на ноге? Половина моих знакомых о своих татуировках не знали ровным счетом ничего. Фактически, я бы расшифровал это изображение как «Хаос, несущий смерть»… Или же «Смерть, несущая хаос»… Бред какой-то! Как можно было такое носить на себе? Зачем? Впрочем, Вика могла что-то напутать — и одна какая-нибудь совсем непримечательная деталь вполне может поменять все значение тату.

Вдруг я вздрогнул — на тумбочке завибрировал телефон. Номер, естественно, был незнакомым.

— Да! — Я рявкнул в трубку с таким раздражением, что даже сам опешил. Хотя… ненавижу, когда мне звонят с непонятных номеров.

В трубке молчали. Из-за тишины, полумрака в квартире, невеселого предмета моего исследования и этого странного звонка я в момент невольно погрузился в пугающую атмосферу японских фильмов ужасов. Меня охватила мелкая дрожь, во рту пересохло. Уже собираясь нажать кнопку сброса, я услышал, как кто-то смущенно прочистил горло и тихо прошептал:

— Извините, пожалуйста…

Голос показался мне знакомым, но я однозначно раньше не слышал его по телефону.

— Извиняю. А кто это?

— Ольшанская.

КТО?! Я сел на диване. Вика звонит мне?! Вика звонит мне в одиннадцать часов вечера?!

— Что случилось?

— Кирилл Петрович, вы только не ругайтесь… — я едва различал ее слова, настолько тихо она говорила. — Я ваш номер у Карасевой взяла. Она и правда хорошая девочка…

Та-а-к, завтра на консультации надо будет отвесить Маше подзатыльник!

— Да ладно, не буду. Как ты?

— Все так же. Я понимаю, что уже очень поздно, но просто я не могу уснуть никак. Все о вас думаю…

Я вздрогнул. Ее слова попали в самую точку — ведь она опять нашла меня в ту самую секунду, когда я думал о ней. Это уже действительно смахивало на мистику.

— То есть?

— Ну… — она глубоко вздохнула, в голосе появилась напряженность. — Имею в виду, что кроме вас обо мне никто столько не знает… и не узнает никогда… Так получилось.

Я почему-то улыбнулся, но тут же смущенно прикусил нижнюю губу, будто она могла видеть меня и обидеться на эту дурацкую улыбку.

— Почему же… я уверен, что ты найдешь человека, которому сможешь все спокойно объяснить. И он поймет тебя.

— Нет, — тут же решительно отрезала Вика. — Не найду. В общем, я боюсь… Боюсь, что, даже если смогу не думать об этом и попытаться не обращать внимания, когда-то повторится то, что было с Лехой. Не могу сама с этим справиться… Не получается… А вы и так уже все знаете, так что… может, вы еще не против разобраться с моей… проблемой?..

Я непроизвольно задумался, мысленно «дослушивая» эхо от звука ее голоса.

— Конечно, не против. Но, предупреждаю, придется отвечать на неудобные вопросы. Откровенно отвечать, иначе ничего не выйдет. Если готова, то приходи в понедельник к двум часам, поговорим.

— Спасибо…

— Не за что, Вик. Мы справимся.

— Надеюсь, — похоже, она улыбнулась. Я представил, как ее лицо расслабляется, и выражение становится мягким, детским… Вика выдержала паузу и добавила: — Вы точно не сердитесь, что я так поздно?

Мне кажется, или она тянет время?

— Нет. Если бы ты просто хотела побаловаться, тогда я был бы в бешенстве. А тебе лучше не знать меня в бешенстве.

Она засмеялась.

— Да ну… Мне кажется, вы таким не бываете.

— Ты просто плохо меня знаешь.

Я вдруг потянулся к настольной лампе и выключил ее, растянувшись на диване все с той же идиотской мечтательной улыбкой на лице.

— Хотя, нет… Я тогда действительно испугалась… в коридоре.

— Ну, ты ведь меня вывела! Но, честно говоря, не планировал так резко реагировать.

— Это я виновата, простите.

— Проехали.

Мы продолжали болтать ни о чем, и только когда случайный взгляд на циферблат часов поверг меня в легкий шок, я наконец простился с ней и отключил телефон.

Я долго думал, о чем буду говорить с Викой. Настолько долго, что чем ближе стрелка часов напротив моего стола двигалась к двум, тем хуже я помнил тот четко структурированный разговор, который сложился у меня в голове. Мысли путались, вопросы перекручивались и менялись местами, и я ничего не мог с этим поделать. Мрачно вздохнув, подумал, что, в сущности, Вика никогда не сможет сказать мне, что я плохо работаю или чего-то не знаю. Но, во-первых, это буду понимать я, а, во-вторых, мне очень хотелось ей помочь. Может быть, она сама до конца не понимает, какой вред может причинить эта проблема в будущем.

Я сел за стол. Потом встал и подошел к окну. Потом застегнул пиджак. Расстегнул. Дернул за листик фикус на окне. Погладил блестящую ручку шкафа… Черт, что я делаю?..

Стук в дверь. Это она. Я хотел было по привычке заорать «Да!», но решил открыть двери самостоятельно. Рванув вперед, чуть не споткнулся о груды наваленных на полу папок из архива. Блин, никак не привыкну, что вчера этот хлам сложили именно мне в кабинет!

На пороге стояла Вера Михайловна.

— А…

— Здравствуй, Кирилл. Что-то тебя сегодня не видно…

Я удивленно поднял брови, пытаясь сообразить, что она тут забыла.

— Да я… у меня консультация сейчас. Вы что-то хотели, Вера Михайловна?

Она тем временем внимательно рассматривала мое лицо поверх очков.

— Документы из архива же у тебя? Мне нужно найти несколько папок. Представляешь, слесарь с утра что-то крутит, но как текла батарея, так и…

Я не воспринимал болтовню Веры Михайловны, судорожно придумывая, как побыстрей, до прихода Вики, избавиться от ее присутствия. Завуч тем временем подошла к горе документов и углубилась в поиски.

— Ты какой-то странный сегодня… С тобой все хорошо?.. — Она даже не смотрела в мою сторону — казалось, этот вопрос был адресован куда-то в пространство, просто из вежливости.

— Хм… Ну да… — во мне начало вскипать раздражение. — Вы нашли документы?

Интересно, ведь мне и самому казалось, что я выгляжу со стороны немного странно. Вера Михайловна набрала целую охапку папок и повернулась ко мне, все с тем же острым испытующим взором.

— Нашла. А ты что, спешишь?

— У меня консультация в два часа.

— Тут?

— Ну, а где же? — я закусил нижнюю губу, почему-то отчаянно не желая, чтоб Вика пришла именно в этот момент. Еще подумает, что мы говорили о ней…

— А с кем?

— С Ольшанской из 11-А.

Лицо Веры Михайловны почему-то вмиг вытянулось. Уголок ее маленького рта немного приподнялся, видимо, обозначив подобие улыбки.

— Понятно, понятно… А что с ней не так?

Вот этот вопрос мгновенно вывел меня из себя.

— Вера Михайловна… — я прочистил горло и явственно почувствовал, что краснею. — Есть такая вещь, как этика психолога. То, о чем мы будем разговаривать, касается только меня и ее.

— Да, конечно, Кирилл, — она усмехнулась открыто. — Но если это по поводу школы или представляет угрозу…

— Да неужели не понятно, что я не собираюсь ни с кем это обсуждать?!

В кабинете вдруг повисла тишина, и мне показалось, замерли даже стрелки на часах. В этот же миг раздался тихий стук в дверь. Я открыл. Вика смущенно захлопала ресницами, увидев в углу шокированную моим внезапным гневом Веру Михайловну с кучей папок.

— Я позже зайду, да?

Ольшанская быстро развернулась и понеслась по холлу прочь. Я уже как-то оценил ее умение скрываться — больше мне не хотелось преследовать ее по длинным и узким школьным коридорам.

— Вера Михайловна, ну вот что ж… — я махнул рукой и помчался за Викой.

Догнал ее уже во дворе. Моросил мелкий дождик, на улице вновь было так пронзительно холодно, что я поежился, выскочив из здания без куртки. Вика стремительно шагала прочь от школы, засунув руки в карманы, и не остановилась, даже когда я ее окликнул.

— Ну, подожди же! — Я вдруг схватил ее за локоть и развернул лицом к себе. — Чего ты сбежала?!

— Вы ей рассказали? Ведь рассказали же?! — Она обожгла меня злобным взглядом. — Что, мой вопрос вынесут на педсовет?!

Я шумно выдохнул.

— За кого ты меня принимаешь?

— Что?

— Что слышала, Вика! За кого ты меня принимаешь?! За подонка?

— Я…

Я отпустил ее руку. Видимо, со стороны эта сцена выглядела еще более странно, чем моя нервная дрожь перед обычной школьной консультацией. Не знаю, что со мной происходит… не знаю… и не хочу знать…

— В общем, так. Через пять минут жду тебя в своем кабинете. Не придешь — значит, эта проблема для тебя не настолько важна. А если она не важна, то я не собираюсь выслушивать твои беспочвенные обвинения.

Я оставил ее посреди школьного двора и вернулся к себе. Едва переступив порог, поморщился: в комнате все еще пахло духами Веры Михайловны, будто она оставила здесь своего шпиона.

Через две минуты позади послышались шаги. Вика стояла на пороге, прислонившись к косяку, будто едва держалась на ногах от усталости.

— Кофе будешь?

— Нет, спасибо.

— А я буду, — клацнул кнопкой электрочайника.

— Ну, раз вы так настаиваете… — она слабо улыбнулась. — Я, пожалуй, тоже.

Я усмехнулся в ответ и долил в чайник воды. Девушка присела на край дивана, сложив рядом свою странную джинсовую сумку с длинной бахромой. Я поймал себя на мысли, что рад тому, что Вика, несмотря на популярность в школе, вовсе не гламурная.

— Кирилл Петрович… — она запнулась, тревожно взглянув на дверь. — А вы можете закрыть ее на ключ?

Вот тут я искренне удивился.

— Сама закрой. Откроешь, когда захочешь.

Вика нерешительно взяла из моих рук ключи и щелкнула замком. Я отвернулся, сделав вид, что не произошло ничего необычного, и разлил по чашкам кипяток.

— Вик, а ты вообще любишь мужчин? Вот всех, глобально, как род?

Она вздрогнула, не ожидая, что я заговорю с ней именно так, без подготовки, вступления, секундомера, серьезного и обеспокоенного выражения лица.

— В смысле? Не пойму. Ну… у меня все нормально с ориентацией…

— Я не о том. Вот если представить мужчин как отдельный род, как, например, род кошек или попугаев, — как ты к ним относишься?

Вика засмеялась, едва не облив себя кофе.

— К кошкам и попугаям? Отлично!

Я улыбнулся, покачав головой. Н-да, мне придется поучиться правильно формулировать свои мысли. Она взглянула на меня с умилением, как на ребенка, и вздохнула.

— Теперь ясно, о чем вы… Даже не знаю, что сказать. Люди все такие разные. Кто-то мне не нравится, кто-то… — она медленно перевела взгляд в сторону окна. — Кто-то нравится, и даже очень… Но в большинстве случаев парни ведут себя так, как будто им все можно. И обращаются со мной, будто я что-то им должна.

— Ясно. То есть, ты считаешь, что они всегда ведут себя одинаково?

— А они себя именно так и ведут. Всегда предсказуемо! Я ведь думала, что Литвиненко хороший, что он… ну, просто нормальный. Правда. Но все закончилось как обычно…

Я уселся рядом с ней на диван и нахмурился.

— Хорошо, давай подумаем, почему так получается. Например… Ты встречаешься с мужчиной, заранее предполагая, как он будет себя вести, так?

— Так.

— Какие чувства это твое предположение вызывает?

— Отвращение, — она поморщилась. — Да, ужасное…

— Но при этом ты подавляешь в себе это чувство и продолжаешь с ним флиртовать, потому что решила, что тебе ни в коем случае нельзя отставать от подружек?

В глазах Вики мелькнула неуверенность. Она свела брови и наклонила голову, избегая моего взгляда.

— Не знаю, наверное. Но знаете, мне нравится видеть, как парень загорается, что ли… Ведь все так делают, Кирилл Петрович. А жуткий страх только у меня… это я виновата…

Мне вдруг расхотелось пить. Я поставил чашку на стол.

— Погоди, мы дойдем до твоего страха. Разберемся пока с мужиками, — я заметил, как Вика улыбнулась одними глазами. — Значит, какая получается ситуация. Ты — красивая девушка, которая внутренне презирает мужчин за их поведение, но при этом флиртует с ними… иногда даже слишком вызывающе… — мы одновременно покраснели от воспоминания о недавнем разговоре. — И они, естественно, клюют на приманку. Но в последний момент ты вдруг сбегаешь, оставляя их ни с чем. Знаешь, как это называется?

Вика тяжело вздохнула.

— Динамо.

— Именно. А теперь добавь сюда другие ингредиенты: алкоголь, подростковый возраст или просто невысокий интеллект, и, главное, — незнание о твоем секрете, о твоей фобии. Они чувствуют только посыл — я вас презираю! — и соответственно реагируют, понимаешь? Каждый из них думает, что с другими ты ведешь себя иначе, а значит — ты смеешься именно над ним, играешь, как кошка с мышей… Вот это и доводит их до бешенства. Тут уж не до деликатного отношения, Вика. Ты забираешь у них из-под носа то, что только что предлагала всеми возможными средствами.

Она рассержено поджала губы, обняв себя за плечи, и я мысленно молился, чтобы с ней вдруг не случилось новой истерики.

— Понятно. Но что мне делать?

Я откинулся на спинку дивана и завел руки за голову.

— Они — это не главное. Главное — это ты. Если ты изменишься, изменятся и они, поверь. Мы поработаем над этим.

Вика грустно покачала головой, но промолчала, отстраненно рассматривая серебристую пряжку на сумке.

— На сегодня все? Ты устала?

— Да я ничего и не делала… — Она вяло усмехнулась.

— Устать можно от одних мыслей.

Вика пожала плечами.

— Нет. Все нормально. Я только пытаюсь понять, почему так боюсь. Это что-то дикое… такое, знаете, подсознательное…

Я бы тоже хотел понять. Но пока даже не представлял, как…

Двор за окном постепенно заполняли чернильно-синие сумерки, блеклый дневной свет угасал, а мрачные тучи создавали еще более хмурую атмосферу. В кабинете было уже почти темно — сюда и днем не проникали солнечные лучи, и моя предшественница просила внимательно следить, чтобы фикус на подоконнике не страдал от закрытых жалюзи в зимнее время. Вика молча допивала давно остывший кофе, а я, воспользовавшись паузой, решил зажечь настольную лампу. Но в ту же секунду забыл об этом, переключившись на мелькнувшую в голове идею.

— У тебя есть любимый актер?

Вика скептически приподняла правую бровь.

— Хм… мы будем говорить о кино?

— Да, нужно отвлечься, — соврал я. — Так что?

— Ну, да, есть. Но вы, наверное, не одобрите.

Я усмехнулся.

— Да какая разница, Вик. Если тебе нравится, то, значит, он этого достоин…

— Тимберлейк. Мне нравится Джастин Тимберлейк.

Я еле сдержался, чтобы не скривиться. Странно, Вика вовсе не была похожа на девушку, которая может быть неравнодушна к кумиру малолеток всего мира. И… она права — мне этого не понять.

— Ну-у-у… Хорошо. И ты считаешь его сексуальным?

Ее взгляд вдруг загорелся, она посмотрела на меня с определенной долей сарказма, будто бы я спросил несусветную чушь.

— Кирилл Петрович, ну вы что! Вы его видели? Как его можно считать не сексуальным?!

Мне опять стало смешно.

— Знаешь ли, я вообще-то не оцениваю мужчин в этом плане…

— А зря, — вдруг заметила Вика с тенью легкой обиды в голосе. — У него есть чему поучиться.

Я почувствовал легкий укол самолюбию и уже собирался возразить ей, дескать, я не собираюсь становиться сладким кудрявым мальчиком и петь фальцетом, но потом сам себе удивился. С какой стати мне что-то доказывать ей? И вообще, мы отклонились от заданного курса. Я понизил голос и почти шепотом спросил:

— А тебе нравится целоваться?

Девушка встрепенулась, будто я ударил ее. На секунду мне показалось, что она сорвется с места и убежит, но, видимо, она уже перестала меня бояться и теперь просто была удивлена этим вопросом.

— А что?

— Вика, давай так: я спрашиваю — ты отвечаешь. Иначе мы будем говорить, как в Одессе, и в итоге не получим никакой информации. Понятно?

Она кивнула.

— Тебе нравится целоваться?

— Если парень хорошо это делает, то да…

— А ты хорошо целуешься?

Идиот! Ты же не это хотел спросить! Вика повернулась ко мне, и в ее больших темных глазах забрезжил странный блеск. Я скользнул взглядом по ее лицу и невольно задержался на губах, почувствовав легкое покалывание на коже. Мне было все равно, как она целуется. Я бы многое отдал сейчас, чтобы только коснуться этих нежно-розовых, без намека на косметику, четко очерченных губ…

Вика прерывисто вдохнула и опасно потянулась к моему лицу. В ту же секунду я поднялся с дивана. Щелкнул выключатель, свет ущипнул глаза своей невероятной яркостью.

— Не знаю, никто не жаловался пока, — Ольшанская скрестила руки на груди и теперь выглядела немного раздраженной.

— Ладно. Продолжим, — зачем-то ляпнул я, будто мы на чем-то останавливались. — А тебе бы хотелось поцеловать Тимберлейка?

— Ну… Наверное, да.

— И что бы ты чувствовала?

— А что можно чувствовать, если он такой классный?! — Выражение ее лица стало насмешливым — о, да, я узнал ту самую Вику Ольшанскую, которую видел ранее. — Удовольствие! Возбуждение! Вы это хотели услышать?

— А что ты чувствуешь, когда целуешь обычного парня?

— Ну… по-разному! Иногда ничего, иногда… иногда мне нравится это! Зависит от настроения!

Я не понял, почему она разозлилась и начала буквально кричать на меня, но не стал делать замечание.

— Когда появляется страх? В какой момент?

— Когда мне лезут под юбку!

— А если бы тебе под юбку полез Тимберлейк?!

— Откуда мне знать! Я его никогда вживую не видела!

— Ну, а все-таки? Если представить? Он ведь тебе нравится!

— Я не знаю, что бы было! Наверное, я боялась бы меньше… он же действительно мне нравится…

— То есть, ты не можешь точно ответить мне, потому что этого никогда не делал парень, который тебе действительно нравится?!

Вика озадаченно нахмурилась и неуверенно махнула рукой, будто хотела отогнать от себя невидимый дым. Я расправил плечи, почувствовав странное облегчение — похоже, она увидела свою ситуацию со стороны и теперь даже не знала, что на это ответить.

— Без чувств, без доверия, механически… «Потому что надо». Так ничего не выйдет, Вика. Когда-нибудь потом — может быть, но только не в первый раз. Так ты не сможешь расслабиться и перестать бояться.

Ее лицо вытянулось, она уставилась на меня немигающим взглядом.

— Вы хотите сказать, что мне нужно ждать принца на белом коне, которого я должна полюбить? А если я никогда не влюблюсь?

— Я не думаю, что так будет. Но сейчас предлагаю остановиться, — я взглянул на часы. — Поздно уже.

Мы вышли из кабинета, очутившись практически в полной темноте. В школе уже никого не было, не считая сторожа, который гремел ключами на первом этаже. Вика косо взглянула на меня, но так и не решилась заговорить. Отчасти, я был ей благодарен за это — меня преследовало странное ощущение, будто мы оба внезапно потеряли дар речи, оказавшись вне маленькой уютной комнатки с фикусом на подоконнике.

— Блин, я сегодня опять вряд ли усну, — наконец хрипло шепнула она. — Столько думать придется…

Лицо Вики стало таким тревожным, что я разволновался. До сих пор ни одна людская проблема не оказывала на меня такого влияния. Я очень боялся навредить ей.

— Главное — не переживай. И… звони, если нужно. В любое время. До завтра.

Мы распрощались около моего дома. Я не помню, как очутился в квартире. Снял куртку, пиджак, галстук… поставил на огонь суп… Черт, да она ведь чуть не поцеловала меня!

Я разгладил на столе листик с рисунком предсмертной татуировки Литвиненко. Все-таки, это выглядит более чем странно. Конечно, я не так часто общался с Лехой, но имел прекрасное представление о том, как выглядят готы. Или сатанисты… Или… Я закрыл глаза и постарался максимально подробно вспомнить несколько наших разговоров. Честно говоря, меня когда-то очень интересовала готика — мрачная острая архитектура, старинные наряды и печальные образы, но я уже не был в то время подростком и не воспринимал все слишком близко к сердцу. В школе готами обычно становятся интроверты, малообщительные дети, и они априори не могут быть лидерами класса, потому что само пристрастие к какой-то субкультуре делает их белой вороной. Уже в своей среде они могут считаться предводителями, хотя, насколько я знаю, у готов ярко выраженных «главарей» не бывает. Впрочем, мои знания вполне могли устареть.

