Выдержки из краткого пособия для студентов «Третье тысячелетие» А. Г. Якимары, доктора общественных наук и т. д. (Нижеследующее взято из исправленного выпуска микрофильма, датированного Quatuor, 15, 2600 А. Д.).

Ну и напросился же я на неприятность и поделом заслужил ее — нет, это было не то, чего я хотел! И, тем не менее, сейчас уже ничего нельзя было поделать. Я согласен был находиться где угодно, только не в этом металлическом цилиндре, в этой огромной, искусно сделанной оболочке, которая казалась неподвижной, как гора, но на самом деле летела с грохотом и свистом сквозь Небытие со скоростью более, чем скорость света…

Более чем скорость света! Более, чем 600 миллионов земных миль в час.

В начале путешествия я часто находил успокоение в том, что все время записывал эту цифру — 6 и затем восемь аккуратных маленьких нулей. Но и это плохо помогало. Хоть я и знал точно, что это действительно так, мой ум не мог по-настоящему осознать это.

Само собой разумеется, для других это было совершенно безразлично. Они привыкли к невероятным космическим скоростям. Кроме одного или двух бывалых приверженцев Пространства, которые достигли тридцатилетнего возраста, все они казались мне детьми. Мне уже больше сорока лет, я не был воспитан в духе понятия о КГ-энергии. Когда я был в их возрасте, скорости изменялись всего лишь в тысячах миль, и мы никогда не думали, что в течение жизни нашего поколения увидим Человека, способного губить себя в Межзвездном Пространстве.

Более чем 600 миллионов миль в час! Я знал, что никогда не заставил бы свой ум спокойно примириться с мыслью об этом. И тем более с некоторыми последствиями этого.

Возьмем, например, то, что они называют «сжатием времени». Эти дети знали — они восприняли механически, — что время, зафиксированное на каждом конце одного из этих нелепых путешествий, сконцентрировано в течение самого путешествия. Но я этого понять не хотел. Мой ум продолжал восставать. Не будучи математиком, я не мог удержаться от того, чтобы не рассматривать это как какую-то приводящую в бешенство мистификацию. Джон Адамс рассказал мне (и я проверил это у Квинна), что сокращение времени в продолжение этого путешествия, которое для нас самих продлится около года, находится в какой-то невероятной пропорциональности. Я вежливо улыбался им, благодарил за информацию, но мой разум все еще сомневался в том, что если бы мы даже достигли нашей цели и вернулись немедленно на Землю, то мне бы потребовалось только 24 месяца на это путешествие туда и обратно, а все мои друзья на Земле стали бы на 20 лет старше. Кроме тех из них, которые уже умерли бы за это время…

Правда, для меня это не имело значения. После смерти Каролины для меня уже ничто не имело значения. И все же первое время я часто думал об этих юношах, составляющих экипаж корабля. Несмотря на свою молодость, большинство из них было опытными исследователями космоса, и я не мог не беспокоиться о том, как сложится их жизнь.

Представьте себе, они влюбляются, а затем отправляются в путешествие и, возвратясь, находят свою девушку поседевшей, с искусственными зубами!

Эта мысль — пожалуй, именно эта мысль — окончательно заставила меня перестать заблуждаться относительно них. Они были новым поколением — искателями приключений, отверженными остальным Человечеством, как всегда, в известном смысле, были отверженными все искатели приключений. Но с одной лишь огромной разницей: искатели приключений старой школы умышленно отделяли себя от общества, будучи уверенными в том, что это остальное Человечество будет махать им с пристаней мокрыми от слез носовыми платочками и восклицать: «Возвращайтесь скорее!» А что касается этих мальчиков, то никто — в персональном смысле — не хотел, чтобы они возвращались скорее или даже вообще когда-либо. Ведь вряд ли кому-то понравится, что ему напоминают о том, как быстро он приближается к могиле, — особенно, если это напоминание делается бесцеремонным сверстником, которому следовало бы быть таким же старым, но который почему-то не состарился… Такова психология людей — а уж мне-то, как невропатологу, она, к сожалению, неплохо известна, — людей той половины мира, которая послала их в Пространство, проклятая психология родины-мачехи…

Таким образом, это были мальчики, которые внешне казались такими же, как и многие другие, что служат в многочисленных конторах любой западной страны, но внутренне они вели какой-то особый, спартанский образ жизни, выглядели старше своих лет и не чувствовали никаких эмоциональных привязанностей ни к чему, кроме как друг к другу и к своей сверхчеловеческой работе…

Вообще-то говоря, большинство из них мне очень и очень нравилось. И мне кажется, что я сам нравился некоторым из них. Моим советам они следовали, разумеется, безоговорочно. И многие из них уже до того, как пробыли в полете первые три месяца, запросто заглядывали ко мне в промежутках между обязательными осмотрами. Но, кажется, я никогда по-настоящему не сближался с кем-либо из них, даже с офицерами, с которыми разделял, в конце концов, все свое свободное время, за исключением часов, проведенных в моем собственном маленьком (6 на 8 футов) кабинетике-клетке.

Я не узнаю, чувствовали ли они то же самое по отношению ко мне или нет. Я склонен думать, что да. Но все-таки между нами существовала некая гибкая, невидимая и неосязаемая преграда, заключавшаяся в том — и это они знали не хуже меня, — что ведь я все-таки не принадлежал к их поколению…

Вероятно, мне не следовало бы забывать 356-й с начала нашего полета завтрак. Я точно знал, что это был именно 356-й, потому что считал по самодельному календарю, когда брился. За второй чашкой кофе я умышленно сделал на этот счет замечание. Я сказал:

— Повара и работников кухни следует наградить медалью после этих 356 завтраков, — и даже не подумал, что мои слова могут прозвучать как жалоба. Я ведь не собирался выражать какое-то недовольство. Я просто сказал это небрежным тоном, надеясь кое-что узнать. Еще раньше, во время одного из предыдущих полетов, я убедился, что самым строжайшим «табу» в межпланетных путешествиях является запрет, который налагается на, казалось бы, весьма естественный вопрос: «Когда мы доберемся ТУДА?»

Но, видимо, мой тон показался недостаточно небрежным. Во всяком случае, для Джерри Фармана. Он посмотрел на меня со своей обычной широкой ухмылкой, а потом подмигнул Адамсу. Он сказал:

— Поднимите ему настроение, командор! Я слышу, что здесь пытаются кое-что выведать.

Адамс взглянул на меня. Как обычно, выражение лица не выдавало его. Он сказал:

— Вам следовало бы попытать счастья у Лонни Квинна, доктор. Он легче поддается на провокации.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — засмеялся я, показывая, что понял его. — Ведь Квинн сейчас на вахте.

— А я, — сказал Адамс, — собираюсь сменить его.

Он направился к выходу, но, когда открывал дверь, взглянул на меня через плечо.

— Однако, — заметил он, — посмотрим, что вы скажете о Завтраке Номер 360.

Дверь закрылась за ним. В его голосе не было заметно каких-то необычных интонаций, и я не был уверен, что мне сказали то, о чем я хотел узнать, пока не заметил выражение лица Джерри Фармана. Он смотрел вслед Адамсу широко открытыми от удивления глазами.

— Нечто из ряда вон выходящее, доктор! — Теперь он глядел на меня. — Никогда бы не подумал, что он проговорится именно вам!

Итак, мне сказали, что нам осталось лететь всего лишь три дня!

Я поспешил покончить с завтраком и отправился в свой кабинет. У меня был час свободного времени перед дежурством в лазарете, и мне хотелось побыть наедине с собой, подумать. Я запер дверь, снял свою форменную блузу, сел на край кровати, закурил сигарету и дал волю своим мыслям идти любым путем, каким только им заблагорассудится. Большинство мыслей — тех, что были об окончания путешествия, — оказались хорошими. Другие — о том, через что мы должны были пройти, прежде чем закончится путешествие, — плохими, тяжелыми. Я поймал себя на том, что пытался установить равновесие между сильным волнением в предвкушении высадки на неизвестной планете и своим ужасом перед тяжким испытанием в момент уменьшения скорости, которое мы должны пройти, прежде чем войдем в то, что Квинн и другие называли Системным Полем Индукции, или просто Полем Индукции. На жаргоне межпланетной команды период ускорения назывался «Джиг» (движение толчками), а период уменьшения скорости — «Джэг» (опьянение). Когда я вспоминал о том, что испытывал, проходя через первый период, одна только мысль о втором периоде, казалось, превращала мои кости в воду. Особенно после того, что я успел «выудить» у других. «Джэг» считался труднейшим из этих двух периодов.

