© Гессер Т., Вель А. Д., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

– Дарине, внученька, подойди ближе.

– Бабушка, почему ты меня так называешь? Мое имя Дарина.

Смуглая девушка коснулась лба маленькой сухой старушки, лежащей среди тряпья. Та вдруг закашлялась и дотронулась до горла скрученными артритом пальцами, похожими на птичью лапку.

– Бабушка! Бабушка, не уходи, прошу тебя! – По смуглому лицу девушки покатились слезы.

– Дарине, все хорошо, мой час пришел, – хрипло выговорила старушка, как только приступ закончился. – Но я не могу уйти, не передав тебе наше семейное сокровище. Уже много поколений оно переходит от матери к дочери. Только твоя мама умерла, когда ты была совсем малышкой, поэтому я сделаю это за нее. Помоги мне подняться.

Девушка покорно подала руку, в которую старушка вцепилась неожиданно крепко.

– Не удивляйся. Это наше сокровище мне сил придает, – с трудом улыбнулась она, глядя в глаза внучки, – но час мой близок. Зима пришла слишком рано, но, как и предсказывала, я уйду вместе с первым снегом.

Девушка, бережно поддерживая ее, помогла сесть, изо всех сил сдерживая рыдания. Ей было очень больно. Бабушка заменила ей мать. Обучала, когда заметила, что у внучки просыпается дар предвидеть будущее, и не смотрела искоса, как многие в таборе.

– Открой сундук. На дне возьми икону…

Дарина нерешительно подошла и открыла тяжелую крышку. Под разноцветными платками она нащупала какую-то деревяшку, замотанную в цветастую ткань, и вытянула ее на свет.

– Это, бабушка?

– Да. – На лице женщины заиграла счастливая улыбка. Морщинки будто разгладились, и сама она словно помолодела. – Иди ко мне. Сядь рядом.

Девушка послушно уселась на край лежанки и протянула старушке свою находку.

– Разверни и посмотри на нее внимательно.

Положив икону на колени, она осторожно сняла цветастую ткань и ахнула. Словно в водную гладь заглянула. Перед ней лежала старая, потемневшая от времени икона, с которой ласково и чуть печально на нее смотрела она сама. Такие же черные глаза, копна вьющихся волос, смуглая кожа. Дарина и раньше видела иконы: когда на пути табора попадались церкви и монастыри, бабушка всегда приводила ее помолиться. Но такой она не встречала никогда. Это скорее был портрет, а не святыня.

– Ее имя Дарине, и тебя я назвала в ее честь. Но барон посчитал это оскорблением, потому все зовут тебя Дарина.

– Бабушка, – Дарина поднялась, крепко прижимая к груди икону, – а почему ты ее от всех прятала?

– Потому что она принадлежит только тебе, ты – моей крови, а в этом таборе мы с тобой чужаки. Я ведь не всегда жила здесь, у меня были родители, много братьев и сестер. Но в четырнадцать лет меня выдали замуж. Ты ведь знаешь, по нашим обычаям жена уходит в семью мужа. Вот меня и отдали сюда. А икону я получила от матери как наследство.

Старушка вдруг захрипела. Дарина бросилась к ней:

– Бабушка!

– Дарине, дай мне прикоснуться к иконе. Она чудотворная и может даже с того света вернуть, но только если твой час еще не пробил и на этой земле дела остались.

Девушка передала икону в руки старой женщины и жарко зашептала:

– Так давай попросим святую, чтобы она тебя исцелила!

– Нет, милая, поздно. Выслушай меня! – Старушка судорожно сглотнула. – Икона эта чудотворная. От пули шальной спасет, от хвори напущенной излечит. От своей прабабки я даже слышала историю, что святая Дарине одного цыгана из гроба подняла. Он совсем молодой был, видать, срок его не подошел, потому и помогла. А когда мой муж умер, как я ни молилась, как ни просила, ничего не произошло. Им там, наверху, виднее. У смерти свои часы, и по ним она придет за каждым в срок.

Жизнь с каждой секундой утекала из дряхлого тела. Дарина, уже не сдерживая себя, плакала, обняв любимую бабушку за плечи.

– Эта икона убережет тебя, моя девочка, но храни ее пуще глаза. Если она попадет в чужие руки, то принесет много несчастий. На того, кто будет обладать святыней не по праву крови, падет страшное проклятье.

– Я сохраню, обещаю. – Девушка вытерла слезы рукавом, оставляя на лице грязные разводы. – Никому даже прикоснуться не позволю.

Старая цыганка улыбнулась в последний раз и замолчала навсегда.

Дарина не ослушалась бабушкиных напутствий и берегла семейное сокровище, надеясь, что однажды передаст его своей дочери. Святая Дарине много раз уберегала ее от опасностей. Разбойники обходили табор стороной, болячки любые заживали на ней как на заговоренной. А еще она стала видеть будущее так, словно все это уже произошло когда-то, а теперь роится в голове воспоминаниями. Только одну судьбу она не могла увидеть и предсказать – свою собственную.

1989 год. Москва.

Н астойчивая телефонная трель заставила мутный, тревожный сон растаять утренним туманом. Федор нащупал онемевшей от неудобного лежания рукой стоявший на тумбочке телефон и снял трубку.

– Алле? – Витой шнур скользнул по лицу змеей и замер, опоясав шею.

– Алле? Какое «алле»? Ты хоть помнишь, что мы сегодня выдвигаемся? Ты где, мать твою так! Поезд через полчаса, а тебя и на горизонте не видно! – Виктор Михайлович Пальцапупа (непосредственный и главный начальник Федора, а по совместительству – главный режиссер съемочной бригады, где ему выпала честь трудиться на благо советской киноиндустрии вот уже два года) плевался и орал в трубку так, что Федя поморщился.

Подумаешь, задержались вчера в ресторанчике на Москве-реке всей съемочной бригадой… а он один виноват?

Подумаешь, не помнил как домой добрался… Так ему никто не указ! Ни жены, ни детей… мог бы вообще к Максу завалиться переночевать, и правильно бы сделал. Единственное, что заставило его прийти в эту конуру – сегодняшняя поездка, к которой он, естественно, ни черта не подготовился!

Другая рука коснулась задравшейся футболки и жесткой ткани джинсов, что ему по великому блату достала мать. Черт! Даже не разделся! Н-да… может, и прав Михалыч? Что-то вчера было слишком весело… Но это еще не повод орать с утра на страдающего от жестокого похмелья сотрудника!

– Ну, и чего ты гоношишь, Вить? – попробовал отбиться Федор. – Да в сторону нашего Мухосранска электрички ходят каждые четыре часа! Успеем!

– Какие четыре часа, Идиотов? Какой Мухосранск, Забулдыгин? До обозначенного тобой пункта нам еще как минимум день лесом ехать! И скажи спасибо, если не на своих двоих! – Голос режиссера сорвался в крик и тут же перешел в прокуренный кашель. Наконец, прокашлявшись, он угрожающе прохрипел: – Если через полчаса тебя не будет на перроне – считай, что ты уволен, Романов! Операторов в Москве – как грязи!

В трубке послышались злые гудки.

Федор вздохнул и нехотя открыл глаза. Яркое июньское солнышко тут же ослепило его пушистым рыжим лучом, заставив снова зажмуриться.

А может, и вправду? Пошло оно все!

Жизнь не задалась с самого начала. Еще лет в десять он твердо решил, что станет режиссером и будет снимать фильмы, которые принесут ему мировую славу, ну и заодно все прилагающееся к ней. Ради своей мечты он в восемнадцать лет даже поругался с родителями, которые хотели, чтобы он учился в медицинском, съехал из трехкомнатной квартиры почти в центре города к другу и начал готовиться к экзаменам.

Вот только где-то в книге судеб кто-то что-то напортачил. На режиссерский факультет он не поступил. Не хватило всего одного балла! Еще не стерлись воспоминания, когда солнечный день, такой же, как сегодня, поблек, будто выцвел. Федор пришел за результатами экзаменов и не увидел в числе победителей свою фамилию. Он стоял, смотрел на списки счастливчиков и понимал, что его мир рушится. Вот и как теперь жить дальше? Отказаться от мечты? Может, это знак, что не в коня овес?

Мысль о том, что придется сдаться на милость родителей, показалась ему невыносимой. Он даже представил картину своего возвращения в отчий дом: мама возьмется за валерьянку, изображая, как должен выглядеть человек с порванным в клочья сердцем, а отец сдвинет брови и будет неделю молчать, а потом поговорит по-мужски.

Едва этот ужас промелькнул у него перед глазами, Федор понял – надо что-то делать! Хоть дворником, только не с позором домой! Ничего, выдюжим! А там, через год, можно будет попытаться снова…

Но судьба распорядилась иначе. На факультет кинооператоров оказался недобор, и Федор уцепился за эту соломинку, как утопающий.

А дальше завертело, понесло. Новые друзья, новые победы…

Окончив институт по операторскому делу, он устроился вместе с тремя закадычными друзьями в кинобригаду Виктора Михайловича, уже немолодого, но упорного, сделавшего себе имя на съемках документальных фильмов режиссера, и принялся колесить по миру, снимая материал.

Мечта синей птицей все еще иногда манила Федю вернуться и закончить режиссуру, но стабильность в жизни, не самая плохая работа и лень кандалами скрутили руки, и все глубже засасывала его трясина быта. А вот Михалыч в свое время не поленился осуществить мечту, рискнул, и теперь именно он будет снимать научно-популярный фильм о заброшенном Русалочьем монастыре, а Феде останется довольствоваться малым, послушно записывая на камеру все, что режиссер посчитает нужным запечатлеть.

Ну и ладно! Мы люди не гордые! Но и не последние в мировом кинематографе! Операторы – это же… сила!

Ха, сила! Для кого?

Припомнилось высказывание Пальцапупы: вас же как грязи…

У Федора невольно сжались кулаки. Нет! Он поедет, чтобы доказать этому бездарю, что без профессиональной съемки все собранные Михалычем материалы не стоят и гроша! А потом, после хорошо выполненной работы, он напишет заявление и уйдет! Он не грязь! Он заставит себя уважать! Он…

На тумбочке диким голосом заверещал будильник.

Черт!

Время!

Поезд!

Федор подскочил и заметался по комнате. Благо жил он в пятнадцати минутах ходьбы от вокзала и успел бы на поезд без звонка шефа, но вчерашний сабантуйчик выбил его из колеи. Он начисто забыл и о сборах, и о поездке.

Покидав в спортивную сумку какие-то вещи, Федя – как был в джинсах и футболке – впрыгнул в любимые модные кроссовки, тоже купленные мамой, и, ради собственного интереса, заглянул в висевшее в прихожей зеркало. Хм, а не так уж и плохо! Породистое лицо, доставшееся ему в наследство от отца, не пропьешь! Высокий лоб, прямой нос, четко очерченные губы. Вот только желто-зеленые мамины глаза портили весь аристократический вид, но действовали на женщин как валерьянка на кота. Пригладив слегка вьющиеся темно-русые волосы, Федор почесал заросший подбородок и только вздохнул. Вернется домой, надо будет подстричься и побриться. Недельная щетина, может, и украшает мужчину, но Федор начинал чувствовать себя снежным человеком.

Бросив взгляд на часы, он вышел из квартиры, захлопнул дверь и побежал вниз.

На перроне он был за минуту до отправления поезда.

– Вот он! Иди сюда, Упырев, мать твою разэдак! – раздался гневный вопль режиссера. Федор с печальным вздохом обернулся и, разглядев лысую голову начальника, метнулся к последнему вагону, арендованному их съемочной бригадой.

– Тут я, Вить!

– Да всяко тут, куда ж тебе деваться! – фыркнул тот и, что-то черкнув в блокноте, посторонился, запуская Федора в вагон.

– Это все ваши? – Молоденькая проводница заметно нервничала.

– Все! Еще чайку бы нам, голубушка! – распорядился Михалыч, поднялся вслед за Федей и уточнил: – Литра два.

– Ну, здравствуйте, гости столичные! Рад знакомству! Надолго ль к нам?

Федор распахнул глаза и недовольно поморщился. У них что, в деревне, так принято: приходить в гости ни свет ни заря и радостно вопить? Посмотрел бы он на этого «трубогласа», если бы к нему домой ворвался, ну, например, Кир и начал орать что-то подобное. Как бы он среагировал, если бы до этого вторжения спал от силы часа четыре?

Кстати, а кто это там надрывается?

Стиснув руками виски, наверное, для того, чтобы не лопнула голова, Федя сделал над собой усилие и сел. Еще одним героическим поступком было повернуть голову и сфокусировать глаза. К его удивлению, обладатель счастливого до омерзения баритона был невысокий, невероятно толстый и совершенно лысый человечек. Зато на гладком лоснящемся лице колосились невероятно пышные усы пшеничного цвета.

– Сегодня дождь обещали, – продолжил тот без перехода, смерив просыпающийся народ благожелательным взглядом крошечных глазок, – вот и пришел вас поторопить! Тихон уже и грузовик свой прикатил. Вас ждет!

– Нормально, – хохотнул Макс, усаживаясь на матрасе. – Сам спрашивает – сам отвечает: надолго ль к нам – уже и грузовик ждет!

– Языкатов, а тебе слово не давали! – проснулся Михалыч, не спеша поднялся и, отчаянно зевая, подошел к гостю. – Доброго утречка, уважаемый. Не знаю, как звать-величать…

– Да какое, к чертям, утречко? – Толстяк расплылся в счастливой улыбке и крепко пожал Михалычу руку. – Уже скоро полдень будет. А небо тучи замели. Вот и беспокоюсь о вас. Мало ли, вдруг времечко жмет?

– Ничего нам и нигде не жмет! – Режиссер с недовольной миной с трудом выдернул руку из крепкого рукопожатия незнакомца и смерил того подозрительным взглядом. – А вы, собственно, кто?

– Ох, ну да! Простите, не представился. Русальчиков. Председатель колхоза!

– А-а-а! – Михалыч снова смерил того уже оценивающим взглядом и расплылся в фальшивой улыбке: – Очень приятно! А я смотрю – явно большой человек пришел! Так и подумал, что вы из начальства.

– Вот же сука, – шепнул на ухо Федору Петр. – Даже тут умудрился человека унизить. Смешно – такого коротышку назвать большим человеком.

– Но, кажется, наш «большой человек» этого даже не заметил. – Кир украдкой кивнул на улыбчивого председателя.

– Ну, тогда, гости дорогие, выходите во двор и грузитесь в машину. Я вас там подожду. – Русальчиков уже развернулся, чтобы выйти. Но его остановил вопрос Гены, словно тень появившегося позади Михалыча:

– А куда поедем, шеф? Мне людей куда попало селить нельзя!

– Зачем куда попало? – Толстячок обернулся и даже задрал голову, чтобы посмотреть верзиле в лицо. – Я куда попало и сам вас не определю! Как же – гости из самой Москвы! В монастырь поедем. Там уже и комнаты для вас подготовлены. И хранитель ждет, предупрежден.