Я вышел из кабинета, намереваясь заглянуть в учительскую, и тут споткнулся, едва не растянувшись посреди коридора. Тихо выругавшись, присел под стенкой завязать шнурок. И только через несколько секунд понял, насколько непродуманным было это действие. Из-за поворота вынырнул несущийся на полной скорости Гуць и я чудом успел встать на ноги до столкновения. Мне очень захотелось отвесить ему оплеуху, как бывалый старшеклассник первачку, но пришлось ограничиться лишь требовательной остановкой этого Летучего Голландца.

— Крылья выросли?!

— Опа… извините, Кирилл Петрович, — Дима странно ухмыльнулся, будто на самом деле сожалел, что не успел налететь на меня. — Не заметил…

— Бывает, — буркнул я. — Кстати, хорошо, что ты мне попался, все равно собирался к вам зайти. Вопрос, конечно, немного странный… Ты когда-нибудь видел татуировку на ноге у Литвиненко?

Гуць почесал макушку.

— Ну, что-то у него такое было, но он не говорил с нами об этом. Только раз как-то мелькнуло… Но Леха не объяснял ничего и не показывал. Вообще, лучше у девок поспрашивайте. Их, может, его ноги больше интересовали.

Я пожал плечами.

— А кто конкретно мог ее видеть? Кто мог знать, откуда она взялась?

— Ой, да Ольшанская, небось! А насчет «откуда взялась» можно у Шахматы спросить. Он у нас шарит в татухах.

Я нахмурился, пытаясь вспомнить, слышал ли эту кличку раньше.

— Это кто?

Гуць удивленно вскинул брови.

— Ну, Шахмата! Кравченко! Погоняло же у него! Он в шахматы с детства рубится… Чемпион там даже какой-то.

Вот как… Я отпустил его и в задумчивости побрел к учительской. Что-то в этом сообщении меня насторожило. И, кроме того, похоже, мне придется потратить на исследование вопроса с татуировкой гораздо больше времени, чем представлялось раньше.

Позже, поприветствовав коллег, я спустился в холл первого этажа. Почему-то вспомнилось, как маленьким каждый день входил в эти двери с таким огромным портфелем, что он перетягивал назад и самого меня — в детстве худенького и болезненного. Наверное, если бы не детские проблемы со спиной, никогда не начал бы заниматься плаваньем. Эх, сто лет не плавал! Наверное, сейчас пойду ко дну уже после стометровки… Я выглянул во двор, отодвинув кружевную гардину кремового цвета, которая создавала странную иллюзию снега за окном. На парапете, всего в нескольких шагах от дверей, сидел ссутулившийся Витя Сдобников.

Ага! Вот кто может пролить хоть какой-то свет на тайну Лехиной татухи! Возможно, Витя знал о ней немного больше, чем Гуць? Я сбегал в кабинет, чтоб одеться, и уже через минуту был во дворе рядом с ним. Сдобников угрюмо клацал что-то в телефоне, поначалу не обратив на меня никакого внимания.

— Привет, Вить.

— Здрасте. Вы, наверное, собрались спрашивать о Литвиненко?

Я неуверенно втянул голову в плечи. Хм… неужели я и вправду слишком сильно увлекся этим странным расследованием?

— Ну, и об этом тоже. Откуда знаешь?

— Гуць пробегал, — Сдобников поднял на меня мрачный ледяной взгляд. — А вам не надоело, Кирилл Петрович? Типа всем приятно об этом вспоминать! Сколько можно уже!

Конечно, он был прав. И, возможно, мне не стоило лезть в это дело. Но, черт возьми, ведь уже влез!

— Понимаешь, я мог бы это оставить. Мне самому очень жаль, что приходится напоминать вам, учителям, себе… Но как подумаю, что… — я запнулся, собираясь продолжить фразу словами «…убийца ходит среди нас», но, чтобы не афишировать свои домыслы, не решился произнести это вслух. — Как подумаю, что мы, в сущности, так ничего о его смерти и не узнали… В общем, ты мне поможешь?

Витя вскинул голову, оценивающе рассматривая меня сосредоточенным взглядом. Немного поморщившись, видимо, понимая, что помощь в таком случае — дело не из приятных, он все же кивнул.

— И чем же это я могу вам помочь?

— Ты когда-нибудь слышал от Литвиненко что-нибудь о субкультурах, религии, сектах?

Он неожиданно засмеялся.

— Ну вы мочите, Кирилл Петрович… Какие секты?!

— Значит, нет? — Я разочаровано вздохнул. — Просто интересно, что на его могиле делала та странная девочка…

Лицо Сдобникова внезапно вытянулось и посерело.

— Какая девочка?

— Да такая… лет пятнадцать-шестнадцать… Плохо лицо ее помню. За что-то просила прощения и плакала.

Парень сурово свел густые черные брови к переносице и стал похож на хищную птицу. Мне показалось, даже его крючковатый нос непропорционально удлинился и побледнел.

— А как она выглядела?

— Ну, вот поэтому я и спрашиваю тебя о субкультурах. Она-то как раз выглядела весьма готично. Кроме того, говорят, что у него на ноге незадолго до смерти появилась странная татуировка.

Сдобников энергично потер ладони о джинсы.

— Видел. Но ничего не знаю, мы уже перестали общаться тогда. Ладно, Кирилл Петрович, я поузнаю по своим каналам, обещаю. Но мне кажется, это не Лехин формат. Не представляю его в плаще и с длинными патлами, — Витя усмехнулся.

Я покачал головой и вдруг почувствовал что-то необычное. В этот момент в моем сознании пронеслось нечто практически неуловимое, давно забытое. Полустертое ощущение напомнило мне о ночи, когда погиб Литвиненко. Итак, третье октября. Заболел, жду «скорую», дождь, полуобморочное состояние. Ночь, улица, фонарь… почти Блок! Крики, ругань… Я вздрогнул.

— Кстати, об одежде… Ты не знаешь, как был одет Леха, когда… — я осекся. — В общем, когда его нашли…

Сдобников окинул меня странным взглядом и хмыкнул:

— Откуда мне знать? Я его не видел. Меня не было в городе.

— А где ты был?

Я не хотел, чтобы вопрос прозвучал как подозрение, но Витя мгновенно ощетинился, почувствовав себя на допросе.

— С мамой ездил в Жуковку. Если б знал — билеты сохранил!

— Ладно-ладно, — я опустил взгляд, сбавив обороты. — Не знаешь, значит…

— Да Господи! Наверное, он был в том же, в чем и всегда ходил.

— Например?

— Ну, джинсы потертые, и куртка у него была дутая такая…

— Какая?

Витя раздраженно взмахнул рукой.

— Да обычная, темная! С буквой «G» на спине!

Мои глаза невольно раскрылись шире. Значит… значит… Черт! Я же САМ был свидетелем происшествия… Болван! Если бы я только мог предположить раньше, или хотя бы знал заранее, что ввяжусь в это странное расследование, обязательно бы сам побывал на месте преступления! Теперь, хоть и с запозданием, эта часть паззла неожиданно сложилась: я видел, как в ночь убийства мимо моего дома в сторону парка пробегал Литвиненко. За ним гнались — и, скорее всего, таки догнали, потому что те синяки на его теле, которые не мог объяснить Вовка Сидоренко, и есть тому доказательство. Его преследователи — я вдруг вспомнил это с впечатляющей ясностью, хоть в тот вечер практически ничего не видел — были полностью одеты в черное. Оставалось непонятным одно — кто они и чем он так их прогневил? Каким-то необъяснимым чутьем я догадался, что ответы на эти вопросы как раз и кроются в той страстной мольбе о прощении на его могиле.

Сдобников удивленно и настороженно наблюдал за моей реакцией, но ни о чем не спрашивал.

— Ясно. Спасибо. Вернемся к субкультурам… Ты ведь говорил, что вы уже достаточно долго не общались, да? — Я взволновано потер шею. — Может, он изменился?

Витя встал с парапета, явно собираясь прервать наш недолгий и не особо продуктивный разговор.

— Конечно, изменился. Но я не знаю, что с ним было после того, как он это… расстался с этой… Мы не общались, еще раз говорю.

Я заметил, как сильно побелели костяшки его пальцев, когда он сжал кулаки, упоминая об Ольшанской. Что за ненависть? Неужели он был в нее…

— Вить, ты действительно думаешь, что Вика виновата в том, что случилось?

Он воинственно выставил вперед подбородок и буквально выплюнул в меня несколько отрывистых злых фраз:

— Я знаю, что вы с ней общаетесь. Мне пофиг. Я не собираюсь притворяться — да, я ее ненавижу. Но это не Ваше дело. Вы свое еще получите от нее, я гарантирую…

Я поравнялся с ним, не отводя взгляда, и ухмыльнулся:

— Да ты, друг, просто запал на нее, так? Из-за этого и с Литвиненко не общался…

От дикой ярости его зрачки сузились и глаза вдруг стали ярко-зелеными.

— Вы за базаром следите, Кирилл Петрович… А то так можно и договориться… Я друзей на баб еще никогда не менял.

Я покачал головой, с интересом наблюдая за его реакцией.

— Это тебе советую вспомнить, с кем ты разговариваешь. Я здесь как раз для того, чтобы задавать вопросы… И не советую угрожать. Это может плохо закончиться, предупреждаю, — я почувствовал, что Сдобников вот-вот готов отступить и вдруг кардинально сменил интонацию. — И если ты вправду такой хороший друг, то я надеюсь на твою помощь. Ты дал слово, помнишь?..

— Ладно, извините… — Витя поморщился, развернулся и, спустя несколько секунд, побрел в сторону парка, спрятав до сих пор сжатые кулаки в карманы.

Я склонил голову набок, наблюдая за его размашистой походкой, и задумался. Самое интересное, что кроме откровенной холодной ненависти к Ольшанской я ничего в нем не заметил. Ни смущения, ни обиды, ни удивления. Ничего из того набора, по которому хотя бы отдаленно можно диагностировать любовь. Хм… Смущение, обида, удивление… Ольшанская… Вдруг мне стало не по себе от этих размышлений и я решил переключиться на что-то другое. В конце концов, случай Литвиненко от меня никуда не убежит — вечером разложу все новые факты по полочкам. Я бросил последний взгляд на пустынный школьный двор. Лехин лучший друг уже скрылся за углом школы. Что ж… Уверен, он все же поможет мне.

В любых отношениях — и деловых, и личных — есть определенный момент, когда от тебя уже ничего не зависит. Это тот момент, когда беседуешь с человеком и тебе абсолютно все равно, о чем ваш разговор, — ведь удовольствие получаешь даже просто слушая звук его голоса. Или когда ты смотришь на человека и веришь каждому его слову, как словам пророка. Или когда его энтузиазм захватывает, захлестывает тебя с головой и его идеи становятся твоим стягом, твоей движущей силой. Или… когда ты точно не знаешь, кому из вас больше нужны психологические консультации.

Я так боюсь этого момента.

Я точно не понял, что разбудило меня первым — ослепительный солнечный свет, прорвавшийся сквозь небольшую щелочку в гардине как раз к моему лицу, или мысль, что в то время, когда я должен просыпаться на работу, такого света быть не может.

Одеяло отчаянно не хотело отпускать меня в холодное пространство квартиры, но я вскочил как ошпаренный и едва не ударился головой о край полочки около кровати. Черт! Нет, это просто невероятно!

На часах — 10:30.

ЧЕ-Е-ЕРТ!

Нещадно ломило затылок, а в том месте, где, по идее, должен находиться желудок, чувствовалась отвратительная тяжесть. Я поневоле задумался, смогу ли вообще пережить сегодняшний день.

Потому что, кроме неприятного похмелья от плохой выпивки, было еще одно жуткое обстоятельство. Сегодня была пятница. И это значит, что Вика непременно придет в мой кабинет к двум часам.

Впрочем, после вчерашнего она пришла бы в любом случае, будь сегодня хоть воскресенье. По крайней мере, ей точно захочется услышать более-менее членораздельное объяснение тому, что произошло. Равно как и моему позорному побегу.

Блин…

Я был пьян и поцеловал школьницу. Мою подопечную.

Ужас!

Понедельник. 7:30 утра. А я сижу на кухне, завернутый в одеяло, и даже не думаю никуда идти. Вот, целые выходные никуда не ходил, и сейчас не пойду. Нечего мне там делать.

Вдалеке полустертым видением проглядывала сквозь туман школа. У меня действительно самый хреновый вид из окна, который только можно придумать.

Я провел рукой по подбородку и шее. Заросший… 7:35. Побриться точно не успею.

7:40. Нет, пожалуй, мне все же стоит сходить на работу. Хотя бы для того, чтобы собрать вещи и упорядочить папки с документами. Ах, да… я их недавно уже упорядочил, когда обо мне наврал бесстыжий Гуць.

7:55. Когда я уволюсь — а я уволюсь именно сегодня — мне стоит подумать об участии в чемпионате мира по скоростному бритью. И ведь даже не порезался, удивительно.

Здорово, что для того, чтобы пробраться в свой кабинет, не придется идти мимо кабинета 11-А. Я зашел в здание школы уже после звонка, столкнувшись на входе с Верой Михайловной. Наверное, мне нужно было чувствовать себя неловко, но я просто поднял на нее взгляд, и, видимо, он показался ей исчерпывающе понятным. Завуч молча отступила, пропуская меня, бледного до какой-то синюшности — как смерть, как бестелесный призрак. Вот и прекрасно, поговорим потом. Если еще увидимся.

Я удивлялся самому себе. С утра пятницы не проронил ни слова, и это начинало мне нравиться. Еще немного, и вообще забуду, как это — произносить какие-то звуки и фразы, кричать их, мямлить, бормотать, чеканить слоги. Ведь если не разговариваешь, ты не можешь и наговорить другому человеку столько лжи, в которую сам никогда не поверишь. Ты не сможешь обидеть кого-то вместо того, чтобы молча поцеловать.

Стиснув зубы, я начал укладывать в пакет свои немногочисленные пожитки: теплую потрепанную куртку, которую я принес на случай очередных проблем с отоплением, случавшихся у нас регулярно каждую зиму; пару блокнотов; поцарапанный диск с какими-то песнями; коробку карандашей, которыми я сроду не пользовался…

Вдруг в дверь постучали. Я не просто вздрогнул, а подпрыгнул на месте.

— Кирилл Петрович, простите… Видела, что вы пришли…

Анна Павловна, математическая гроза всей школы, сейчас казалась настолько хрупкой, почти прозрачной. Ее аккуратная седая прическа, как обычно, была уложена волосок к волоску, а чопорный серый костюмчик — безупречно выглажен. Я так и слышал ее строгий поскрипывающий высокий голос: «Сафонов, давай тетрадь. Та-а-ак… Плохо. Очень плохо. Где дневник?» Ее оценки для меня обычно так и варьировались — от «плохо» до «безнадежно». Поэтому смешно было слышать от нее это официальное обращение, да еще и на «вы». Я как-то попытался возразить, что, мол, вы-то уж точно можете фамильярничать сколько угодно, но Анна Павловна была непреклонна. Что ж, коллеги — так коллеги.

Однако что-то в ней вдруг показалось мне странным, и я не сразу смог определить, что именно — в темно-серых глубоко посаженных глазах светилась такая тревога и забота, что я удивленно поднял брови — надо же, она тоже может переживать? Это же наша железная леди, не меняющаяся веками, та, которая способна посреди ночи, не открывая глаз, сосчитать любой логарифм и найти любую производную…

— Да, здравствуйте, Анна Павловна, — я прочистил хрипящее от тотального молчания горло. — Вы что-то хотели?

— Кирилл Петрович, понимаете… я по делу, — будто оправдываясь, пролепетала она. — Ой, а что у вас с лицом?

Я выругался про себя, вспомнив о все еще заметных синяках и ссадинах на лбу после встречи с готским предводителем.

— Упал. Неважно. По какому делу?

Анна Павловна понимающе кивнула и продолжила:

— Мне кажется, мой племянник… ну… он подворовывает.

Я поморщился, видимо, излишне явно: какое, черт возьми, это теперь имеет ко мне отношение?! Математичка вздрогнула и ощупала меня подозрительным взглядом.

— Так. И что?

— Ну, я думала… он же еще совсем маленький. Ему двенадцать лет. Это Женя Метельский из 7-В.

Я жестом пригласил ее сесть. Мне, практически уволившемуся человеку, не хватало только нового дурацкого квеста с юным клептоманом.

— Я не знал, что ваш племянник учится в нашей школе…

— Да-да, это моей младшей сестры сынок, знаете, он такой в детстве был шустрый, такой развитый мальчик… да он и сейчас неплохо учится! Но вот началось это недавно… и все же есть у него — и игрушки, и компьютер, и телефон… и вот такое…

Удивительно, как резко поменялся даже тембр и высота ее голоса. Я, полуопустив веки, следил за тем странным оживлением на ее лице, которое обычно бывает у женщин, по каким-то причинам не имеющих своих детей, при разговоре о племянниках и племянницах, всех этих прелестных детишках чужих матерей… Мне иногда было очень жаль их, пусть я и не имел на это права. Они, наверное, когда-то сами сделали свой выбор, либо же так сложились обстоятельства, и вот теперь научились быть счастливыми только от того, что их племяш умеет садиться на шпагат или написал на «отлично» годовую контрольную. За это нельзя жалеть. Такой человек может вызывать лишь восхищение.

— Как давно вы это за ним заметили?

— Да как вам сказать… Женечка пришел ко мне в гости. А у меня на полке в ванной — я точно это помню! — лежало серебряное кольцо. Я его сняла, чтобы руки помыть. Это подарок, еще в молодости… муж покойный подарил… и вот захожу — а нет кольца!

— Так, может, оно упало?

— Нет-нет! Кирилл Петрович, я всю ванную осмотрела и вымела. Нет ничего… Он клептоман, да?

— Вы так решили на основании единичного случая?

Она часто-часто заморгала, будто пытаясь понять, какой потайной смысл кроется в моих словах.

— Вы хотите сказать, что я зря его подозреваю?

Я устало вздохнул. Больше всего на свете мне сейчас хотелось доделать свое темное дело и свалить по-тихому, вместо того, чтобы выслушивать чьи-то грустные истории и просьбы.

— Нет. Просто для того, чтобы поставить диагноз «клептомания», одного эпизода мало. Вы ведь поэтому ко мне пришли? Если человек украл что-то один раз, особой психологической помощи ему не нужно. Но если он ворует систематически…

— Систематически! — С готовностью тут же закивала Анна Павловна. — Я говорила с Дарьей Сергеевной, она утверждает, что дети в классе частенько жаловались… и у них тоже пропадали вещи.

Я скрестил руки на груди, откинувшись на спинку стула. Ну вот. Уволился я быстренько и тихо, как же!

— Хорошо, я поговорю с ним.

Ее глаза вдруг так благодарно засияли, что я, смутившись, отвел взгляд. Никогда не видел ее такой. Неужели за столько лет знакомства человек впервые раскрыл передо мной свой панцирь?

Мы распрощались, математичка, мелко перебирая ногами, вышла из кабинета и тихонько прикрыла за собой дверь. Я сбросил со стола почти собранный пакет с пожитками и положил голову на согнутые руки. Хм… и как же там психологи борются с юными воришками?..

Кажется, телефон сам подпрыгнул от того душераздирающе громкого звонка, который заставил меня опять вернуться в этот грешный мир. Пару секунд я раздумывал, стоит ли поднимать трубку, но потом все же решил, что хуже точно не будет. Я и так застрял тут минимум на две недели.

— Кирилл Петрович, вы уже на месте? — Голос директрисы нервно скрипнул. — Вы не могли бы зайти ко мне? Тут просто мама Вики Ольшанской… ну, в общем, зайдите, нужно поговорить.

Нет уж. Я ошибался. Бывает значительно хуже.

Путь до кабинета Аллы Ивановны показался мне длиннее и тернистее, чем на место казни. Я обливался холодным потом, пытаясь вообразить, на что способна обиженная женщина… да нет! Обиженный подросток! О, Боже… Вика могла безнаказанно выдумать обо мне все, что угодно. Масштабы ее мести было страшно представить… Она не хочет меня больше видеть — это факт, и то, что она постарается избавить себя от ежедневного моего присутствия в ее школе, мне тоже кажется очевидным. Требование взяток, оскорбление чести и достоинства, сексуальные домогательства — выбор средств для мести у нее огромный… И ведь абсолютно точно, как только я увижу ее мать, не смогу проронить ни слова — ведь я виноват, все равно виноват перед нею…

Меня била дрожь, но, хоть и с усилием воли, все же открыл дверь кабинета. Викина мама быстро повернула ко мне голову, но, поразительно, в ее взгляде не было ни негодования, ни презрения: так обычно осматривают нового человека — чуть подняв брови, от чего морщится лоб, и изобразив что-то наподобие улыбки. Возможно, она не ожидала, что я окажусь таким молодым, а может быть — вообще не обратила на это внимания. У меня в голове пронеслась только одна мысль — теперь я знаю происхождение удивительного морского цвета Викиных глаз.

— Здравствуйте, Кирилл Петрович. Это Ирина Васильевна, мама Вики Ольшанской.

Такая же невысокая блондинка, моложавая и стройная, правда, довольно заурядного вида. Ничего эпатажного или странного, ничего смелого, буйного и эмоционального. Я почему-то вспомнил, как Вика, успокаиваясь в моих объятиях, тихо пробормотала: «Не переживай, моим родителям все равно, где я ночую». Что ж, вполне возможно…

— Очень приятно. А что случилось?

— Ну… — неожиданно пискнула Ирина Васильевна, — я ничего не понимаю, но Вика требует перевести ее в другую школу.