Мои весы перетягивали в худшую сторону, и с каждой минутой я все больше и больше трусил. Подчиняясь какому-то внезапному импульсу, я встал с кровати, подошел к противоположной стене и нажал выключатель внешнего обзора. Это было во второй раз за весь год путешествия. После первого раза я поклялся себе, что никогда не сделаю этого снова. Во всяком случае, добровольно. Ибо, то, что случилось со мной тогда, было ужасным. Это не было похожим на страх, который я испытывал, скажем, перед «Джэгом», но и не лучше. Это была тошнота, но Тошнота с большой буквы. «Пространственная болезнь» — так называли ее мои мальчики, многие из которых тоже испытывали ее в начале своей космической карьеры, — и я не хотел, чтобы у меня были причины еще раз почувствовать ее.

Однако теперь эти причины были. Во-первых, я радовался, что путешествие подходило к концу и мы снова оказывались вне Пространства. А, во-вторых, предстоящий «Джэг» так ужасал меня, что уже ничто другое не казалось страшным.

Экран внешнего обзора стал мутнеть, потемнел, потом начал пульсировать внутренним светом, постепенно становясь все ярче… Свет исчез — и экран стал похож на окно, будто двойной корпус корабля за ним каким-то образом растворился.

А за окном был Мрак. Не похожий сколько-нибудь на мрак Земли или какой-либо другой планеты. Мрак ужасающей бесконечности Небытия… Даже хуже: это было Небытие в движении. Впечатление, что корабль был неподвижным, усиливалось до уверенности, потому что само Небытие, казалось, неслось с головокружительной быстротой, пролетало мимо с шумом и свистом на невероятной скорости…

Я знаю, что мои слова, если вы проанализируете их, не передают нужного ощущения, но это единственный способ, которым я могу описать, на что это было похоже.

Голова начала кружиться, но я наклонился к экрану, ухватившись руками за его скошенные края, и заставил себя пристально вглядываться в пролетающее мимо Небытие и ощущение головокружения постепенно пропало. Но только пока не засверкали огни. Они находились за ПРЕДЕЛАМИ Мрака, подобного теперь туннелю, стены которого стали вдруг прозрачными. Это были даже не огни, а какой-то невероятный свет, бесформенный и испещренный более яркими прожилками, что-то вроде бессмысленно начертанных каракулей или безобразных узоров на фоне полной темноты.

А так как я знал, что это были звезды, световые лучи которых искажались на моих глазах благодаря нашей немыслимой скорости, я внезапно почувствовал, что именно корабль — а значит, и я сам — двигался… Голова и желудок взбунтовались. Ощущая тошноту и головокружение, едва лишь удерживая себя от рвоты, я ухитрился щелкнуть выключателем экрана и, шатаясь, вернуться к кровати… И хотя мне все еще было плохо, через несколько минут я немного пришел в себя. Но созерцание Небытия не пошло мне на пользу. Я все еще боялся этого «Джэга» — и, что хуже всего, боялся больше, чем прежде.

Прошло 26 часов. Я только что закончил утреннюю часть своей работы, когда по коммуникатору прозвучал сигнал и раздался голос Адамса:

— Внимание всей команде! Слушайте все! Общий приказ всему экипажу! Скоро Искусственное Поле Тяготения будет выключено. Закрепить все механизмы! Закрепить все механизмы! Шефам секций доложить об окончании работы. Все.

Итак, настал час — Час Начала Операции, который через некоторое время превратится в Минуту!

Через четверть часа я привел все в порядок, проследил, как двое из команды застегнули крепежные зажимы в кабинете, и вернулся в свою кабину-клетку 6 на 8 футов. Я надеялся, что хотя бы внешне не выглядел так скверно, как сам себя чувствовал.

Дверь кабины была открыта, и, войдя, я увидел там Бозана устанавливающего магнитные крепления. Мне нравился Бозан, и часто мне хотелось, чтобы он был не простым мичманом, а кем-нибудь повыше, вроде меня или Адамса, Квинна или Фармана. Но продвижение в чине чаще всего, зависит у нас далеко не от личных качеств, а главным образом от принадлежности к замкнутому «высшему кругу», протекции, умения ладить с начальством. Этими «достоинствами» — насколько я мог судить за довольно короткое время нашего знакомства — Бозан совершенно не отличался. Зато он был уже опытным ветераном космоса, хотя ему, должно быть, не более 32 лет. Во всяком случае, мы с ним всегда прекрасно ладили, особенно после того, как я вылечил его от хронической и — как он считал — неизлечимой диспепсии.

Увидев меня и четко откозыряв, он сказал:

— Мне хотелось самому позаботиться о Вашем салоне, сэр.

Я ответил:

— Весьма благодарен.

Скажу по правде, в этот момент мне хотелось, чтобы его вообще здесь не было. Холодный пот уже начал катиться с моего лба, и я вынужден был достать платок, чтобы вытереться. Я попытался скрыть этот жест трусости, тем, что вместе с платком, достал сигареты и предложил ему:

— Курите — и не будьте так официальны.

Усмехнувшись, он взял сигарету и сказал:

— Не беспокойтесь, доктор. Это отнюдь не приятно, но скоро кончится.

— Разве я уже так плохо выгляжу? — спросил я уныло.

— Я видал и похуже, — ответил он.

Подойдя к амортизационному креслу, он откинул его в надлежащее для «Джэга» положение, укрепил и вытащил широкие пластмассовые ремни. Потом снова взглянул на меня. Теперь он уже не улыбался. Он сказал:

— Единственное, доктор: вам нужно привязать себя довольно крепко.

— Я приму это к сведению, — ответил я и попытался улыбнуться, но, видимо, довольно безуспешно, так как он вдруг протянул руку и похлопал меня по плечу.

— Относитесь к этому спокойней, — сказал он. — Относитесь спокойней. — И вышел, закрыв за собой дверь.

Я закурил сигарету и стал ходить взад и вперед по каюте — 4 шага туда, 4 шага обратно. Мне казалось, что время тянется невыносимо медленно, но на самом деле прошло всего две минуты, когда по коммуникатору прозвучал резкий, пронзительный свист.

— Внимание всей команде! — раздался вслед за ним голос Адамса. — Приказываю: всему экипажу — к станциям Постоянного Напряжения! Всему экипажу к станциям Постоянного Напряжения! Шефам секций — доложить о выполнении. Все.

Теперь потом был покрыт не только мой лоб. Я взмок с головы до ног. Сев в амортизационное кресло, я укрепил ноги на стойках и начал скреплять ремни. Гибкая пластмасса казалась холодной и скользкой на ощупь.

Внезапно открылась дверь и вбежал Бозан.

— Ну вот… — начал я и на этот раз даже не пытался улыбнуться.

— Потерпите только пару минут, — прервал он меня и подтолкнул так, что я откинулся в кресле.

— Нет времени для разговоров.

Он закончил привязывать мои ноги — и привязал так туго, что я начал беспокоиться о кровообращении. Потом он взялся за главный ремень, прикрепляющий тело. Я застонав и начал было выражать недовольство, но потом, подумав, замолчал.

Когда он кончил со мной, я едва мог дышать.

— Теперь крепко схватитесь руками за ремни, — сказал он. — Схватитесь так, будто вы стараетесь их разорвать. — Он пошарил в своем кармане и вытащил два маленьких предмета, которые я не успел разглядеть.

— Они хоть как-то помогут вам, — оказал он, наклонился надо мной и вставил по одному из них в мои уши. Секунду он озабоченно оглядывал меня — и вдруг усмехнулся. Затем ушел.

Спустя несколько минут — или лет, или секунд — я услышал — очень слабо из-за ушных пробок — свист коммуникатора. На этот раз только три звука, как будто сильные порывы ветра, но голоса за ними не последовало…

Временная тишина — а затем началось «Опьянение» — «Джэг»… Первая ступень — какое-то бешеное, почти конвульсивное содрогание, встряхнувшее весь корпус корабля так, что у меня даже мелькнула мысль, что что-то случилось, какая-то часть бесконечно сложной машины не в порядке.

Несмотря на мучительную тесноту ремней, тело мое непреодолимо потянуло вперед, так что я думал, что пластмасса врежется в мясо.

Затем последовал неистовый Грохот. Несмотря на пробки в ушах, этот Грохот, казалось, пронзил мой мозг, подобно раскаленному добела скальпелю. Что-то вроде апофеоза грохота, который исходит от подвергаемого испытанию металла, доведенного до самого предела его прочности. Затем все — грохот, вибрация, резь ремней — все это слилось вместе и было ВНУТРИ меня. Я чувствовал себя так, как будто все мое существо — под этим я подразумеваю нечто большее, чем одно мое тело, — сопротивляется СИЛЕ, алчущей моего полного уничтожения, совершенной дезинтеграции…

Потом — НИЧТО… пока я не пришел в себя и не почувствовал, как чьи-то руки возились с ремнями, стягивающими мои ноги.

Это был Бозан. Он нормально держался на ногах, и я понял, что Искусственное Поле Тяготения снова начало действовать.