– В монастырь? – От такой новости даже Альбина подняла свои телеса и встала рядом с начальством. – Это который разрушенный?!

– Ну конечно, красавица! Только он не совсем разрушен. Там живут несколько человек, и я подумал, что вам будет удобно жить там, где вы будете работать. А деревня рядом! Километрах в двух будет, если через поле. Вечером у нас и клуб работает, и столовая, и даже пивная. Таверной назвали!

– Вы правы, дорогой! Монастырь можно и изнутри изучить, и историю его выспросить! Все просто идеально! – принялся расшаркиваться Михалыч. – Спасибо большое!

– Большое пожалуйста! – закивал председатель и колобком выкатился за дверь.

– Слышали, Лентяевы? – Михалыч обернулся и оглядел всех. – Даю на сборы пять минут. Ехать надо! Быстрее материал отснимем – быстрее из этой дыры вырвемся!

За пять минут они, конечно, не управились, но за полчаса вытащили и погрузили все оборудование, затем Альбину с Михалычем, ну, а после в грузовике допотопного тарантаса поместились и остальные.

– Если честно, впечатление – что мы на съемках фильма. А этот грузовик – реквизит. – Федор оглядел местное отделение милиции с высоты некрытого грузовика, домики, разбросанные между цветущих садов. Даже оценил желтую ленту дороги, теряющуюся из вида где-то между пестреющих цветами лугов.

– Скорее реквизит – это мы! Потому что именно мы выглядим чужими на этом празднике жизни, – возразил Петя и почему-то тоскливо вздохнул.

– Вы устраивайтесь, а я завтра к вам подъеду. Посмотрю, как расположились. Тимофей вас довезет и проводит. Все будет в лучшем виде. Да же, Тимофей Игнатьевич? – Председатель заглянул в кабину.

– А то как же, Иван Матвеич. Все в лучшем виде! – ответила кабина.

Федор с облегчением вздохнул, когда грузовичок хрюкнул, пукнул выхлопным газом и резво почухал мимо садов по единственной укатанной дороге.

– Фух, даже не верится, что скоро будем на месте… – Кирилл покосился на Михалыча, а тот, как ни в чем не бывало, о чем-то тихо беседовал со своим заместителем и успевал отвечать на редкие вопросы сидевшей рядом Альбины.

– Что-то мне это место нравится все меньше и меньше! – покривился Макс. – И хранитель какой-то… Хранитель чего? Монастыря? Знаний? Руин?

Федор даже подобрался. Друг словно читал его мысли!

– Да что ты сейчас-то голову греешь? – хмыкнул Петр. – Вот доедем, а после на месте разберемся.

Оставшуюся дорогу парни молчали, размышляя каждый о своем, а когда показались каменные стены обещанного монастыря – зарядил дождик. И хотя он был не особо сильный и совсем не холодный, помятые коробки с оборудованием занесли под навес у ворот за пару минут. Грузовичок, почувствовав свободу, на прощание фыркнул и на всех парах рванул обратно в деревню.

Михалыч прошагал к добротной дубовой двери и, заглядывая в прорезь, прокричал:

– Есть кто живой? Открывайте!

Не получив ответа сразу, он упражнялся в воплях минуты три, а когда обиженно затих, дверь с тихим скрипом распахнулась, и оттуда выглянул высокий худой мужчина. Возраст не понять из-за скрывавшей половину лица растительности. Внизу побитая сединой борода, вверху челка, спадающая до косматых бровей. Только по глазам, ясным и живым, можно было определить, что мужчине лет тридцать пять – сорок. Не больше.

Хотя опять-таки Федор в то утро не был готов поручиться даже за себя, не говоря уже о незнакомом монахе. А может, и не о монахе. Только одежка у него все равно странная: черное платье до пола. Как там ее называют? Сутана?

Дядя смерил их цепким взглядом, задержавшимся на лицах неразлучных друзей, и сдержанно улыбнулся:

– Москвичи? Наслышан о вашем визите. Я Никодим. Прошу в нашу обитель. Чем богаты, как говорится. Но не пакостить! – развернулся и скрылся за дверью.

Михалыч даже рот открыл от такого простодушия, развернулся к подчиненным и замахал руками, задирижировал, поторапливая их.

Чтобы все перетащить и устроиться на новом месте, хватило полчаса. Может быть, справились и быстрее, если бы не невыносимо длинные коридоры, в которых, несмотря на жаркое лето, пахло холодом, сыростью и запустением, если бы не молчаливые, живущие тут люди, которые не объясняли, куда идти, а просто стояли и безучастно смотрели на снующих туда-сюда незнакомцев.

Федору вначале даже грешным делом подумалось, что это не люди, а кто-то… вроде той девчонки, что привиделась ему за стеклом автобуса. А точнее – глюки. Но после того как один «глюк» зычно крикнул Гене «куда прешь», сомнений не осталось. Это жители монастыря. Только не очень общительные, угрюмые бородачи. Федор насчитал их семь человек, включая того, кто открыл им двери.

Наконец, все заняли предоставленные им комнаты в самом конце левого крыла здания. Правое крыло и часть фасада оказались совершенно непригодными для жизни: кое-где обрушена крыша, провалы в стене – точно здание пытались снести, но что-то вдруг помешало рабочим.

– А мрачновато тут! – первым делом выдал Кирюха, едва за ними закрылась дверь.

– А ты думал, что попадешь в женский монастырь? – ухмыльнулся Макс.

– Я думал, что тут будут хотя бы кровати, а не эти лежанки!

Друзья тоскливо оглядели более чем скромное убранство комнаты: вдоль четырех стен располагались четыре довольно широких лавки, в центре – крепко сбитый стол, и одно-единственное оконце с видом на серое небо и такой же серый лес.

– Как тюрьма!

– Так это же монастырь! Как ты хотел? – вдруг вступился Петр. – Здесь люди годами смысл жизни искали, грехи замаливали!

– А при чем тут мы? – Макс поддержал Кирюху. – Я вообще-то в командировку приехал, а не грехи замаливать!

– Ой, да все тут просто! – не выдержал Федор, легонько пнул валявшийся на дороге чей-то рюкзак и сел на лавку рядом с узкой дверью. – Михалычу наверняка выписали на всех хорошие командировочные, включающие в себя приличные посадочные места, а он, падла, видать, деньги экономит. Вот и запер нас, так сказать, поближе к рабочему месту, чтобы материал собирали. А сам эти рублики в карман положит.

– Скорее всего! – вздохнул Кирюха; а парни согласно покивали. – Как бы только его на чистую воду вывести… Может, начальству жалобу на него настрочить?

– Была бы охота руки марать! – покривился Петр и принялся выставлять на стол прихваченный из дома провиант. – Сам когда-нибудь спалится.

– Эт точно! «Змеев» еще тот! – поржал Макс, передразнивая режиссера.

– Не, не Змеев. Козлов! – улыбнулся Федор.

1880 год. Генерал Русалов.

Поместье с самого утра дышало праздником. Гостиная была убрана живыми цветами и лентами, в соседней комнате расставлены ломберные столики, на которых лежали нераспечатанные колоды карт.

Основное празднество должно пройти в саду, там же и поставили огромный стол, на котором гости будут оставлять подарки и записки с пожеланиями имениннице.

Силантий в который раз осмотрел приготовления и остался доволен. Присел отдохнуть, и сразу же к нему подбежала белокурая девчушка. Доченька!

– Папенька, красивое у меня платье? – Она посмотрела на него голубыми глазенками, наполненными чистейшим счастьем.

– Ты у меня сама красавица, Марьюшка. – Силантий подхватил дочку и усадил себе на колени.

– Папенька, вы мне платье помнете. – Девчушка нахмурила белесые бровки, но в тот же миг заулыбалась. Чмокнула отца в щеку и сморщила прелестный носик. – Вы колючий.

Марья спрыгнула на пол и закружилась, показывая отцу свой наряд.

Силантий знал, что дочка не злится, только вид делает. Если злиться начинает, глаза из голубых становятся темно-синими, что небо в летний полдень. Эта особенность ей от матери досталась. От Софьи Михайловны.

– Не молчите, папенька, мне важно знать о платье.

Силантий вдруг подумал, что дочка слишком быстро повзрослела. Десять лет пролетели, как и не было. Словно вчера он ее в колыбели качал и ночью прислушивался, дышит ли. Он и не знал, что младенцы спят так тихо, что и не услышать дыхания. Софья Михайловна улыбалась снисходительно и успокаивала супруга, но ему все равно было боязно. Нянькам Силантий не доверял. Как можно чужой бабе родное дитя оставить? Потому и просиживал ночи напролет рядом с кровинушкой.

А сегодня вот день рождения у его ангелочка. Десять годков. И ведь не успеешь оглянуться, как замуж выйдет, отчий дом покинет.

Марья вдруг перестала кружиться и кинулась к отцу:

– Папенька, что с вами? Не грустите. Если платье не нравится, я прикажу Настасье немедленно другое подать. У меня на сегодня три смены будут. Но я вам по секрету скажу, – Марья огляделась по сторонам, словно боялась шпионов, – это платье – мое самое любимое, потому как маменька его смастерила.

Платье и правда было красивым. Струящийся атлас нежно-бирюзового цвета, расшитый серебром и мелким, похожим на капли росы, жемчугом. Рюши и оборки придавали ему необходимой праздничности, но в то же время выглядели скромно.

– Это самое красивое платье из всех, что я видел, – честно ответил Русалов.

– Папенька, я вас люблю.

Марья послала родителю воздушный поцелуй и устремилась по лестнице вверх, где ее ждал цирюльник.

– Силантий Матвеевич, скоро гости начнут собираться, а ты все не одет. – В зал вошла Софья Михайловна. Как всегда величава, царственна. На этот праздник она выбрала бархатное платье бордового цвета, которое показалось Русалову очень тяжелым, похожим едва ли не на доспехи. Корсет подчеркивал и без того тонкую талию супруги и поддерживал полную высокую грудь. На шее змейкой блестела скромная серебряная цепочка с блестящей слезинкой топаза и серьги из того же гарнитура. На запястье легкий браслет.

– Прислуга готова, повара в срок управились. Вот только гувернера Марии я отпустила на сегодня. Пусть его, ему нужно навестить больную тетку. – Софья всегда называла дочь именно Марией. Никаких сокращений и ласкательных имен. Злилась, когда Силантий обращался к дочери Марья, говорила, что так кличут деревенских девок. Но он, когда супруга не слышала, все равно называл своего ангелочка Марья. Это имя мягче и подходит дочери куда больше.

Супруга расстроенно поморщилась и добавила:

– Наша Мария, – на имени особый акцент, – чисто егоза. Уроки учить не желает, с прислугой общается как с ровней и даже нагрубила преподавателю арифметики.

Силантий едва сдержал улыбку. Он вспомнил себя в детстве. Марья пошла в него. И даже лучше, что на мать характером не похожа, хватит в доме и одной снежной королевы. Хотя внешне Марья и Софья были одно лицо.

– Все образуется, душа моя.

– Тебе виднее. – Женщина поправила и без того безупречную прическу с вплетенными в нее лентами и цветами. – Я прослежу за приготовлениями. – И добавила невпопад: – Не прохладно ли в саду, Силантий Матвеевич? Может, все же в доме останемся?

– Софья, август на дворе. Дождя уже неделю не было, солнце печет.

– Тебе виднее, – повторила она и, сделав легкий реверанс, покинула зал.

Силантий остался один и, как это обычно с ним бывало, предался воспоминаниям.

Перед глазами встала та страшная ночь, когда его товарищи вырезали и сожгли половину цыганского табора. Воспоминания, даже после стольких лет, были такими яркими, что он снова почувствовал запах гари и услышал детский плач.

Как ни старался, как ни гнал от себя страшные мысли, забыть ничего не получалось. Первое время просыпался среди ночи с криками, мокрый как мышь, и долго потом не мог заснуть.

А все она, Дарина. Приходила во сне почти каждую ночь, вставала перед ним и смотрела бездонными черными глазищами. Рана на груди сочилась кровью, а она улыбалась и не говорила ничего. Только во взгляде все читалось без труда. Боль, страх и ненависть. Лютая, ледяная ненависть.

И роза на плече. Почерневшая, прогоревшая.

Она прокляла его тогда, страшно прокляла. Да только, видать, не настолько сильно оказалось цыганское проклятье.

После этого происшествия их полк перевели в Санкт-Петербург. За следующие годы карьера Силантия взлетела до небес. Он дослужился до генерала, получил ордена за доблесть и героем вернулся домой, а там Русалова уже ждала новость. Родители таки добились согласия на брак с дочкой помещика Соломатина Софьей.

Он не хотел этого брака, не было у Силантия любви к этой холодной, надменной красавице, но родительское слово – закон. К тому же возраст уже приближался к тридцати, пора и семьей обзавестись. Да и полюбить уже никого больше не сможет. Дарина точно душу выжгла!

Порой казалось, что Софья Михайловна все это по взглядам и прикосновениям его читает. Любила ли его жена? Силантия это не заботило. А уж когда супруга родила дочку, то совсем все просто стало. Спальни у них с тех пор были разные, что обоих вполне устраивало.

Марьюшку Силантий любил беззаветно, и она отвечала ему тем же. А вот Софья – снежная королева – к дочери относилась снисходительно. Может, и любила, но как-то отстраненно, не материнской любовью – точно одолжение делала.

Марья всеми силами тянулась к матери, но всегда как на стену натыкалась и не понимала, почему же так происходит. Все же матушка родная. Не раз Силантий заставал дочку в рыданиях, но на все расспросы она отвечала односложно: грустно, ушиблась, живот болит… Он гладил ее пшеничные локоны, заглядывал в глазенки, которые в такие моменты почти теряли цвет и были серыми, как тучи перед дождем. Успокаивал как мог. Старался радовать обновками, на ярмарку в город возил. Да только понимал, что материнскую любовь ничем не подменишь.

Пробовал говорить с Софьей. Она отвечала, что это вздор и его выдумки. Дочь она любит и жизнь отдаст за нее, не задумываясь.

Не в этом ли проклятье цыганки? В жене нелюбимой и дочери обездоленной?

Да разве же несчастна Марья по-настоящему? Может, и права Софья Михайловна – вздор и выдумки, и он сам себе все это накручивает.

Он потряс головой, отгоняя наваждение, и достал из кармана халата, который до сих пор не сменил на праздничный костюм, бархатную коробочку. На белой подушечке, вспыхивая кровавыми всполохами, лежало ожерелье. Тончайшая паутина благородной платины крепко держала рубиновые капли, выложенные причудливым узором. Марьюшке ожерелье обязательно понравится. Позже подберутся и серьги, к Рождеству уж обязательно.

Месяц назад Силантий поехал к ювелиру и заказал эту вещицу. Рубины редчайшей чистоты были похожи на благородное вино, в котором навсегда утонули солнечные блики.