Как там правильно говорить: колени подкашиваются или дрожат? Я почувствовал, что этот процесс происходит одновременно.

— Но у нее же выпускной класс! Что… что она думает?! Тут осталось всего полгода каких-то… — я прикусил язык, чтобы, вдобавок к своей и без того неадекватно взволнованной тираде, не прибавить еще и «Блин!».

— Вот и я о том же… Но она заявила, что не будет ходить на занятия до тех пор, пока я не заберу документы.

Черт! Я опять слишком плохо о ней подумал… Она не собиралась мстить мне. Или просто придумала другой способ.

— И… что вы хотите от меня? — Язык еле ворочался, будто я пробирался сквозь волны песка. — Я не понимаю…

— Да как же! — Вдруг хмыкнула Алла Ивановна. — Кто же у нас в школе еще умеет лучше уговаривать?!

Я раздраженно скривился. Я должен уговаривать Вику не воплощать в жизнь решение, которое первым пришло мне на ум и казалось единственно верным в нашей ситуации?!

— Черт…

— Что, простите? — Ирина Васильевна прищурилась, изучая мое все еще мертвенно-бледное лицо.

Я нервно облизал губы.

— Ничего. Хорошо, я поговорю с ней. Не надо пока забирать документы… пожалуйста. Где она?

Ее мать пожала плечами.

— Наверное, с девчонками где-то… тут была пару минут назад. Лилечка ее позвала, они и ушли.

Попрощавшись, пулей вылетел из кабинета директора. Спокойствие, только спокойствие, как говаривал незабвенный Карлсон. Я найду и «обезврежу». И потом быстренько свалю из этой надоедливой школы сам.

В холле первого этажа было тихо и пустынно — первый урок как раз подходил к концу. Я поднялся наверх, почему-то остановившись на подходе к своему кабинету, и машинально стал перебирать в кармане ключи. Этот от маминого дома, этот от почтового ящика, это от моей квартиры… да где же он?!

Внезапно, будто от крохотного укола, обернулся. И когда это я научился предчувствовать ее появление? Из глубины коридора, ведущего к учительской, куда едва доставал солнечный свет, чуть впереди двух своих одноклассниц, прямо ко мне шла Вика. Я сделал глубокий вдох, стиснув зубы, но пойти к ней навстречу мне не хватило духа. Когда, интересно, сердце поломает мне ребра — прямо сейчас или через минуту, когда заговорю с ней? Какая нелепая будет травма, наверное… Казалось, цокот каблуков пробивал мой спинной мозг. Почему-то особый трепет навевал этот легкий шаркающий звук, когда она, торопясь, задевала каменные плиты школьного пола железными набойками.

Когда из-за любви страдает мужчина, он часто выглядит как пьяная небритая свинья. Когда это происходит с женщиной, она, иногда, совершенно преображается. На зло. До тех пор, пока видит «он». Вика была просто ошеломляющей — ни одного другого эпитета в ту секунду я бы подобрать не смог. Не знаю, показалось ли мне, или действительно так, но сейчас она стала подчеркнуто взрослой, будто пытаясь лишить стороннего наблюдателя даже тени сомнения, что вот уже через полгода, через проклятые полгода, она будет совершенно совершеннолетней. Абсолютно совершеннолетней. Недосягаемо совершеннолетней.

Я замер, все еще позвякивая ключами в кармане, и стал покорно ждать, когда эта Снежная Королева в строгом «офисном» костюме войдет в поле моей досягаемости.

Она скользнула взглядом по моему силуэту, но не остановилась, проходя мимо. Девчонки семенили за ней, закивав мне головами в знак приветствия.

— Вика!

Цокот, цокот, цокот… удаляющийся…

— Вика, подожди секунду! Не заставляй меня за тобой гоняться, на это нет времени!

Она остановилась, царственно расправив плечи, все еще не оборачиваясь.

— Что вам нужно, Кирилл Петрович?

— Мне — ничего. Со мной все ясно, — я подошел к ней сам, Лиля начала спешно толкать в спину подружек и они отползли на несколько шагов в сторону, но не настолько далеко, чтобы не слышать нашего разговора. Честно говоря, мне сейчас было на это абсолютно наплевать.

— Я хотел спросить, зачем ты это делаешь? Ты же ломаешь себе будущее!

Она засмеялась с притворной веселостью.

— Да что уж там! Доломаю то, что ты не доломал…

— Послушай…

— Нет уж, еще одной душеспасительной беседы мне не надо!

Я тут же почувствовал, что она собирается сбежать, и крепко схватил ее за локоть. Викин взгляд мгновенно ожег меня гневом.

— Руки убрал!

— Не ори! Они же слушают…

— А-а-а… — она коварно ухмыльнулась. — Ты же у нас боишься…

В следующую секунду она присосалась ко мне с каким-то бешеным, отвратительным поцелуем. Видимо, это был экспромт. Но месть оказалась просто идеальной, потому что именно сейчас прозвенел звонок. Я, с усилием разорвав ее объятия, отбросил ее от себя. Викины одноклассницы, как и еще пара десятков зрителей — несколько пятиклассников, Витя Сдобников, поднимающийся с лестничного пролета, одна из наших многочисленных учительниц младших классов, — с круглыми от удивления глазами следили за каждым моим движением, хоть в то мгновение я не мог даже пошевелиться. Вика хотела казаться ликующей. Но я мог поклясться, что чувствовал, как на самом деле ей больно.

— Вот так. — Она положила руки мне на плечи и так буднично, чисто по-женски, поправила мой галстук. — А я ничего не боюсь. Прощай.

Она снова зацокала по коридору, и скоро этот звук утонул в привычном веселом гаме перемены.

Нет, это не правильно. «Прошу уволить меня, потому что я, дурак, люблю ученицу 11-А класса ОШ І-ІІІ ступеней №5 Ольшанскую В. и ничего не могу с собой поделать».

Скомканный листок метко пролетел мимо урны, я бросил ручку на стол. И так убил уже несколько часов на бесцельное созерцание испещренного сеткой трещин потолка моего, пока что моего, кабинета. Естественно, она не собирается слушать и вообще вряд ли станет со мной говорить еще раз, не вспоминая уже о том, что просто видеть ее — настоящее испытание для меня самого. Она сделает так, как посчитает нужным. Упрямая, своенравная девчонка. Родители — тоже не вариант. Единственное, что можно попробовать, — надавить на сентиментальность. Вряд ли ей так уж сильно хочется бросать своих многочисленных подружек и потерять уже завоеванное и закрепленное место лидера…

Я выскочил в коридор, пытаясь игнорировать странные взгляды и таинственные усмешки на лицах. Ничего, скоро все закончится. Потерпите.

Мне не пришлось долго искать. У Лили была удивительная особенность — она появлялась на моем пути раньше, чем я собирался отыскать ее. Вот и сейчас, столкнувшись с ней на повороте к кабинету 11-А, я подумал, что в будущем ей непременно нужно стать светским репортером. Страсть ко всезнанию, хороший слог, судя по тем небольшим сочинениям-размышлениям, которые я читал, ум, и главное — эта удивительная способность оказываться в гуще событий — обязательно сделают ее звездой СМИ. Хм… только не забыть бы сказать об этом…

— Ой, извините…

Я отшатнулся назад, уступая ей дорогу. Рыбакова смущенно улыбнулась и коснулась меня краем взгляда.

— В общем, к тебе и шел, Лиль. Поговорить нужно.

Кажется, она даже не удивилась, с легкой иронией приподняв брови. Через несколько секунд мы оказались в моем кабинете, надоевшем мне за этот день просто до печеночной колики.

— А можно я сразу кое-что спрошу?

Я удивленно моргнул, наблюдая, как, усевшись на край дивана, она — истый ангел! — расправила на коленях клетчатый подол платья и сложила руки, как покорная выпускница женской гимназии. Именно с таким видом и задаются самые беспардонные вопросы.

— Валяй.

— У вас с Викой роман, да?

Странно, но ответить сейчас было сложнее, чем когда бы то ни было ранее в моей жизни. И в то же время — проще простого. Но объяснять всю многогранность наших отношений постороннему человеку я не собирался.

— Нет. То, что ты сегодня видела, — это Вика хотела привлечь внимание.

Какая наглая ложь… Лиля брезгливо поморщилась.

— Ясно. Наверное, то, что она ревела потом целый час в парке, — тоже ради внимания.

Я тяжело вздохнул.

— Она тебе что-то рассказала?

— Ни слова. Как партизан.

Я опустил взгляд, носком ботинка отбросив в угол смятый бумажный шарик.

— Хм… ладно. Лиль, тебе хотелось бы, чтобы она осталась в школе?

Рыбакова скептически ухмыльнулась. Сегодня при разговоре со мной она вела себя как-то совсем расслабленно, как с закадычным приятелем, и это мне не нравилось. Если так же будут вести себя другие ученики после этого Викиного театрального поцелуя, скоро мне, чего доброго, вообще начнут отпускать подзатыльники и ставить подножки.

— Ну, знаете, говорят, не бывает женской дружбы. Ерунда. Просто бывают люди, которые не умеют дружить. Вот Вика умеет, а это редкость. И мне бы не хотелось расставаться с ней раньше, чем придется уезжать в институты…

— Хорошо. Тогда у меня к тебе поручение, — я прочистил горло, «переваривая» полученную информацию. — Оно сводится к одному предложению: делай, что хочешь, но Вика должна остаться в школе. Нельзя позволить ей совершить дурацкую ошибку под влиянием эмоций.

Рыбакова снова скептически изогнула бровь.

— Думаете, это возможно?

Я взял со стола свое недописанное заявление.

— Более чем. Я ухожу из школы, скорее всего, после зимних каникул меня уже не будет.

Все это прозвучало как-то совсем зловеще, Лиля удивленно вытаращила глаза, ее длиннющие ресницы задрожали.

— Из-за Вики?!

— Нет… не только. Мне предложили более высокооплачиваемую должность.

Мне всегда казалось, что мужчина, зарабатывающий много денег, должен выглядеть в глазах женщины солидным и успешным. Но то ли Рыбакова не принадлежала к такому сорту женщин, то ли просто еще не до конца выросла, но она вдруг наморщила лоб, будто попробовав горькой микстуры, и, презрительно искривив уголки рта, переспросила:

— Вы бросаете нас из-за денег?!

Я пожал плечами.

— А что тебя удивляет?

Она встала с дивана, гордо, может быть, даже немного картинно расправив плечи, и громко заявила:

— Ничего. Просто странно, что человек, который нам столько про любовь к профессии талдычил… про цель жизни… на самом деле может бросить все из-за больших денег. Я ведь поверила, что школа — это и есть ваше призвание.

Я нахмурился, скрестив руки на груди.

— Ты меня не знаешь так близко, чтобы что-то утверждать.

— Да что вы! — Она поцокала языком. — Если бы вам было на нас наплевать, как другим учителям, вы бы давным-давно, как и они, забыли о смерти Литвиненко.

Крыть нечем. Я покачал головой.

— Ладно, Лиля. Спасибо. В общем, я думаю, ты найдешь нужные слова для Вики. Ты ведь поможешь мне?

— Только ради Вики, — отрезала она, еще раз мельком, с отвращением, взглянув на листочек в моих руках, и вышла из кабинета.

Пожалуй, сегодня я «наелся» школы вдоволь. Отнесу заявление позже. Сейчас пора домой.

… Уже почти покинув асфальтированный квадрат школьного двора, я впервые пожалел, что мой дом находится буквально в двадцати метрах от моей же работы. Представил, как здорово было бы сейчас прогуляться, хотя бы даже вдоль ограды парка, шурша подмерзшими листьями, и хорошенько покурить. Эта мысль не просто преследовала меня, она сверлила мне мозг уже несколько дней. Но я понимал одно: у меня уже и так есть одна непреодолимая страстная зависимость, возвращаться к еще одной нет никаких сил — в итоге они обе элементарно задушат меня.

Я обошел свой дом, задумчиво глядя себе под ноги, почти отключившись от внешнего мира. Сколько я живу, всегда забывал об одном непреложном правиле: если ты видишь, что что-то идет не так, складывается неправильно или вынуждает тебя чувствовать себя плохо, нужно отпустить это. Нет никакого смысла держаться за что-то и страдать. Потому как в любом случае то, что принадлежит тебе, будет твоим, как бы ты ни извивался и не убегал от судьбы. И наоборот — не твое всегда уйдет песком сквозь пальцы. Я вздохнул, чувствуя покалывание в легких от морозного воздуха. Особенно это правило всегда срабатывало в отношении любви. Ну что ж… осталось только проверить еще раз. Любимую свою я уже отпустил, кажется, безвозвратно.

За своими грустными размышлениями я добрел почти до центра парка и оказался на руинах некогда самой популярной в городе молодежной танцевальной площадки. Эти белые полуобвалившиеся массивные колонны напоминали римский Форум, а гранитная плитка, раздробленная и укрытая крупными трещинами, сквозь которые прорывалась припорошенная инеем желтая трава, навевала совсем уж какое-то благоговение. Казалось, на этом месте никогда не топтались сотни ног трудовой молодежи в кедах и босоножках, а происходили вещи значительно более величественные — например, разыгрывались драматические представления древних эллинов.

Я поежился — после той памятной теплой ночи четверга зима все же вступила в свои права, и теперь туман сменился легким морозцем и пронизывающим ветром. Поднял взгляд вверх — голые черные ветви деревьев крючковато тянулись к низким пепельным тучам. В эту самую секунду, когда я уже собирался ползти в обратном направлении, до моих ушей донесся странный хруст.

На лбу мгновенно проступил холодный пот. Почему-то именно сейчас я вспомнил, что тело Литвиненко нашли в нескольких шагах от этой танцплощадки. Вот тут, или под тем кустом, или под той березой…

Конечно, мне вряд ли угрожала сейчас какая-то опасность, но ноги вдруг сами понесли к большому неровному куску стены, который надежно скрыл меня, когда я присел.

Уже через несколько мгновений я понял, как нелепо выглядел со стороны мой страх. На площадку, оглядываясь, вышли двое подростков. Самое интересное, я уже не раз видел этих двоих.

— Ну и где?

— Т-та ща, подожди, — мальчишка с широким круглым лицом в ярко-розовых веснушках стал ожесточенно трясти желтую кожаную сумку над землей, видимо, в попытках отыскать что-то важное. — Блин, н-нету!

Он прижал выпотрошенную сумку к груди, скукожившись в маленький дрожащий комочек, и неуверенно отступил от своего старшего собеседника на пару шагов. Еще секунда — и мальчишка получил сильнейшую затрещину. Первым моим порывом было выскочить из укрытия и, как супермен, броситься на защиту угнетенному малышу. Но потом старшеклассник вдруг разразился тирадой грязных ругательств, среди которых я, к своему удивлению, услышал фразу, от которой похолодела спина и потянуло где-то под ребрами.

— Ты гонишь?! Да он же нас обоих, как того чувака из 11-А, замочит!

Мальчишка побледнел еще сильнее — его веснушки стали почти багровыми на фоне синевато-белой кожи.

— К-как?

— Та хрен там угадаешь! Может, битой, может, из обреза пульнет! Сначала меня, потом — тебя! Урод ты мелкий! Где мобила?!

Малой попятился и споткнулся об отвалившийся от старой стены кусок, чудом устояв на ногах. Я подумал, что если б он сейчас растянулся посреди этих руин, обязательно заметил бы меня. Неожиданно, несмотря на небольшой морозец, начал накрапывать мелкий, практически неощутимый дождик, который, тем не менее, противно холодил шею — а я не мог пошевелиться, чтобы поднять воротник пальто.

— Т-та я тебе базарю! Была тут… сегодня же… — мальчик всхлипнул, скривившись так искренне, совсем по-детски. — Я только сегодня ее п-подрезал… Бли-и-ин… Там т-такой смарт был н-новенький…

Старший презрительно сплюнул, присев на корточки. Интересно, сколько еще времени я смогу тут просидеть, скрючившись в одной позе?

— Короче, завтра еще одну достанешь. Но до шести вечера. Бо надо отдавать… а мы и так уже неделю от Штыря ныкаемся.

Он извлек из кармана грязной потертой курточки нечто похожее на зубочистку и небрежно закусил ее, развернувшись к малышу спиной. Затрещали сухие ветки и опавшая листва, он пару раз выругался, пробираясь сквозь одичавшие заросли, и вскоре пространство вокруг вновь наполнилось привычной лесной тишиной — с ее тоскливыми ветрами и легким постаныванием громадных черных стволов ясеней.

Мальчик шмыгнул носом, быстро смахнув слезы, и уже собирался соскочить с каменной площадки, как я подумал, что теперь самое время поболтать с ним по душам.

Выскочить из укрытия и схватить его за плечо было секундным делом. Малец пискляво вскрикнул, почти как девчонка, и рванулся прочь, едва не сбив меня с ног. Правда, наша погоня продолжалась недолго — то ли он слишком испугался и ноги его не слушались, то ли я действительно хорошо бегал, но уже через несколько метров я настиг добычу, на этот раз сжав его щуплые плечи настолько крепко, что он не мог и пошевелиться.

— А че вы… т-тут… д-делаете?!

— Нет, друг, че это вы тут делали, лучше расскажи мне! — Я кивнул на сумку. — Чья собственность?

Он часто заморгал, попытавшись спрятать ее за спину. Его заикание вмиг стало еще более ощутимым.

— Н-не з-знаю… Н-нашел!

Я удивленно вскинул брови и ухмыльнулся.

— Окей. Идем, отнесем ее в милицию. У меня как раз там друг работает. Может, ее кто-то ищет? Представляешь, как мы его обрадуем?

— Д-друг?.. В милиции?.. — Мальчик не рискнул посмотреть мне в глаза. — Н-не надо…

— Ты ведь Женя Метельский, если не ошибаюсь?

Он вздрогнул, но быстро кивнул.

— Отлично. Вот и свиделись.

Конечно, я не ожидал, что мой новый подопечный будет говорить со мной охотно и с радостью. Но, по крайней мере, он не стал упираться и согласился приходить ко мне на консультации. Пока большего и не требовалось — информация, добытая практически случайно, заставляла меня сильно сомневаться в его специфической болезненной страсти к воровству. А это значит, что в первую очередь наша задача состояла в том, чтобы избавиться от стимула, который заставляет его воровать.

Женя сидел напротив меня, нахмурившись, то и дело потирая сопливый нос. Его белесые ресницы нервно подрагивали, когда он переводил взгляд с одного предмета на другой. Потом он и вовсе усиленно «закрылся» от меня — скрестил щиколотки и обхватил себя руками. Пожалуй, в таком напряжении искренности не добьешься.

— Ты извини, что тебя вчера напугал, — наконец произнес я, слегка улыбнувшись. — В общем, Жень, дело такое: то, что ты… ммм… заимствуешь вещи у чужих людей, а иногда и у своих друзей, — это очень нехорошо.

Он обиженно надул губы и наморщил покатый лоб.

— Я не з-заимствую. Я н-нашел…

— Хорошо. Сделаем вид, что я ничего не понимаю. Но поверь, тут ты в безопасности. Выдавать секреты подопечных — не в моих правилах. И если тебе кто-то и может помочь без отцовского ремня или горестных причитаний, то только я.

Он еще раз громко шмыгнул носом, смешно скривившись, и молча покачал головой.

— Давай ты мне все расскажешь по порядку. Кто такой Штырь?

Серовато-голубые глаза Жени, и без того огромные, вдруг раскрылись еще шире:

— В-вы че, и про Штыря с-слышали?!

— Ну я же говорю, скрывать от меня что-то теперь глупо. Так что там за история?

— Н-ниче. Мы с Сявой п-просто чуть-чуть должны ему…

— «Чуть-чуть» — это сколько?

Метельский мужественно молчал, приняв гордый непобедимый вид приговоренного к расстрелу.

— А если я дам тебе столько, сколько ты ему должен, ты расскажешь мне все от начала и до конца? А?

Глаза мальчишки мгновенно вспыхнули, он заинтересованно уставился на меня, но через несколько секунд его взгляд заметно потускнел. Он тяжело вздохнул.

— Н-не, н-не надо. Спасибо, — последнее слово вдруг прозвучало так четко, что я даже вздрогнул.

Значит, совесть у нас еще присутствует, это обнадеживает…

— Итак?..

— Ну да, да! Это н-не моя с-сумка была! — Какой-то миг мне казалось, что он вот-вот заплачет, однако нет, Женя выглядел обиженным и злым, но упорно не сдавался, только покраснел до какого-то нереально пунцового цвета. — П-просто п-правда стремный тип.

— Ты украл сумку, думал в ней телефон, так? А телефона не оказалось. И твой приятель… — я взял со стола заранее приготовленное «досье», — Денис Страхов из 10-А требует украсть еще что-то. Почему же он сам не крадет?

— П-потому что у него не п-получается. Он т-только продает. Н-ну и… и в лоб же двинуть м-может… — мальчишка заерзал на стуле. — Это… отпустите меня, а?

Первый симптом клептомании: воруют не для перепродажи и не из мести. Только от непреодолимого болезненного возбуждения. Нет уж, Анна Павловна, ваш внук — обычный мелкий воришка. И этой редчайшей, на самом-то деле, болезни у него нет. Впрочем, все же стоит проверить мою версию более обстоятельно.

— Что ты чувствуешь, когда берешь чужое?

Женя пожал плечами.