Когда он отстегнул нательные ремни, я ухитрился даже произнести несколько слов. Возможно, он даже не разобрал их, но догадался, о чем я пытаюсь спросить. Он сказал:

— Вам уже нечего беспокоиться, доктор. Мы прошли через все…

Прошло немного времени, и я смог наконец снять свою промокшую одежду, надеть свежую форму и отправиться в кают-компанию. Если не считать головной боли и слабости в коленях, я чувствовал себя довольно неплохо. Но мне был просто необходим стакан вина. Видимо, я оказался не одинок в этом желании, потому что Фарман был уже там. Благодаря могучему телосложению его у нас прозвали «Межпланетной Гончей Особенной». У меня екнуло сердце, когда я его увидел. Но было похоже, что на этот раз меня не собирались высмеивать.

Да, Джерри Фарман не был склонен шутить. Он только сказал:

— А, док! — И поднял свой стакан. Затем добавил:

— Это был очень трудный «Джэг», что и говорить! — Он надул щеки, — Я думал, что части моего тела уже больше никогда не сойдутся.

Это заявление помогло мне почувствовать себя увереннее. Я ответил:

— И я тоже.

Налив стакан вина, я одним залпом выпил добрую его половину.

— Самое неприятное — это мои ноги, — сказал я. — С ними что-то нехорошо.

— Это зависит не от вас, док, — ответил Фарман. — Это зависит от корабля и от разницы в скорости.

Он осушил свой стакан, поставил его и направился к выходу, но у двери остановился и обернулся.

— Не хотите ли подняться в Зону Управления? Сейчас самое время встряхнуть себя тем, чтобы взглянуть в Большой Экран.

Я ухватился за эту возможность почему-то с таким нетерпением, что, даже не допив своего стакана, поспешно последовал за Фарманом в Зону Управления.

Адамс сидел в кресле пилота, и глаза его были устремлены на восьмифутовый экран огромной телеустановки. Он даже не пошевелился, когда мы вошли, но зато Квинн, увидев нас, вскочил. Он сказал: «А!» — и облизнул губы, томимый жаждой. Посмотрев на меня, он спросил:

— Не хотите ли сесть на мое место, доктор? — И быстро прошмыгнул мимо меня к выходу.

Все еще не оборачиваясь, Адамс заговорил с Фарманом. Он сказал:

— Сообщите мне координаты корабля, Джерри.

— Сейчас проверю, — ответил Фарман и торопливо сел на свое место перед огромным астроглобусом, мягко поворачивающемся в прозрачном футляре.

Кресло Квинна стояло немного в стороне от мест пилота и астронавта, возле второй группы вычислительных машин. Я сел в него, повернулся и взглянул на экран телеустановки.

Внезапно у меня вырвалось удивленное восклицание.

Кончилось мнимое впечатление неподвижности в движущемся космосе. Теперь — я это хорошо чувствовал — корабль двигался. Он мчался, как стрела, направляясь к одной-единственной на экране яркой звезде, которая повисла впереди во мраке…

Это была Олтэя — невероятно сверкающий драгоценный камень на невероятном занавесе невероятно черного бархата!..

Спустя несколько часов — на Земле их прошло около 1800 — мне опять удалось побывать в Зоне Управления. Хоть мне и следовало быть в своем кабинете и готовить все необходимое для осмотра команды, обязательного перед высадкой на всякую планету, я, заметив, что Кенни вышел в радиокабину, поспешил проскользнуть на его место.

Таким образом, я снова был в его кресле…

Теперь я мог проверить свое первоначальное впечатление от Олтэи, так поразившее меня тогда. Сначала мне показалось, что разница между тем, что звезда, представлявшаяся мне драгоценным камнем, приблизилась и казалась больше. Но вскоре другие, более мелкие драгоценные камни начали проступать сквозь черный бархат вокруг огромного центрального камня, и каждый из них представлялся моему зачарованному взору различного цвета. Это были звезды, и, казалось, я наблюдаю их рождение. Я знал, что они были всего лишь другими, более отдаленными представителями этого созвездия и существовали с начала Времени, не это не имело для меня никакого значения и не мешало восторженно наблюдать за их появлением на свет.

Не знаю, сколько я просидел там, как завороженный, но наконец вернулся Квинн и буквально вытащил меня из кресла. Мы с Адамсом вышли из кабины, перекусили, после чего я отправился в постель.

Разумеется, спать я не мог. Адамс сказал мне, что к утру в поле нашего зрения появятся планеты Олтэи, и поэтому я был так взволнован, что не спал, а только дремал. Внезапно я очнулся. Из коммуникатора раздался резкий свист, а потом и голос Адамса, вызывавшего всю команду на совещание.

Я оделся и поспешил в кают-компанию, где обычно проводились собрания. Там я занял место в первом ряду между Фарманом и Квинном. Сзади нас сидели Бозан и два сержанта. Позади них устроились другие члены экипажа. Нас было 20 человек.

Джона Адамса еще не было, согласно неписанному закону, который будто бы требует, чтобы командир всегда заставлял себя ждать. Я оглянулся и в тысячный раз подумал о том, какими молодыми были все эти люди. Юные по плоти, а в другом смысле не такие уж молодые. Наоборот, стойкие, выносливые, закаленные благодаря своему опыту. Поэтому я невольно вспомнил свои прежние мысли о новом поколении, представленном этими юношами.

Вошел Адамс. Он остановился у входа в кают-компанию и оглядел нас. Как обычно, он был суров и сдержан. Мне пришло в голову, что, пожалуй, из всех здесь присутствующих он наиболее типичный представитель этого нового поколения. Видимо, это показалось мне потому, что он, несмотря на свою очень правильную красоту и принадлежность к разряду нестареющих людей, благодаря своему самообладанию и какой-то особой самоосознанной силе, выглядел гораздо старше 27 лет, которые приблизительно можно было ему дать, имей он другую профессию.

Наконец он сказал:

— Вы все, конечно, догадываетесь, зачем вас здесь собрали. Согласно инструкции пока я не имею права говорить вам, в чем заключается цель нашей экспедиции. Но лично я считаю это правило не сообщать команде, что ей предстоит, пока она не прибыла на место, просто глупым. Устаревшим, как реактивное движение. Я уверен, что вам следует знать не только то, где мы находимся, но и зачем.

Внезапно на его лице появилась одна из его редких приятных улыбок.

— Но если кто-нибудь из вас, космических жуков, попытается выдать меня, я отдам его в руки полиции за клевету на офицера.

Раздался приглушенный смех. Адамс продолжал:

— Как вы знаете, нас направили к четвертой планете Олтэи. И если лейтенант Фарман действительно такой хороший штурман, как он это утверждает, — снова раздался смех — то мы должны будем сесть через 24 часа.

Секунду он помолчал.

— Наша цель — выяснить, что случилось с экспедицией номер 83. Она покинула базу на Земле 20 лет назад по земному времени на звездолете С-Х 101 «Беллерофонт». «Беллерофонт» имел на борту обычную смешанную команду из ученых, техников и охраны. Это была первая экспедиция к созвездию Альфы Аквилае.

Он снова оглядел нас.

— Никто не знает, что случилось с «Беллерофонтом» и с его экипажем. Мы даже не знаем, высадились ли они вообще на Олтэе-4. Это произошло потому, что всякая радиосвязь на таком расстоянии почти невозможна даже сегодня, а оборудование на «Беллерофонте» на 20 лет старее, чем наше… Итак, вот что вам следует запомнить: мы должны узнать, приземлился ли «Беллерофонт», и если он сделал это, выяснить, что случилось с его командой. Не забывайте о неожиданностях, которые создает время: если они остались в живых, то нам предстоит интересная встреча. Ведь они были вынуждены провести 20 лет на планете, которой раньше не касался человек…

Вот и все, что мы узнали. Адамс распустил экипаж и поспешил обратно в кабину управления, взяв с собою Фармана. Среди команды, в особенности среди ее старых членов, как мой друг Бозан, об Адамсе говорили как о человеке, который страшно не любит оставлять свой корабль на бесконтрольное автоматическое управление. Им всем нравилось это. Для них это было признаком действительно хорошего командира.

Когда я подошел к двери, то заметил возле себя Квинна. Алонзо Квинн нравился мне, несмотря на свою педантичность, чрезмерную аккуратность и довольно стародевические манеры, которые, как я постепенно убеждался, были следствием его профессии. В конце концов, изобретатель обязан быть точным до мелочей, чтобы должным образом выполнить свою работу.

Я сказал:

— Мне кажется, что все это необычно даже для вас, опытных космонавтов, а меня это и подавно захватывает и волнует.

Он испытующе посмотрел на меня через свои огромные очки:

— Вы правы, доктор.

— Сегодня ночью я не надеюсь уснуть, — сказал я. — Слишком много любопытного.