– Ваша супруга непременно будет довольна, – расшаркивался ювелир, древний старик, который не растерял мастерства и слыл кудесником на всю округу, – а вам могу предложить изготовить перстень с таким же камнем.

– Это не для супруги, для дочери, – при упоминании о Марье Силантий расплылся в улыбке, – а перстень, пожалуй, закажу. Может, когда-нибудь родится у нее сын, я ему по наследству передам.

– Мудрое решение, – похвалил заказчика мастер, собирая в кошель монеты и ассигнации.

Федор, как из болота, медленно и с надрывом, выплывал из тревожного сна. Да будто и не из сна, а из воспоминания… Генерал… Цыгане… Что за бред?

Рывком поднявшись, он сел на матрасе и схватился за раскалывающуюся голову, старательно пытаясь избавиться от картинок сна и хоть что-то вспомнить из реальной жизни. А точнее, события прошлого вечера. Нет, общение в пивнушке с местным лесничим он помнил отчетливо, а вот потом…

Кажется, они пошли за друзьями… Нет, точно пошли! И даже нашли их распивающими с местными какую-то мутную жидкость. И даже поддались на уговоры местных отведать их чистейший первачок! А потом?

Федор обвел мутным взглядом мирно похрапывающих друзей, крошечную комнатку, окно, скромно завешенное белой шторкой, из-за которой пробивался яркий утренний свет.

Мм… Как же хреново-то!

Где-то снизу уже раздавались бодрые командные выкрики Пальцапупы.

Черт! Сегодня же первый съемочный день!

Заставив непослушное ноющее тело принять вертикальное положение, Федор подошел к столику и сдернул полотенце, которым были укрыты их припасы.

Кувшин!

Вода!!!

Он с жадностью припал к прохладной чистой воде – такой вкусной, что хотелось ее пить и пить!

– Эй, водохлеб! Оставь водички! – очнулся Кир и чертыхнулся. – Из чего тут народ самогонку гонит? Из мухоморов?

– Лично мы с Петро вполне себе цивильно сидели! – Федор передал другу изрядно полегчавший кувшин. – Пока вас искать не пошли! Вот и скрестили ежа с ужом.

– А не надо было мешать! – Макс, оказывается, тоже уже проснулся и просто лежал с закрытыми глазами. – Кто ж знал, что на твой неокрепший юношеский организм эта огненная вода так повлияет!

– Че-го? – У Федора даже голова болеть перестала. – Да я тебя на два года старше!

– Но глючило почему-то тебя, а не меня! – Макс посмотрел на него, откинул одеяло, сел. – Кто вчера вальс удумал танцевать под «Бони М», да еще одного? Но после вальса ты упорно пытался познакомить нас со своей невидимой подружкой! Как там ее?

– Настя? – оживился Кир.

– Оля! – возразил Макс.

– Маша! – отрезал Петр и посмотрел на растерянно моргавшего Федора. – Опять!

– В смысле – опять?

– Ну, помнишь, в автобусе? Ты во сне говорил с какой-то Машей, а потом орать взялся.

Федя сел:

– Кажется, что-то было… Только имени не помню. И лица…

– Ты бы пьянствовать завязывал… – Петр поднялся и взялся за одежду.

Остальные тоже принялись одеваться.

– Ничего не помню! – Федор зажмурился, помассировал виски и замер, увидев перед внутренним взором симпатичное лицо светловолосой девушки. Причем не незнакомой, а ТОЙ САМОЙ! Той, что привиделась ему в автобусе. Той, что танцевала с ним вальс вчера… И не под какой-то там «Бони М», а под самый настоящий струнный оркестр.

Память подсовывала ему такие картинки, что впору идти к психиатру!

Стоп!

Откуда струнный оркестр в деревенском клубе? А может, и вправду местные алкаши чего веселого подмешали в самогонку?

Его мысли перебил зычный голос Михалыча, точно лавина, катящийся по коридору.

– Лентяевы, Засонькины и Алкашульцы! По-о-одъе-о-о-ом! Общий сбор через пять минут в столовой!

Парни с опаской уставились на дверь, но трубный глас режиссера покатился дальше.

– Пронесло! – переглянулись Кир с Максом, но Петр вернул их с небес на землю.

– Он сейчас обратно пойдет!

Эти слова решили все. Парни выскочили из комнаты и рысцой потрусили к пункту назначения. Зато каково же было их удовлетворение, когда они, заняв лучшие места, принялись разглядывать вереницу входивших в столовую невыспавшихся, злых, исподтишка матюгающихся коллег. Завершала процессию ноющая Альбина:

– И чего ему не спится? Ведь сам же с Геной в дурака до полпятого играл, да еще и меня за чаем гонял каждые полчаса!

– А потому, Альбиночка, что из вас, Тунеядькиных, кто-то должен сделать активных, работоспособных и творческих личностей! И этот кто-то – я! – Следом за ней вошел и сам Пальцапупа, оглядел всех и махнул рукой выглянувшему из кухни уже знакомому пацаненку: – Тащи завтрак. И чай сделай покрепче.

Следующие полчаса коллеги, недовольно переговариваясь, ковыряли ложками овсянку, щедро размазанную по дну тарелок, и налегали на хлеб с маслом и чай.

Наконец, Михалыч решил, что «не все скоту масленица», и бодрыми воплями выгнал всех в коридор. Там, дав приказ «через пятнадцать минут быть с оборудованием у крыльца», быстрым шагом вышел во двор.

Вскоре вся съемочная бригада, морщась от недосыпа и яркого утреннего солнца, занялась поиском места для съемок.

– О! А давайте тут? – Макс, как главный по освещению, расплылся в довольной улыбке, указывая на разрушенное крыло. – Смотрите! Солнечные лучи, отражаясь в стеклах, создают мотив надежды.

– Какой надежды? – Режиссер сначала внимательно изучил разбитые, частично затянутые пленкой квадраты окон, потом обернулся к Максиму. – Тут же как будто Хиросима взорвалась!

– Тем более! – поддержал друга Петр. – У меня по сценарию идет сначала ознакомление зрителя со всеми разрушенными частями монастыря, а после показывается целое крыло. Ну, и в конце – воззвание к народу и стране: спасем от вымирания памятники культуры!

– Я помню! – отмахнулся Михалыч и задумчиво уставился на щербатую стену. – Как вот только все это подать… Мм… А может, ты, Петя, напишешь закадровый текст, вроде как предысторию этого памятника культуры?

– До завтра все сделаю, Виктор Михайлович! – козырнул Петр.

– А мне чего делать? Ждать, когда он напишет? – Федор уже выбрал место для треноги и, закрепив камеру, заглянул в объектив.

Хм… в оставшихся кое-где стеклах отражающиеся лучи явно вырисовывали едва заметные фрагменты картин. Точно они были нарисованы пальцем на вековой пыли! Вот танцующие пары. Вот озеро. Вот девичье лицо. Вот двое…

Интересно!

К нему подошел Михалыч.

– Тебе, Романов, работать с камерой. Сегодня и до конца недели! Чем больше материала отснимем, тем качественнее можно будет смонтировать фильм.

– А я бы не советовал снимать разрушенную часть здания… – К ним незаметно подошел Никодим. По тому, как он себя держал со столичными гостями и как отчитал Федора за желание пробраться внутрь разрушенного крыла, было ясно – этот дядя тут главный.

– И с чего это? – тут же нахмурился Михалыч. Он не любил, когда посторонние лезли в его работу, ограничивая или запрещая.

– А с того, что сколько бы туристы тут ни снимали, все кадры порушенного крыла испорчены, – бесстрастно выдал Никодим. – Мое дело вас предупредить.

И, ничего больше не объясняя, направился прочь.

– Начинается! – взбесился режиссер. – Понапускают к себе всяких бездарей, а потом предупреждают нас, профессионалов, что у них руки из… растут! Так это не наша беда!

И накинулся на Федора:

– А ты чего уши развесил?! Пока солнце не ушло – снимай!

Тот пожал плечами, мол, хозяин – барин, нажал на кнопку и прищурился, заглядывая в объектив.

Пыльные картины на окнах никуда не делись. Но Федор готов был поклясться, что картины изменились. Девичье лицо сменил портрет какого-то усача, а вместо танцующих пар появилась кудрявая девушка в пышных юбках с гитарой в руке. Цыганка?

Он так увлекся процессом съемки, что чуть не протер глаза, заметив в одном из окон шевеление. Приблизив картинку, Федор пожалел, что в камере нет преимуществ бинокля и двумя глазами в нее не посмотришь! Но как бы то ни было, оператор четко увидел девушку, на высокую грудь которой падала толстенная коса цвета пшеницы.

Федор оторвался от камеры и старательно проморгался, а потом посмотрел на окно невооруженным взглядом. Но то ли солнце ушло, то ли с такого расстояния за слоем пыли было трудно что-то разглядеть, никакой девушки он не увидел. Заглянув вновь в камеру, он с каким-то тоскливым разочарованием понял, что его подозрения подтвердились и незнакомка ушла.

Съемки продолжались еще три часа, пока солнце окончательно не перебралось на другую сторону монастыря, после чего Михалыч соизволил объявить, что «на сегодня рабочий день закончен, но не для всех», и с торжественным видом поручил Петру и Кириллу заняться подборкой музыкального сопровождения и написанием закадрового текста.

Остальные разбрелись кто куда в ожидании обещанного – «через полчаса» – обеда.

Федор тоже решил времени не терять и проявить полученный материал, отчасти, чтобы убедиться в отсутствии помех, о которых предупреждал хранитель Никодим, а отчасти для того, чтобы на отснятых кадрах лучше разглядеть лицо девушки. Если честно, Федя боялся признаться самому себе, что девица невероятно напоминает ему ту, кого он видел во сне. Но почему она ему снится? Он готов был поклясться, что никаких амуров ни с ней, ни с похожими на нее девушками у него не случалось. Ни-ко-гда! А это значит, что воспаленную совесть и игры подсознания можно исключить.

Тогда в чем секрет этой чертовщины?

– Макс, пойдем, поможешь пленку проявить? – окликнул он друга.

Тот обернулся, поджидая Федю:

– Давай. Все равно еще полчаса ждать обеда. – Он подхватил треногу на плечо и распахнул перед Федором дверь. Тот благодарно кивнул и протиснул перед собой кофр с камерой.

В комнате никого не было. «С другой стороны, это и к лучшему», – подумалось Феде. Поручив Максу нарисовать и вывесить за дверь табличку «Не входить!!!», он принялся за дело и спустя минут сорок стал счастливым обладателем нескольких десятков метров отснятой пленки.

– Ну все! Пусть сушится. А завтра я тебе покажу такое… – Федор стянул с окна одеяло, запуская в маленькое оконце день. Солнце уже ушло, но лазурные небеса обещали, что вечер наступит еще ох как нескоро!

– Разрушенные стены? А то я их не видел! – хмыкнул Макс и кивнул на дверь. – Может, пойдем в столовку? А потом, чтобы Михалычу не попадаться, можно прогуляться до деревни… Вдруг фонарики завезли?

– Хм, можно и прогуляться. – Федор вышел вслед за ним. – А что касается пленки… В разрушенной части монастыря кто-то живет! И этот кто-то – девушка!

– Че-го?! – Макс даже остановился. – Ты что, ее видел?

– Ага. Сегодня в окне!

– Значит, нам нужно найти этого… – Макс прищелкнул пальцами, сел на широкие перила и съехал вниз. – Никодима!

– Логично! – Федор попытался повторить его трюк, но чуть не сверзился на каменные плиты. Спрыгнув на лестницу, он преодолел одним прыжком оставшиеся ступеньки и подошел к другу. – А вот и он.

Высокая худощавая фигура, одетая в черную рясу, будто соткалась из полумрака, царившего у полотнища ткани, скрывающей вход в разрушенное крыло, и направилась к ним.

– Отчего вы не идете обедать? Все ваши уже там. – Когда он подошел ближе, Федор понял, что ненамного он его и выше, да и в годах разница невеликая.

– А мы вас искали, – с места в карьер начал Федя. – Сегодня я заснял девушку. Светленькую, лет восемнадцати. Она находилась на втором этаже разрушенного крыла. А еще она рисовала на стеклах картины. Кто она? Разве ей не опасно там находиться? А что, если… Что… Что с вами?!

Никодим покрылся мертвенной бледностью, ухватился за горло, будто его что-то душило, и часто-часто задышал.

– Помоги… те… Там… – Он вытаращил глаза, указывая на что-то перед собой.

Парни растерянно переглянулись:

– Чем помочь?

– Что там?

– Ин… – Свистящий вдох. – Ингалятор! В трапезной!!!

Макс, не теряя времени, бросился за помощью, а Федор, осторожно поддерживая Никодима, усадил того на пол и прислонил к стене, приговаривая:

– Сейчас вам помогут! Обязательно!

Но тот его, похоже, не услышал. Пробормотав: «Ты вернулся! Как это может быть?», закатил глаза и потерял сознание.

Вскоре вся съемочная бригада с участием насельников монастыря занималась реанимацией хранителя Никодима. Только Федя, понимая бесполезность этой суеты, скрылся в трапезной. Налил сладкого чаю, взял бутерброд и уселся на лавку у края стола.

Что за бред здесь творится?

Дверь приоткрылась, и к нему заглянул Максим.

– Вот ты где! – Срисовав меню друга, он взял себе на кухне того же, только в двойном количестве, и подсел к нему.

– Ну, что там с Никодимом? – поинтересовался Федор.

– Уже оклемался, – отмахнулся Максим. – Монахи сказали, что он страдает астмой. И приступы довольно странны. То их нет долгое время, то возникают непонятно отчего.

– Возможно, это что-то психическое. – Федор, не задумываясь, выдал диагноз, припомнив нелегкое детство в семье медиков.

– Ага. Или совесть не чиста. Я даже было подумал, что он этот приступ симулировал! А все почему?

– Почему?

– Потому! Может, ему не хотелось говорить, что за девицу он здесь прячет! Вдруг это его любовница?

– Да ну, скажешь тоже! А я тогда ему кто?

– В смысле? – удивился Макс.

– В прямом. Когда ты ушел, он мне выдал что-то типа: «Зачем ты вернулся!» и отрубился!

– Та-а-ак! – Друг побарабанил по столу и прищурился: – А тебе эта девица не знакома? Может, она его дочь, а ты ее…

– Сдурел? – Федора аж подкинуло. – Я что – маньяк-затейник? Специально в секс-туры по деревням езжу?

– Да не! Ну, может, где в Москве пересекались?

– Пересекались! – не стал долго отпираться Федя. – Только не в Москве, а во сне! Помнишь, вы еще ржали надо мной в автобусе? Так вот! Это она мне снилась!

– Значит, ты по-любому ее… – замявшись под злым взглядом друга, Максим закончил, – знаешь.