— Т-та ниче т-такого… Т-только боюсь, чтоб не п-поймали.

— И тебе потом не бывает стыдно?

— Н-ну че… стыдно… — теперь багровыми стали не только его щеки и лоб, но и круглые оттопыренные уши. — Т-только все равно Штыря я б-больше боюсь.

Отлично. Он вовсе не болен.

Я немного отклонил голову назад, задумчиво разглядывая совсем поникшего мальчика.

— Женя… а вот тебе в последнее время не хотелось разве что-то купить? Например, плеер…

— Ноут. Н-ноут хочу, — он признался так молниеносно, что я даже удивился: наверное, постоянно держал эту свою цель в голове. Настойчивый парниша! Только путь реализации выбрал неверный.

— Хорошо. Закрой глаза.

В меня устремился недоверчивый, но заинтересованный взгляд. Пару раз моргнув, Женя все же повиновался.

— Представь его. Видишь?. Серебристый он или черный… какие у него кнопки… какого размера экран… Классный, небось? — Я ухмыльнулся, наблюдая, как, закусив нижнюю губу, племянник Анны Павловны старательно воображает обожаемый ноутбук.

— Черный… и винт на п-пятьсот гигов! — Его лицо смягчила светлая, мечтательная улыбка.

— Как здорово, что тебе его подарили, правда? Например, тетя твоя… Вот так, приходишь домой — а он стоит на столе…

— Не, н-на диване…

Я кивнул, забыв, что за своими грезами он меня сейчас не видит. Рожица Женьки приняла благоговейное выражение.

— Ага. А теперь — другое представь, — мой тон за секунду из дружеского стал ледяным. — Ты ушел в школу, возвращаешься — а нет твоего ноутбука. Нет мечты твоей. И половину вещей твоих ценных, любимых, тоже вынес кто-то! Как тебе ситуация?!

Метельский тут же широко распахнул глаза и вздрогнул. Мне показалось, он готов заплакать: сделав расчет на его воображение, я не учел одного — степень его развитости. Видимо, мальчик «увидел» все настолько ясно, что теперь будто резко проснулся от приятного сна, оказавшегося не более чем фантомом.

— Тю…

— Вот так. Теперь понимаешь, что чувствует человек, который, придя домой, не обнаруживает в сумке любимый телефон? Не говоря уже о том, что мобильник может пригодиться совсем неожиданно, например, даже для того, чтоб спасти кому-то жизнь… или в пожарную позвонить… а ты его спер ради какой-то игрушки…

Мальчик тяжело вздохнул, не решаясь больше взглянуть мне в глаза. Может, немного грубовато. Но, как говорил один наш преподаватель, главное — «сочный» пример.

Еще немного поболтав с Женей, мы договорились, что воровать он, по крайней мере, сегодня не будет. Хотя бы до тех пор, пока я не изловлю для профилактической беседы его «старшего товарища» Сяву. Что ж, если что-то интересное эти двое и могут рассказать мне о загадочном Штыре, то, скорее всего, лучше в этом деле осведомлен именно Страхов.

Чуть позже, дождавшись начала урока, чтобы не привлекать лишнего внимания, я взял еще вчера приготовленное заявление об уходе и подался к Алле Ивановне.

Директриса, похоже, писала что-то важное, даже не взглянув, когда я, неуверенно пошатываясь, просочился в ее кабинет. Она быстро улыбнулась мне, вновь вернувшись в сурово-сосредоточенное состояние, и не удостоила взглядом протянутую ей бумагу.

— Кирилл Петрович, давайте попозже, пожалуйста. Сейчас никак не могу вас выслушать…

— Да я просто заявление принес, там нечего говорить.

Она сдвинула очки на кончик носа и внимательно осмотрела меня с ног до головы, вместо того, чтобы прочитать несколько коряво написанных строчек.

— Какое заявление? Вам отпуск нужен?

Я помотал головой.

— Я хочу уволиться.

— Хотите что?..

— Да. По собственному.

Я думал, что никогда в жизни не увижу в гневе спокойную и рассудительную Аллу Ивановну. Она всегда выглядела такой сдержанно-доброжелательной, что ее реакция меня несколько удивила. Директриса тут же бросила свой компьютер, поднявшись из-за стола, и рывком сняла очки, видимо, мешавшие ей как следует рассмотреть наглого дезертира.

— Да вы что все, сговорились что ли?!

— А что такого?!

— «Такого»?! Сначала от нас сбегает ученица из выпускного класса. Потом… Кирилл… Петрович, знаете, чем я занималась сегодня с утра? Я доказывала, вот, понимаете, с пеной у рта доказывала Вере Михайловне, что вы никак не могли целоваться со школьницей на глазах у половины школы и что это все обычные сплетни, в которые я не верю! Но теперь-то я могу сложить два плюс два! — Алла Ивановна возмущенно выдохнула и с досадой пробормотала: — И почему в этой школе сегодня все считают своим долгом отвлечь меня от важнейшего дела?!

Я сокрушенно опустил плечи.

— Так вы подпишите или нет?

— Так вы оставите меня в покое или нет? — Тут же парировала моя начальница. — Кирилл, мы слишком долго тебя искали. Нет уж. Работай, по крайней мере, до конца года, мне абсолютно некем тебя заменить.

— Да как же я могу работать… ведь новость от Веры Михайловны — действительно не сплетня. Так случилось просто, все это — не намеренно и никто в этом не виноват.

— Я понимаю, — тяжело вздохнула она. — Кроме того, я догадываюсь, что инициатором этой истории был не ты. Но, как бы там ни было, ты нужен нашей школе. Да и Вика тут учиться больше не будет.

— Она забрала документы?!

— Пока нет. Но она вряд ли передумает, — Алла Ивановна быстрым раздраженным движением одернула пиджак, опять нацепив на нос очки. — На этом все.

Она торжественно порвала принесенный мною листочек и обратилась опять к монитору, с грохотом пододвинув свое кресло к столу. Я еще постоял пару секунд, переминаясь с ноги на ногу, но, уразумев, что на этом лимит ее внимания исчерпан, вышел за дверь.

Я ненавидел этот мерзкий грязный бар, как сказал бы кто-то с тонким восприятием, всеми фибрами своей души. Тут было мрачно, многолюдно и чудовищно скучно, однако, меня заверили, что это уникальное заведение на отшибе — единственное место, где я могу поймать самого Штыря.

Передо мной, в сотый раз натирая блестящие бока почти круглого бокала, стоял хмурый молодой бармен, видимо, так же, как и я, после окончания учебы очутившийся волею судьбы в родном городе. Мне до скрежета зубов хотелось текилы, но я представил на секунду выражение его лица, когда я задам вопрос: «А где это у вас в меню текила?», и эта идея тут же меня покинула. В общем, я решил ограничиться чем-то вроде «Кровавой Мэри» местного разлива, перемешанной и теплой, и теперь угрюмо потягивал ее, бросая косые взгляды на дверь.

Я поймал Страхова в школьном коридоре в тот же день, около полудня. С ним предпочел не церемониться и поэтому, осознав всю серьезность моих намерений и мою впечатляющую осведомленность, он сдался довольно быстро. Как я и думал, Женька Метельский влез в эту неприятную историю именно из-за ноутбука. Подобная мечта вызвала лишь раздражение у его многочисленных родственников, которые считали, что компьютера сборки 2002 года ему вполне хватит для учебы, а мочить монстров и непрерывно сидеть в соцсетях совсем не обязательно. Тогда Женя вовсе не растерялся, и однажды в присутствии Страхова похвастался друзьям, что запросто украдет несколько телефонов, а на вырученные деньги купит себе то, что хочет, сам, безо всяких там тетушек и родителей. Скорее всего, в этот миг в голову предприимчивого десятиклассника и пришла гениальная идея использовать юного карманника в своих стратегических целях. Денис же в это время уже был должен Штырю несколько сотен баксов — правда, сознаваться, зачем ему понадобились такие деньги, он напрочь отказался. После того, как старший товарищ получил первый украденный телефон, он занял у городского «ростовщика» необходимую для ноутбука сумму, и стал выдавать ее Женьке частями, по мере поступления нового «товара». Продавая телефоны, Страхов не только отдавал свой астрономический долг, но и немного зарабатывал. Эта схема работала неплохо, пока от воришки не отвернулась удача. Несколько недель он не мог украсть вообще ничего, даже банальной «котлеты» — кошелька, торчащего из заднего кармана или из расстегнутой сумки рассеянных граждан. И тут-то начались проблемы. Штырь, как объяснил мне Страхов, никаких долгов никому не списывал, сроки не удлинял, проценты, несмотря на постоянные пьянки и наркоманские оргии, скрупулезно подсчитывал и записывал, а поэтому регулярно напоминал своим юным друзьям, что недалек тот час, когда их могут найти где-то в подворотне сильно избитыми, если вообще живыми.

И тут я и задал тот самый вопрос, который не давал мне покоя со времени, когда я подслушал их разговор на заброшенной танцплощадке. «Почему ты считаешь, что Леху Литвиненко из 11-А убил именно Штырь?» Страхов смотрел на меня испытующе, строго, но уверенно. И ни секунды не сомневался в том, что произнес: «Ну, потому что Леха торчал ему тыщу баксов. И не отдал. Штырь так и сказал».

Тогда я оторопел. За тысячу долларов в нашем городе еще недавно можно было купить несколько домов. Кроме того, семья Литвиненко была не из бедных: у нас в учительской обожали обсуждать чужое богатство — так я узнал, что его отец ездил на новенькой иномарке, мать частенько выбиралась за покупками в областной центр, да и жили они, по сравнению с обычными для нашего города семьями шахтеров, заводских рабочих и бюджетников, просто шикарно — в пятикомнатной квартире с видом на парк. Неужели Леха рискнул занять денег у наркомана на какую-нибудь дорогую игрушку типа айпада? Пока я переваривал всю эту информацию, Страхов боязливо оглядывался по сторонам, видимо, в поисках скрытой камеры или жучка и, в конце концов, шепнул, наклонившись вперед: «вы помните, в том году пацанчика хоронили, у нас тут, на районе? Ну, ему еще голову прострелили… Говорили, что он тоже Штырю должен был. Мне рассказывали, что Штырь иногда долги прощает, если ему какую-то услугу окажешь… Думаю, может, это и была такая услуга, а? Ему весь город должен, а кто не должен — тот только что отдал или завтра займет, я вам отвечаю! От него никуда не денешься — и в школе, и дома, и у черта на рогах найдет». Больше никаких уточнений он не делал.

Конечно, я попытался навести кое-какие справки. Но, как ни странно, никто из одноклассников Литвиненко и слыхом не слыхивал ни о каких деньгах. В то же время я вспомнил, что Феськов распространялся о своем обрезе в компьютерном клубе. И с тех пор не видел своих новых «друзей» по «Контре».

По тому описанию, довольно подробному, которое дал Денис, я был уверен, что узнаю Штыря из сотни лиц. С отвращением отодвинув от себя и без «крови» ужасающую «Мэри», я стал исподтишка рассматривать нескольких бугаев, неумело играющих в бильярд. Ничего интересного — они гигикали, похлебывали пиво, орошая брызгами зеленую ткань стола, и лупили по шарам, крайне редко попадая в лузы.

Все изменилось через несколько минут. За моей спиной послышались радостные вопли и, обернувшись, я застал как раз церемонию всеобщего братания. Несколько парней приблизительно моего возраста, прибывших в бар, тут же замахали грустному бармену, который наконец оставил свой отполированный до идеала бокал. Мой взгляд быстро пролетел по новым лицам. Нет, нет, нет… а вон тот… с длинными редкими волосами… ну-ка, повернись…

На долю секунды наши глаза встретились, я вздрогнул и вновь обратился к редкой кислой бурде в моем стакане, некогда называвшейся коктейлем. Небольшой шрам на верхней губе, длинные серые волосы, плохие зубы и впечатляющая худоба — что ж, на наркомана он вполне похож, на грозу всего района — к счастью, нет. Я почесал за ухом. Видимо, за Штырем стояла какая-то внушительная, крайне неприятная организация, верх которой, как Эверест, мог затеряться в облаках, поэтому ни один из его заемщиков не решался расправиться с ним силой. Что ж, пока я могу только догадываться. Главное, что мне нужно от этого мутного типа — узнать, какие дела его связывали с Лехой, и, самое интригующее, — чем это все закончилось.

Штырь уселся в самом углу бара, рядом с одним из великанов, которые раньше играли в бильярд, и принялся что-то оживленно с ним обсуждать. Я осторожно скосил глаза в их сторону, но обзор мне преградила какая-то медленно шаркающая ногами в такт шансону парочка, а повернуться и уставиться на них более явственно мне, честно говоря, было боязно. Тут же невольно подумалось, что, будь рядом со мной сейчас Вика, мы бы уже вальсировали где-то сантиметрах в пятидесяти от их столика, и я все прекрасно услышал бы собственными ушами, а не пытался догадаться о предмете разговора, читая по губам… Ах, черт… Вика… Я же собирался больше не думать о ней…

Ростовщик пробыл в баре всего десять минут, после чего, глотнув стопку водки, направился к выходу. Я кивнул унылому бармену и шиканул, как в голливудском фильме, бросив на стойку денег почти вдвое больше, чем мог стоить мой удивительный бурый напиток. А затем выскользнул наружу следом за Штырем.

На улице валил густой мокрый снег. Прищурился — на ресницах тут же застыли пушистые снежинки, я надвинул на лицо капюшон. Черт, куда же он подевался? Я оглядывался по сторонам — ни Штыря, ни его знакомого бугая на ухабистой пустынной дороге, ведущей к остановке, видно не было. Я тяжело вздохнул, направившись за угол в надежде, что они просто вышли покурить. Под облупившейся белой стеной бара стояли только двое неопознанных мужиков, весело размахивающих руками и гогочущих в клубах синеватого сигаретного дыма. Я остановился в двух метрах от них и почувствовал, как ноздри, вне зависимости от моего желания, немного подрагивают от знакомого горьковатого запаха.

Нет. Ищи Штыря, Сафонов, ищи Штыря.

Снег усиливался. Я обошел здание кругом, едва не провалившись в открытый канализационный люк, выпачкал джинсы все еще мокрой, незастывшей грязью и тихо выругался. На свежем снегу не было ни следов от шин, ни других примет того, в каком направлении мог скрыться Штырь со своим товарищем. Руки начали мерзнуть, мое терпение подходило к концу. По сути, я слабо представлял, как заведу с ним разговор и еще не до конца выработал стратегию нашего возможного общения, так что жалеть об этой маленькой неудаче было бессмысленно. В какой-то момент я с раздражением пнул носком ботинка кусок деревяшки, оторвавшийся от забора, и решительно направился в сторону остановки — вдали уже грохотал рабочий автобус, который, по моим расчетам, должен был подвезти меня прямехонько под самый дом.

Внутри, кроме компании угрюмых уставших шахтеров, возвращающихся со смены, никого не было. Точнее, мысли о моем сыщицком фиаско поглотили меня настолько, что я и не заметил, кто, прислонившись к дребезжащему стеклу, развалился на соседнем сиденье.

— Кирюха! Да ладно!

Я удивленно вздрогнул и повернулся. О, да, я слышал этот голос сто лет назад…

— Привет…

Передо мной, счастливо улыбаясь, сидел мой бывший одноклассник Андрей Митяев. В школе, с самых незапамятных времен, все звали его Спичкой — и я так и не узнал истоков этой клички. Андрей был рослым, сильным парнем, еще тогда любил выпить и подраться, и почему именно Спичка — никому не объяснял. В принципе, меня это не особо интересовало. Удивило меня сейчас одно — в эту минуту, трясясь в дырявом старом автобусике, исхудавший, осунувшийся, с темным желтоватым лицом, кутаясь в тоненькую джинсовую курточку, он действительно был похож на самую обыкновенную Спичку…

Митяев кинулся меня обнимать, я даже не успел шевельнуться, как его холодная рука энергично, но не сильно сдавила мою ладонь в приветственном рукопожатии. Он что-то тараторил, фыркая смехом, а я глупо улыбался, все пытаясь узнать в этом за несколько лет постаревшем, практически незнакомом мужике, бывшего школьного товарища.

— Ты че вообще тут делаешь? К родичам в гости?

Я помотал головой.

— Я работаю у нас в школе.

Спичка ошалело моргнул и хмыкнул:

— Да ладно… Детишек учишь, что ли?..

— Можно и так сказать. Я психолог.

Его смех всегда напоминал мне бульканье.

— Капец! Не знал, не знал… Ну хорошо. Я тебя сто лет не видел же… это дело надо отметить!

Я тяжело вздохнул. Начинается… А ведь мне совсем не хотелось всех этих «А помнишь, как мы в десятом…», пьяных песен под гитару и рассказов о тяжелой жизни… Ведь их всегда, еще не имея никакого образования, выслушивал именно я. Карма, видимо, такая.

— Ну, понимаешь, Спич… Я сегодня не могу. Я спешу.

Он нахмурился и толкнул меня в бок.

— Ты урод, Сафонов. Я думал — встретил друга…

Кажется, я еще что-то спросил у него, но Андрюха явно потерял интерес к нашему разговору, раз впереди уже не маячила перспектива пропустить пару рюмок.

Я отвернулся к окну и вдруг представил, как приду домой, улягусь спать, и буду долго ворочаться, размышляя о том, куда пропал Штырь, о том, как хорошо было бы обнаружить в кармане пальто завалявшуюся пачечку сигарет и конечно… конечно, о ней.

— Да ладно, черт с тобой, пошли, — кажется, я сам вздрогнул от своего неожиданного предложения. — Только через магазин, у меня дома хоть шаром покати.

— Я чет не пойму совсем, — Спичка неуверенно усмехнулся, — то ли мне кажется, то ли с тобой действительно не все путём.

Мы опять выпили, не чокаясь, не считая, не задумываясь. В голове немного туманилось, я разлегся на диване — железные пружины тут же впились в спину, не давая расслабиться и окончательно потерять над собой контроль.

— Да так…

— Просто помню, ты всегда такой шебутной был. А то щас молчишь — и я один весь вечер на арене…

Я широко улыбнулся, сам не понимая, чему.

— Ну, ты же хотел поговорить… говори. Я вроде как слушаю…

Андрей покачал головой, поедая огурец.

— Фигня все это. Мне особо рассказывать нечего. Живу у деда на хате, работы нету, мать умерла недавно. Все как у всех. А вот ты как тут очутился? Еще и в школе нашей… Капец! Вот ведь вернулся же…

— Лучше бы никогда не возвращался.

Наши взгляды встретились, Спичка молча наполнил рюмки, протянув одну мне, и в это самое мгновение я почувствовал, что если вот прямо сейчас, не сходя с этого места, не выскажу хоть кому-то все, что раскалывало мой череп уже несколько недель, не выпущу из себя эти больные, тяжелые, как валуны, слова, то они попросту задавят меня. Всю жизнь слушал я. И ни разу мне не попадался человек, готовый выслушать то, что хотелось рассказать мне, не считая, что его проблемы — «более настоящие» и важные, чем мои.

Под конец моей странной исповеди мы оба были пьяными, как говорил один наш одноклассник, «в Дюссельдорф». Но при этом я чувствовал такую необъяснимую легкость, как в детстве на тренировке по бегу, когда строгий тренер снял с моих ног утяжелители и я не бежал — летел.

— Короче, вот так…

— Ни хрена себе ты запал на нее, друг, — Спичка хмыкнул и почесал за ухом.

— И чувствую себя идиотом. Только идиот мог так… сильно…

Я закрыл лицо руками, глубоко вдохнув, и в этот момент услышал, как Спичка ехидно посмеивается.

— Только идиот, Кирюха, когда ему нравится телка, будет придумывать причины, почему она до сих пор не у него в…

— Заткнись, — я вяло ткнул его в бок. — Она не телка. Вот это такое ощущение… Будто ты мог ходить, есть, работать, жить с кем угодно… а она все время была… уже твоей… росла где-то для тебя… ждала только тебя… И я вот думаю — как я мог ничего не знать о ней всю жизнь?

— Жесть!

— Не то слово. С ума схожу.

Андрей забрал себе салатницу и принялся с аппетитом уминать оливье прямо из нее. Он советовал мне нечто, без сомнения, дельное со своей точки зрения, но я его почти не слушал. Дожевав, Спичка развалился рядом со мной и мы молча созерцали мутнеющий с каждой секундой потолок. Кажется, снег на улице превратился в дождь — что-то тихо тарабанило по жестяному подоконнику.

— Блин, настроение пропало совсем… — через пару минут процедил я сквозь зубы. — Еще и Штырь этот…

Затуманенный взгляд Андрюхи за несколько секунд сфокусировался на моем лице.

— Какой Штырь?

— Да не знаешь, — я попытался махнуть рукой, которая тут же без сил упала назад на подушку. — Тип один.

Спичка криво ухмыльнулся, обнажив два вставных золотых зуба. Как же, все-таки, он стал похож на старого цыгана!

— Не знаю, ага… хм… и на фига он тебе понадобился?

— Ну, если ищу — значит, нужен.

— Это я к тому, что ты, кажется, не совсем понимаешь, куда лезешь, — вдруг с необычной строгостью произнес вечно расслабленный Спича. — Колись, Сафонов, на кой хрен тебе понадобился Штырь?

— Ну, у меня могут быть свои профессиональные тайны?

— А то! Но как раз тут я, наверное, смог бы тебе помочь.