— Насчет вашего любопытства я скажу вам совершенно определенно, — ответил он, — чем больше вы будете предполагать и фантазировать, тем сильнейшие потрясения, вероятно, предстоят вам и тем больше ударов достанется на вашу долю…

Предсказание Адамса о том, что эти 24 часа будут последними в нашем путешествии, казалось похожим на правду. Спустя некоторое время, уже глубокой ночью, меня вывел из забытья свист коммуникатора, а потом, как ни странно, — голос Фармана:

— Внимание! По приказанию командора говорит лейтенант Фарман. Наша цель — Олтэя-4 — в поле зрения. Члены экипажа, которые не находятся на дежурстве, повторяю, только те, кто не выполняет никаких обязанностей, могут воспользоваться телевизионными установками на деке-2. Планета и спутники видны слева. Все.

Я соскочил с постели, одним прыжком пересек кабину и очутился у телевизионной установки. Щелкнув выключателем, я с нетерпением стал дожидаться, пока экран помутнеет, осветится и, наконец, станет ясным. Странно, но мое первое впечатление было разочаровывающим. Планета выглядела такой маленькой, повисшей, словно рождественская игрушка, как раз посередине экрана. В ее форме не было ничего необычного (одному богу известно, какие картины рисовались моему воображению!), разве что очертания ее были несколько сжаты по бокам, немного овальны — но во всем остальном она была очень похожа на Землю.

И только через некоторое время я начал понимать, какой удивительно красивой и необыкновенной оказалась эта планета с ее бирюзово светящимся кольцом атмосферы и двумя маленькими зеленоватыми спутниками, цвет которых был такой, какого я раньше никогда не видел.

Вероятно, я простоял перед телевизионной установкой более часа, наблюдая, как планета все приближалась и приближалась, увеличивалась, благодаря неимоверной скорости нашего звездолета, пока совсем не заполнила весь экран…

Меня привел в себя приход Бозана.

— Доброе утро, доктор, — сказал он. — Вам привет и наилучшие пожелания от командора. И, если вы хотите подняться в кабину управления, — добро пожаловать!

Он усмехнулся, так как я кинулся за одеждой.

— Бросились к телеустановке даже без… Ха!..

— А почему бы и нет? — Я натянул блузу и стал лихорадочно застегивать пуговицы, — Если вы хотите знать, что я о вас думаю, так вот: вы межпланетный грубиян, если расцениваете мое восторженное состояние только как позу.

Бозан взглянул на меня, усмешка его исчезла.

— Может быть, — ответил он. — Может быть, у нас слишком большой опыт, а может быть, мы просто стараемся скрыть свои чувства, потому что сами перепуганы.

Что-то такое послышалось в его тоне, и я быстро взглянул на него, подняв глаза от ботинок, которые в этот момент натягивал. Но то, что я смог увидеть, было лишь его спиной — он уже вышел за дверь…

Наверху, в кабине управления, я нашел Адамса, Фармана и Квинна — всех на своих местах. Но экран огромной телевизионной установки оказался пуст.

Я не мог понять, почему его выключили, пока Адамс не придвинул к себе микрофон коммуникатора и не проговорил в него:

— Внимание! Приказ экипажу. Мы входим в состояние «Ф. А.». Весь экипаж — к Установкам Постоянного Напряжения! Весь экипаж — к Установкам Постоянного Напряжения! Все.

Тогда я понял, в чем дело. Мы собирались пройти через то, что называется «Мгновенным Замедлением», или «Мгновенным Уменьшением Скорости», так как нам нужно было прорваться сквозь оболочку атмосферы планеты. Я не боялся. Я уже испытывал это состояние во время тренировок. Это не было похоже на «Джэг».

Фарман и Квинн подошли к ряду огромных ламп Постоянного Напряжения, которые были расположены около радио-телевизионной зоны, а я отправился вместе с Адамсом. Я подошел к своей установке в самом конце ряда и ступил на площадку под лампой. Другие встали на такие же площадки. Адамс — последним.

Почти тотчас же корабль содрогнулся, замигали контрольные лампочки, потом как-то странно потускнели. Корабельный сигнал начал ритмично отсчитывать свое «бип, бип, бип…». Необычайно разноцветные омега-лучи потоками заструились из ламп над нашими головами, облучая нас. Я оцепенел и почувствовал под ложечкой приступ тошноты.

Внезапно сигнал прекратился, опять загорелись контрольные лампочки, а лампы Постоянного Напряжения автоматически выключились. Я сошел со своей площадки. Шея одеревенела, и я все еще испытывал легкую тошноту. Но ЭТО кончилось… Я сказал:

— Как бы было хорошо, если бы эти лампы применялись в момент состояния опьянения.

Но на меня никто даже внимания не обратил. Адамс и Фарман уже вернулись на свои места, а Квинн молча прошмыгнул мимо меня, направляясь к прибору, который, как мне помнилось, был коротковолновым радиотелевизионным приемником.

Потом, видимо, кто-то снова включил телевизионную установку, потому что экран осветился, засверкал, начал пульсировать, нагреваясь.

И вдруг Олтэя-4 заполнила весь экран, как огромная рельефная карта. Это было целое полушарие, заливаемое солнечным светом звезды Олтэи. Свет был необычным, голубовато-зеленым, как будто бы его пропустили через бирюзовый фильтр. Этот свет был изумительно чист и ясен…

Я стоял зачарованный, мое сознание, казалось, сосредоточилось в глазах, и все, что был в состоянии делать мой ум, так это только воспринимать впечатления. Это было похоже на гипноз, и я вообще не представляю себе, как долго это продолжалось.

Когда ко мне вернулась способность думать, первая мысль оказалась неожиданной и удивительной. То, что открылось моим глазам, все больше и больше походило на планету Земля. Здесь не было ни серовато-белой, изрытой кратерами лунной пустыни, ни красной, покрытой скалами и иссеченной пропастями марсианской однотонности. Здесь были равнины и океаны, реки и горные цепи — и ни одной преобладающей краски. Какой-то невообразимый калейдоскоп оттенков и постепенных переходов светотеней…

Внезапно мне захотелось поговорить об этом. С кем-нибудь, с любым человеком. Я оторвался от созерцания того, что было на экране, и сразу же почувствовал всеобщее напряжение. Никто не двигался, казалось, даже ничего не делал, но здесь царила атмосфера напряженности. Она была почти осязаемой.

Вдруг Адамс заговорил, и я чуть не вздрогнул от неожиданности. Он спросил:

— Все еще ничего нет, Лон?

Квинн, не оглядываясь, покачал головой. Я увидел, что у него на голове были надеты наушники странной формы. Он ответил:

— Ничего, командор. Я думал, что что-то появилось несколько секунд назад, но это были только атмосферные помехи.

Я заметил его хмурый взгляд за толстыми стеклами очков.

— Странные атмосферные помехи, — продолжал он, — но, видимо, это все-таки атмосферные помехи.

Фарман посмотрел на Адамса.

— Полетим к другому полушарию, командор?

— К чему такая поспешность? — резко ответил Адамс. Он снова взглянул на Квинна.

— Продолжайте настойчиво вызывать, Лон, — приказал он и повернулся к своим штурманским регуляторам настройки радиоприема.

Мне стало стыдно. Я, видите ли, находился в состоянии экстаза, переполненный своими чувствами, тогда как другие все это время думали о людях, ради которых мы прибыли сюда и которых обязаны были найти.

Теперь уже ни о чем другом я не мог думать и лишь рассеянно поглядывал на экран, чтобы видеть, что делает Адамс с кораблем. Он снижал его медленно, очень медленно, огромными кругами.

Прошло полчаса, может быть, час, но наши поиски все еще были безуспешными. Складка между бровями Квинна становилась все глубже, линия рта Адамса очерчивалась все жестче. Даже Фарман казался обеспокоенным. В один из моментов я подумал, что мы что-то уловили. Над пилотским креслом включили большой громкоговоритель, и из него вдруг раздались какие-то звуки. Необычные, странные звуки. Они были похожи…

Собственно говоря, они ни на что, по-моему, не были похожи. Но Квинн утверждал, что это атмосферные помехи, а ведь он был специалистом. Наверное, был прав…

Время тянулось невыносимо медленно. Мы спускались все ниже и ниже по очень пологой спирали. По приказанию Адамса Фарман надел особо усиливающие очки и вплотную приблизился к экрану, внимательно разглядывая его.

— Никакого признака массового поселения, командор… Ни города, ни моста, ни плотины, ни дамбы. — На секунду к нему вернулась его мальчишеская ухмылка. — В самом деле, ни единого предмета.

Усмешка исчезла.

— Быть может, я не замечаю отдельных построек, но тогда они должны быть уж слишком маленькими.

Адамс проворчал:

— Продолжайте, продолжайте наблюдение.