– Ладно. – Тот отмахнулся. – Давай мы этот вопрос отложим и попытаемся что-нибудь узнать. Например, у того же Никодима. Не всегда же он будет так реагировать на наши вопросы! Еще, как вариант, можно расспросить других монахов. Или деревенских.

Макс успокаивающе положил руку другу на плечо:

– Не переживай! Кто-нибудь что-нибудь да знает! – Тут дверь открылась, и в трапезную грузно шагнул монах, с которым Федор уже имел честь пообщаться вчера. Максим оживился: – Кстати, давай начнем с него!

– Нет, лучше с этим не общаться. Он какой-то… дикий! – не придумав иного эпитета, шепотом закончил Федя. – И кстати, это он унес дневник Русалова.

– Надо узнать, где его комната… – Макс задумчиво почесал заросший щетиной подбородок и, будто не услышав предупреждение друга, окликнул здоровяка: – Эй, уважаемый! А можно задать вопрос?

Бугай остановился, точно напоролся на невидимую стену и, не оборачиваясь, буркнул:

– Ну?

– Как зовут девушку, что живет в монастыре?

Монах молчал несколько минут, а когда друзья пришли к негласному мнению, что с этой девушкой точно что-то нечисто, заговорил:

– Две деревенских приходят к нам три раза в неделю постираться, прибраться, помочь с хозяйством. Но они тут НЕ живут.

Затем, решив, что беседа окончена, в два шага преодолел расстояние до двери в кухню и с громким хлопком закрыл ее за собой.

– Угу. Ну вот! Мы почти выяснили, кто она такая. – Макс решительно отодвинул кружку и поднялся. – Ладно, убедил. Пошли в деревню.

Дверь открыла сморщенная бабка, долго пыталась понять, кто он и что ему нужно, подставляя к уху ладонь, пока ее не сменила дородная женщина.

– Мам, ну чего вы? Я и сама открыть могу. Идите отдыхайте! – Задвинув бабульку в дом, она закрыла за ней дверь и вышла на скрипнувшее крыльцо.

– Кто такой? Чего надо?

Федя не стал тянуть время:

– Вы Татьяна? Вы приходите работать в монастырь. Так?

– Ну, так. – Толстуха подбоченилась. – А тебе что за печаль?

– Я оператор. Из съемочной бригады. Хотите, чтобы вас все узнали? Совершенно бесплатно.

– Да ладно! – прищурилась тетка. – Бесплатно только кошки рожают. Говори, чего надо.

– Ну, хорошо, – не стал отпираться Федор. – Скажите, как часто в монастыре бывает Русальчикова Лена? Мне ее тоже отснять нужно.

– Ленка? – Будущая звезда экрана выпучила заплывшие жиром глазки. – А чего ей там делать? Наш председатель вообще ку-ку! Из дома ее не выпускает. Когда школьницей была, к ней учителя сами домой ходили. Прям как в фильмах!

– Но я ее вчера там видел! – уперся Федя. – На втором этаже заброшенного крыла! Честно!

Тетка вдруг часто-часто заморгала, резво развернулась, и Федор даже слова не успел сказать, как она исчезла за дверью.

– Твою ж мать! – Не выдержав, он от всей души пнул всхлипнувшую дверь и зашагал к калитке.

Что за чертовщина? Почему все так реагируют? То пытаются убедить, что Лена в монастырь не ходит, но стоит ему сказать, что он ее видел там, тут же пугаются и прекращают разговор.

Федор покосился на раскрашенные багрянцем заката редкие тучи и прибавил шагу. Ему еще надо найти Макса, попросить прощения, а потом уговорить его пойти на танцы. Все-таки надежда умирает последней – а он надеялся снова сегодня увидеть Лену.

– Федь… Федя? – За плечо настойчиво потрясли.

Федор открыл глаза, потянулся:

– Чего тебе, Кир?

Неужели он уснул? Ведь, кажется, на миг закрыл глаза и… И ведь сон такой красочный! Волки… поместье… генерал… Черт! Ему что, приснился тот самый генерал Русалов?

– Да так-то ничего. Только наши уже все на улице. Ракурс подбирают. Пальцапупе уже часа два мозг пудрят, чтобы он о тебе подольше не вспоминал. Так что вставай. Если хочешь завтракать, дуй вниз. Может, чего и обломится.

– А вода есть? – Федор огляделся и, заметив дневник, лежавший на полу, поднял его и машинально пролистал. Его взгляд замер на вклеенной на первой странице фотографии, явно сделанной современным фотоаппаратом с пожелтевшей газетной страницы или картины. – Черт!

– Да есть вода, есть! Не кипятись! – Кир протянул ему глиняный кувшин, полный холодной колодезной воды: – На! Пей и выходи. Через полчаса если не начнем снимать, Пальцапупа займется каннибализмом и начнет с Петра.

– А? – Федор пропустил всю пламенную речь друга, с трудом оторвал взгляд от снимка и покивал, желая только, чтобы Кир оставил его одного: – Да. Я понял. Спасибо за воду.

– Не, Федь, ты что-то точно не выспался… – Кир озадаченно нахмурился и, бросив: – Я предупредил! – скрылся за дверью.

Федор этого, кажется, даже не услышал. С пожелтевшей, покрытой сетью морщинок матовой поверхности на него смотрела, нежно улыбаясь, Лена, а рядом с ней хмурился седой суровый дядька. Тот, что привиделся во сне.

Естественно, завтракать Федор не пошел. Не потому что не хотел. Просто любопытство, что выворачивало его наизнанку, делало голод каким-то неважным. Выхлебав половину кувшина, Федя, прислушиваясь к голосам, снова принялся листать дневник, вглядываясь в мелкие, иногда стершиеся от времени буквы. Несколько раз он наткнулся на сделанные чернилами чертежи и рисунки здания, очень похожего на монастырь, в котором они сейчас и находились. Рядом с разрушенным в реальности крылом на рисунке возвышалась невысокая церковь. А забор, что окружал постройку, имел ворота не там, где они были сейчас, а рядом с церковью.

Странно… Если все это было, то куда делось сейчас? Федор был там, где на рисунке красовалась церковь, но не увидел ничего. Во всем дворе монастыря зеленеет травка.

Надо поговорить с ребятами. А для начала все осмотреть на основе полученных исторических данных. Возможно, получится выяснить у монахов, была ли там церковь или, может, ее только собирались строить?

– Романов! Если ты сейчас же не появишься, ты уволен! И можешь хоть сегодня возвращаться в столицу на своих двоих! – Яростный рев Михалыча вырвал Федора из размышлений. Старательно засунув дневник под матрас, он впрыгнул в кроссовки и бросился очертя голову вниз.

– А! Явился! – Михалыч, точно имел глаза на затылке, обернулся, едва Федор вышел во двор. – Ну? Работать собираемся, или мы сюда пожаловали в сортирах просиживать?

Альбина по-идиотски хихикнула. Гена смерил Федора ехидным взглядом.

– Наконец-то! – поприветствовал его Петр.

А Макс только поднял руку, настраивая камеру:

– Я тебя отмазал. Сказал, что у тебя живот прихватило. А до этого мы все утро меняли сценарий.

– Спасибо за отмазку! – буркнул Федя. И шагнул к режиссеру: – Ну чего, Михалыч, приступаем?

– Приступай! – хмыкнул Пальцапупа и перешел на деловой тон, указывая на монастырь. – Смотри: бери крупный план крыла, потом переходи на панораму, а потом покружи. Ясно? Делай! – И тут же переключился на помрежа: – Гена! Ты куда смотришь? Где реквизит? А если мы захотим снять крупным планом иконы? Ты договорился? Нет? А на нет и зарплаты нет!

Не слушая ненавязчивый гомон коллег, Федор, как и было сказано, навел камеру на разрушенное крыло и замер, разглядывая прятавшуюся за пыльным стеклом Лену.

Опять? Точнее, снова! Что она тут делает?! Нет! Решено! Надо будет вечером снова наведаться в деревню и хорошенько все у нее выспросить!

Отведя взгляд от камеры, Федор невооруженным взглядом посмотрел в окно, но девушки там уже не было. Ясно. Испугалась?

– Романов, ворон не лови! Солнце уходит! И это бы тебе сказал Макс, если бы не чесал язык с Киром! – тут же налетел режиссер.

Федор послушно посмотрел в камеру. Лена снова была там!

Помахав рукой, он поднял голову и чертыхнулся. Никого!

Что за…

Может, ей нравится с ним играть, но его совершенно не радует, когда из него делают дурака!

– Романов, что с тобой?! – Возле него снова оказался Пальцапупа. – Не смотри ты в камеру так, точно у нее выросли зубы! Что не так, Федь?

– Михалыч, глянь в камеру. В разрушенном крыле девушка на втором этаже. Видишь?

– Где? – Режиссер старательно зажмурил один глаз, прильнул к камере и замер. Через минуту стало казаться, что он уснул.

– Видите? – Федор тем временем старательно вглядывался в окна и никого там не видел.

– Вижу! – наконец режиссер отмер и посмотрел на него. – И даже знаю, как ее зовут!

– Как?! – Федор даже забыл о гнусном характере режиссера, за что и был наказан.

– Горячка Белая. Если я еще хоть раз узнаю, что кто-то из вас ходил в деревню пьянствовать, – Михалыч устрашающе замолчал, разглядывая подчиненных, – то этот «кто-то» будет уволен! Без суда и следствия! Всем понятно?

Он оглядел притихших сотрудников и уставил палец на Петра:

– Короче, так! Твой сценарий – тебе и рулить, но чтобы к вечеру необходимый материал был! Ясно?

Петр пожал плечами:

– Ясно. Только прошу мне в помощь оставить Федора, Макса и Кира. Остальные мне не нужны!

– А как же я? – выплыла вперед Альбина.

– Хлопушка пока тоже, – отрезал тот и незаметно переглянулся с друзьями.

Его хитрости никто не заметил. Кому охота добровольно стоять под палящим солнцем в летний день, когда душа требует речки и пива? Ну, на худой конец рыбалки и тенька с бутылочкой «Байкала».

– Да и ладно! – Альбина первая осознала халяву и направилась к двери. Явно полдничать и отдыхать. Пальцапупа догнал ее у крыльца и, приобняв за едва угадывающуюся талию, утянул в тень монастыря. Остальные позубоскалили и, оказавшиеся не у дел, тоже разбрелись кто куда.

– Здорово ты придумал! – поморщился Кир, одним глазом разглядывая синее небо. – Но я бы тоже не отказался свалить.

– В деревню днем не свалишь, а здесь некуда, – осадил его Макс. – Лучше на месте, пока никто не мешает, оглядеться. Федь, что там опять у тебя стряслось?

– А вот ты мне это и скажи. Видишь те крайние окна? – Он указал на пыльные стекла.

– Ну? – ответил вместо Макса Петр.

– Посмотри, есть там кто-нибудь?

Парни, как три богатыря, приставили ладони ко лбу, разглядывая «кого-нибудь».

– Вроде нету, – наконец ответил за всех Кир.

– А теперь смотрите через камеру. – Федор отступил, позволяя друзьям заглянуть в объектив. – Видите ее?

Все, прежде чем ответить, заглянули в камеру и отошли, подозрительно поглядывая на Федора.

– Видим, – хмыкнул Петр. – Паутину! – И, глядя в помрачневшее лицо друга, серьезно кивнул: – Рассказывай! А ты кого снова видишь?

Тот пожал плечами, мол, все равно уже от дурдома не отвертеться, и выпалил:

– Девушку. Лену. А еще она очень похожа на дочь Русалова.

– Откуда ты это знаешь?

– В дневнике фотку нашел.

– Ага. И она тебе видится в окне? – сообразил Кир.

– Да, но только через камеру! – Федор, словно в доказательство, заглянул в объектив, затем посмотрел невооруженным взглядом и разочарованно развел руками: – Ничего не понимаю! Я ее только что видел!

– Небось позировать надоело!

– Или обиделась, что ты ее тайну нам выдал. – Макс хлопнул друга по плечу.

– Ребята, а давайте пленку проявим и просмотрим, есть там она или нет? – осадил их Петр.

– Еще один момент меня беспокоит. – Федор отвел камеру от разрушенного фасада и принялся снимать двор, старательно ища хоть намек на старые ворота и церковь. – В дневнике есть чертеж монастыря. К левому крылу пририсована церковь, но тут ею и не пахнет!

– Может, не построили? – пожал плечами Кир.

– Или построили, но потом разрушили! – Федя оторвался от камеры и оглядел друзей.

– И сровняли с землей, чтобы никто о ней и не знал, – первым догадался Петр.

– Идеальное место для клада! – азартно потер руки Макс.

– Федя, ты голова! – Кир хлопнул друга по плечу и поинтересовался: – А чего мы тут стоим? Пойдем изучать дневник! Наверняка найдем что-нибудь и о кладе!

– А как быть с Пальцапупой? – Федор тоскливо посмотрел на друзей.

– Так никто ничего тебе и не говорит! – ухмыльнулся Петр. – Вот сценарий. Снимай! А мы пока с ребятами приобщимся к тайне.

– Издеваетесь? – взвился Федор.

– Полчаса по фасаду будет достаточно! – утешил его друг. – Все равно солнце скоро перевалит на ту сторону.

– Мы все утро тебя от Пальцапупы спасали, теперь твоя очередь! – на прощание подмигнул Кир и направился вслед за друзьями к монастырю.

Федор вздохнул и с опаской заглянул в камеру. Лены не было. Ни с камерой, ни без нее.

Ничего! Сегодня вечером он заглянет к ней и все выяснит.

Отсняв для начала, а также для сравнения фасад жилого крыла, он не забыл запечатлеть двор, брусчатку, забор, баню, поленницу, сенник и нескольких нелюдимого вида монахов. Также под прицел камеры попал парадный вход, крыльцо и даже вывеска «Сухаревский монастырь-музей».

В голову закралась мысль. Если это музей, то отчего так мало – точнее, вообще нет – посетителей? Более того! Кажется, местные просто боятся приближаться к этому, так сказать, «музею».

– Работаете? – Тихий голос заставил Федора вздрогнуть и поспешно обернуться. Стоявший позади Никодим едва заметно улыбнулся: – Напугал?

– Да… нет. – Федор пожал плечами, выключил камеру и закинул треногу на плечо. – Уже закончил. Как здоровье?

– Спасибо. Лучше. – Никодим кивнул и замялся. – Спасибо за помощь…

– Какая уж тут помощь? – Федор усмехнулся. – Кажется, из-за меня вам и поплохело… Кстати… Хотел спросить… Мне показалось, что вы во время приступа мне что-то сказали… Что-то вроде… «ты вернулся». Нет?

– Гм… – Никодим поспешно отвел глаза. – Сожалею, что вам пришлось увидеть меня во время приступа… Понимаете… нехватка кислорода… можно сказать, галлюцинации. Забудьте! – Он прошел мимо Федора и уже взялся за ручку двери, но тот его остановил:

– А можно пару вопросов?