Я нахмурился. Уже и так слишком много людей знают о моем странном расследовании. Это совсем не хорошо.

Он кивнул на настенные часы, потянувшись за пакетом с провизией, которую мы набрали в супермаркете.

— Время детское — два часа всего. Рассказывай.

И я опять заговорил. Интересно, но даже сейчас, слабо соображая, я умудрился изложить ему некоторые факты о смерти Литвиненко, не распространяясь о своей настоящей цели. Времени со школы прошло прилично. И теперь я уже не мог доверять Спичке настолько, как семь лет назад.

Черные узкие глаза Андрея прищурились еще сильнее, его мозг явно стал работать значительно напряженнее.

— Ясно, в общем, — подытожил он. — Одного не пойму — на фига тебе Штырь?

Я моргнул и сел, рассеянно почесав затылок.

— Ну, поговорить…

— Это я к тому, что говорить с ним как раз бесполезно, а иногда и опасно. Кир, ты серьезно думаешь, что Штырь каким-то боком помог ему самоубиться? — Спичка хмыкнул. — Да не стал бы он мочить этого вашего пацана с таким выпендрежем. Вот череп проломить — да. Машиной толкнуть… ну, там… не знаю… Но тут — явно баба его грохнула. Как оно там… по-французски… шерше, короче…

Кажется, в ту минуту я мгновенно протрезвел.

— Баба, говоришь?..

— Ну, или кто-то хочет, чтобы ты так думал… По нему, небось, девки сохли?

Я встал с дивана и, пошатываясь, прошелся по комнате. Дежа вю. Опять это чертово странное ощущение, что я пропустил нечто ключевое, нечто очень важное!

— Девки… девки… Подожди. Мне говорили, что Штырь прощает долги за… определенные услуги, что ли.

Спичка закатил глаза и неуверенно покачал головой.

— Ты думаешь, это кто-то из тех, кто ему торчал? Тогда может быть. Сам он вряд ли бы стал такое выдумывать, но у него там полно малолеток, которые могли так заморочиться…

— Вот видишь! Поэтому мне нужно с ним повидаться.

Мой приятель раздосадовано вздохнул.

— Он не станет с тобой базарить, я тебе отвечаю. И уж тем более — слушать какие-то дурацкие вопросы непонятно от кого.

Я помотал головой.

— Мне бы с ним один на один остаться… Я бы, наверное, смог…

Андрей, скептически изогнув бровь, пробормотал что-то так тихо, что я едва разобрал слова:

— Это можно устроить. Но тебе в таком месте делать нечего.

— В каком?

Его взгляд стал настолько тяжелым, что даже я не смог выдержать его дольше нескольких секунд.

— У Штыря есть хата за городом. Он там своих корешей частенько собирает. Но ты вряд ли туда попадешь… не говоря уже о том, что сможешь о чем-то его расспросить.

Я удивленно прищурил глаза.

— А ты откуда об этом знаешь?

Он молча уставился в окно. От внезапной догадки у меня неприятно похолодела спина.

— Андрюха, ты… ты нарик, что ли?

Спичка как-то неопределенно закачал головой и, поднявшись с дивана, распахнул форточку. В дождливую ночную тьму поплыли белые клубы дыма.

— Короче, я могу тебе показать, где это. Но не советую туда соваться.

Мне стало действительно страшно. Андрей Митяев, с которым мы сидели за соседними партами, устраивали дикие вечеринки на городской дискотеке, который единственным из моего окружения поддержал мою идиотскую идею проколоть бровь, который… С ним было связано так много моих детских воспоминаний и вот вдруг, в одно мгновение, он стал олицетворением всего, что пугало меня в одной только перспективе возвращения в родной город. Наверное, первое время он боролся, пытался найти хоть какой-то путь в жизни. Но потом просто похоронил себя заживо, за несколько лет превратившись в двадцатичетырехлетнего старика. Я подумал, что мои проблемы, по сравнению с его убогим существованием, действительно детсадовские. Но при этом жалеть его все равно никак не получалось. Все, что он сотворил сам с собой, — сотворил по собственной воле. И даже город здесь ни при чем.

— Давай.

Спичка присел назад, забрав с тумбочки карандаш, и неуверенно щурясь, чтобы линии получались более-менее разборчивыми, начал чертить что-то на салфетке. Потом минуты две он путано объяснял, как добраться в нужный район и что там говорить. Я рассеяно кивал, все разглядывая его, будто не видел тысячу лет, и потом, откашлявшись, произнес:

— И много из наших такими… стали?..

Он бросил на меня злой косой взгляд.

— Так, Сафонов… Заткнись. Не надо никого жалеть, со мной все в порядке. Я не нарик. Пару раз там было, со скуки… Просто не у всех столько мозгов, сколько у тебя. Не все могут учиться. И уехать куда-то. Поэтому я и удивился, что ты здесь. Видишь… жизнь такая, Кирюха.

Я покачал головой.

— Не жизнь. Только ты. Даже сейчас можно все изменить.

Он махнул рукой, опять откручивая бутылку.

— Что бы ты в жизни ни захотел, ты можешь осуществить. Может, тебе просто никто об этом не сказал… — произнес я, вдруг понимая, что протрезвел за пару минут от его признания. — То, где ты находишься сейчас, — это результат тех выборов, которые ты делал когда-то раньше. Ничего больше, ничего меньше, понимаешь? И то, сколько у кого мозгов, — совсем не показатель. Помнишь Кряка из параллельного?..

Он угрюмо кивнул, его губы презрительно изогнулись. Еще бы ему не помнить! Это ведь Спичка гонял его по всему району, играл его портфелем в футбол и вешал его в раздевалке на крючок в застегнутом пальто…

— Так вот он сейчас живет куда лучше, чем мы с тобой… У него пара магазинов и маленькая овощная база. И не потому, что у него мозгов больше или были лучше стартовые условия. Блин, у него же и отца не было… как у меня… Наверное, он просто как-то понял, что хуже уже точно некуда. В этот момент он сделал выбор, Спича…

Он все еще молчал, за глоток осушив еще одну рюмку. Я отставил свою в сторону.

— Ясно. Чего ж ты тогда не работаешь там, где хочешь, где твоя машина, яхта, дача на Канарах? Что же ты тогда тут делаешь со своей теорией, а?

Я пожал плечами.

— Видимо, прохожу пропущенные уроки… Общаюсь с теми, с кем должен был познакомиться. Или выполняю то, что никто другой кроме меня выполнить не может.

Мы допили и доели все, что принесли с собой, и до утра, благо, что вчера была пятница, сидели молча, глядя пустыми глазами в тихо шуршащий телек. Конечно, при желании Андрей запросто найдет меня, если захочет поговорить. Но при этом у меня оставалась только призрачная надежда, что мои слова хоть как-то его зацепили. Спасти можно того, кто хочет спастись. И мне пора бы уже научиться не принимать так близко к сердцу чужие нравственные катастрофы. Но я никогда не умел оставлять «работу» на работе и до сих пор, как в детстве, упрямо верил, что могу хоть как-то изменить мир.

Удивительно, но подъезд, в котором находилась моя теперешняя квартира, в детстве меня по-настоящему пугал. Это место было темным, сырым, а еще соседи, как назло, методично закрывали щели в разбитых стеклах картонками вместо того, чтобы вставить новые. Когда я только вернулся сюда, я попытался было пустить в пролеты лестницы больше света, но местные умельцы из нашей школы буквально через неделю выбили стекла каштанами, играя во что-то во дворе.

Вот и сейчас… я медленно поднимался по скользким ступенькам… шаг за шагом, вцепившись в тонкие железные перила до белизны пальцев. Голова кружилась, все вокруг приобрело нечеткие, дрожащие очертания, отчего даже подташнивало. Не доходя всего несколько метров до моей лестничной клетки, я вдруг остановился, понимая, что вокруг рушится мир — не в переносном, не в метафорическом смысле… Мне показалось, что от увиденного я вполне могу сойти с ума.

На площадке около моей квартиры лежала Вика. Вся в крови. И она была мертва.

— Хорошо. А теперь выбери из перечня те характеристики, которыми ты обладаешь…

Я встал из-за стола, оставив закусившего от усердия нижнюю губу восьмиклассника над распечаткой теста на самооценку. Со дня разговора со Штырем прошло более трех месяцев. За окном уже практически растаял снег — вот-вот и долгую и темную зиму из нашего притихшего маленького городка выдует прочь апрельскими ветрами. Я поморщился, почему-то вспомнив, как Вовка вывел меня за пределы участка и, к моему ужасу, передал прямо в руки едва не теряющей сознание матери. То был странный момент — я вдруг почувствовал, что успокоился. Страшный стыд, который я испытал, выйдя «на волю» и обняв заплаканную маму, надолго выбил из моей головы мысли о расследовании и я почти смирился с фактом, что могу никогда не узнать, кто убил Лешу Литвиненко. Я провел рукой по волосам и слегка сощурился, чтобы слепяще-яркие солнечные блики от жестяного подоконника застряли в ресницах и не кололи так беспощадно глаза. Странно, но сейчас мне было даже лень вспоминать об этом страшном, но так и не рассекреченном до конца происшествии, тем более, что ни одной новой зацепки за все это время так и не появилось. Возможно, Вика была права. «От той правды, наверное, никому уже не станет легче». Вика…

Конечно, каникулы вдали от дома пошли ей на пользу. Вернувшись, она передумала уходить в другую школу, и с тех пор между нами установился прочный нейтралитет. Я старался не попадаться в ее поле зрения, она — избегала моего общества так же старательно, будто мираж исчезая, испаряясь с моего пути. Мы не смотрели друг другу в глаза, не говорили и не спорили. Мы просто в одно мгновение притворились незнакомыми людьми. Кто знает, возможно, нам и следовало бы оставаться такими всегда… По крайней мере, мне стало значительно легче — казалось, еще пару месяцев, и я вовсе не вспомню, как она выглядит. Да и другой позитивный эффект был на лицо: видя, что мы практически не контактируем, школьная общественность постепенно потеряла интерес к нашему «анонсированному» роману, и разговоры, шуточки и перемигивания в моем присутствии прекратились.

— А че это — «Со стойким настроением»?

Я обернулся, встретив не особо осмысленный взгляд моего очередного трудного подопечного.

— Ну, это значит, что у тебя всегда приблизительно одинаковое настроение. То есть, не бывает такого, что ты утром ржешь, как конь, а вечером начинаешь плакать или крушить все, что видишь, ни с того, ни с сего.

Он почесал колпачком ручки за ухом и хмыкнул:

— Ну, а че… в репу дать могу кому-то просто так… и без разницы, какое настроение.

— Тогда подумай, отмечать или нет.

Я вздохнул и вернулся к созерцанию школьного двора. В моей жизни в последнее время стало все настолько спокойно и хорошо, что как раз теперь хотелось выть на луну. Я с нетерпением ждал окончания года, лелея и методично взращивая уверенность покончить со своей школьной деятельностью раз и навсегда. Хватит. Наигрался. Летом найду какую-нибудь работку в областном центре, перееду и забуду все это как дурной сон. Так решится моя тысяча и один вопрос — я забуду о Вике, избавлюсь от постоянной тревоги о каком-нибудь очередном ученике и вычеркну из жизни все свое идиотское, ничем не завершившееся расследование…

Как только на моем лице заиграла расслабленная, довольная улыбка, я заметил, что внутренний двор уже давно наполнился людьми. На перилах восседали несколько представителей 11-Б, лениво перебрасываясь привычными колкими репликами и ухмыляясь, и я, только приблизившись к окну, узрел нечто, что заставило в ту же секунду вздрогнуть от удушающей вспышки гнева. На тонких железных полосках перилец, чуть покачиваясь, с трудом держался Никита Кравченко. В своей шарообразной дутой куртке он напоминал огромного толстого кота, взгромоздившегося на тонкую веточку в надежде поохотиться на воробьев. Так он балансировал еще несколько секунд, а потом одним движением притянул к себе стоявшую рядом девушку. Они одновременно весело засмеялись и он обнял ее за шею, наконец отыскав ту самую точку опоры, которая позволила ему сидеть, не опасаясь свалиться куда-то за крыльцо. Она продолжала болтать с другими девчонками, иногда поигрывая с его рукой, и так поворачивала голову, отвечая ему, что их щеки практически соприкасались. Все это вовсе не походило на обычное, да и на самое отдаленное дружеское общение. Я прилип к окну, в надежде убедить самого себя, что эта девушка — вовсе не Вика Ольшанская.

— Я сейчас приду.

Восьмиклассник проводил меня до дверей озадаченным взглядом и вернулся к своим самооценочным спискам.

Идиот! Что за детский сад! Куда тебя несет?!

От моего кабинета до бокового выхода из школы, где и сидела эта милая парочка, всего каких-то сорок секунд ходьбы. Особенно, если слететь вниз по лестнице, едва не подвернув ногу на последней ступеньке…

О, Господи… Ну вот куда ты?! Ну что ты хочешь от нее?!

У меня не было ответа ни на один из тех вопросов, которыми бросался в меня пока еще не до конца отключившийся рассудок. Я не имею никакого права в чем бы то ни было обвинять ее, а тем более предъявлять какие-то претензии. Но сама мысль о том, что еще несколько месяцев мне, заключенному в школе до конца учебного года, придется наблюдать за бурным развитием их романа, сверлила висок хуже соседской дрели в семь утра.

А еще меня трясло от жуткой злости и несправедливости. И я боялся осознавать, что на самом деле просто не могу вынести того, что кто-то, даже не догадываясь своим воробьиным мозгом о том, через какие дебри нам пришлось пробираться на пути к излечению ее специфической фобии, может теперь пожать плоды чужого труда. Моя плата — беспощадное недозволенное чувство. А за что ему должна в итоге достаться Вика?..

В этот же момент остановился, буквально за пять сантиметров от двери черного хода. Я думал о ней, как о призе, как о вещи. И это вдруг сделало меня невероятно мерзким даже в собственных глазах.

Ребята, тем временем, возвращались в школу — с минуты на минуту должен был затрещать звонок. Никита по-прежнему обнимал Вику за плечи, но едва она заметила меня, видимо, все еще раскрасневшегося от гнева, то ее глаза вдруг на какую-то долю секунды раскрылись шире, и она тут же высвободилась из его рук.

Интересно, это должно было меня обрадовать? Вместо того, почувствовал себя еще хуже. Если бы она хотела меня позлить и заставить приревновать, это значило, что я до сих пор ей не безразличен. Пока мы общались, я успел неплохо узнать ее и был уверен, что именно такого поступка и следовало ожидать. А вот этот жест мог значить только одно: Вика не собиралась ничего мне доказывать и демонстрировать. То, что происходит с ней сейчас, меня уже не касается.

Старшеклассники прошли мимо, как безликих теней, я не смел обернуться. Секунду спустя справа, совсем рядом, раздался жалостливый шепот:

— Кирилл Петрович… это все не то… это не по-настоящему, вы не думайте…

Я покачал головой. Шепот вдруг оборвался, даже показалось, что он мне почудился, как сумасшедшему. Лиля тяжело вздохнула, но я не отважился встретить ее сочувствующий взгляд, так хорошо мне знакомый.

— Мне не интересно. Звонок прозвенел. Иди… опоздаешь…

Холл опустел, в теплом воздухе висел лишь тусклый белесый свет, льющийся из широких окон. Что ж, сегодняшний случай можно занести себе в актив — я сдержался от глупой ревнивой выходки. Нахмурившись, я вдруг вспомнил о своем «подопечном», который восседал в моем кабинете, выискивая в списках теста совершенно неведомые ему качества «честный», «сдержанный», «добрый».

Возвращаясь в кабинет, все никак не мог избавиться от приступа острой, изматывающей тоски. Кажется, я даже не поднимал взгляда от бетонного пола в белую крапинку, и, наверное, поэтому не сразу заметил на своем пути одинокую сгорбленную фигуру в черном, застывшую в нерешительности на пороге кабинета директора. Я едва не натолкнулся на нее. И опешил.

— Простите… — женщина повернулась ко мне. — А… это вы… извините, не помню имени…

— Кирилл Петрович…

Это была Александра Анатольевна Литвиненко. Вернее, ее бледная, безжизненная тень.

— Ах, да… память плохая стала…

Ее громадные ярко-голубые глаза — единственное, что было таким, как я запомнил. В остальном от той красивой, пышной дамы, пусть и в глубоком трауре, которую я видел после похорон Лехи, не осталось и следа. Во всем — абсолютно во всем — присутствовала какая-то необъяснимая для ее относительно молодого возраста немощность и усталость. Крашенные в черный цвет волосы женщины на висках все равно поблескивали серебром, а вокруг глаз образовалась такая густая сеть морщин, что я и не узнал бы ее в толпе, если бы специально не приглядывался. Мать Лехи стала удивительно худой и, казалось, держалась на ногах только благодаря тому слегка сумасшедшему огню, сияющему в глубокой лазури ее взволнованного взгляда.

— Да, бывает. Как вы?

Согласен, вопрос странный и, наверное, неуместный.

— Ну… так… Я к Алле Ивановне, вы слышали, мы хотим добиться возбуждения Лешиного дела?

Мои брови изумленно взлетели вверх.

— Да-да, — ее интонация стала торопливой и строгой, будто я собирался отговаривать ее от этого шага, как от безумия. — Я никогда не позволю им оставить это как есть. Никогда.

Мне очень хотелось рассказать ей все, что знаю, что выяснил такими огромными усилиями. Но я попросту испугался. Казалось, жизнь в ней теплится еще только потому, что жива надежда наказать виновного. И если скажу, что уже пытался это сделать и потерпел сокрушительное фиаско, то и этот, последний, безумный огонь в ее глазах может погаснуть…

— Думаю, вы правильно поступаете. Постараюсь помочь, чем смогу, — пробормотал я. — Хотя задача не из простых.

Уголки рта Александры Анатольевны вдруг дрогнули и на секунду показалось, что она улыбнулась мне.

— Вы ведь не верите… все равно не верите, что он сам… и никто не верит. И значит, у нас получится это доказать.

Я еще долго смотрел ей вслед. Уставшая, высушенная горем женщина. С единственным стимулом жить дальше.

К тому моменту, как я наконец вернулся в кабинет, где, без энтузиазма рассматривая вечный мобиль на столе, изнывал от скуки мой восьмиклассник, в душе бушевал такой шквал противоречивых эмоций, что работать дальше было просто невозможно. Я отпустил парнишку и, сунув в портфель его тест, побрел домой.

Как ни крути, а я вернулся к тому, отчего так надеялся спастись. И, самое главное, даже зная, что найти убийцу уже практически невозможно, чувствовал, что не могу оставить мать Лехи наедине с ее бедой. Слишком уж много я разузнал. И, кроме того, это расследование — единственный шанс не дать моей голове взорваться от мыслей о Вике.

Прошло еще пару недель, занятых какими-то мелкими бытовыми проблемами и прорвой консультаций со старшеклассниками, которые вдруг дружно выяснили, что не знают, куда идти учиться. Все это время я старательно записывал в толстый, «парадный» блокнот с кожаной обложкой все, что мог припомнить из своего расследования. В итоге у меня вырисовалась более-менее четкая структура из нескольких «отработанных» версий, и пара вопросительных знаков для продолжения.

Я вытряс несколько фотографий из психологических «досье» и разложил их перед собой на столе.

В вариант «Самоубийство на почве несчастной любви к Ольшанской» я никогда не верил и не стал останавливаться на нем и в этот раз. Убийство?.. В принципе, если отключить эмоции, у Вики даже был мотив. Уверен, если бы в милиции знали, что Литвиненко едва не изнасиловал ее, она бы в мгновение ока оказалась за решеткой. Но, черт возьми, мне было проще поверить в жизнь на Марсе, чем в то, что она могла убить человека. Она сама была жертвой. И никогда бы не решилась рассказать мне об этом случае, если бы действительно имела непосредственное отношение к его смерти. Пересилив желание не отрывать взгляда от Викиной фотографии, я отодвинул ее на край стола.

Версия о мести школьных «задротов» тоже вряд ли подходила. Конечно, они могли тихо ненавидеть Леху, могли даже стрелять в его фотографию или в чучело, названное его именем. Но я лично проверил их алиби. И, кроме того, обрез у Феськова действительно украли — поймавшись на мою маленькую уловку, он мгновенно раскрыл карты, да так, что сомневаться в его искренности тоже не приходилось. Феськов, Жженов и Кравец заняли место в противоположном углу стола, напротив Ольшанской.

Готы. Готы — это была прекрасная версия, и я даже на собственной шкуре испробовал силу ударов взбешенного и не совсем адекватного Кирилла. Но Ди, до сих пор влюбленная в Литвиненко, не стала бы покрывать его убийцу, да еще и так яростно, с энтузиазмом, даже если бы ее запугали. Кроме того, сам слышал, как она оправдывала (да, теперь я был в этом убежден) своего готского бойфренда на могиле Лехи и просила за него прощения. Ее никто не видел. Оправдывала бы она убийцу на могиле любимого человека, если бы не была уверена в обратном? Значит, Ди — надежное алиби Кирилла. Вот незадача… Могла ли сама Ди выстрелить в Леху по какой-то другой, неизвестной мне причине? Усмехнулся своему корявому предположению. Вроде ведь нет температуры, с чего бы этот бред?.. Я представил, какой удивительной сообразительностью и хладнокровностью нужно обладать пятнадцатилетней романтичной девчонке, чтобы выкрасть обрез у тройки старшеклассников и, дождавшись, пока ее готичные приятели изобьют человека, застрелить его. Покачав головой, я нарисовал на листочке силуэт девочки в кружевной юбке, и отодвинул от себя, разместив между улыбавшейся одними глазами Викой и рыжей вытянутой рожицей Феськова.