Думаю, что он собирался добавить еще что-то, но не успел, потому что Квинн внезапно прервал его:

— Командор! Нас тщательно изучают локатором! Последовательность «К»!

Из громкоговорителя послышалось хриплое кудахтанье. Все тело Квинна напряглось в тот момент, когда он, поспешно протянув руку к одной из многочисленных, шкал настройки, быстро и осторожно регулировал что-то.

Кудахтанье прекратилось, и металлический голос из громкоговорителя произнес:

— Тщательно изучают…

Это было похоже на невероятное эхо Квинна, и оно сорвало меня с места. Я впился взглядом в рупор громкоговорителя. Адамс и Фарман тоже настороженно смотрели в него. Кажется, Квинн что-то сказал, но никто из нас не расслышал его, так как снова раздался голос. Это был низкий, размеренный голос. Он отчетливо произносил:

— Космический корабль, дайте свои опознавательные знаки. Вас тщательно изучают…

Адамс бросился к своему микрофону.

— Это межзвездный крейсер «С-57-Д», командор Джон Адамс. Кто вы?

Последовала пауза. Довольно длительная. Потом голос снова заговорил, и мне послышалось еле уловимое изменение в его тембре. Казалось, слова произносились неохотно.

— Это… говорит… Морбиус.

Фарман положил на край пульта перед креслом Адамса раскрытую газету. Адамс заглянул в нее.

— Эдвард Морбиус? — опросил он в микрофон. — С борта космического корабля «Беллерофонт»?

— Совершенно верно, — последовал ответ, и снова молчание. Адамс и Фарман обменялись взглядами. Они были так же озадачены, как и я. Реакция человека на первую связь с Землей, в которую он, быть может, впервые вступил за эти два десятилетия, казалась совершенно необъяснимой, неестественной с его стороны.

Адамс сказал:

— Приятно узнать, что с «Беллерофонтом» наконец установлена связь… доктор Морбиус.

Адамс пытался найти нужный тон.

Опять последовала пауза, а затем голос спросил:

— Вы собираетесь приземляться, командор?

На этот раз нельзя было ошибиться в холодности тона.

— Что? — недоуменно спросил Адамс. — Вы, кажется, не понимаете, доктор. У меня задание, касающееся именно команды «Беллерофонта». Я должен выяснить, в каком положении она находится. И оказать ей помощь, если необходимо.

После этого последовало больше, чем пауза. Стояла такая тишина, что Адамс удивленно взглянул на Квинна и спросил:

— Он что… все еще молчит?

Квинн утвердительно кивнул. Тогда Адамс повернулся к своему микрофону и снова заговорил:

— Послушайте, доктор Морбиус, вы что же, находитесь под чьим-то давлением, под какого-либо рода принуждением? Отвечайте «да» или «нет». Я ведь обязан продолжать разговор.

Эти слова вызвали немедленный ответ.

— Не может быть никакой речи о каком-то давлении или принуждении, командор. — Теперь тон был резким и насмешливым. — Никакой надобности в помощи нет. Нет необходимости и приземляться. Это просто нежелательно.

Снова пауза.

— Имейте в виду, это может оказаться гибельным.

Адамс ответил, тщательно подбирая слова:

— Я имею приказ, я повторяю, мне приказано опуститься на Олтэю-4 и выяснить обстановку.

— Приказы командиру космического корабля всегда должны быть подчинены благоразумию. — Теперь голос звучал еще резче и громче. — Я повторяю: вам нет никакой необходимости спускаться. Повторяю: это может оказаться для вас гибельным.

Адамс сказал:

— Благоразумие подсказывает мне то же решение, что и полученный приказ.

Его тон был категоричен и решителен. Видимо, ом все обдумал.

— Мне хотелось бы получить координаты для приземления. И — насколько это возможно — ближе к вам.

Говоря все это, он что-то быстро написал в блокноте и передал Фарману. Тот взял блокнот, поспешно встал и показал его Квинну. Я догадался, что это был приказ запеленговать местонахождение на планете передатчика Морбиуса.

— Командор, — произнес голос, — если вы приземлитесь на этой планете, я не смогу взять на себя ответственность за безопасность вашего корабля и команды.

В голосе слышалась дрожь. Возможно, это было результатом гнева или страха.

Адамс ответил:

— И все-таки я приземлюсь, доктор Морбиус. Каков характер этой опасности?

Молчание. Фарман прошел мимо меня, и я снова мельком увидел блокнот командора. Квинн написал на нем: «Квадрат, приблизительно ограниченный пятьюдесятью милями длины и ширины. Единицы измерения земные».

Фарман положил блокнот перед Адамсом. Тот заглянул в него и затем заговорил в микрофон:

— Повторяю, доктор Морбиус: каков характер опасности?

Ответ прозвучал как-то странно, нерешительно:

— Это не может быть точно… объяснено. Нет даже специальных слов…

Адамс прервал:

— Тогда дайте мне координаты для приземления. Как один из командиров экспедиции, вы должны их знать.

— Вы понимаете, командор, что я отказываюсь от ответственности, если с вами что-нибудь случится?

В голосе снова послышалась дрожь, но теперь уже — явно дрожь гнева.

— Дайте координаты. — Тон Адамса был непреклонен.

Мы услышали звук, который мог быть только вздохом. Потом голос ответил:

— У меня здесь вычисления нашего астронавта.

Адамс сделал знак Квинну. Тот быстро подошел. Фарман с блокнотом и карандашом наготове приблизился к рупору громкоговорителя. Голос начал называть цифры, пересыпанные техническими выражениями. Мне они ничего не говорили, но Фарман старательно записывал их, а Квинн пристально изучал запись через его плечо.

— Все, — сказал голос.

Адамс бросил взгляд на Квинна, который теперь быстро переписывал цифры в свою тетрадь. Адамс помедлил.

— Хочу проверить запись, — сказал он в микрофон и начал читать то, что было записано в блокноте. Он почти закончил, когда Квинн взглянул на него и утвердительно кивнул. Голос произнес:

— Записано верно, командор.

И снова мы ясно услышали вздох.

После этого наступила тишина. Это была совсем другая тишина, не такая, как во время предыдущих пауз. Квинн бросился к своим ручкам настройки. Секунду он настраивал, но потом поднял глаза и покачал головой.

— Выключился, — сказал он.

Несколько мгновений все молчали, потом заговорил Фарман.

— Ну, что вы скажете об этом радушном приеме, а?

Адамс повернулся к Квинну.

— Эти координаты вы сравнили со своими собственными данными пеленга?

— Да. — Квинн был вполне уверен. — Он указал точку почти как раз посередине моего пятидесятимильного квадрата.

— О чем вы подумали, командор? — спросил Фарман. — О том, что Морбиус должен нас посадить именно в это место?

— Или в самое пекло, — проворчал Адамс. К моему удивлению, он посмотрел на меня. Я думал, что он вообще забыл о моем присутствии.

— Что вы думаете о его голосе, доктор? Не показалось ли вам, что этот Морбиус сошел с ума?

— Нет, — ответил я. — Он не сошел с ума. — Я помолчал, раздумывая. — Голос был взволнованным, колебавшимся между гневом и страхом. Вот что я подумал о нем.

— Страхом? — Адамс ухватился за это слово. — За себя?

— Не думаю, — пожал я плечами. — Конечно, я только предполагаю, но мне показалось, что он искренне боялся за вас. Гнев в его голосе слышался потому, что вы не захотели посчитаться с его мнением.

Квинн спросил:

— Командор, что вы имели в виду, когда спросили, не действует ли он под чьим-то принуждением?

— Как раз именно это я и имел в виду, — ответил Адамс. — Почему бы там не быть своей собственной разумной жизни?

Он откинулся в кресле, полузакрыв глаза, и, казалось, взвешивал все в уме. Но это не заняло у него много времени. Он стремительно выпрямился, посмотрел на Джерри Фармана и твердо сказал:

— Определите наш курс по этим координатам.

Потом так же быстро приказал Квинну:

— Лон, займитесь атмосферой и вычислением силы притяжения, а то мы уже теряем высоту.

Он повернулся в своем кресле, включил микрофон коммуникатора.

— Командор обращается к экипажу! — четко проговорил он. — Говорит командор. Внимание! Мы садимся на планету, которая является целью нашей экспедиции. До следующего распоряжения корабль пребывает в состоянии полной готовности. Повторяю: с данной минуты корабль приводится в полную готовность. Бозану доложить в Зону Управления, когда закончится приведение корабля в готовность. Все.

Он выключил микрофон и обернулся ко мне. Фарман уже пичкал вычислительную машину своими цифрами. Квинн был поглощен контрольными анализами.

— Итак, состояние полной готовности, — сказал Адамс, обращаясь ко мне. — Но это не освобождает вас, майор, от обязательного осмотра экипажа перед посадкой.