Никодим помедлил, но обернулся:

– Конечно.

– Я так понимаю, что этот монастырь – историческая ценность?

– Совершенно верно понимаете, – вежливо кивнул служитель.

– А вы, живущие здесь, не священнослужители, а скорее хранители этой исторической ценности. Верно?

– Хранитель – я один. Мой отец был хранителем, и дед, и прадед. Но это скорее мой долг, чем обуза. – На лице Никодима промелькнула едва уловимая улыбка. – Остальные, все, кого вы видели, это мои друзья. Когда-то они мне помогли, теперь я помогаю им кровом и хлебом. А к чему этот интерес, молодой человек?

– Да так… Для фильма. – Федор замялся, не зная, как подвести тему к главному вопросу, и, не придумав ничего лучше, рубанул сплеча: – Вы знаете Захарова Захара Егоровича?

Уж очень хотелось посмотреть на реакцию монаха, и он ее увидел.

Никодим сглотнул, помолчал, разглядывая Федора в упор, и поинтересовался:

– Знаю. Это наш лесничий. А что случилось?

Федя почесал щеку. Ведь что-то скрывает, это ясно. Вон как побледнел!

– Дело в том, что мы с ним встретились… – А, была не была!

– И что? – В светлых глазах хранителя мелькнул интерес.

– Да ерунду всякую рассказывает. О кладе Русалова. О том, что раньше тут мертвых пачками находили. И еще всякое разное. – Федя равнодушно пожал плечами, исподтишка наблюдая за Никодимом. Тот покусал губы и криво усмехнулся:

– Действительно, ерунда.

– А еще о том, что раньше он был здесь хранителем со своим отцом. А потом приехали вы и попросили их убраться. – Федор посмотрел на Никодима, которому уже снова становилось нехорошо. – И о призраке, который может показать клад. Что из этого правда?

Никодим трясущимися руками достал баллончик с лекарством и сделал жадный вдох. Еще. И потянул дверь на себя. Прежде чем перешагнуть порог, он обернулся и, все еще судорожно дыша, просипел:

– Ничего! Не слушайте его. Что бы он ни говорил, все это ложь! Он вор и мошенник! Он до сих пор не может мне простить, что я уберег монастырь от разорения!

Федор еще какое-то время постоял, глядя на захлопнувшуюся дверь, потом направился вслед за монахом, но того уже и след простыл. Черт! Ведь хотел же еще спросить, какое отношение к монастырю, а может, и к кому-нибудь в монастыре имеет дочка Русальчикова.

Лена…

При мысли о том, что у нее может быть парень, сжались кулаки.

Хотя… нет! Вряд ли! Федор явственно вспомнил ее взгляд и смущение и робкое «до завтра».

До сегодня! Ему определенно надо с ней встретиться!

Он сам не заметил, как ноги принесли его к комнате. За дверью царила гробовая тишина. Сердце екнуло. А вдруг парни направились в подвалы? Без него?!

Но, распахнув дверь, Федор с облегчением вздохнул. Друзья сидели, оккупировав Петькину кровать, и читали дневник! Его появления они даже не заметили, пока он не взял табурет и не сел перед ними.

– О!

– Уже отснял?

– Свет не загораживай!

– Чего вычитали интересного? – Федя и ухом не повел, чтобы исполнить просьбу Кира.

– Короче, там какая-то фигня с проклятьем. Конкретно про клад не нашли. Пока. Но чую, наш знакомый лесничий не зря трепался. Надо бы его найти, переговорить, – задумчиво проговорил Петр.

– Только без дневника. Сказать, что мы его прочитали и все знаем, а там, глядишь, может, он и сам расколется? – влез с предложением Макс.

– Только если он сам этот дневник читал, – пожал плечами Кир.

– Попытка не пытка, но поговорить точно надо! – кивнул Федор и рассказал о разговоре с Никодимом. Парни слушали молча.

– Значит, этот гад хотел стравить нас с Никодимом? – нахмурился Макс. – Вопрос, что ему нужно? Чтобы мы принесли ему клад на блюде с голубой каемкой?

– Ничего это не значит! – отрезал Петр. – Еще неизвестно, что скрывает наш дорогой хранитель монастыря! Ведь не зря же с ним приступ случился.

– Это я узнаю, – мрачно кивнул Федор. – А еще мне надо встретиться с лесничим.

– Думаешь, будет толк? – недоверчиво приподнял бровь Кир. – Или ты у нас Шерлок Холмс? Дедукция и никакого детектора лжи?

– Нет, просто появилась одна идея, на которую он может купиться.

– И какая? – Петр не сводил с него глаз.

– Призрак! – Федя с улыбкой развел руками и посмотрел на друга. – Помнишь, как он нам заливал о призраке?

– Было дело, – кивнул Петя.

– Представляешь, что с ним будет, если я скажу, что видел призрака и он указал мне на клад?

– Если это, конечно, не развод! – хмыкнул Макс.

– Вот и узнаем, – пожал плечами Федор и кивнул на дневник в руках Петра. – Что-нибудь нашли о церкви?

– Не знаем, то или не то, но… – Петр пролистнул несколько страниц и развернул дневник к Федору: – Вот.

Федя старательно принялся разглядывать увиденный утром план.

– Здесь церковь есть. А здесь… – Петя старательно поискал и снова развернул дневник к Федору, – уже нет. Но есть вот эта линия и кружок. Как думаешь, что это?

Федя нахмурился, вглядываясь в знакомые линии:

– Так это же план монастыря! Вот правое крыло, вот левое.

– Ага. Вот забор, а церкви нет.

– И ограда на этом рисунке не там, где она находится сейчас! – вставил свои пять копеек Макс.

– Скорее всего, в подвалах, где стояла церковь, и хранится клад Русалова! – поддакнул Кирилл.

– Мы предполагаем, – кивнул Петр. – Но надо найти того, кто действительно знает, как туда пробраться!

– Например, лесника. Помнишь, он говорил, что много времени жил тут, пока не вернулся Никодим?

– Попытка не пытка, – согласился Петр и спросил: – Кто-нибудь желает составить мне компанию и прогуляться в деревню? Там есть незабываемая пивнушка, в которой подают шикарное пиво!

– Опять? – покривился Кир.

– Не нравится, не ходи! – осадил его Макс.

– У меня предложение. – Федор поднялся. – Пойдем мы с Петром. А вы прикрывайте нас тут от Пальцапупы. Если уйдем все – завтра будет грандиозный скандал!

– Тоже верно, – охотно согласился Кир. – А мы пока пленку проявим.

– Ладно! – проворчал Макс. – Но с условием, что вы принесете нам того хваленого пива!

– Договорились! – подытожил Петр.

Идти решили часов в шесть. Пальцапупа их словно ждал. Стоял на крыльце и орал на Гену. За что, правда, друзья так и не поняли, так как все претензии свелись к подбору новой фамилии своему помрежу:

– Дебилов! Идиотов! Растеряхин! Криворучкин!

Заметив Федора первым, тот быстро переключился на него:

– Лентяев-Тупорогов нарисовался! Отснял все, что я тебе сказал?

– Так точно, мой генерал! – вытянулся Федор, изо всех сил изображая рвение. – Макс с Киром проявляют!

– Угу… – Видимо, не ожидая такого, режиссер даже поморщился. Гена под шумок сбежал, оставив вместо себя вышедшего на крыльцо Петра. – И куда собрались?

– В деревню, – сообщил Петр.

Пальцапупа тут же прищурился:

– Надеюсь, вы помните мое предупреждение! Если придете позже десяти и под мухой – можете сразу топать в столицу и писать заявление об уходе!

– Да ты что, Михалыч! – Федя хлопнул его по плечу и, не замечая перекосившуюся от такой фамильярности рожу режиссера, заверил: – Пьянству – бой! Мухи нас не вдохновляют. Но без девушек прожить долгих семь дней – это перебор!

– Хотите, чтобы рожу начистили, как вчера Максиму? – хохотнул тот. – Видел я его фуфел. Альбинка жаловалась, что весь тональный крем у нее извел, а толку? Все равно рожа кривая. Кстати, Романов, у тебя тоже не все гладко с физиономией…

Федор коснулся рассеченной брови:

– Да это я об дверь…

– Ага… знаем мы такие двери… – не поверил режиссер.

– Михалыч, все будет тип-топ! Мы там познакомились кое с кем, – соврал, не моргнув глазом, Петр. – О встрече договорились.

– Ладно… идите… – смилостивился Пальцапупа и напомнил: – В десять чтобы были здесь как штык! И чтоб ни-ни!

Почувствовав свободу, парни бросились к воротам и едва не столкнулись с розовощеким парнишкой, что подвозил их до деревни в первый день.

– Куда-то торопитесь? – улыбнулся он, разглядывая взмыленных парней.

– Подальше от того Козлова! – буркнул Петр, кинув косой взгляд на стоявшего на крыльце режиссера.

– Нам бы до деревни. – Федор, не дожидаясь ответа, запрыгнул в кабину стоявшей у ворот машины и, высунувшись из окна, спросил для проформы: – Подвезешь?

– Да легко! – тут же согласился парнишка и, обогнув машину, буркнул: – Всяк лучше, чем на этих… батрачить.

Петр последовал примеру друга и в следующую минуту уже сидел рядом. Грузовичок радостно зафыркал, закашлял и резво потрусил по пыльной дороге к прятавшимся в цветущих садах разноцветным крышам.

– Кстати, а как ты тут оказался? – Петр посмотрел на паренька, бодро крутившего баранку.

– Конкретно в машине или в Сухаревке? – насмешливо уточнил тот.

– Конкретно в монастыре. Вроде рано тебе еще грехи замаливать.

Парень пожал плечами:

– Да как оказался… Никодим меня из колонии для несовершеннолетних вытащил. Вот и отрабатываю долг уже три года.

– А сам местный?

– Из Иваново.

– А что-нибудь интересное тут замечал? – влез Федор. – Типа призраков? Или, может, про Русалова и его клад чего знаешь? – И, заметив насмешливый взгляд водилы, отчего-то принялся оправдываться: – Это я для фильма интересуюсь. А то все ваши молчат как рыбы. А нам сенсацию надо! Понимаешь, брат?

– Ага… – Парень уставился на дорогу. – Понимаю… Только это не ко мне. Никодим что-то знает, но нам в его знания ходу нет. Он и набрал нас для своей охраны. Ну, или охраны того, о чем знает…

– Охраны от кого?

Парень снова пожал плечами. Грузовик заухал, затрясся, вкатываясь на пригорок. Еще немного проехал и встал.

– Прибыли… – Парень улыбнулся, точно радуясь, что смог избежать неприятного разговора, но не тут-то было. Федор, точно гончая, уже взял след.

– Охраны от кого?

– Парень, не томи! – поддержал друга Петро. – Раньше скажешь – раньше выйдем.

– От брата его, – выпалил водила. – Говорят, раньше он тут раскопки вел. Да только неспокойные времена тогда были. А потом Никодим вернулся. Уж не знаю, как он братца приструнил, да только ушел он и больше носа сюда не кажет. Зато помощников у него более чем нужно, чтобы что-то узнать да напакостить. В прошлом годе церква разрушенная сгорела. А кто помог? Ясное дело, дружки братика!

– При монастыре была церковь? – уточнил Федор.

– А то! Сейчас-то нету. Сгорела. Мы месяца три завалы разбирали, а потом землей заравнивали. Чтобы туристы ноги не поломали…

– А у вас и туристы имеются? – хмыкнул Петя.

– Не много, но бывает. Типа вас. Только надолго их не хватает. Призрака боятся… – Водила, сообразив, что ляпнул лишнего, нахмурился и заторопил: – Некогда мне байки вам рассказывать. Идите с Богом. Если надо, тут буду ждать в девять вечера.

– Не. Не надо! – Петр открыл дверь и спрыгнул в траву. – Сами дойдем.

– Ну, как знаете. – Паренек захлопнул дверь, нажал на газ, машина покатила вперед и скрылась между домами.

– Вот мы и церковь нашли. Надо будет вернуться, еще дневник полистать. – Федор радостно потер руки. – И все-таки есть какой-то призрак!

– Мне кажется, я знаю, кто этот призрак… – Петр стоял, отрешенно глядя на поднятую машиной пыль.

– И? – Федор насторожился.

– Смотри! – Друг посмотрел на него и принялся загибать пальцы: – Клад. Тайна. Туристы. Призрак. Не прослеживаешь логическую цепочку?

– Хочешь сказать, что призрак появился после того, как сюда стали приезжать туристы?

– Точно! – Петр победно улыбнулся. – Призрака нет. Точнее, есть кто-то, кто играет роль призрака и отваживает любопытных!

– Думаешь, наш призрак – человек?

– Уверен! И человек, знающий старый монастырь, как свои пять пальцев!

– Никодим? – Федор растерянно почесал лоб.

– Или его брат, о котором только что упомянул наш провожатый. Он тоже долго жил в монастыре и что-то искал… – Петр довольно прищурился, разглядывая растерянное Федькино лицо.

– И? Значит, брат – один из монахов? – Тот помрачнел, понимая, что еще чуть-чуть – и врежет другу по его довольной физиономии. – Колись давай! Хватит тянуть кота за яйца!

– Снова не угадал! – будто не услышал Петр. – Он сказал, что брат ушел после того, как в монастыре поселился Никодим. А кто из наших знакомых говорил, что жил в монастыре «до возвращения хранителя»?

Черт!

Федя даже схватился за голову, пытаясь уловить ускользающий ответ.

Нет. Не вспомнить…

– Кто?

– Захаров, не далее как позавчера!

Федор даже присвистнул:

– Лесничий!

– Не прошло и года! – похвалил Петр.

– И он нам же почти все это и рассказал тогда… в пивнушке…

– Точно!

– И он точно знает больше, чем сказал нам!

– Ну… а если попытаться его найти и как следует поговорить? – Петр сжал немаленькую лапищу в кулак.

– Тогда, может, чего и узнаем, – согласился Федя.

Парни, не сговариваясь, развернулись и направились по главной улице к пивнушке.

– Заодно пиво возьмем Максу, – вспомнил Федор, остановившись перед знакомой деревянной дверью.

Внутри местного паба было все так же: тепло, темно, уютно и шумно. Местные работяги, спеша домой, не могли отказать себе в парочке кружечек пенного напитка.

Появления парней никто особенно и не заметил. Только толстуха-продавщица, перекрикивая монотонный гомон, поинтересовалась:

– Чего налить, мальчишки?

Друзья переглянулись:

– Нам бы с собой…

– Не вопрос! – Улыбчивая тетка выудила из-под прилавка трехлитровую банку и поинтересовалась: – Столько хватит?

– Вполне! – одобрил Петр и огляделся: – А не знаете, как нам Захара найти? Очень надо!