Штырь. Ну, тут все ясно. Эта версия была еще свежа в моей памяти. После того, как ребята из спецотдела провели обыск в его доме, под одной из половиц обнаружили весьма аппетитную сумму денег и книгу в черном переплете, куда Штырь записывал всю свою незатейливую бухгалтерию — с именами, датами и суммами. Действительно, убивать Леху у него не было ни малейших причин — третьего октября до конца срока займа оставалось еще четыре дня, так что, убив его посреди парка, Штырь вряд ли бы смог получить свою тысячу долларов. Я закусил кончик карандаша. Может быть, в тот момент, когда Леха прибежал прямо в логово Кирилла в поисках Ди, он хотел попросить у нее немного денег взаймы? Впрочем, теперь это уже не важно. Начертив кружочек с длинной челкой и черными зубами, я отложил его в сторону.

Как и думал, вариантов у меня практически не осталось. Порывшись в папках, я вдруг вытащил еще три фотографии.

Виктор Сергеевич Сдобников.

Никита Евгеньевич Кравченко.

Дмитрий Иванович Гуць.

Закрыв глаза, мысленно вернулся в ту секунду, когда впервые подумал о мести. Я почесал затылок и поставил большущий, жирный знак вопроса в своем блокноте.

Отвергнутый друг. Прошло еще около минуты, прежде чем я спрятал фотографию Сдобникова. Нет. Как бы Витя ни ненавидел Ольшанскую, отобравшую у него друга детства, насколько я помню, он имел алиби — его не было в городе в ту ночь. Я припомнил, что он сам говорил мне об этом. Кроме того, весь поток ненависти этого парня падал бы на Вику — и в таком случае… я мысленно перекрестился… не Леха, а именно она должна была стать жертвой.

А вот внезапное стремление Кравченко натравить меня на компанию компьютерных адептов навевало пару интересных предположений. Как я уже подмечал, Никита жаждал признания, но лидером ему стать по-прежнему не удавалось. Желание во всем показать свою «крутизну» (я вспомнил, с каким одобрением он воспринял мой «серьезный» разговор с Гуцем на стадионе и ленивую фразу «я таких не бью») в совокупности с неуемными амбициями вполне могли подвигнуть его даже на такое страшное преступление. Я потер бровь, рассматривая фотку Никиты. Достаточно ли он умен, чтобы провернуть такое дело и успешно замести следы? Вполне. За видом тупого спортсмена, который он старательно напускал на себя, чтобы больше отвечать представлениям об альфа-вожаке, все еще скрывался чемпион города по шахматам, пусть даже и в глубоком детстве. Достаточно ли Кравченко ненавидел Леху?.. Я поставил две буквы «Н.К.» напротив знака вопроса и подчеркнул их тройной линией.

Гуць. Шакал при тигре. В принципе, если принять во внимание способ убийства, не требовавший никакой силы и особой отваги, то Дима вполне мог стащить обрез и использовать его по назначению. Но тогда он просто гениальный актер. Потому что так отчаянно побиваться на следующий день после смерти Литвиненко и так естественно рыдать над его гробом под силу далеко не каждому подростку. Что ж… Может, он действительно настолько талантлив. В таком случае мне все равно остается найти мотив.

Я аккуратно разложил фотографии по стопкам с файлами, с наслаждением потянулся и расправил напряженные плечи. Отогнав за пределы сознания чудное видение дымящей сигаретки, все еще преследующее меня время от времени, я вышел из кабинета. Сегодня в коридорах было на удивление тихо — многие старшие классы отправились на медосмотр, у младшей школы уроки уже закончились. Провернув в замке ключ, я бесцельно отправился в путешествие по тускло освещенным, но таким знакомым лабиринтам. Тут пахло чем-то таким совершенно особенным, чем-то родным: пылью на стеклянных банках с мутантами из кабинета биологии, давно отслужившими свое военными картами с красной решеточкой фронтов, едким духом аммиака от очередной лабораторной по химии. Я бывал здесь каждый день и при этом так редко по-настоящему присутствовал в этих стенах… А вот из столовой повеяло ванилью — только сейчас почувствовал, как проголодался. Завернув в раскрытые двери в надежде отхватить теплую булочку, я тотчас замер в небольшой нише, не решившись переступить порог.

Я ни разу не видел ее с тех пор, как едва сдержался тогда, в холле, и ничем не выдал своих настоящих чувств… вернее, очень хотелось бы верить, что не выдал. Вика прислонилась спиной к стене, обхватив себя руками, будто ее слегка морозило, и равнодушно наблюдала за тем, как Щепина, присербывая, потягивает горячий чай.

— Че ты мрачная такая, Викуль?

Ольшанская изобразила нечто отдаленно похожее на улыбку — натянутую и измученную.

— Да так. У мамки день рождения завтра.

— И что?

Вика тяжело вздохнула, потерев пальцем небольшое пятнышко на рукаве кожаной куртки.

— А то, что я не могу ей ничего подарить. Денег нет.

Яна пожала плечами, на секунду оторвавшись от своего стакана, и удивленно моргнула.

— А батя?

— Да ну его, — Вика нахмурилась и подтянула чай к себе, отхлебнув с другой стороны. — Знаешь, что он собрался дарить? Набор сковородок! СКОВОРОДОК! На день рождения… Я бы удавилась.

Я усмехнулся, вспоминая зажаренную до умопомрачения яичницу, которую Вика соорудила у меня на кухне после нашей ночной готической вылазки.

— Просто, знаешь… — продолжила она, разочаровано поджав губы, — самое обидное, что моя мама бы этому обрадовалась.

Щепина поперхнулась, изо всех сил пытаясь уследить за логикой подруги.

— Но, блин, Яна! Она радуется признанию того, что главная ее жизненная миссия — наша кухня! А почему?! Потому что никто и никогда не дарил ей что-то красивое, женственное… даже пусть и бесполезное! Вот я и заикнулась папе… чтобы букет цветов ей купить…

Она раздосадовано замолчала, отвернувшись к окну. Я попытался напомнить себе, что подслушивать нехорошо. Но не смог.

— Ну, так купи… есть же разные… Я тебе займу, если что.

— Спасибо. Но я хочу самый красивый букет. Самый-самый-самый. Такой… какого она вообще никогда в жизни не видела. Это моя мечта, понимаешь? Подарить ей что-то такое… легкое и красивое, как дарят всем этим дамам из высшего общества… Но это так дорого! Так что у тебя столько не будет сразу, а все, что я насобирала, пришлось потратить на подготовительные курсы. Рассказывала же, что меня чуть из дома не выгнали, когда узнали, куда я собралась поступать?..

Яна кивнула и опять принялась за свой уже порядком остывший чай. Вика достала из кармана телефон и уставилась в экранчик, поднеся его практически к самому лицу, так что уже порядком отросшие золотистые пряди скрыли ее потухшие, расстроенные глаза от посторонних. В это время я уже знал, что булочка отменяется, а новая глупость в моем исполнении неизбежна.

Солнце припекало, я расстегнул молнию на куртке. Ручейки от сжавшегося в грязные зернистые глыбы снега весело стремились вниз по улице, вливаясь в бурные весенние потоки, переливающиеся разноцветными пятнами от машинного масла. Еще чуть-чуть, и на деревьях взорвутся зеленью почки. Еще совсем немного, и из моей жизни навсегда исчезнет эта школа… но, черт возьми, от всего остального избавиться будет вовсе не так просто, как я надеялся!

Обойдя несколько цветочных магазинов, сопровождаемый поначалу восторженными, а потом разочарованными взглядами продавщиц, я пытался собрать в сознании образ именно того — «самого-самого» — букета. Ничего не получалось. Скорее всего, у меня что-то не так со вкусом.

Решение ехать в областной центр пришло как-то само собой — я очнулся уже в маршрутке, под завязку набитой студентами. Заткнув уши наушниками, почти всю дорогу я прикидывал маршрут от одного цветочного ларька до другого, какие только мог вспомнить со студенческой молодости. Конечно, я не стал бы в принципе дарить молодой женщине набор сковородок, но, честно говоря, сам искренне никогда не понимал их пристрастие к букетам. По-моему, получить что-то более долговечное — хотя бы просто живой цветок в горшке — намного приятней. Но сейчас дело было не в моих взглядах и убеждениях. Меня охватила странная, почти физически ощутимая лихорадка чужой мечты.

Один, два, три магазина. Не то. Совсем не то. На улице уже почти стемнело, хотя тут везде было светло за исключением пары квадратных подворотен, куда я избегал заглядывать, даже чтобы сократить путь.

Уже почти не чувствуя ног от усталости, я привалился спиной к стене рядом с одной из многочисленных сияющих витрин, и в это счастливое мгновение, действительно, будто в сказке, заметил ЕГО. Это был самый красивый и самый загадочный букет из всех, которые я только видел. Я не знал ни названий этих цветов, ни цены, ни даже того, как довезу всю эту красоту домой в переполненном транспорте. Я просто понимал, что Вика, стоя сейчас на моем месте, потеряла бы дар речи.

Сколько стоит мечта? Я думал об этом, развалившись на заднем сидении такси, рассматривая весь этот «миллион, миллион…» снежно-белых роз среди яркой острой зелени и еще каких-то непонятных травок. Вряд ли можно как-то измерить. Представив, как похолодеет у нее внутри от восторга, когда утром курьер принесет пахучую охапку к ней домой, как она вздрогнет, увидев записку с именем ее матери, я чувствовал, что это стоит куда дороже моей месячной зарплаты. Удивительно, как во мне неожиданно проснулся романтик. Я же считал, что никогда им не был.

Я распахнул окно на кухне и внутрь ворвался прохладный весенний вихрь. Над школьным двором, закручиваясь в воздушных струях и солнечных лучах, летал накопившийся за зиму песок, которым еще недавно посыпали скользкие дорожки. Что-то было в этом умиротворяющее — ветер приносил ощущение обновления и радости, наверное, поэтому старики иногда советуют «нашептать» ему все то, от чего есть желание избавиться. Я улыбнулся уголком рта. Даже если ты очень хочешь убрать нечто из своей жизни, оно иногда настойчиво возвращается. И это значит, что так должно быть.

Какое-то время я пребывал в странном оцепенении и потерял счет времени. Видимо, минуты заскользили с впечатляющей скоростью, что даже не сразу сообразил, откуда доносится пронзительный птичий свист. Я вздрогнул. Звонили в дверь.

Она показалась мне такой хрупкой и маленькой, как никогда. Из окна подъезда в глаза бил ослепляющий свет, и ее силуэт в черной одежде казался почти прозрачным в золотистом сиянии.

— Я… это… — Вика наконец решилась поднять на меня взгляд и ее щеки мгновенно залил румянец. Не припомню, когда в последний раз она смущалась прежде меня? Или такого вообще не было никогда?

— Привет. Проходи… — мой голос показался сухим, надтреснутым, вовсе не приветливым.

Девушка молча поплелась за мной на кухню, озираясь по сторонам с робким интересом, будто сверяя картину с тем, что отпечаталось в ее воспоминаниях. Мы сели по разные стороны стола, как стороны на деловых переговорах. Пока собирался предложить чаю, Вика поставила передо мной стопку книжек. Я едва смог их опознать: старые книги из моей библиотеки никогда не были так заботливо подклеены и даже облачены в прозрачные обложки, и я сперва не поверил, что все это древнее сокровище — мое.

— Я забыла, извините. Мне они очень помогли, — она по-прежнему остерегалась смотреть мне в лицо. — Спасибо большое, Кирилл Петрович.

— Почему ты называешь меня…

— Мне так проще! — Вика резко встала с табуретки и быстро скомкала пакет, стиснув его так, что побелели костяшки пальцев. Она вообще почему-то казалась мне ужасно исхудавшей, обеспокоенной, даже не совсем здоровой…

— Ладно. Книжки могла бы оставить себе, если понравились, мне не жалко.

— Это правда, что вы уходите из школы в июне?

Я молчал и смотрел на нее до тех пор, пока меня, будто морская волна, не окатил ее встревоженный взгляд. В груди защемило, на секунду даже показалось, что вообще не смогу дышать.

— Да. Не получилось у меня ничего.

Широкие брови Вики удивленно поползли вверх, но она не решилась оторвать глаз от моего лица.

— Неправда, и вы это знаете. Обидно. Мы-то успели узнать вас. А те, кто после нас придет?..

— Мало ли на свете психологов…

— Психологов хватает. Небезразличных людей не так много.

Я вздохнул, опустив голову, но быстро опомнился и вскочил на ноги, испугавшись, что она уйдет. Вот так просто уйдет, не оставив мне ни одной зацепки, ни одного шанса побыть рядом еще хотя бы пару минут…

— Я все хотел спросить… но случая не представлялось, — промямлил я, инстинктивно перекрыв собою пути отступления для Вики. — Ты продолжаешь работу над своей… проблемой?

Ее взгляд вдруг стал насмешливым, колючим, таким до боли знакомым и родным…

— А нет никакой проблемы уже, Кирилл Петрович, — уголки ее губ тронула легкая ухмылка, когда она заметила, как ошеломленно вытянулось мое лицо. — Во-первых, мне помогли консультации одного видного специалиста. Теперь я понимаю, что страх исчезает, только когда хочешь чего-то больше, чем боишься. А во-вторых, меня сейчас это вообще не интересует. Потому что единственный мужчина, которого я люблю, считает меня маленькой девочкой.

Наверное, в это мгновение я, растерянный и взволнованный ее признанием, выглядел очень глупо. Во всех чертах Вики вдруг появилась странная отрешенность, будто она за секунду выключила сама себя, решив больше не показывать ни одной своей эмоции. Мне так судорожно, болезненно хотелось остановить ее, задержать, но она исчезала, ускользала от меня, как лоскут шелка, как непослушный солнечный зайчик…

Вика остановилась на выходе из кухни, я лишь беспомощно проводил ее взглядом. Она прислонилась виском к косяку и прошептала едва различимо, одними губами, так, что мне, наверное, казалось, что я ее слышу:

— Спасибо за букет. Я же знаю, что это ты. Только ты мог… Вот если бы… если бы просто для меня… а для мамы… никогда этого не забуду.

Я не успел возразить, что не понимаю, о чем она говорит, не успел ни покачать головой, ни улыбнуться, все так же пребывая в странном состоянии какого-то полусна, и происходящее виделось мне в тумане: бледная Вика во всем черном, как в трауре, привычные очертания кухни, мерцание огонька холодильника, взлетевшая со стола под потолок от мощного порыва ветра платежка… Промелькнула секунда — и Вика исчезла из моего поля зрения, а я так и стоял, опустив руки, и никак не мог смириться с тем, что ничего не изменилось. НИЧЕГО. Мы могли не общаться, не видеться и избегать друг друга до скончания веков. Но и сейчас я любил ее с фанатичностью сумасшедшего, до исступления, еще сильнее, чем в тот миг в декабре, на этой самой кухне, когда безжалостно обидел ее, пытаясь вычеркнуть из своей жизни. Какие аргументы могу еще привести, чтобы убедить самого себя, что это баловство, что-то ненастоящее, неестественное? Сколько раз мне нужно отпустить это чувство, чтобы понять — оно вернется в сотый, в тысячный раз?!

Вдруг совсем обессилев, я опустился на край табуретки. В этот момент вряд ли можно было разобрать, жив я или уже нет. Все тело ныло. Сжалось и судорожно затрепетало сердце. Это было нечто совершенно необычное, удивительное — чувство физической пустоты рядом с собой, когда к другому человеку тянет не обычное сексуальное влечение, не скука, не желание чего-то нового, а просто жизненная необходимость хотя бы на секунду побыть с ним рядом, прикоснуться. Я с трудом снова принял вертикальное положение и оперся кулаками о стол. Удивительное, покалывающее ощущение не проходило и все больше казалось мне каким-то необычайным, неземным, почти мистическим опытом. У меня перехватило дыхание. Мысленно я был уже в коридоре, но ноги почему-то не слушались.

В разгоряченном сознании проносились картины, как я побегу за ней по улице, как буду звать, пока не охрипну, но она уже исчезнет, как исчезала сотни раз прежде. Даже не накинув куртки, я рванул на себя дверь и замер. Вика сидела на ступеньке напротив моей квартиры. Ее белое, почти бескровное, но все равно такое пронзительно красивое лицо исказило выражение непередаваемого мучения. Слова застряли у меня в горле. К счастью, отваги в ней было больше, и она нарушила напряженную, практически ощутимую тишину первой.

— Хоть убей… не могу без тебя… не получается…

Будто бы вместе с воздухом втянув капельку не достающей мне силы, я протянул к ней руки.

— Иди ко мне.

Мы потеряли рассудок давно. И теперь нам оставалось лишь одно — не потерять самих себя.

Время остановилось, растворилось в ее поцелуях, замерло. Кое-как, не глядя, заперев дверь, мы едва не свалились на пол прямо в прихожей. Это не было лавиной, ураганом, цунами. Это временное помешательство и всепоглощающая жажда куда могущественней.

Я не заметил, когда темная прихожая сменилась декорациями желто-зеленой спальни, а моя рубашка осталась где-то далеко позади, на полдороги. Вика улыбалась: я чувствовал, даже целуя ее, улыбку сквозь слезы облегчения, и понимал, что это — один из самых дорогих моментов всей нашей истории. Аромат ее кожи, нежные завитки светло-русых волос в потайном месте за ушком, ямочка на подбородке… Все миллионы ежесекундных впечатлений и ощущений до мелочей совпадали с тем, что не раз я видел во сне. Кроме одного. Сейчас это — реальность. И сережка в ее пупке почему-то потрясающе холодная по сравнению с жаром всего тела.

В какой-то момент я почувствовал прикосновение к пряжке ремня на моих джинсах. На секунду отстранившись, я накрыл ее руку своей и встретил встревоженный, потемневший от наплыва чувств бирюзовый взгляд. Нет. Со мной так не будет. Остановив движение, я поднес ее руку к губам — теплая ладошка пахла чем-то цветочным, детским.

— Не спеши.

Я уже привык, что мы могли общаться практически без единого звука, понимать с полуслова, с полувздоха. Так, как в то мгновение поняла меня она. Та Вика, которую знали все, которая силой, превозмогая отвращение, пыталась избавиться от своего «изъяна», вела бы себя именно так, почти нахально, будто бы умела все на свете. Но я хотел увидеть другую Вику — нежную, чувствительную, невинную — такую, какой ее успел узнать я. Со мной ей ни к чему притворяться.

Она должна привыкнуть к моим поцелуям, к прикосновениям, теплу.

Привыкнуть к мысли, что она — моя.

И я больше никому ее не отдам.

И не отпущу ее.

Никогда.

Утро понедельника выдалось на редкость безмятежным — казалось, в школе не осталось ни одного темного уголка и вся она пронизана весенним желтоватым сиянием. Сказать, что работать совсем не хотелось, — это и вправду ничего не сказать. Однако уже на подходе к спасительному «аппендициту», в котором находился мой кабинет, меня перехватила директриса, потребовав один из документов моей предшественницы. Хоть я понятия не имел, где его искать, исполнение приказа это вовсе не отменяло.

Я вывалил на стол кучу папок и, засучив рукава, принялся за поиски. Через полчаса, как раз в то время, когда в коридоре оглушающе затрещал звонок с первого урока, я вырыл из-под бумажных завалов тоненький листок с печатью и, победоносно тряхнув им в воздухе, собрался доставить директору. Однако мои планы внезапно поменялись.

Дверь открылась резко, без всякого стука, и я лишь успел моргнуть, как Вика пересекла комнату в несколько шагов и с вызывающей ухмылкой полезла ко мне через рабочий стол. Куча сложенных в стопочки бумажек разлетелась в разные стороны. Мгновение — и она поцеловала меня так страстно, что я едва не свалился со стула. Отклонившись немного назад, явно довольная своим сюрпризом, теперь с ироничной улыбкой любовалась моей реакцией и ошарашенным видом.

— С добрым утром, любимый!

Вика стояла коленками на столе, придерживаясь за мои плечи, и едва удержала равновесие, когда я наконец смог шевельнуться.

— С добрым… и правда, давно у меня не было такого доброго утра… — я попытался сделать максимально серьезное выражение лица. — Но мы же договаривались… где угодно, только не в школе. Ну, нельзя…

Вика закатила глаза, намекая, что я — редкостный зануда.

— Нельзя. Но если очень хочется, то можно.

— Ага. А теперь представь, какой пикантный вид открывается с порога… — я протянул руку и одернул ее миниатюрную джинсовую юбочку. По щекам Вики разлился легкий румянец, мы одновременно рассмеялись. Она отпустила мою шею и перебросила ноги через стол, все равно, как ни в чем не бывало, восседая на нем с гордым независимым видом.

— Ладно. Я че зашла вообще, — она заправила за ухо непослушно торчащую прядь волос. — Я сегодня приду только в девять. Маме приспичило везти меня за выпускным платьем.