Я пробормотал извинение, быстро выбрался из Зоны Управления и прошел в свой кабинет. В нем не было телевизионной установки, но теперь это не имело для меня никакого значения. Я был слишком занят.

Через некоторое время, когда я осмотрел последнего человека, последовал новый приказ Адамса. Его голос коммуникатора звучал отрывисто и однотонно:

— Внимание! С момента окончания данного сообщения корабль будет находиться в состоянии тревоги. Мы готовимся к посадке на планету. Исследования показывают, что эта планета типа Земли. Ее атмосфера и сила тяготения не требуют, повторяю, не требуют специальных костюмов или шлемов. Форма одежды — по Полевому приказу № 2. С оружием. Бозану доложить в Зону Управления о выполнении. Все.

Я бросился в свою каюту переодеваться.

Мы опустились на поверхность Олтэи-4.

Команда приготовилась к любым неожиданностям, но, кажется, ничего нам пока не угрожало.

Корабль прочно стоял на шасси и был похож на какой-то громадный, невероятно быстро выросший гриб. Необычный бирюзовый свет, отражавшийся на корпусе корабля, придавал ему гораздо большие размеры, чем в тот день, 10 земных лет и миллионы миль назад, когда я впервые увидел его на космодроме в Аризоне.

Часть экипажа, остававшаяся внутри корабля, находилась у заряженных дезинтеграторных орудий. Открытые орудийные амбразуры выглядели черными ямами на сверкающих бортах космического крейсера.

Остальные члены команды — все вооруженные — образовали возле корабля защитный круг. Снаружи этого круга расположились офицеры, и — к моему удивлению и восторгу — я оказался среди них. Так как мы все еще были в состоянии боевой тревоги, я боялся, что мне прикажут оставаться на борту, в своем кабинете. Но, слава богу, этого мне не приказали.

И — опять же слава богу — на меня никто не обращал внимания. Адамс тщательно осматривал в бинокль горизонт. Фарман расхаживал взад и вперед, неторопливо покуривая сигарету. Квинн уже стоял на четвереньках и весь ушел в исследование песчаной почвы. Я оказался предоставленным самому себе и был этому очень рад.

Другим необходимо было что-то делать, думать, а я ни о чем не думал. Я предоставил им возможность беспокоиться о делах, а сам предался своим чувствам и старался постигнуть окружающую меня неизвестность.

Сначала меня охватило ощущение сходства этой планеты с Землей. Мы находились в пустыне, под лучами нещадно палившего солнца. Но кругом был воздух, которым можно было дышать, и песок, по которому мы могли ходить, и я слышал скрип своих ботинок, когда двигался. И все-таки ничто, решительно ничто не было земным. Однако я чувствовал себя замечательно. Я глубоко вдыхал горячий пьянящий воздух, смотрел на бирюзовое небо, на красный песок, на странные сталагмитовые серо-голубые скалы, острые, как копья, вершины которых беспорядочными группами пробивались сквозь песок, — и дальше, к самому горизонту, на цепи островерхих серо-зеленых гор, на их отлогие склоны, сверкающие в ослепительном свете и, быть может, покрытые растительностью…

Внезапно я вздрогнул от голоса Квинна, раздавшегося возле меня:

— Взгляните на это, доктор!

Я оглянулся и увидел, что он протягивает мне кусочек зелено-голубой скалы.

— Необычная формация, — говорил он. — Тверже, чем гранит, но легче, чем пемза.

Я протянул руку за куском, но мне не суждено было взять его, потому что сзади послышался крик. Это был голос Адамса.

— Бозан! Внимание налево!

Я круто повернулся и увидел, что Адамс показывает куда-то в глубь красной пустыни. Вдали, в нескольких милях от корабля, со страшной скоростью неслась по направлению к нам темная туча песка. Я подумал, что, возможно, это смерч, образованный ветром, подобный «пыльному дьяволу» в Аризоне, но в то же время почему-то был уверен, что это никакой не смерч…

Я услышал, как Бозан отрывисто выкрикнул слова команды и четверо охранников заняли место рядом с Адамсом. После этого все смолкло, и никто из нас не шевельнулся.

Песчаная туча продолжала вихрем нестись прямо на нас, и я заметил в ее середине — или, может быть, как раз впереди нее — что-то, выбрасывавшее огненные вспышки. Скорость движения была такой огромной, что ЭТО — чем бы оно ни являлось — буквально через несколько секунд приблизилось к нам и внезапно начало замедлять свой бег с такой могучей и плавной силой, что песчаное облако поднялось еще выше.

Этот вихрь остановился ярдах в 20 от нас, и один из членов экипажа невольно вскинул к плечу свое ружье. Но Бозан крикнул ему, и он, будто очнувшись, поспешно опустил оружие. Я не мог не посочувствовать ему: в этом стремительном приближении было что-то такое, что напрягло во мне каждый мускул.

Пыль улеглась, и мы увидели предмет, являвшийся, очевидно экипажем. У него были странные, казавшиеся непрочными колеса и весь он, по-видимому, был сделан из металла и пластмассы. Это устройство имело футов 15 в длину и странную неуклюжую форму. В передней части его, несколько возвышаясь над всем остальным, находилась какая-то бесформенная масса металла, из которой и выбрасывались эти редкие колкие огненные вспышки. За ней тянулся похожий на сани корпус с четырьмя сиденьями, защищенными конусообразными козырьками. Самое странное, что сиденья никем не были заняты, и я услышал, как Фарман, стоявший впереди меня, пробормотал:

— Да ведь она пустая!

Тут я с удивлением обнаружил, что сам произношу что-то вроде:

— Впереди, видимо, двигатель… Но где же водитель?

— Замолчите! — прикрикнул на нас Адамс. И я увидел, что все это переднее возвышение, которое я принял за двигатель, зашевелилось. Оно поднялось выше, еще выше… И оно — да, ОНО СОШЛО с экипажа, оставив на месте себя совершенно плоскую и пустую платформу. Двигатель, был, по-видимому, также и водителем…

Сошедший со странного экипажа предмет имел вертикально-выпуклую форму около 7 футов высоты и был сконструирован в виде человека, которого можно увидеть на рисунке дефективного ребенка. Основную его массу составлял корпус. Ниже виднелись две короткие и толстые как чурбаны, ноги, а из верхней части — у плечей — виднелись два, подобные рукам, выступа. Голень была похожа на куполообразную шишку, и именно из нее появлялись эти острые огненные вспышки…

Повернувшись, предмет медленно и тяжело двинулся в нашу сторону. Бозан быстро приблизился к Адамсу и что-то сказал, на что Адамс решительно ответил:

— Нет!.. Я уверен, что у него нет никакого оружия.

— Командор, этот предмет сам может быть оружием — возразил Фарман, но Адамс жестом приказал ему замолчать.

Мы стояли неподвижно, наблюдая, как предмет приближается к нам своей тяжелой походкой. Он двигался как-то странно, вразвалку. Наконец он остановился в 15 футах от нас. В передней части его шлема виднелись жалюзи, сквозь щели которых светились огоньки. Теперь они горели гораздо ярче и образовали довольно определенный рисунок. Изнутри оболочки раздавался неприятный скрежещущий звук…

И тут предмет заговорил. Звуки были металлическими и монотонными, но все-таки это была речь.

Я так удивился, что прослушал первые два-три слова и разобрал только:

— …Добро пожаловать. Я должен доставить командора и офицеров к доктору Морбиусу.

С последним словом предмет замер. Потухли огоньки. Замолк голос. Прекратился неприятный скрежещущий звук, раздавшийся вместе с голосом. Казалось, предмет умер, и теперь на его месте стоит просто какой-то бесформенный и безжизненный кусок темного металла.

Квинн схватил Адамса за руку. Послышалось его взволнованное бормотание. Я уловил слова:

— Робот… Дистанционное телеуправление…

Он отпустил руку командора и, как зачарованный, двинулся вперед. Но Адамс резко остановил его, взяв за плечо и оттолкнув назад. Минуту Квинн оставался в состоянии полного недоумения, а потом глянул на Адамса с таким гневом, какого я у него никогда не предполагал.

Тут заговорил Фарман.

— Робот! — произнес он презрительно. — Где вы видели такой робот? Разве что на детских юмористических картинках?

Я понял, что он думает о том, как непохож этот механизм на сотни тех аккуратных, блестящих машин-автоматов, похожих по форме на обычные коробки, которые все больше и больше входят у нас в домашний обиход. Кроме того, подсознательно меня преследовало желание вспомнить что-то, связанное с этим роботом. Не с самим механизмом, а с его названием…

Но тут за его жалюзи снова вспыхнули огоньки. Послышалось скрежетание, а затем и голос.

— Я должен вам сообщить, — резким металлическим голосом произнес механизм, — что настроен реагировать на слово «Робби». — После этого он опять замер. Ни огоньков, ни звуков.