– Знаю. Он здесь завсегдатай. – Женщина внимательно огляделась и удивленно хмыкнула: – Странно… пока нету… А вы вон к тем двум мужикам садитесь. – Она махнула в сторону стоявшего у крошечного окна столика. – Это его друзья. Уж наверняка должны знать, где он. А вот и ваше пиво. И авоська, чтобы нести удобно было.

Федор подхватил сетку, в которой покачивалась банка с темным пенным пивом, и начал пробираться вслед за Петром.

– Добрый день. – Тот ногой подтянул от соседнего стола табурет и опустился на него. – Не помешаем?

– Мы ищем Захара… – Федя повторил его маневр и поставил на стол банку с пивом. – Не знаете, где он?

– А чего вам от него надо? – ответил вопросом на вопрос мрачный, заросший щетиной тип с подбитым сине-фиолетовым глазом.

Второй, невысокий, с расквашенным носом, улыбнулся щербатым ртом.

– А вы, кажись, не местные?

– Точно! Не местные. Мы из кинобригады, остановившейся в вашем монастыре, – кивнул Федор, нечаянно заметив капельку крови, застывшую рубином у рассеченной брови собеседника. – Он нас кое о чем просил.

– Это о чем же? – насторожился парень с фингалом.

– Вот дождемся его и расскажем, – хмыкнул Федя, не спеша открыл банку и сделал хороший глоток. – А я смотрю, у вас тут люди буйные. Часто стенка на стенку ходите?

– Да не чаще, чем вы… – противно заухал-захохотал мелкий, намекая на еще не зажившие ссадины на лице собеседника.

– С волками жить… – глубокомысленно фыркнул тот и снова приложился к холодному напитку.

– Кстати, а кто это вас так?

Петр смерил цепким взглядом местных и вопросительно посмотрел на друга.

– Да… уроды одни… – отмахнулся Федор, прекрасно понимая, что его сейчас волнует. – Честь девушки защищали…

– Девушки? Это какой? – заинтересовались деревенские.

– А что? – прищурился Федор.

– Да ничего! – переглянулись те. – У нас есть такие девушки – клейма ставить негде! Как бы вам, ребятки, своими красивыми рожами за пройду какую рисковать не пришлось.

– Я сейчас сам из тебя пройду сделаю! – Федор почувствовал, как ярость пенным вином замутила разум. Поднялся. – Да я за Ленку любому горло перегрызу!

– Федь, ты чего? – Петр встал рядом с другом.

– Это за какую Ленку? За блаженную, что ли? – точно специально принялся дразнить мелкий. – Русальчиху?

– Да, парень! Тут ты прав. Она не лярва, она дура! – поддержал того небритый. – Да еще и продажная!

Федор не стал спорить.

Правильно, чего с уродами связываться? Их убивать надо!

Подхватил табуретку и опустил на голову здоровяка. Тот хрюкнул и принялся заваливаться на пол. Мелкий бросился к выходу, вереща, как поросенок, а попивающие пиво местные мужики дружно поднялись и окружили друзей.

Готовое вот-вот начаться побоище остановил знакомый голос:

– Ребят, вам чего, жить надоело?

Мужчины расступились, пропуская к друзьям лесничего.

– Захарка, знаешь их, что ли? – заговорил седой широкоплечий мужчина лет сорока.

– Знаю, Матвеич. А Косой правильно получил. Он всегда сначала сболтнет, а потом подумает. Сам через часик очнется. Отпустите парней.

– Да забирай, – кивнул седой и вернулся к столику, где его ждала недопитая кружка пива. Вскоре мужчины разбрелись по местам. Захар направился к выходу.

Федор закрыл чудом уцелевшую в побоище банку с пивом, сцапал сетку, и они вместе с Петром вышли вслед за лесничим.

Тот уже поджидал их, усевшись на поваленное у забора бревно.

– Ну? Как живется-можется? Чего-нибудь узнали интересное?

– А то!

– Искали тебя, чтобы поговорить по душам.

– Будешь врать или недоговаривать – поймем, и тогда ищи других!

– Понял-понял! – примирительно поднял руки Захар. – Ну? Давайте. Выкладывайте!

– Мы знаем, что твой брат – Никодим.

– Почему ты ушел, когда он вернулся в монастырь?

Лесничий пожал плечами:

– Да это и не секрет. Никодим – мой сводный брат. А ушел, потому что он, грубо говоря, свихнулся. Сами понимаете, с сумасшедшим общаться – радости мало. Считал себя чуть ли не мессией и спасителем рода Русаловых. Дело в том, что его предок, отец Павел, спас от смерти генерала, и тот в благодарность построил церковь и монастырь. По преданию, все в роду отца Павла завязаны на том, чтобы спасать Русаловых. Вот он и посвятил себя миссии по восстановлению монастыря и слежки за Русальчиковыми. Председатель и его дочка – единственные потомки нашего славного генерала. Меня он с позором выгнал, так как я не занимался всеми этими бреднями, а искал клад, который наш бравый генерал, перед тем как исчезнуть, спрятал где-то в подвалах монастыря.

Федор переглянулся с другом и сказал:

– Мы нашли дневник генерала. Там есть любопытный чертеж. По нему выходит, что в монастыре имеется тайный ход, который ведет в разрушенную церковь. К сожалению, чертежи в дневнике незаконченные. Мы бы хотели увидеть полную карту владений Русалова. Тогда можно и клад поискать.

– Но только договоримся на берегу, – вмешался Петр. – Поделим сокровища пятьдесят на пятьдесят или ищи сам.

– Угу… – Захаров задумался. – Вообще-то карту монастыря хранит Русальчиков. Только, боюсь, мне он ее не даст. Мы с ним не в мирных отношениях.

– У него есть карта? – Федор насторожился, точно гончая, что взяла след.

– И не только! У него очень много документов этой семейки, но он почти никому их не показывает. Наверное, только его Леночка и знает точно, что в них. От дочери он ничего не скрывает, но чтобы она доверила кому-то семейные тайны – это еще надо постараться! – Захар вдруг тоскливо усмехнулся.

– Вас что-то связывает? – Федя не сводил с него глаз, изо всех сил стараясь сдержать просыпающееся бешенство.

– Нас? С Леночкой? – Улыбка Захарова стала мечтательной. – Очень много. Но она, глупая, этого не хочет понимать. Даже участкового попросила, чтобы тот охранял ее от меня… Как будто я предлагал ей когда-либо что-то плохое…

– А знаете, у меня предложение! – Петр понял по глазам друга, что сейчас снова начнется битва, и поспешил того отвлечь. – Мы с Захаром пока пообщаемся на интересующую нас тему, а ты, Федя, сходи к Елене. Насколько я знаю, ты хотел с ней поговорить. Я буду ждать тебя здесь, а после вместе пойдем в монастырь.

Федор пожал плечами:

– Хорошо. Тогда дождись меня, – и, не прощаясь с Захаром, направился прочь.

1896 год.

Бал. Шестнадцатилетие Марии Русаловой.

– Бабушка, это платье очень неудобное. – Марья одернула длинную юбку, но легче от этого ей не стало. Корсет был слишком тесным, пышные кружева похожи на взбитые сливки. Такие платья почти вышли из моды, но старая дама придерживалась строгих взглядов и настаивала, чтобы внучка была на балу непременно в этом наряде.

– Во-первых, не называй меня бабушка. На балу я для тебя Евдокия Петровна. Во-вторых, это платье сшито специально для тебя. Или ты хочешь сказать, что мы зря ездили на примерки последние два месяца?

Марья вздохнула. Примерки были тем еще испытанием. Портной француз с таким чудным именем, что она и не запомнила, заставлял ее стоять часами неподвижно. Прикладывал ткани, пришпиливал булавками какие-то лоскуты, кружева. Служанки только успевали выполнять его приказания. После примерок девушка уставала так, словно сама сшила не меньше дюжины платьев.

– Не крутитесь, mon ami. Вы превосходительно выглядит. – Девушка с трудом сдерживала смех, когда он делал подобные ошибки в русской речи. Пробовала его поправлять, на что портной обижался и начинал говорить исключительно на родном языке.

Марья иногда стыдилась своих мыслей, но предстоящий бал совсем не радовал. Она никогда не мечтала блистать в светском обществе, хвастать нарядами, пытаясь перещеголять других барышень. Она видела свое счастье в другом. Домик у реки, рядом любимый и куча детишек.

Ей уже давно снился красивый белокурый юноша. У него были глаза цвета застывшего меда, высокие скулы, мужественный подбородок и губы, что слаще любого нектара.

В ее сне они всегда танцевали вальс.

Марья смотрела в медовые глаза и тонула в них, как в тягучей патоке. Просыпаться после этих снов не хотелось, и она с нетерпением ждала ночи, чтобы снова увидеться с НИМ.

О своих снах она рассказывала только Аннушке, что была ее подругой с самого раннего детства. С ней можно было говорить обо всем, особенно о том, чего никогда не скажешь папеньке. Конечно, она очень любила отца, но в шестнадцать лет некоторыми секретами можно делиться исключительно с подругами.

Аннушка не одобряла наивной влюбленности Марьи в героя снов, но выслушивала всегда внимательно, важно кивала, а после звонко хохотала.

– Марьюшка, наукой доказано, что сны – всего лишь игра нашего воображения и не имеют с реальностью ничего общего, – говорила она. – Как только встретишь своего единственного, сразу перестанет сниться этот кареглазый.

– Он не кареглазый, – возражала Марья и смеялась вместе с подругой, – у него совершенно особенный цвет глаз. Будто густой гречишный мед, растворенный в янтаре.

– Тебе стихи писать надо, – улыбалась Аннушка.

Сухаревка. 1989 год

Федор не понял, как добрался до знакомого дома. Дверь оказалась запертой. Стукнув несколько раз, он подпрыгнул, подтянулся, ухватившись за забор, и заглянул во двор. Мелкая псина точно только этого и ждала. Выскочила из куста пиона и залилась звонким лаем.

Это оказалось на руку. Через несколько минут на крыльцо дома вышла Лена.

– Фу, Пушок! Нельзя! Ко мне!

Но наглая псина и ухом не повела. Напротив, не затыкаясь, она от злости принялась грызть покрышки, что окружали клумбу.

– Фу! Ко мне! – Девушка сбежала с крыльца и направилась к воротам, все еще не замечая Федора.

Он, рискуя охрипнуть, попытался перекричать мелкую псину:

– Привет, Лен! Это я!

Девушка вскинула голову, поискала глазами нарушителя спокойствия и, заметив того, зарделась. На миг остановилась и направилась дальше. Федор спрыгнул, и тут же загремел засов. Дверь отворилась, и показалось смущенное девичье лицо:

– Это ты?

– Я. – Федор расплылся в улыбке. – Спать не мог, есть не мог. Все о тебе думал. Не против, что я в гости заглянул?

Лена тоже смущенно улыбнулась:

– Не против…

– Кстати, твой отец дома? – Федор попутно вспомнил и о деле, что его сюда привело.

Девушка качнула головой:

– Нет. Он в город поехал. Будет позже…

– Можно, я зайду? – Федор не отводил от нее глаз. А девушка, наоборот, старалась на него не смотреть.

– Можно… – Она посторонилась, пропуская его во двор, закрыла дверь на засов и, цыкнув на тявкающую собаку, повела Федора за собой. – Чай будешь?

– Давай. – Федор оглядел просторную веранду, круглый стол и окружавшие его шесть стульев. У стены стоял диван, а на тумбочке примостился древний граммофон. Не то антураж, не то рабочий аппарат… – Как вчера? Сильно испугалась?

Девушка, не оборачиваясь, хлопотала у самовара и в ответ только пожала плечами. Федор выдохнул сквозь зубы. Надо как-то наладить с ней контакт… Сто процентов, она знает куда больше, чем все они, вместе взятые.

– Я, кажется, нашел сегодня тех, кто тебя обидел. Лица у них всмятку. Точно, они. И знакомы знаешь с кем? С Захаром-лесничим… Сегодня встречались…

При упоминании этого имени Лена вздрогнула и обернулась к нему:

– Какие у тебя с ним дела? Он нанял тебя следить за братом? Захаров страшный человек! Не связывайся с ним!

Опа!

Федор шагнул к ней:

– Что ты о нем знаешь?

Она мотнула головой:

– Ничего особенного. Он обычный сумасшедший, который ради мифического клада способен пойти на человеческие жертвы. Не верь ему! Нет никакого клада!

– Да я и не верю… только дневник… кажется, твоего предка? говорит сам за себя!

– Дневник? – Девушка подошла к нему так близко, что его ноздри уловили легкий цветочный запах ее тела и, глядя ему прямо в глаза, уточнила: – Генерала Русалова?

– Судя по всему… – Федор и сам не понял, как его руки обвили девичью талию и притянули к себе. – А что? Семейный раритет?

– Он был похищен много лет назад. Еще когда из нашего дома решили сделать местный Дом культуры. – Лена, кажется, даже не заметила его нечаянной ласки. Напротив, подалась вперед и торопливо заговорила: – Ты думаешь, найти этот клад так просто? Он проклят! Все, кто его искал, умирали! Не думай о нем! Уходи и забудь! Забудь и то, что прочитал в том дневнике!

– И тебя забыть?

– И меня… – Девушка приблизилась так, что он почувствовал тепло ее тела и легкое земляничное дыхание на его губах, но то, что произошло дальше, и вовсе заставило этот мир перевернуться с ног на голову.

Ее теплые губы на миг коснулись губ Федора, и мир перестал существовать.

«Она была очень близко. Непозволительно близко. Нос щекотал сладковатый запах жасмина, цветки которого запутались в ее прическе, делая девушку похожей на лесную нимфу, что по странной случайности оказалась среди людей.

Звучал вальс, но он, казалось, слышал лишь ее прерывистое дыхание и стук сердца. Сдерживать себя не было никаких сил, она была в его руках: нежная, хрупкая, воздушная. Глаза из прозрачно-голубых вдруг сделались темно-синими, и он каким-то шестым чувством понял, что напугал ее. Напугал свою нимфу. Хотел отстраниться и отпустить, но неожиданно она сама подалась навстречу. Ее рот призывно приоткрылся, и их губы встретились. Изящные тонкие руки обвили его шею, и свет вокруг померк.

Сначала робко и нежно, потом все настойчивее он целовал ее губы, не в силах оторваться, словно нашел в раскаленной пустыне живительный оазис. Она отвечала неуверенно, будто это был первый в ее жизни поцелуй.

Все закончилось неожиданно».

Все закончилось неожиданно… Лена шагнула назад, торопливо вырываясь из кольца его рук, и, глядя на него во все глаза, испуганно выдохнула:

– Нет! Это неправильно! Так не должно быть!

– Что не должно быть? Что неправильно? – Федор почувствовал досаду. Словно поманили конфеткой и выставили вон.