Целые выходные мы не разлучались ни на минуту, и я даже подзабыл, что больше всего смущало меня в наших отношениях. Она врала родителям. Я мог сколько угодно закрывать на это глаза, но то, что я — совсем не Лиля Рыбакова и мы вовсе не учим химию, беспокоило меня и навевало неприятное ощущение, будто я какой-то преступник.

— В девять?

— Ну да. Я уже ей сказала. Типа у нас завтра контрольная. А малой вечно бесится по вечерам, не дает мне учить.

— Хорошо. Но когда вернешься, позвони. Я встречу тебя — не хватало, чтоб ты сама в такое время бегала.

Я вздохнул. Два месяца. Какие-то два месяца. И мы уедем в другой город, где не будет никаких дурацких препятствий. Вика, заметив, что я помрачнел, наклонилась ко мне и прислонилась лбом ко лбу.

— Ну, чего ты?.. Кир, я бы рассказала им о тебе, мне нечего стесняться. Но просто время неподходящее. И, знаешь, мне абсолютно не стыдно их обманывать. Потому что за три дня, пока я не ночевала дома, никто не позвонил Лиле и не спросил, где я и что делаю. Если бы ты только мог представить, как я рада, что теперь есть человек, которому не все равно, что я буду идти куда-то поздно вечером…

Я сгреб ее со стола к себе на колени и крепко обнял. Мы молча просидели так, не отрываясь друг от друга, около минуты. В коридоре послышались чьи-то шаркающие шаги, Вика вздрогнула и послушно, без напоминания, пересела на стул напротив меня, невинно хлопая ресницами, будто только что зашла на консультацию.

— Кстати, — шепнул я, прислушиваясь к звукам за дверью, — а зачем тебе так рано выпускное платье?

— Ты что?! — Удивленно усмехнулась Вика. — Два месяца осталось! У многих еще с осени! Разбирают все хорошее!

Я кивнул, напустив на себя понимающий вид.

— И кто же будет главным ценителем? Кому досталась такая восхитительная партнерша для выпускного вальса?

Не думал, что еще когда-то задам своей девушке такой вопрос. Она откинулась на спинку стула, мучая меня слишком долгой паузой, и облизнула губы, предчувствуя развлечение. Я вскинул брови, приготовившись к очередной неожиданности.

— Феськову.

— Кому?! — Я засмеялся. — Да ладно!

— Ага! Вот и попался Мистер Мачо! — Она закивала головой. — Ты тоже считаешь его плохой парой? А чего ты ждал? С тобой мне танцевать никто не даст, а с Кравченко пусть Вера Михайловна сама танцует!

Я пожал плечами. Что ж, у Вадима намечается чудесный вечер с самой красивой девушкой школы. Надеюсь, он не обидится на такую «благотворительность».

— Ну, я просто удивлен. Вы будете очень странно смотреться.

— Вадим милый. Правда, «задрот». Но милый «задрот», — Вика сложила руки на коленях. — Кроме того, на выпускном все обычно преображаются. А Кравченко… Не собираюсь чувствовать себя «курточкой старшего брата».

Ее метафоры иногда меня просто убивают.

— Чем?!

Взгляд Вики вдруг стал каким-то болезненно колючим.

— Когда мы расстались с Лехой, все почему-то решили, что теперь я должна встречаться с Никитой. Ну, знаешь, как часто за старшим братом младший курточку донашивает. Как Литвиненко не стало, Кравченко вдруг начал изображать из себя первого парня на деревне. Некоторые даже на это клюнули — несколько девчонок чуть друг другу волосы не повыдирали, лишь бы с ним танцевать. Ну вот, а я не хочу. Отказалась. Я буду нарушать правила. Это то, чего он не умеет. Пусть ищет себе другую королеву бала.

Мой милый, независимый лидер… Улыбнувшись, я скрестил руки на груди.

— Ты считаешь, что после смерти Литвиненко Никита стал вашим новым «предводителем»?

— Да как тебе сказать… Иногда на него просто не обращают внимания, как на пустое место. Леха никогда такого не позволял. Это трудно объяснить. Это только тут, — она приложила ладонь к сердцу. — Ты просто чувствуешь, что где-то в глубине у него целый океан неуверенности, и он на самом деле не тот, за кого себя выдает. И в этот момент остается только снисходительность — ну, хочет выпендриться, пускай…

— А когда Леха был жив…

— …они постоянно соревновались. Ничего не изменилось. Литвиненко мне как-то рассказывал — до смешного доходило. Даже на футболе, если Леха… как это… «на острие» оказывался, тот на него пас никогда не отдавал. Такое ощущение, что он ради этой борьбы и жил.

Я задумался.

— А что Леха рассказывал о Сдобникове?

Вика нахмурилась и, пожав плечами, покачала головой:

— Они уже не общались, когда мы начали… ну… — она смущенно прочистила горло, будто боялась причинить мне боль этими воспоминаниями, — и он только один раз, кажется, сказал что-то странное… Сейчас…

Я наблюдал, как она прищурилась, вскинув взгляд к потолку, чуть скосив его вправо. «Действительно вспоминает, не выдумывает», — почему-то пронеслось у меня в голове.

— Я спросила, чего он не разговаривает с ним. А он: «Мне надоело все время чувствовать себя клонированным». И все, кажется. А чего ты спрашиваешь? Ты считаешь…

— Стоп. Я пока ничего не считаю, зай. Просто хочу удостовериться, что не пропустил ни одной мелочи, — я собрал с пола бумажки, которые разлетелись со стола, когда туда взгромоздилась Вика. — А Гуць?

Она заливисто засмеялась.

— Вычеркивай.

— Что?

— Из списка подозреваемых. Трусливое подлое существо. И это… оно боится вида крови. Когда один раз в десятом классе Яна упала и рассекла бровь, Гуць свалился в обморок. Леха долго ржал тогда.

Я задумчиво потер подбородок. Свидетельство Вики, естественно, очень важное, но по сути — это всего лишь частное мнение. И отказываться от проверки я не собираюсь.

— Понятно.

— Кир, я тоже думала об этом, — вдруг произнесла Вика. — Иногда у меня начинается просто паническая атака, когда я нахожусь в родном классе, и понимаю, что рядом, может, за соседней партой, сидит убийца. Но если и стоит к кому-то присмотреться внимательней, то только к Кравченко. Мое мнение.

Я вздохнул, мысленно приказав себе занести все эти сведения в тайный «следственный» блокнот.

Вика зевнула и потянулась, как разнеженная кошка. Сидеть в метре от нее, ежесекундно оглядываясь на дверь, даже будучи наедине, воистину невыносимо. Пора прощаться.

Мы вышли из кабинета вместе, я отправился к директору, она — на уроки. Теперь осталось всего ничего — дожить до вечера, когда снова увижу ее.

Крутые парни в детективах, чтобы оказаться поближе к подозреваемому, обычно идут «в поле». Внедряются в банды, подсаживаются к нему в кафе с разговорами «за жизнь», укладываются на соседнюю койку в больнице. Я же следил за ним издали, стараясь оказаться незамеченным. Сомнительный способ, конечно, ничего не скажешь, но так я был уверен, что увижу объект без прикрас, таким, каков он есть, когда на него не смотрит дяденька с дипломом психолога.

Я нацепил солнцезащитные очки, усевшись подальше от кромки футбольного поля. Межшкольный чемпионат начался, кажется, как только растаял снег, или даже раньше — свежая трава еще не выросла, но грязь, особенно у ворот, уже хорошенько подсохла. Наша школа, в лице сборной 10–11 классов, яростно отбивалась от мощного нападения футболистов ОШ?7, Гуць на воротах уже успел поймать пару «бабочек»… Я скрестил руки на груди, откинувшись на жесткую спинку пластмассового кресла. Кравченко явно выделялся на фоне остальных наших «спортсменов». Крепко сложенный, с хорошей скоростью и даже вполне приличным дриблингом, он сразу привлекал внимание на фоне унылой и медленной команды. Пару раз, в те редкие минуты, когда наши оказывались у ворот соперника, он даже имел шансы вколотить мяч под перекладину, однако вратарь «семерки» отразил его удар в каком-то невероятном, почти фантастическом прыжке. Потом, после передачи Страхова, кожаный промелькнул в десяти сантиметрах от правой ноги Никиты, который находился просто на убойной позиции. Кравченко подлетел к Страхову, едва не схватив его за грудки, в какую-то секунду показалось, что на поле сейчас вспыхнет драка — только не между соперниками, как обычно, а между игроками одной команды. Рефери в лице тренера из городской ДЮСШ резко засвистел и растолкал их в разные стороны. Кравченко, зло сплюнув, побрел назад к воротам, а Денис, к моему удивлению, остался на месте, перекинувшись парой слов с судьей. После этого он, воспользовавшись паузой, подозвал к себе Быкова из 10-Б и что-то шепнул ему на ухо, указав на левый фланг. Я передвинул очки наверх, внимательно разглядывая футболистов. Не может быть… Страхов — наш капитан? На его руке не было повязки, однако это не мешало ему управлять командой, невзирая на присутствие старших парней. Я почесал затылок. Вика говорила как-то, что прежде сборную школы возглавлял Литвиненко. Неужели Никите, при его явном выгодном отличии от остальных игроков, даже не доверили пост и.о.?

Еще минута, еще удар — мяч опять просвистел в районе правой девятки. Гуць схватился за голову, но драматизировать было некогда — атака седьмой школы мгновенно прокатилась назад, наши опять оказались зажатыми в собственной штрафной. При счете 2:0 мы продолжали бездарно тратить моменты. Оглушительно просвистел судья, первый тайм завершился неутешительно.

Я тенью проскользнул ближе к линии поля, сделав вид, что набираю сообщение в телефоне, когда буквально около меня на сиденьях первого ряда развалились наши взвинченные футболисты. Теперь вся команда со злостью наблюдала, как на другой стороне, улыбаясь, попивают воду их соперники.

Пару минут ребята молчали, но потом Гуць вдруг возопил, обернувшись к Никите:

— Ну, блин… ну, как так можно! Двадцать сантиметров! Пустые ворота!

— Заткнись, — вяло отмахнулся Кравченко. — Сам две «бабочки» хапнул, сиди и не вякай…

— Еще и Вась-Вась заболел… И Витька нет… — уныло захныкал Дима, вытираясь полотенцем. — Че делать?..

Я нахмурился, не веря своим глазам: а ведь и правда, куда это запропастился Сдобников? Насколько я помню, он исправно играл каждый матч в нашей защите.

— Будем менять схему, — вдруг сурово произнес Страхов. — 2-4-4. Ник, сядешь через две минуты. Пусть Малой выйдет.

— Что?!

— Какая разница, с каким счетом им влететь! Будем атаковать.

На шее Кравченко вздулись синие жилы, лицо покраснело.

— Я не сяду! Я не собираюсь садиться! Какого хрена я буду смотреть, как они вас мочат?! Кто ты такой вообще?!

Страхов вскочил со своего места, они подлетели друг к другу, едва сдерживаясь, чтобы не продолжить начатое еще на поле. Я уже было всерьез собрался разнимать их — казалось, между ними вспыхивают и гаснут энергетические молнии.

— Он капитан, Ник, — хмыкнул Гуць, с интересом наблюдая за сценой. — Вась-Вася нет, он отвечает за игру.

— Ага! И с такой дебильной схемой вы влетите не 2:0, а 10:0! — Кравченко не спускал полного ненависти взгляда со Страхова, который, уперев руки в боки, смотрел на него презрительно, сверху вниз, несмотря на то, что был на голову ниже.

— Я сказал 2-4-4, значит, 2-4-4! — прошипел Денис. — Короче. Ты — на банку. Малой, выходи на левый фланг. Пошли. Хватит рассиживаться.

По его команде практически все ребята поднялись со своих мест и отправились назад на поле. Гуць сочувственно хлопнул Никиту по плечу и поплелся к воротам. Ноздри Кравченко раздувались в бессильном гневе. Он забросил полотенце себе на шею и, ссутулившись, неподвижно сидел, глядя в одну точку.

Я оглянулся. Около меня, поглощенный игрой, вытянул шею один из наших восьмиклассников. Заметив, что я повернулся к нему, мальчишка перевел взгляд на мое лицо.

— Здрасте…

Я кивнул и задал риторический вопрос:

— Не клеится игра, да?..

Мальчик пожал плечами.

— Да это постоянно так… Крава мутит.

— Чего мутит? — Я заинтересованно склонился к нему. — Хочет быть капитаном?

— Ну, фиг его знает… — мальчик опять быстро пожал плечами, немного смущенный моим вниманием. — Все равно не будет.

Я, слегка ухмыльнувшись, прищурился.

— Почему?

— Не крутой. Вот Дэн — крутой. А он — нет.

Мальчик вернулся к созерцанию игры, а я задумчиво почесал затылок. Одна-а-ако…

Я редко хожу простым путем, напрямик. Пожалуй, именно поэтому и случаются все сотни моих падений и десятки побед.

Гудок. Еще гудок. Да что ж такое с его телефоном?

Вовка не брал трубку уже часа два и, если бы я знал его немного хуже, меня бы уже терзали нехорошие предчувствия. Но, скорее всего, он бросил телефон в кабинете и мотается где-то по вызовам, ведь криминальных происшествий в нашем городе хватает с лихвой.

Так вот. Подойдя вплотную к моменту, когда придется выяснять, что делал в ночь на третье октября прошлого года каждый из моих троих подозреваемых, я вдруг понял, что самому, не нарушая ничьих прав и не боясь спугнуть действительно причастного к смерти Литвиненко человека, проверить их алиби мне будет архисложно. Поэтому я в который раз решил злоупотребить терпением своего товарища при погонах.

— Да! — Наконец рявкнул мне в трубку Сидоренко.

— Это я. Здорово, — я смущенно кашлянул, уже предчувствуя его реакцию на мою просьбу.

— Привет. Кир, я о-о-очень занят сейчас. Что-то срочное?

— А когда ты освободишься? Надо поговорить.

Он вздохнул, что-то яростно листая.

— Сегодня в семь. На площади.

— Буду. И, пожалуйста, если у тебя еще остались какие-то записи после опроса знакомых Леши Литвиненко, захвати их с собой.

Я очень нетактично отключил трубку, прежде чем он успел выпалить в меня гневной тирадой.

… Голуби, толстые и довольные жизнью, с важным видом ходили прямо около моих ног. Я развалился на лавочке, наблюдая за размеренным передвижением людей по нашей главной, да и, пожалуй, единственной городской площади. Стрелки переползли далеко за семь, и я нервно поглядывал на циферблат часов, уже засомневавшись, что Вовка вообще придет.

Буквально одновременно с этой мыслью на противоположной стороне площади затормозил знакомый скрипящий «бобик» и мой приятель, выскочив из кабины и махнув рукой флегматичному водителю, решительно направился ко мне.

— Фу-у-ух… Ну и денек… — он уселся на лавочку рядом и тут же закурил. Я кивнул и немного отодвинулся.

— Что, наш город сегодня может спать спокойно? Всех злодеев победил?

Он качнул головой.

— Да нет, пара штук для любителей детективов осталась. Сафонов, я не понял… тебе мало ночи на нарах? Ты еще хочешь? Могу организовать!

— Ладно тебе, Вов. Ну да, был косяк, но дело не в том. Мне вот сейчас реально нужна твоя помощь.

— Все не угомонишься?

— Ты же знаешь. Считай, это моя мания…

Сидоренко, отправив окурок щелчком в урну, смерил меня долгим снисходительным взглядом и полез в потертую кожаную папку. Я почему-то вспомнил, что когда-то в детстве хотел быть милиционером и они, суровые защитники порядка, представлялись мне именно такими — с неизменной кожаной папкой, уставшими и немного надменными.

— Всего я тебе рассказать не могу, предупреждаю сразу, — Вовка раскрыл тяжелый синий блокнот. — Кое-что просто не я проверял, кое-что — до сих пор нельзя разглашать даже таким правдолюбцам, как ты. У меня остались только личные записи — так, пометки во время допросов. В общем, спрашивай.

У меня от волнения даже перехватило дыхание, будто я добрался до хранилища священных тайн древних атлантов.

— Меня интересуют трое его одноклассников. Гуць, Кравченко и Сдобников. Где они были и что делали в вечер убийства.

Сидоренко прищурился, склонив голову набок.

— Знакомые фамилии вроде… А почему именно эти трое?

— Ну… на мой взгляд, только у них были причины.

Шорох листков блокнота… Стоп.

— Ага, один точно есть. Гуць. Смешная фамилия.

— Ну, персонаж не настолько смешной, — возразил я. — Что там?

Сидоренко просканировал беглым взглядом страницу.

— Слушай, а я помню его. Такой… хлипкий какой-то… мутноватый парень, да? — Заметив, что я кивнул, он продолжил. — С ним разговаривал лично я. Говорит, что был дома, занимался с отцом математикой.

— О, да. Его отец подтвердит, что и на Луну с ним летал, — я раздраженно поморщился, вспоминая наш школьный инцидент.

— Ну, в таком случае, проверь его сам, — огрызнулся Вовка. — Я опрашивал в день по десять человек. Могу и упустить что-то.

— Ладно-ладно. Что дальше?

— Его родители говорят то же самое — парнишка был дома, учил уроки допоздна, его батяня работает в шахтоуправлении и приходит домой чуть ли не в полночь. При этом — вот, тут еще отмечено, — они не хотят тратиться на репетитора, занимаются с сыном сами. Так что…

— Ясно, — выдохнул я. — Считай, что алиби нет.

Вовка закатил глаза.

— Кирилл! Ты как маленький! У нормальных людей и не должно быть алиби! Вот где ты находился вчера вечером?!

Я удивленно взглянул на него через плечо.

— Дома.

— Ага. А у нас на десятой шахте мужику череп проломили, между прочим. И то, что тебя там не было, никто не может подтвердить, небось.

Я вовремя прикусил язык. Ну… мое присутствие дома точно может кое-кто подтвердить.

— Хорошо. Сдобников.

— Виктор Сергеевич?

— Он самый.

— Надо же! — Хмыкнул Вовка, пролистывая блокнот. — Тоже мой клиент. Но тебя вряд ли устроят и эти сведения.

Я сложил руки в замок, наблюдая, как в синеватой полумгле все еще ходят, как тени, несколько прожорливых голубей.

— Он ездил с матерью в Жуковку. Его не было в городе два дня. Вот, у меня тут: «Бабушка, Жуковка, помогать».

— Ага, он и мне говорил. И что билеты не сохранились, тоже.

— Естественно, — усмехнулся Сидоренко. — Его я помню очень плохо. Но мать, кажется, приятная женщина.

— На чем они ездили? — зачем-то спросил я.

— У меня не записано, — Вова прищурился, разглядывая листок. — Скорее всего, на электричке. Его мать пенсионерка. А у них в электричках льготы. Кроме того, до Жуковки все нормальные люди ездят на электричке, а не на такси, Сафонов. Больше ничего нет, собственно. Ах, да… Этот же мальчик указал, что у вашего Литвиненко был несчастный роман. Но я не помню, кто его пассию допрашивал. Леонов, что ли?.. Вот с ней можешь поговорить. Может, она расскажет что-то интересное еще и тебе.

Я кивнул. О «его пассии» я знаю больше, чем все отделение.

Что ж, среди этой троицы меня больше других все же интересовал именно последний персонаж.

— Никита Кравченко.

Сидоренко надолго погрузился в изучение своих записей, я уж было подумал, что Кравченко не проверяли вовсе.

— У меня ничего нет. Мы работали в разных кабинетах… Наверное, с ним говорил Леонов.

— Но записи должны же остаться?

Вовка пожал плечами.

— Дело не заводили. Может быть, в архиве что-то и осталось. Если хочешь, я могу посмотреть.

— С меня трехзвездочное спасибо, ты же знаешь.

— Ох, Сафонов… — лицо Сидоренко впервые за вечер приобрело расслабленный вид. — Мне, честно говоря, от тебя уже ничего не надо. Я вот сейчас на эту тему с тобой разговариваю только затем, чтобы ты понял: уже почти год ты занимаешься полной фигней. И детишки твои тут ни при чем — им бы девок щупать, кошелек стянуть, побить кого-то… Но здесь… Здесь интеллект видно. Если ему кто-то и помог умереть, то развел он нас гениально.

— Как в шахматной партии… — задумчиво прошептал я.

— Типа того. И вообще, твое самодельное расследование меня реально беспокоит. Черт, я надеялся, ты угомонишься после камеры. Иногда даже думаю, не тронулся ли ты…

— Ладно, не начинай, — отмахнулся я. — Извини, что напрягаю, серьезно. Но когда я найду убийцу — а я его найду, — мне понадобится твоя помощь. Ты готов?

Сидоренко закурил еще одну сигарету, спрятавшись от меня за клубами зловонного, дешевого дыма.

— Первое. Если у тебя будут стопроцентные доказательства. Второе. Если я сам поверю в мотив. Третье. Если он вдруг расколется и не уйдет в отказ, а расскажет все, как было, прав-до-по-доб-но. Ну… или четвертое. Если на Землю упадет комета и наступит конец света. Тогда да, может быть.

Я толкнул его локтем в бок, мы засмеялись. Потом Вовка ушел, а я остался на опустевшей площади, по периметру которой уже вспыхнули первые желто-красные фонари.