— Слышите, Лонни? — обратился Адамс к Квинну. — Не хотите ли проделать небольшой опыт?

— Только после вас, сэр. — Наш главный изобретатель был явно не в духе.

Пожав плечами, Адамс шагнул вперед, пристально посмотрел на это металлическое сооружение и медленно проговорил:

— Робби, хорошо ли ты меня понимаешь?

Огоньки снова загорелись.

— Да, — последовал односложный ответ, произнесенный резким металлическим голосом, и опять воцарилась тишина. Но на этот раз не все огоньки погасли. Некоторые остались. Они не мигали, не изменялись и образовали спокойный ровный рисунок.

Адамс спросил:

— Надо ли мне произносить это слово каждый раз, когда я говорю с тобой?

— Нет, — последовал ответ, и рисунок огоньков изменился.

— Ты… — Адамс помедлил. — Ты действительно робот?

— Да. Слово «Робби» является сокращенным.

— Тобой управляет доктор Морбиус?

— Да. — При слове «Морбиус» рисунок огоньков за жалюзи быстро изменился. — Я должен доставить командора и офицеров к доктору Морбиусу, — опять повторил робот.

Затем последовала тишина, и в этой тишине я услышал собственный голос:

— Послушайте, а ведь он думает! Кто-нибудь заметил это? Он мыслит!..

— Нам это не известно, доктор, — произнес Квинн, — По крайней мере, я в этом не уверен. — Он еще сердился на Адамса. — Все, что мы видели, может быть действием обратной связи с основным пунктом управления или избирательности, — Глаза его были устремлены на робота со страстным любопытством знатока.

— Какой там еще пункт управления! — возразил Фарман, — Спросите-ка у него еще что-нибудь, командор.

Адамс проворчал что-то, похожее на «спросите его сами», и Фарман посмотрел на меня.

— Попытайтесь вы, доктор, — попросил он меня. — Мне ничего не приходит в голову.

Шагнув вперед, я покосился на Адамса, но он задумался и, казалось, не обратил на меня никакого внимания. Я перевел взгляд на робота и сказал:

— Робби! — только тут понял, что сам не знаю, о чем спрашивать.

Огоньки механизма на мгновение потухли, затем загорелись снова. Мне показалось, что робот проводит различие между мной и Адамсом.

— Робби! — повторил я, — а что… атмосфера на этой планете… э-э… должно быть, она очень богата кислородом? — И в нерешительности замолк.

— Кислородное содержание воздуха, — ответил металлический голос, — превышает на 4,7 процента содержание кислорода в атмосфере Земли.

— Ого! — воскликнул Фарман, отстраняя меня рукой, — но разве это вопрос? — Он выступил вперед, взглянул на робота и, повысив голос, сказал:

— Эй, Робби!

И я опять увидел, как огоньки на мгновение потухли и зажглись снова.

— Как нам следует называть вас? Мистер или мисс?

Среди членов экипажа послышалось хихиканье. Да, это был Фарман, во всей своей красе, все превращающий в шутку. Я свирепо глянул на него, а Квинн проворчал:

— Если ты надеешься получить ответ на подобный вопрос… — И внезапно замолк с широко открытым от изумления ртом.

— Вопрос неразумен, — ответил металлический голос. — Упоминание пола неуместно.

Последовала пауза, а потом раздался громкий хохот всей команды.

— Вот это отповедь! — послышалась реплика одного из фланговых охранников. А Фарман только усмехнулся. Правда, немного разочарованно, как мне показалось. Снова взглянув на робота, он сказал:

— Прекрасно, вы, я вижу, остроумны… А теперь ответьте мне на такой вопрос…

Но ему пришлось проглотить последующие слова, так как Адамс, внезапно вышедший из состояния задумчивости, резко перебил его:

— Прекратите дурачество, лейтенант! И встаньте на свое место!

— Слушаюсь, сэр! — как ни в чем не бывало ответил Фарман и быстро отступил. Члены экипажа тоже смолкли. В голосе Адамса послышалось что-то такое, что заставило меня вдруг снова осознать всю ту обстановку, в которой мы находились, а главное, возможность опасных неожиданностей.

Подойдя к роботу, Адамс спросил:

— Робби, эта опасность, о которой говорил Морбиус… Что это?

Ответ последовал через более длительный промежуток времени, чем какой-либо из предыдущих, и я заметил очень быстрое изменение световых рисунков.

— Вопрос непонятен, — ответил наконец металлический голос. — Повторите, пожалуйста.

— Что это за опасность, о которой упоминал доктор Морбиус? — медленно и очень четко произнес Адамс.

Реакция робота на этот вопрос была поразительной. Скрежетание, которое, видимо, всегда сопровождало его голос, достигло настоящего завывания, а огоньки бешено замигали. Затем скрежет прекратился совсем, потухли огоньки. Механизм снова будто умер.

— Что же он сделал? — пробормотал Фарман. — Вставил взрыватель?

Но прежде чем кто-нибудь из нас заговорил, огоньки снова вспыхнули за жалюзи шлема. Мне показалось, что они сложились в тот же простой рисунок, как и в самом начале. Но я не был в этом твердо уверен.

Робот произнес:

— Я должен доставить командора и офицеров к доктору Морбиусу.

Он сказал это точно так же, как и в первый раз.

Адамс отвернулся от него, отошел на несколько шагов и сделал знак Фарману, Квинну и мне подойти. Мы окружили его и Адамс сказал:

— Двое из нас должны поехать. Я и Джерри. Вы, Лон, останетесь за командира. Когда мы уедем, возвращайтесь на корабль и все время следите за мной. — Он слегка постучал по маленькому блестящему цилиндрику своего видеофона, который был прикреплен к его поясу и выглядел, как деталь пряжки.

— Слушаюсь, командор, — с готовностью ответил Квинн. Обида его уже видимо, прошла.

— Наружных часовых оставьте, — продолжал Адамс, — Держите наготове два крупнокалиберных орудия. Вездеход надо смонтировать немедленно. Может, вам понадобится последовать за нами.

— Слушаюсь, — повторил Квинн.

— Какие будут мнения? — спросил Адамс, по очереди посмотрев на каждого из нас. Фарман и Квинн молча покачали головами, но я заговорил:

— Простите, командор, но ведь вы абсолютно не представляете, в какую обстановку можете попасть, не так ли?

— Конечно, — ответил Адамс.

— Может даже случиться несчастье, не правда ли? — продолжал я.

— Так что же? — спросил он.

— Так вот мне кажется, что число три гораздо лучше числа два, — ответил я. — И не такой уж я старик. У меня 180-й разряд вот по этому… — Я дотронулся до кобуры своего пистолета «Д-Р». — А на корабле я ничем не смогу быть полезным Лонни…

Мне не понадобилось заканчивать свою мысль, потому что на лице Адамса промелькнула одна из его мимолетных усмешек.

— Ну, ладно, — сказал он, — Ладно. — Улыбка исчезла, и он снова взглянул на Квинна:

— Что ж, ничего не поделаешь!

— Слушаюсь, — в третий раз повторил Квинн и добавил: — Удачи!

После этого он ушел, и я, последовав за Адамсом и Фарманом туда, где стоял робот, слышал, как он отдавал Бозану какие-то приказания.

Адамс остановился перед механизмом.

— Робби, — позвал он, и огоньки в шлеме робота зажглись знакомым рисунком, — Мы готовы отправиться к доктору Морбиусу.

— Благодарю вас, — раздался металлический голос, — Прошу следовать за мной, — И, повернувшись, робот направился к экипажу своей широкой, тяжелой и неуклюжей походкой.

В тот момент, когда мы все трое двинулись за роботом, я оглянулся. За исключением трех часовых, уже никого не было видно. Наш корабль по-прежнему выглядел каким-то чужеродным растением, совершенно не свойственным ни этому зеленовато-голубому свету, отражающемуся в его блестящем корпусе, ни красному песку, ни голубовато-серым острым вершинам скал, возвышающимся группами вокруг корабля… Да, все это так… Все вполне реально… И все-таки казалось совершенно нереальным, невероятным! И в довершение всей этой невероятности я, Чарльз Кваер Остроу, должен был сейчас помчаться по этой неправдоподобной, ничего хорошего не обещающей пустыне в каком-то нелепом экипаже, управляемом механической карикатурой на человека, в обществе двух суровых мужчин, направляющихся к кому-то, зачем-то, куда-то, о чем никто из них наверняка даже не догадывается…

2

Эта поездка чем-то напоминала экскурсию. Часы показывали, что с момента отправления не прошло и пятнадцати минут, но мне показалось, что мы находимся в пути уже давно. Возможно, это было потому, что добрую половину времени я просидел с закрытыми глазами.