– Хочешь узнать? Хорошо! – Она открыла дверь и скрылась в доме. Ее не было всего несколько минут, но для Федора это время показалось вечностью. И пока он решал, идти за ней или подождать здесь, Лена вышла с несколькими старыми папками и бросила их на стол. – Вот! Садись… – Кивнув на стул, Лена уселась к столу и принялась развязывать тесемки. На стол посыпались желтые фотографии. Ветхие листы бумаги. Письма. – Как твое полное имя?

Федор пожал плечами:

– Романов Федор Анатольевич. А что?

Лена криво усмехнулась. Поискала в кипе фотографий и вытянула одну:

– Вот. Никого не напоминает?

Федор притянул к себе желтый, иссеченный трещинками раритет. Это была фотография мужчины, стоявшего у строящегося дома. Черт! Да это его фото!

Точнее, кого-то, очень похожего на него!

– Кто это? – Он посмотрел на нее.

– Мой предок. Романов Алексей Антонович.

– А я какое отношение имею к нему и к твоему роду?

– Не знаю. Может, ты его перерождение, а может, просто он твой двойник, однофамилец. Может быть, тоже предок?

– Предок? Сомневаюсь! Отец взял фамилию матери после того, как они поженились, а, насколько я знаю, мама приехала в Москву из Сибири. А это кто? – На глаза Федору попалась фотография-портрет девушки, и не просто девушки, а точной копии Лены, только с коротко остриженными волосами и в какой-то серой не то рясе, не то платье.

– А это Марья Силантьевна Русалова. Моя прабабушка.

– И что все это значит? – Федор посмотрел на нее.

– Это значит, что все повторяется. Никодим говорил, что ошибки предков исправляют их потомки, но этот шанс дается очень редко. Марья и Алексей полюбили друг друга, но из-за вины Русалова расстались. Я боюсь, что и у нас ничего не получится. Уезжай, Феденька! И забудь про клад и про меня!

– Эй? Не-не-не! – очнулся Федор, понимая, что еще чуть-чуть, и он окажется на улице. – Ни о ком я забывать не собираюсь! И клад найдем, и ошибки исправим! Хочешь, я тебя в Москву заберу?

– Хочу. – Лена прикусила губу, точно боялась разреветься: – Но все равно ничего не получится! Если ты не мой родственник, то тогда ты из рода, который никогда не примет мой род, род Русаловых!

– Так! Хватит говорить ерунду! – возмутился Федор. – Я вообще о тебе ничего не знал до этого лета! Но готов исправить все грехи моих и твоих предков, и не только предков. Лен, у меня квартира недалеко от Киевского вокзала. Поехали со мной?

– Ты меня совсем не знаешь! – В глазах девушки вдруг заплескалось вселенское горе. – А если я плохая? Очень плохая?

– Для меня ты – лучше всех! – Федор не удержался и снова притянул ее к себе. Девушка не вырывалась. Только смотрела на него с какой-то тоской и… надеждой. Ладно, раз уж сегодня вечер откровений… – Скажи, а что ты делаешь в монастыре? Я видел тебя там вчера и сегодня! Ты там работаешь? Помогаешь Никодиму?

– Видел меня? – Лена отстранилась. – Я не была в монастыре больше года…

– Тогда почему я тебя там видел? – Федор улыбнулся, но девушка еще больше помрачнела, сглотнула колючий ком и выпалила:

– Это не я, это она! Ты видел призрак!

– Ну, началось! Какой, в баню, призрак? Ну, признайся, что это была ты!

– Раньше… да… когда еще Никодима не было… Но сейчас… меня действительно не было в монастыре ни вчера, ни позавчера! Клянусь! – Девушка почти кричала.

– Ладно! Все! Чш-ш-ш… – Федор снова поймал ее в объятия и как маленькую начал успокаивать. – Не было и не было. Призрак – значит, призрак.

– Ты мне не веришь! Я знаю, кто вчера был на пустыре! Это люди Захара! Они хотели, чтобы я запугала Никодима. У него больное сердце. И есть вероятность, что он может умереть от какого-либо потрясения. Захар хочет убить брата, чтобы получить доступ в подвалы монастыря! Чтобы снова приняться за поиски клада!

– Ага. Ладно. – Черт ногу сломает в их тонких отношениях! Что у них тут творится? – Только Захар мне сегодня признался, что ему действительно нужно для поисков клада. А именно: схема подвалов монастыря и церкви. А также всех потайных ходов! У тебя есть такой план?

Лена растерянно мотнула головой:

– Нет. Но я могу спросить у отца. Вдруг он что-то знает?

– Спроси. А если у него есть, пусть спрячет куда подальше! – Федор обнял ее за плечи и, глядя в глаза, обнадежил: – А вообще я фаталист. Если случилось так, что я здесь, и ты здесь – значит, это кому-то надо! Может… для начала прогуляемся?

– Куда? – Лена, не отрывая от него взгляда, робко улыбнулась. Все ясно! Маленькая, испуганная местной мафией девчонка, которая, несмотря ни на что, верит в сказку со счастливым концом.

– Может, в клуб? Ты мне обещала, и отказа я не принимаю…

– Я только переоденусь!

Федор с улыбкой проводил ее взглядом, коснулся пальцами старых снимков. Внимательно изучил фото серьезного усача с генеральскими погонами, рядом с которым стоял двойник Леночки, затем фото молодого мужчины во фраке, довольно сильно напоминающего Захара-лесника, и еще одно фото своего двойника. Как же странно играет с ними время! Как причудливо тасуются карты судьбы…

Шагов он не услышал и оглянулся, только когда усталый голос произнес:

– А вы что тут, молодой человек, делаете?

Русальчиков! Черт! Как же не вовремя! Хотя что уж тут скрывать?

– Я Елену жду. У меня к ней очень важный разговор… – Федор сложил руки на груди и, заметив настороженный взгляд председателя, заговорил: – Вы в курсе, что на вашу дочь вчера было совершено нападение? И сделал это некто Захаров. Точнее, его головорезы. Они хотят использовать Лену, чтобы подобраться к Никодиму и кладу. Я здесь, чтобы это предотвратить!

– Что, простите? – Русальчиков устало опустился на стул. – Кто, простите?

– Я говорю, Захаров – лесник местный… – начал было Федор, но председатель его перебил.

– Вы кто такой, я спрашиваю?

– Я – Федор. Мы в монастыре работаем… – стушевался тот под пронзительным всезнающим взглядом.

– И что вам надо от Лены?

– Я защитить ее хочу! Я…

– Вы здесь чужой, Федя. Не совали бы вы нос в наши дела. Не по зубам они вам…

– В смысле? Какие дела? – Федор понял, что заносчивая самоуверенность местного царька его раздражает. – То, что вы не смогли уберечь Лену от тех подонков? Или то, что вам наплевать на нее?

Русальчиков устало усмехнулся:

– Во-первых, Захаров ее муж. Правда, бывший… Во-вторых, он ничего не сделает. Он спрашивал вас о кладе? Может, о плане монастыря заикался?

– За… заикался… – Федор понял, что уже ничего не понимает. – Муж?

– Да… неудачный брак. Этот прощелыга заморочил ей голову и женился, посчитав, что, если станет частью нашей семьи, то станет и одним из посвященных в тайну клада. Одного он не учел. Нет никакого клада! Нет и не было! Мой предок, узнав о революции, собрал все ценности и махнул во Францию, а его дочь осталась в монастыре, где и погибла. Это достоверные факты!

– Так у вас есть план этих монастырских катакомб?

– Был. Но все важные, касательно монастыря, исторические ценности я отдал отцу Никодима лет тридцать назад. Наверное, он передал бумаги сыну.

– А верно, что Никодим – брат Захара?

– Сводный. Его мать ушла от мужа к отцу Захара, когда Никодиму было десять. Только забрать сына ей не дал Егор, прежний хранитель монастыря.

– Значит, сокровищ нет?

– Увы. Вижу, это вас огорчает? Тоже возжелали на чужом горбу в рай въехать? – Русальчиков вскочил и, зло пыхтя, принялся собирать фотографии и складывать их в папку. – Вам же не Леночка нужна, а сокровища эти проклятые!

– Вообще-то я уточнял по поводу сокровищ не для того, чтобы набить ими карманы! – Федор прищурился, буравя взглядом председателя. Ишь, привык всех и вся обвинять! – А для того чтобы все это рассказать Захару! Он убедится, что сокровищ нет, и жизнь Никодима и Лены будет в безопасности! А сокровищами своими мифическими можете летний сортир набить! У меня несколько иные ценности в жизни!

– Да как вы… – Русальчиков, не выпуская папку из рук, подбоченился и, видимо, пошел бы в бой на незваного гостя, если бы не дочь.

Лена неслышно выскочила из приоткрытой двери и буквально загородила собой Федора:

– Папа, не смей! Сколько можно не верить людям? – и, взяв Федю под руку, потянула за собой, заявив: – Я буду поздно!

– Как? Кто… – Председатель бросился за ними, но остановился на последней ступени крыльца. – Кто это такой? Как его зовут хотя бы?

– Федор Анатольевич Романов, к вашим услугам! – обернулся на прощание Федя и увидел, как председатель устало опустился на крыльцо.

Дойдя до калитки, Лена прикрикнула на пса, высунувшегося было, чтобы облаять, и выбежала на улицу. Федор вышел следом.

– Лен…

– Надоел! – взорвалась девчонка. – Как всегда, одно и то же! Как же он мне надоел!

– Лен… – Федор удержал ее за руку и притянул к себе. – Ты веришь, что мне не нужен этот клад? Я сам неплохо зарабатываю, а если будет надо – у отца целый автопарк. Он хоть и врач по образованию, но человек практичный. Не пропадем!

– Что он тебе наговорил? – Лена посмотрела ему в глаза. Какие же они у нее синие… Точно бездонное небо!

– Да ерунду всякую! Про клад, которого нет, про планы, которые у Никодима. Про Захара твоего… – Последнее Федор не хотел говорить. Не удержался…

Лена вспыхнула, развернулась и, ничего не говоря, направилась по улице туда, откуда раздавалась музыка и была видна громадина местного Дома культуры.

– Лена! Подожди! Лен! Да постой ты!

Федор догнал ее и снова развернул к себе.

– Я просто сказал твоему отцу, что Захар представляет опасность. Для тебя, для Никодима! А он посоветовал… не греть голову. Сказал, что это твой муж, который обманом женился на тебе… Лен… Ну, хочешь, я тебя буду охранять все время? Попрошу нашего Пальцапупу выделить тебе комнату в монастыре и буду ночевать у тебя под дверью. Лен… Ну, скажи что-нибудь… – Он смотрел на нее и нес какую-то чушь, понимая, что, если замолчит – она уйдет, и он не сможет ее вернуть.

– Феденька… Федор… Федя… – Она вдруг улыбнулась, взяла его за руку. – Пойдем танцевать? Я давно не была так счастлива! Вернее, я никогда не была счастлива… До этого лета…

Деревенские домики, прячущиеся в садах, остались позади. Небеса, такие же синие, как глаза Лены, манили невообразимой глубиной, зеленели поля, сквозь которые змейкой вилась дорога, и темнел старинной кладкой монастырь, точно крепость за высокой каменной стеной. Где-то дальше блестели серебром воды безымянной речки, маня прохладой в этот июньский день.

Будь его воля, он бы остался здесь навсегда, но что-то подсказывало ему – кричало – надо уезжать! И увозить с собой найденную любовь! Как когда-то давно. И не было бы этих веков пустоты. Не было бы потерь и боли…

– Любуешься на нашу природу? – Знакомый голос заставил его вздрогнуть и обернуться. К нему подходил Захар. – Да… места тут знатные! А если копнуть глубже…

– Захаров! Тебя-то мне и нужно! – перебил его Федор и сложил руки на груди. – Есть разговор.

– Неужели узнал, где находится то, что я просил? – Он остановился в шаге от него и растянул в улыбке тонкие губы. – Выкладывай!

– Узнал. Но эта информация тебя может разочаровать.

Лесничий в ответ только вопросительно выгнул бровь.

– Клада нет! – убежденно продолжил Федор. – Русальчиков показал мне документы, которые подтверждают то, что генерал Русалов не попал под облаву большевиков, а вместе с сокровищами бежал во Францию.

– Мм… как интересно… – Улыбка Захарова стала еще шире. – А как же его дочь? Тоже выехала вместе с ним? Вообще-то в записках, что остались у отца Никодима, я нашел доказательства того, что она погибла при обвале подвала монастыря. Некоторые даже видели ее призрак…

– Да. Марья погибла, прячась в подвалах. Но… кроме исторической ценности, этот факт не имеет цены! А ведь тебе нужны сокровища…

Захар недоверчиво поцокал языком:

– Сокровища? Да… нужны. К тому же они принадлежат мне по праву!

– С чего это? – Федор удивленно нахмурился.

– Долгая история, – отмахнулся Захар. – К слову, тебе не показалось ложью то, что рассказал тебе наш уважаемый председатель? Согласись, несколько нелогично, когда любящий отец накануне революции бросает дочь и уезжает один в спокойную Францию?

– Ну, мало ли… может, так легли карты? – Федор решил включить дурачка, но Захар вел свою линию.

– Никакие карты никуда не ложились! Наш уважаемый председатель сговорился с Никодимом и теперь хочет выждать хороший момент, чтобы самому забрать генеральский клад!

– Уверяю, ты не прав! Кстати, у него даже нет плана!

– И куда же он делся?

– Он сказал, что отдал его отцу Никодима.

– Ну, вот видишь? Если бы клада не было, разве бы он спрятал так хорошо какие-то бумажки? Ясное дело – сговорились! – Захар усмехнулся, но от Федора не укрылись его плотно сжатые губы. – Что ж, спасибо за новости… Но наш дорогой председатель не учел одного… У меня есть ключик ко всем его тайникам… Думаю, его милая дочь не откажется мне помочь за небольшое дружеское «спасибо»…

Федор почувствовал, как похолодели руки:

– Не трогай Лену! Ей твой клад до лампочки! Ты и так испортил ей жизнь!

Захар прищурился, смерил его пристальным взглядом:

– Откуда такие новости? Или Леночка на жизнь пожаловалась? А ты в курсе, что мы и поженились только для того, чтобы найти этот клад? Она была очень вдохновлена историей семьи, и я пообещал ей сорок процентов, если она подпустит меня к бумагам. Русальчиков смог расколоться по поводу некоторых тайн только после того, как я показал ему печать в паспорте… Поэтому… Леночка не столь бескорыстна, мой юный друг…

У Федора зачесались кулаки:

– Не смей так говорить о ней!

– Или что? – С лица Захарова сползла ядовитая улыбка. – Если не веришь мне, расспроси ее на досуге, как она целый год изображала призрак Марии Русаловой, пока не вернулся Никодим. И уточни, для чего она это делала?

– Ах ты, падла! – Уже ничего не соображая из-за нахлынувшего гнева, Федор кинулся на лесничего, а тот словно только этого и ждал. Развернулся и со всех ног бросился бежать в сторону деревни. Федор посмотрел ему вслед, плюнул и развернулся, чтобы продолжить свой путь.