Этот вторник оказался лучшим днем для плохих новостей. Алла Ивановна завалила меня заданиями. Голова буквально раскалывалась от грохота, распространявшегося из учительской — семиклассники разбили старое окно еще неделю назад, благо, сейчас уже было тепло, и наша дирекция решила не ждать до каникул с заменой стеклопакетов. По коридорам теперь шумно передвигались рабочие, а учителя были вынуждены ютиться по чужим кабинетам и лаборантским. Ко мне, слава Богу, еще никого не подселили, так что я заварил кофе и, наблюдая, как из чашки вьется ароматный пар, размял занемевшую шею.

Внезапно дверь хрустнула и открылась. На пороге, едва удерживая огромную пачку тетрадей, стояла Юля.

— Пустишь?

Я быстро подошел к ней и отобрал «ценный груз» размером почти с нее саму.

— Да куда же тебя девать… Заходи!

Она чуть заметно улыбнулась, подкатив стул для посетителей к другому краю стола.

— Дурдом какой-то… и — как назло! Сто пятьдесят тысяч лабораторок мои понаписали… вся параллель! Ты ж знаешь, что мне часы биологии навесили, как Людка на больничный попала?..

Рядом с окном опять что-то загрохотало. Я горестно вздохнул.

— Ага. Только давай молча работать, хорошо? Мне столько всего надо… я до выпускного не управлюсь.

Юля нахмурилась, видимо, обидевшись, но я прекрасно знал ее способность говорить часами без разумных пауз. На улице начался мелкий противный дождик, рабочие, висевшие за окном, отчаянно матерились, не обращая внимания на место, где находились, кофе безнадежно остыл… Еще пара минут — и я точно сбегу отсюда домой, разгребать эти Авгиевы конюшни в тишине и покое. В эту секунду мой взгляд скользнул по тетрадке, над которой склонилась сосредоточенная, измучено-тихая Юлия Витальевна.

— Что это?

— Как «что»? — Ее громадные темно-карие глаза уставились на меня с неподдельным удивлением. — Лабораторки!

— Ну да, — кивнул я, отбирая у нее тетрадь. — А что, они теперь не руками все пишут, а только крестики ставят?

Она усмехнулась, пожав плечами.

— Да опять ерунду какую-то экспериментальную министерство прислало. На город пришло несколько пачек всего — к нам и в седьмую школу дали. Как по мне — полная чушь. «Впишите правильные ответы, разберите пример и запишите полученный результат…» Они не то, что биологию знать не будут, а и писать разучатся.

Я приблизил к глазам шрифт, судорожно пытаясь вспомнить, где мог видеть такие странные буквы. И мои руки и спина мгновенно покрылись «гусиной кожей».

Именно этот шрифт, со всеми дурацкими загогулинами и цветочками, я видел на тех двух странных записках, которые одновременно получили мы с Викой еще в декабре.

— Какой это класс, Юля?!

— Да какой… девятый, а что? Я ж говорю — мои писали. Кстати, Маша вдруг так хорошо успевать стала по всем предметам. Такая славная девочка оказалась, помогает мне…

— Потом про Машу, извини! — Я сорвался с места, тут же позабыв о своей сотне заданий. — Я могу взять до завтра эту тетрадку?

— К-кирилл…

— Юль, пожалуйста… очень надо… верну в ценности и сохранности!

Уже выскакивая из кабинета, я услышал, как она торопливо крикнула мне вдогонку:

— Только к первому уроку принеси!

Помню, как будучи в младшей и средней школе, с упоением ждал весны и последней учебной четверти. Однако сейчас этот самый обожаемый конец года вдруг стал для меня сущей каторгой. Кажется, заданий не давал только сторож, а число консультаций у озабоченных поступлением и экзаменофобией возрастало прямо пропорционально приближению выпускного. Я «перерождался» только по вечерам. Конечно, весь свой здравый рассудок потерял давным-давно, когда понял, что жить без Вики Ольшанской категорически не получается, но теперь же меня с головой захлестнула волна убийственного, свежего и оглушительного, как майский ливень, чувства. Поцелуи в подъезде, сотни «Пока!» при расставании, и еще «Ну, пока уже!», и «Вот теперь точно пока!», походы в кино на старое кино разными дорогами, когда, выйдя из зала, ты не помнишь ни одного кадра из фильма, переписка по «аське» посреди скучного урока в 11-А, дрожь и улыбка, когда слышишь особую мелодию звонка на телефоне… Ни одни «взрослые» отношения не давали мне и сотой части того, что я переживал сейчас вместе с ней. Мы рисковали, мы скрывались, мы боялись. Но — да! — игра стоила свеч!

Правда, иногда я приходил домой таким уставшим, что удивлялся, как до сих пор еще не убил никого из моих навязчивых просителей. Вот и сейчас, пролетая по школьному коридору, на ходу просматривал ворох бумаг, ничего не видя и не слыша кругом.

— Кирилл Петрович!

Я притормозил, обернувшись на знакомый тихий голос. Наверное, она окликала меня уже не раз, но я, сейчас больше похожий на взъерошенный метеор, чем на самого себя, так и не заметил маленький тонкий силуэт боковым зрением.

— Маша… — восхищенно выдохнул я. — Ты ли это?

Девушка улыбнулась, да так лучезарно, что я едва не зажмурился, как от брызг солнечного света. Сегодня в ней было невозможно узнать ту измученную безразличием и издевательствами одноклассников серую мышку, которую я видел еще буквально несколько месяцев назад. Поначалу мы часто общались, она приходила ко мне на консультации, однако таких разительных перемен я тогда не замечал. Сейчас же передо мной стояла будто бы сияющая изнутри, все так же немного старомодно одетая красавица с ясным серебристым взглядом и озорной полуулыбкой, еще очень похожей на детскую.

— Ну, пока еще я. Но сегодня вечером уже буду леди Бланкой Ланкастерской.

Наверное, она догадалась, что мне это ни о чем не говорит, и махнула рукой.

— На фэст сегодня едем. Быстрей бы уже уроки закончились! — Маша мечтательно закатила глаза и по ее щекам разлился чуть заметный румянец. — Славик зайдет в два. Мой английский принц Джон. Представляете, хоть и только на время фэста, но у меня, в отличие от других девчонок, будет самый настоящий принц!

Мы одновременно рассмеялись. Моя подопечная смущенно спряталась за волной блестящих черных волос, совсем как раньше, когда не решалась даже взглянуть мне в лицо.

— А у вас как дела?

— Да мечусь вот, — я потряс кипой своих бумажек. — Надо всю отчетность причесать. А так хорошо. Юлия Витальевна тебя хвалила, кстати. За успехи в учебе и вообще, — я заговорщицки подмигнул ей. — Кстати, как одноклассники?

Маша пожала плечами.

— Ну… особо я с ними не сдружилась, но, знаете, если раньше мне было ужасно обидно от этого, то сейчас… Мне абсолютно наплевать, что они обо мне думают! Вы даже не представляете, какое это замечательное ощущение! Школа — это не вся жизнь. И у меня за полгода появилось столько друзей вне класса, сколько с самого детства не было!

Я опять улыбнулся. Ну, хотя бы так — не всегда стоит менять ситуацию, иногда достаточно просто изменить к ней подход. Сейчас Маша светилась от счастья, и если в этом есть хоть какая-то моя заслуга, я работал в этой школе не зря.

Она кивнула, мы обменялись еще парой реплик, и я уже собирался продолжить свой стремительный путь к кабинету директора, как моя подопечная вдруг воскликнула:

— Кирилл Петрович! Я же главное забыла!

— Что? — Я вернулся к ней и настороженно свел брови к переносице, заметив, что и без того бледное личико Маши омрачила тень острой тревоги.

— Помните, я говорила, что у меня была подруга в Интернете?

— Та, которая, кажется, куда-то исчезла, когда вы должны были встретиться?..

Ого, при достаточном напряжении моя память способна на чудеса!

— Да-да, — взгляд Карасевой за секунду стал удивительно жалостливым. — Которая в октябре пропала… Надя зовут. В общем, она уже нашлась. Оказалось, у нее беда. Такая… в общем, поверьте, мои дела — это полная фигня по сравнению с тем, что творится с ней почти полгода. Мне за нее страшно. А ведь она очень хорошая… совсем не такая, как мои одноклассники. Жаль, что учится не у нас — мы были бы в одном классе, наверное.

Я вздохнул, предполагая, что следующим предложением Маши окажется просьба помочь еще одному несчастному ребенку.

— Что с ней такое?

Она покачала головой, опустив взгляд.

— Не могу… это настолько… это ужасная тайна и не моя.

— Тогда как я могу помочь, Маша?

— Поговорите с ней, — девушка вдруг расправила плечи, выражение ее лица стало удивительно решительным, губы упрямо стиснулись. — Пожалуйста. Уж я-то знаю, что вы сможете ее спасти.

Я — спаситель?!

— Хорошо. Но ты все же должна описать мне, что у нее случилось. Иначе могу только навредить, — я пожал плечами. — Если у твоей подружки действительно серьезная проблема, ей нужен психотерапевт, а не я. Согласна?

Маша нахмурилась. Я почти видел, как в ней борются желание помочь и клятва неразглашения.

— Ладно. Через двадцать минут у меня в кабинете, если решишься.

Кажется, времени прошло даже меньше. Возвращаясь от Аллы Ивановны, я наткнулся на Машу, ходившую туда-сюда по затемненному «закутку» около моего кабинета. Она крепко сжала руки в замок, ее пальцы напряглись и побелели. Я не услышал ни слова, прежде чем сумел отцепиться от настырного восьмиклассника, просившего «отмазать» его от физкультуры, и захлопнул за нами дверь.

— Давай так: опиши мне ситуацию в двух словах.

— Это не просто. Хотя… Надя потеряла ребенка.

Ее голос был настолько тихим, что я с трудом поверил в то, что услышал. Мои брови мигом удивленно взлетели вверх.

— Надя что?.. Ей же…

— Ага, пятнадцать лет, как и мне, — вздохнула Маша. — Но она не говорит, почему.

О, Господи… эти деточки…

— Родители хоть в курсе?

Маша кивнула и расправила на коленях длинную кружевную юбку. Цвет ее побледневших щек практически сравнялся со снежно-белым, даже слегка голубоватым цветом блузки.

— Когда мы переписывались в аське, она мне казалась такой жизнерадостной, хотела со мной встретиться, но не получилось. А потом, после того, как она объявилась… В общем, я бы никогда не подумала, что это один и тот же человек. Мы и поговорить теперь толком не можем. А самое ужасное, что у нее… знаете… глаза как стеклянные. Может, так всегда было, но мне кажется, что нет. Мне так ее жаль. Вы поможете ей, Кирилл Петрович?

Я тяжело сглотнул и нервно подергал узел галстука. Чертова удавка!

— Маш, это очень серьезная травма. Особенно в таком возрасте… — я сложил руки на столе и склонил голову, почему-то не решаясь поднять на нее взгляд. — И она — девушка, говорить о таком со мной будет вдвойне тяжелей. Поверь на слово…

— Но я не знаю никого лучше вас! — Горячо выпалила девочка с трепетным волнением в голосе, от которого меня слегка зазнобило. — Пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Маша часто заморгала, мне даже показалось, что на ее серебристо-серых глазах вот-вот появятся слезы. И я сдался. Что ж… Еще одна ужасная людская проблема на моих плечах.

— Хорошо. Я попробую. Но все равно лучше найти специалиста.

Подрагивая от восторга, она энергично закивала головой и на цыпочках, едва не пританцовывая, вышла из кабинета. Фу-у-ух… Я провел ладонью по вспотевшему лбу. Ну, и что же теперь делать?..

Маша не объявлялась неделю, я уже даже успел обрадоваться, что ее безумная затея не получила логического продолжения. Однако в четверг, как раз когда вечером я ждал Вику на остановке, высокий, немного хрипловатый Машин голос напугал меня до полусмерти.

— Кирилл Петрович!

Подавив первое желание шарахнуться от нее в сторону, я лишь сдавленно промычал, ознаменовав этим искреннее дружелюбное приветствие.

— Я думала к вам завтра подойти, но раз уже сегодня мы вдруг встретились…

— Ты что-то хотела, Маш? — Я нервно взглянул на часы. Еще от силы пять минут — и Вика должна быть здесь, она ведь никогда не опаздывает.

— Ага, — кивнула Карасева, робко улыбнувшись. — Вы же помните про Надю?

— Конечно, — мрачно констатировал я. — Так что там?

— Я ее уговорила! — Просияла Маша. — Вы можете завтра, после шестого урока, у нас в парке?

Я прищурил глаза, вспоминая завтрашнее расписание. Что ж, если хорошенько прятаться целый день и не попасть на глаза никому из администрации, то вполне можно уйти из школы вовремя.

— Хорошо. Тогда до завтра.

Видимо, Маша собиралась дождаться автобуса со мной вместе, но я нажал в кармане кнопку плеера на телефоне и он тут же разразился зажигательной латиноамериканской мелодией. Извинившись, я отошел от нее на два метра и сделал вид, что разговариваю. Маршрутка остановилась напротив меня и я скрестил пальцы, чтобы Вика не бросилась мне на шею сразу же, как только увидит.

К счастью, сегодня она была чем-то обеспокоена и вовремя заметила мою отчаянную сигнализацию.

— Здравствуйте, Кирилл Петрович, — усмехнулась она, перекинув на другое плечо тяжелую сумку. — Надо же, какая встреча…

Маша бросила на нас заинтересованный взгляд, но через секунду поспешно отвернулась. В тот же миг я подумал, что даже если она что-то и заподозрит, или — того хуже — увидит собственными глазами, об этом никто не узнает. Эта девочка считает меня своим другом. А о своих друзьях она печется больше, чем о себе.

Вика, наградив меня ироничным взглядом, немного пошаркивая ногами, побрела по направлению к своему дому, а я, задержавшись на минуту для приличия, рванул за ней следом.

К школе медленно стягивались два привычных потока учеников — один со стороны частного сектора и единственной в городе высотки, другой — с района, застроенного в семидесятые годы ровными одинаковыми пятиэтажками с плохо прорисованными номерами, в которых нездешний мог запросто запутаться. Но сегодня был необычный день. Равномерные, спокойные из-за присутствия во дворе десятков родителей, потоки школьников сверкали белыми рубашками и бантиками и пестрели цветами. Я нервно пожевывал спичку, наблюдая из окна кабинета за всей этой радужной процессией. Погода не радовала — над квадратным двором нависли серо-синие тучи, ветер несколькими особо стремительными порывами потревожил огромные букеты в руках первоклассников.

Последний звонок. Мне всегда было немного жутко от этого словосочетания. А особенно — теперь, когда я слышал на этой же площади, под этой же ивой, отбивавшийся эхом от стекол, настоящий последний звонок по одному из учеников этой школы.

С тех пор, как я узнал от Нади ее страшную тайну, жизнь для меня превратилась в одну нескончаемую погоню за уликами. Просто рассказать историю в лицо виновному явно недостаточно. Его самообладание сделало бы честь любому разведчику. Это значит, что мне необходимо нечто такое, что поставило бы его в тупик и выбило бы из колеи. Иначе он может запросто «уйти в отказ», как говорил Вовка, и никто никакими щипцами не вытащит из него признание. Да я и не хотел, чтобы кто-то выбивал из парня правду. Тем более, что преступление это далеко не однозначное, и я сам до сих пор мучился вопросом, что бы мне пришлось делать на его месте.

Скорее всего, Надя молчала о нашей беседе. По крайней мере, когда я позвонил ей и попросил встретиться, она сказала, что это произойдет не раньше, чем брат окончит школу и уедет поступать в институт. Я согласился, взяв с нее слово общаться хоть изредка в «аське». Других путей у меня все равно пока не было, а наседать на нее — практически бесполезно. Это я понял уже после первого нашего разговора. При упоминании о старшем брате ее голос немного дрожал, и сначала мне показалось, что девочка до смерти боится его. Но потом мнение изменилось — скорее всего, она просто не хотела причинять ему боль еще раз, напоминая о тех тяжелых временах. Естественно, Надя была уверена, что Литвиненко покончил жизнь самоубийством и ее любимый брат, ее главный защитник, вовсе к этому непричастен. А это — еще одна причина, по которой мне было невероятно трудно доводить начатое до конца и сдавать его в милицию. С одной стороны, изнуренная поиском правды, убитая горем мать Лехи… с другой — совсем юная девушка, новый шок для которой может иметь абсолютно непредсказуемые последствия. Я сдавил зубами спичку. Когда все это наконец закончится, и если закончится благополучно, я заберу отсюда Вику и мы больше никогда в жизни не вспомним этого кошмара.

Дверь тихо скрипнула, кто-то вошел без стука. Я обернулся через плечо. Конечно, кто же еще… Я измучено улыбнулся.

— Да ладно, не старайся, — Вика покачала головой, огромные белые банты вздрогнули и зашевелились. — Ты в последнее время мне совсем не нравишься…

— Спасибо, — улыбнулся я. — А ты мне нравишься всегда.

Она хмыкнула, присев на край моего стола. Эта коротенькая коричневая форма, белый фартучек и прозрачные гольфы на взрослой девушке навевали мысли совсем не о школьном празднике. Наши обычаи иногда, по меньшей мере, несуразны.

Я прочистил горло, с трудом переведя взгляд обратно за окно.

— Ты сам не свой с тех пор, как поговорил с Надей. Мне действительно кажется, что ты принимаешь все слишком близко к сердцу.

— Ладно, — отмахнулся я, выбросив спичку в форточку. — Ты прекрасно выглядишь.

— Спасибо, но я выгляжу по-дурацки, и мы оба это знаем, — растеряно улыбнулась она. — Кстати, странно, но я сегодня не видела нашего подозреваемого. Лилька должна с ним идти на линейке. Даже не представляешь, как мне хотелось все рассказать ей — она еще, дурочка, распереживалась, что Анисимова до сих пор не простила ей похищения такого завидного кавалера… Я промолчала, конечно… Но мне кажется, он почему-то насторожился.

Я пожал плечами, поигрывая ручкой.

— Честно говоря, понятия не имею, что делать со всей информацией, которую мы насобирали. Даже того, что ты разузнала у его матери, явно мало. Мало даже подробных и дополненных мемуаров Феськова и его оруженосцев. Буду искать что-то еще… Потом позвоню Вовке, — я пожал плечами.

Вика охнула, ее невероятно яркие даже в пасмурный день сине-зеленые глаза пораженно распахнулись.

— Ты еще не говорил с ним?!

— Нет. У нас, по сути, нет ничего, кроме мотива и пары свидетельств сомнительного качества. Если опять что-то пойдет не так, если Феськов откажется от показаний… не говоря уже о Наде, которая никогда не станет вредить брату, — я потер шею ладонью. — А еще… Если бы ты знала, каким уродом я себя чувствую, как только подумаю, что мне придется кому-то рассказывать доверенную мне историю… Это ужас.

— Ты уже и так рассказал…

— Нет, ты не в счет, — стараясь не заострять на этой мысли внимания, парировал я. — Ты имела право знать. Просто понимаешь, если я опять прибегу к Вовке с горящими глазами и голословными утверждениями, он точно выпишет мне принудительное лечение. Так что, еще раз дергая его, я должен иметь на руках все козыри. Я хочу, чтобы твой одноклассничек признался сам.

Вика упрямо стиснула губы, ее брови выразительно сдвинулись к переносице. Явно не одобряет.

— Кстати, тебе пора, — секунду спустя осторожно бросил я. — Смотри, вас уже строят…

— Да плевать! — Она в два шага оказалась около меня. — Кир, позвони сегодня же Вовке, слышишь?! Немедленно! Вдруг ничего не выйдет? Вдруг он придумает, как тебе навредить?!

Я так устал. Ныла и, казалось, непроизвольно сжималась судорогой каждая мышца. Я до смерти хочу, чтобы вся эта история быстрее закончилась. И меня так тянет прижаться к Вике, коснуться раскрасневшихся от переживаний скул…

— Вика, я люблю тебя. Я очень тебя люблю.

В это мгновение она отшатнулась от меня, как от чумного, будто я сказал что-то страшное. Или, по крайней мере, жутко выглядел, произнося это.

— Не надо так говорить, Кирилл… таким голосом… У меня и так на редкость дурное предчувствие. А еще ты… ты вроде как прощаешься…

— Зай, да все в порядке… Что мне сделает обычный школьник…

— … хладнокровно застреливший своего одноклассника, ты хотел сказать? — Мне показалось, что она вот-вот расплачется. — Ты действительно не понимаешь?! Пусть он не маньяк, не рецидивист, но он опасен! Он почувствовал безнаказанность! Он думает, что может все!

Я на секунду наклонился к ней и слегка коснулся губами гладкого, немного влажного лба.

— На этом и погорит, если так, — я поправил ее слегка взлохматившиеся жесткие волосы. — Все хорошо. Иди на праздник и ни о чем не думай. Даже обо мне… Особенно обо мне.

Прерывисто, обреченно вздохнув, Вика кивнула и прошептала:

— Знаешь, мне никто не говорил такого. Ну, что меня любит… У нас в семье как-то не принято… Ты первый. Ты во всем у меня номер один. Я люблю тебя, Кирилл. И ты — все, что у меня есть. Будь осторожнее, пожалуйста.

Она потянулась ко мне, чтобы поцеловать, но в это время в кабинет ввалилась веселая шумная толпа восьмиклассников. Из одновременного галдежа я понял, что Алла Ивановна заставила их созывать на линейку преподавателей, которые еще не вышли во двор. Вика через силу улыбнулась и вышла следом за ними, оставив в моей груди щемящее чувство незавершенности.