– Ленка – шалава местная! И если снюхалась с тобой, то только потому, что ты ей зачем-то нужен! – донеслось ему вдогонку.

Стиснув зубы так, что заходили желваки, Федор приложил все силы, чтобы не обернуться, не догнать и не убить мерзавца. Ничего… Еще их пути-дорожки пересекутся! Федор не понимал, как и откуда – но он знал это. Из всего произошедшего обиднее всего было то, что из-за этого гада в душе поселился мерзкий червячок сомнения и какая-то обида, а счастье, что было так недавно, улетучилось, точно воздух из пробитого мяча.

– Ступай. – Генерал забрал письмо и махнул почтальону, чтобы тот убирался прочь.

Руки у Русалова дрожали так, что он порезался ножом для бумаги, и несколько капель крови упали на развернутый лист.

– Вот ведь черт, – выругался он и впился глазами в строчки.

Всякий раз, вскрывая письма от этого адресата, генерал чувствовал себя последней сволочью и предателем, но успокаивался тем, что делает это на благо дочери. Она обязательно поймет и оценит это в будущем. Во всяком случае, он на это очень рассчитывает. Письма приходили каждые семь дней, это было третье.

– Ребят! Смотрите – Никодим! – Макс явно заскучал, слушая невеселую историю, и последние несколько минут занимался тем, что поглядывал по сторонам. Он первым и заметил хранителя. Тот вышел на крыльцо. Огляделся. И спешно скрылся на заднем дворе.

– Куда это он? – нахмурился Кир.

– И что за сверток у него в руке? – Петр тоже не остался в стороне.

Федор вдруг захлопнул дневник и сунул его Петру в руки:

– Сидите тут. Я сейчас!

– Ты куда?

– В монастырь. Я знаю, где карты. Даже если я ошибаюсь – попытка не пытка! – Он скатился по сену на землю.

– Стой. Мы с тобой пойдем! – Парни повторили его маневр и в следующее мгновение окружили друга.

– Где карты?

– У Никодима в кабинете. – Федор, заметно нервничая, покусал губы. – Лучше будьте тут. Когда он пойдет назад, дайте какой-нибудь знак! Или отвлеките его!

– Точно! – кивнул Макс. – Я пойду с Федором. Если что, помогу открыть дверь. А вы – на шухере!

Петр пожал плечами и остался стоять вместе с Киром, а друзья бросились к открытым дверям монастыря.

Им повезло. В коридоре никого не было. Дверь, как и опасался Максим, была закрыта. Выудив из кармана тонкую проволочку, он лишь мгновение покопался в замке. Раздался щелчок, и дверь приоткрылась.

– Быстрее.

Скользнув в комнату, парни плотно прикрыли дверь.

– И где? – Макс для страховки еще и прижал ее плечом. Мало ли.

– Вон. – Федор указал на светлый квадрат пола, бросившийся в глаза еще при первом визите. – Видишь? Доска явно новая. Наверное, поменяли, когда делали тайник.

– А вдруг просто пол чинили? – Макс недоверчиво посмотрел на предполагаемый тайник. – Вот и поменяли. Доску…

– Не доску, а крошечный квадратик! – Федор подошел, опустился на колени перед тайником и постучал. – Я же говорил! Там пустота! И явно что-то есть! Надо что-то острое!

Он огляделся. Не заметив ничего полезного ни на столе, ни на стеллажах, попытался подцепить досточку пальцами, но только обломал ногти.

– Черт!

– Держи! – В руках у Макса появился перочинный ножик. Он положил его на пол и подтолкнул носком туфли. Федор поймал, раскрыл и вставил лезвие в щель.

Сначала ничего не происходило. Досточки крепились намертво, вот только на них не было и следа гвоздей! Точно приклеены!

Вдруг раздался скрежет, и небольшой квадрат доски откинулся точно на пружине, открыв Федору несколько пожелтевших листов.

– Есть!

– Давай бери, и сваливаем! – Макс едва не подпрыгивал от нетерпения, желая оказаться как можно дальше отсюда. Только Федя не поддержал его.

– Ты сможешь своей проволочкой закрыть дверь?

– Не, я только открыть могу.

– Представь, Никодим вернется: дверь открыта, плана нет. Кто был? Правильно! Мы! А вот если документы останутся лежать в целости и сохранности на своем месте… Согласись, неприятности с замками или сбои в памяти случаются довольно часто! – Федор улыбнулся, поднялся, забрал со стола карандаш и вырвал из тетради чистый лист. Повертев бумаги, он нашел на одной из них какой-то чертеж, разложил его на столе и поспешно принялся перерисовывать.

Тут в коридоре раздались голоса.

Макс заметно занервничал и для страховки даже подставил к ручке табурет.

– Федя, давай скорее! Слышу голос Кира и Михалыча! Нам конец!

– Все! – Тот, не помечая названия, оставив только какие-то цифры, перерисовал все стрелки, черточки, прямоугольники и крестики. Сунул листок в карман джинсов, а документы вернул обратно в тайник.

– Федя, они идут! С ними, кажется, Никодим! – надрывался хриплым шепотом Макс.

– Открывай дверь! Садись на стул! Быстро! – Федя, наконец, совладал с крышкой тайника. Послышался щелчок, и дощечка встала на место как влитая.

В последний момент он успел отпрыгнуть к другу, с испуганным видом сидевшему на стуле, и улыбнулся шагнувшему в кабинет Никодиму. Следом за ним топал серьезный Пальцапупа.

Увидев неожиданных гостей, лучащихся счастливыми улыбками, Никодим растерянно оглянулся на дверь, вынул из кармана ключ, повертел его в пальцах и снова сунул в карман. И только после этого удивился.

– А что вы тут делаете? Как вы сюда попали?

– Да! Чего надо, Дармоедовы? – подбоченился Пальцапупа.

– Мы пришли, чтобы попросить разрешение снять хотя бы начало подземного хода! – внезапно затараторил Макс. – Неужели у вас нет сердца?

– Эээ… – Никодим посмотрел на Михалыча. Видимо, тот ему уже тоже изрядно плешь проел с этими подземельями. – Это очень опасно! В подземелье никого не было уже лет пять! А здание старое! А ну как обвал?

– Мы далеко не пойдем! Нам главное – заинтриговать зрителя! Ну какой интерес показывать только фасад здания? А где старинные документы? Где интрига? Тайна? Нам даже клад ваш не нужен…

– Ты говори, да не заговаривайся! – загрохотал режиссер, услышав знакомое слово. – Это же сенсация! Историческая ценность!

– Так вы разрешите? – Макс точно не услышал Пальцапупу. Поднялся, не сводя честных глаз с монаха.

– Я… подумаю… – замялся тот. Будто невзначай оглядел кабинет, скользнул взглядом по полу и посмотрел на парней. – А как вы сюда попали?

– Через дверь, как же еще? – улыбнулся Федор, вытолкнул в коридор Максима и, прежде чем исчезнуть следом за ним, пожал плечами. – Дверь была не заперта.

У лестницы их поджидал Кирилл.

– Мужики! За мной! Петро уже нас ждет! – махнул он, заторопившись наверх, и, уже шагая по коридору, спросил: – Ну как? Получилось?

Парни не ответили. Федор первым распахнул дверь и шагнул в комнату. Только когда Кирилл защелкнул засов, он заговорил:

– План у нас есть, только самопальный. Решили не красть. Все равно попались, но сыграли на дурака.

– В смысле – самопальный? – Петр оторвался от изучения дневника. – Не настоящий, что ли? Я, кстати, в тетради нашел несколько чертежей. Только незаконченные. Можно проверить.

– В смысле – я его перерисовал! – Выудив из кармана тетрадный листок, Федор развернул его и положил на стол.

Друзья сгрудились рядом, с жадностью разглядывая.

– А что это значит? – Кир ткнул пальцем в ряды цифр.

– Может, координаты? – предположил Макс.

– Потом разберемся! – Федор забрал из рук Петра дневник, полистал и положил на стол рядом с планом. – Смотрите. Вот этот план в дневнике самый последний. На нем нет этого хода, и этот нарисован только наполовину. Крестики – здесь и здесь – скорее всего, означают предполагаемые выходы. Смотрите, если провести линии так и так, то получится рисунок, как и на плане.

– А где клад? – Кир нахмурился.

– Клад тут не отмечен… Наверное… – Федор пожал плечами. – Если только эти цифры что-то не значат.

– А куда идет этот ход? Что это за линия? – Макс ткнул пальцем в карту.

– Это же стена монастыря! – посмотрел на него Петр и оглядел друзей. – А что, если из подземелья есть два выхода? И они ведут не в монастырь. Более того! Один даже ведет за границы монастыря!

– Так, может, завтра пойти поискать, где находится вход в подземелье? Гораздо проще изучить эти катакомбы, если никто не будет знать, что мы в них! – загорелись азартом глаза Кира.

– Вполне! Только посмотреть, что нам по снаряжению не хватает, – согласился Петр.

– Фонарь был один, – вспомнил Федор. – Надо бы на всех купить. И веревок побольше. И мел, чтобы на стенах отметки ставить. Мало ли…

– И еды, и воды! – вернул их на землю Макс. – Еще заблудимся…

– Типун тебе…

– И тебе…

– Да хватит вам! – осадил их Петя. – Давайте лучше посмотрим, что у нас осталось! Сегодня пойдем в деревню и закупим остальное.

Он подошел к столу, открыл дверцы и заглянул внутрь. Растерянно обернулся к друзьям и даже присел на корточки.

– Что там? – почувствовал неладное Федор.

Петя поднял на него тяжелый взгляд:

– А ничего. Совсем ничего нет!

За следующие полчаса парни перерыли все. Заглянули под кровати, под матрасы, передвинули стол и даже выглянули в окно. Мотки веревки, свечи, спички и фонарик словно растворились в воздухе.

– Дело ясное, что дело темное! – выдохнул Макс, усевшись на кровать. – Значит, сегодня идем в деревню?

– Все вместе? А смысл? – посмотрел на него Федор. – Я все равно хотел к Ленке заскочить, с ее отцом кое-что выяснить. Заодно и в магазин зайду.

– Ага! А мы опять пленку проявляй? – возмутился Кир.

– Ну и проявишь, не облезешь! – Федор решил ни за какие коврижки не сдаваться. Надо действительно разговорить председателя, показать план с циферками. О том, чтобы увидеть Лену, он старался не думать. И так при мысли о встрече сердце становилось сумасшедшим, и мысли путались, как у пятнадцатилетнего.

– Я, может, тоже прогуляться хочу! – влез Макс.

– С Федором пойду я. А у нас к вам будет очень ответственное задание, – остановил перебранку Петр. – Перерисуйте план, рассчитайте примерное расстояние от монастыря, найдите сторону, опросите монахов, может, кто что знает. Короче, действуйте!

Из монастыря они вышли только под вечер. Хотели раньше, но к ним нагрянул Михалыч с допросом по поводу клада. Пригрозил увольнением и ссылкой в Сибирь за сокрытие важных сведений. Парни изобразили испуг и на хлопушке поклялись докладывать о всех мало-мальски важных новостях. Еще Михалыч попросил проследить «за змеем Никодимом, потому как явно знает тот гораздо больше, чем говорит».

Наконец, обрадовав всех заявлением, что их ссылка продлится до тех пор, пока не найдут клад или пока не снимут более или менее интересный материал, Пальцапупа ретировался.

Когда Федор с Петром добрались до монастыря, на темное небо торжественно всплывала круглая луна, и в ее свете пустырь казался таинственным и мрачным, а сам монастырь выглядел как готический замок.

– Теперь я даже не сомневаюсь, что видел в разрушенном окне не Лену, а призрак ее прабабки. – Федор поежился от внезапно накатившего холода, царившего в стенах монастыря.

– А сомневался? – Петр, прежде чем подняться на второй этаж, заглянул в трапезную и вышел довольный, держа в руках блюдо с вкусно пахнущим печевом и кружочками колбасы.

– Сейчас мне кажется, что нет. – Федор почувствовал, как болезненно сжался желудок. Не наелся он чаем с Ленкиными пирожками.

Отец давно уснул, а Лена сидела как на иголках. Около полуночи в дверь постучали.

– Захар? – Она вышла на веранду, разглядывая бывшего мужа. – Принес?

– А то как же… – Лесничий улыбнулся. – Закончу здесь все дела и уеду…

– Далеко? – Лена поежилась от прохладного ветерка, что коснулся ее волос.

– В Москву. Ты же любишь москвичей, как я погляжу?

– А это не твое дело! – вскинулась девушка. – Ты мне не муж и никогда им не был! Тебе всегда были важны только тайны моей семьи.

– А тебя это задевает? – Захар подошел ближе. – Ты хотела, чтобы я был твоим мужем в прямом смысле этого слова?

– Я хотела помочь тебе найти клад. Хотела, чтобы и ты помог моему отцу, но теперь я понимаю, что даже если бы ты нашел клад, ты ничего бы нам не отдал. – Она усмехнулась. – У тебя в груди не сердце, а счеты!

– И тут ты права. – Он коснулся ее руки и вдруг резко притянул к себе, зажал рот. – Только не права в одном. Я никогда не отступлюсь от своего. И ты мне в этом поможешь! Эй, парни, привели Никодима?

Из темноты появились три силуэта.

Лена забилась в его руках, пытаясь освободиться. Даже попыталась его укусить, но тут что-то обрушилось ей на голову, погружая в спасительную темноту.

– Уезжаешь? – Петр хлопнул Федора по плечу. – А то, может, останешься?

– Да нет. Раз уж решил… – Он посмотрел на улыбающуюся Лену. – Тем более надо обрадовать родителей… Они ведь так хотели меня женить…

– Ну, раз решили… – Петр улыбнулся. – Ждите на свадьбу. Как раз до конца месяца съемки закончатся, и мы нагрянем…

– Будем ждать… – Лена застенчиво улыбнулась.

– Жаль, парни не пришли попрощаться. – Федор вздохнул. – А Пальцапупе передай, что я не ему в отместку монастырь чуть не развалил!

– Да он на тебя и не злится… Хотя и называет Идиотовым. Наоборот, счастлив, что удалось и клад заснять, и подземелья. Ну… ту часть, что от них осталась.

– Да… повезло, что все так вышло! Если бы не клад, мой будущий тесть ни за что бы мне Ленку не отдал. – Федор притянул к себе девушку. – А так у него сейчас дел выше крыши. Деревню восстанавливать. Монастырь ремонтировать. Как-никак, памятник культуры. Он еще хочет в нем и музей генерала Русалова организовать!

– Повезло… Хотя… было бы желание, а геморрой найдется. – Петр грустно усмехнулся и кивнул в сторону дороги. – А вот и машина.

Он еще долго смотрел, как фыркающий газик уносит в столицу друга, а в жарком июньском поднебесье раздавался звук чуть слышного церковного колокола.