Мы тронулись в путь с таким ужасным ускорением, что я возблагодарил бога за привязные ремни, которые обнаружил на сиденье. Мы помчались через пустыню по направлению к горам, и, как мы быстро убедились, эта пустыня была совсем не такой ровной, как она выглядела с корабля. То, что виднелось с места нашей посадки, оказалось низиной, скрывавшей огромную расщелину в полмили шириной и миль пять глубиной, которая тянулась вдоль пути нашего следования.

Первый раз я зажмурил глаза потому, что робот мчал нас, не снижая скорости, вдоль самого края пропасти так, что между нашим экипажем и неминуемой гибелью оставалось не более, чем шесть дюймов…

Когда я наконец осторожно открыл глаза, то увидел, что пропасть мы благополучно миновали, но зато теперь бешено несемся прямо на крутой каменистый откос, внезапно выросший из красного песка между нами и горами. Широкая полоса этой голубовато-серой скалы, казалось, тянется на мили в обе стороны и на добрую сотню футов возвышается над уровнем пустыни. В скале не было заметно ни малейшей трещины, однако мы неслись прямо на нее на такой скорости, о какой мне страшно было и подумать. Я опять невольно зажмурился.

Некоторое время мы продолжали мчаться по-прежнему, как вдруг экипаж немного притормозил на крутом повороте. Я услышал, как кто-то из моих попутчиков издал восклицание, и отважился открыть один глаз — и вскрикнул сам.

Должно быть, в скале все-таки был проход, потому что теперь мы находились по другую ее сторону и уже гораздо медленнее спускались по отлогому склону к обширной долине, с одной стороны которой была эта скала, а с другой — подножие гор. Казалось, мы находимся уже за тысячу миль от пустыни, потому что здесь, простираясь так далеко, сколько можно было схватить взглядом, раскинулись луга и рощи деревьев. Вдалеке спокойно сверкала неширокая река.

Первым моим впечатлением, как и во время осмотра планеты с высоты, было сходство с Землей. Но когда мы спустились по склону и долину стало видно гораздо лучше, это сходство постепенно исчезло. Деревья, которые с первого взгляда могли показаться зелеными тропическими растениями, в действительности не походили ни на одно земное дерево ни по коре ствола, ни по листьям, ни даже по форме. Трава была мягкого золотистого цвета, а вода в реке — темно-синяя, как Средиземное море…

Мы не разговаривали, потому что наши глаза были слишком заняты. Скорость уменьшилась приблизительно до сорока миль в час, а мы въехали в рощу странных деревьев и покатили по ровной, твердой дорожке.

Почва уже не была красной, как в пустыне, а выглядела такой же голубовато-серой, как скалы. Нас окружал густой лес, и я, заметив, что Адамс и Фарман держат руки на рукоятках своих пистолетов «Д-Р», последовал их примеру и уже совсем не горел желанием осматривать местные достопримечательности…

Наконец деревья начали редеть, и скоро мы все по той же извивающейся дорожке выехали из рощи.

Казалось, что мы направляемся к высокой скале, выдававшейся из склона горы. Адамс и Фарман облегченно вздохнули, и их руки отпустили рукоятки пистолетов. Теперь робот вел свой экипаж значительно медленней, и у нас было время как следует обозреть окружающую местность.

Вид был красивый, но он так же резко отличался от того, что мы только что проехали, как и ранее виденная нами местность отличалась от пустыни. Я подметил некоторые странные особенности здешних окрестностей и только собрался заговорить об этом, как Адамс обратился ко мне.

— Заметно распланированный пейзаж, — оказал он.

Командор был прав. ЧТО-ТО БЫЛО В ЭТОМ КУСКЕ ПРИРОДЫ, окруженном со всех сторон скалами и простиравшемся приблизительно на четверть мили, ЧТО ГОВОРИЛО О ЯВНОЙ ПЛАНИРОВКЕ. В этом убеждали и ровные полосы золотистого дерна, незаметно переходившие в рощи деревьев и кустарников, и грациозные изгибы ручья, да и вся эта местность, постепенно вливавшаяся в дикую, невозделанную природу…

— Вы правы, командор, — ответил я, — все это распланировано.

— Здесь должна быть постройка, — сказал Адамс. — Или даже несколько построек.

— Но их нет, — возразил Фарман. — Никаких строений.

И тут я кое-что увидел.

— Нет, есть, — сказал я. — Взгляните-ка на этот прудик.

Он показался слева от дорожки, бегущей к выступу скалы, и был окружен деревьями и живой изгородью из красновато-белых цветов с синеватой листвой. Прудик питался синим ручьем и мог бы сойти за небольшое естественное озеро, если бы не то, что я увидел на его противоположной стороне.

— Вы чудак, док! — сказал Фарман. — Это обыкновенная лужа.

— А что вы скажете вон о той мощеной дорожке? — возразил я, — Не говорите, что это тоже естественное. Бьюсь об заклад, что она ведет к…

Но они уже не смотрели ни на прудик, ни на дорожку — они вглядывались во что-то, находившееся совсем в другой стороне. Я повернул голову и увидел, что мы проехали мимо выступа скалы и попали в ее тень. И тут мне представилось такое зрелище, которое изумило меня гораздо больше, чем все виденное до сих пор.

— Я уверен, что это и есть дом, — сказал Адамс.

— Черт побери! — воскликнул Фарман. — Прямо в сплошной скале!

Я не сказал ничего, потому что был слишком занят собственными мыслями и пытался поверить тому, что увидел. Передо мной был небольшой дворик со странно окрашенными цветами, которые росли вокруг фонтана голубой воды, а за всем этим — бревенчатый с окнами фасад длинного приземистого дома. Собственно говоря, никакого дома, примыкающего к фасаду, не было. Только скала, в которую был вставлен этот фасад. Какой же понадобился исполинский труд, чтобы выдолбить это жилище в сплошной скале, а затем закупорить фасадом дом, который, кроме того, свидетельствовал, что был спроектирован ЧЕЛОВЕКОМ!

Мы остановились во дворике, который можно было бы назвать внутренним, в нескольких ярдах от массивной двери из дерева, похожего на дуб, но аметистово-серого цвета.

— Приехали! — сказал Фарман, отстегнув свой привязной ремень.

Тут заговорил робот, и я вздрогнул от неожиданности. Почему-то я умудрился забыть о нем.

— Сходите, пожалуйста, — сказал он.

Мы сошли. Я ступил на землю последним. В этот момент открылась дверь, из нее вышел человек и остановился, глядя на нас. Рука Фармана привычно потянулась к кобуре пистолета, но Адамс сердито толкнул его локтем, и Фарман поспешно опустил руку.

Мужчина, стоявший в дверях, направился к нам.

— Итак, вы прибыли, джентльмены, — произнес он, — Разрешите представиться. Я — Морбиус.

Его голос был низким и каким-то монотонным, несколько даже безразличным.

Мы уставились на него. Это был высоким мужчина с шапкой темных, с проседью волос и аккуратной раздвоенной бородкой, которая придавала его спокойному лицу не то восточное, не то демоническое выражение.

— Джон Адамс, командор, — представился Адамс, потом он сделал жест в нашу сторону. — Лейтенант Фарман, космонавт. Майор Остроу, наш врач.

Морбиус шагнул вперед и по очереди пожал нам руки. Это пожатие могло бы принадлежать человеку гораздо более молодому, чем тому, кто стоял перед нами.

Позади нас раздался лязг. Это робот сошел с экипажа и неуклюже проследовал мимо. Он остановился около открытой двери, и я увидел, что за жалюзи его шлема теперь горит только один-единственный огонек.

Морбиус улыбнулся.

— Его манеры всегда были лучше моих, — сказал он. — Входите, джентльмены.

Он ввел нас в дом, и робот закрыл за нами огромную дверь.

Мы очутились в небольшой прихожей, прохладной и тускло освещенной. Оставив свои фуражки на чем-то похожем на большой ящик, мы проследовали за Морбиусом в огромную комнату с окнами, расположенными во всю ее длину. Стекла были так необычайно чисты, что, когда я смотрел сквозь них на внутренний дворик, на деревья, траву, пруд, — все, казалось, выглядело гораздо яснее, отчетливее, чем тогда, когда я находился снаружи.

Мы стояли, сбившись в кучу, — этакое трио с решительным, но довольно принужденным видом — и пристально разглядывали нашего хозяина, который, казалось, чувствовал себя настолько же свободно, насколько мы — скованно.

— Пожалуйста, садитесь, джентльмены, — сказал он. — Чувствуйте себя как дома. — Углы его рта дрогнули. Я был уверен, что он забавляется нашим видом.

Адамс и Фарман выбрали небольшой диван, а я занял стул напротив. Морбиус остался стоять, и тут я впервые обратил внимание на его одежду: что-то вроде туники и брюк из темного мягкого материала, отливавшего странным внутренним светом.

— Надеюсь, вы понимаете, джентльмены, — сказал Морбиус — что вы мои первые гости, — он улыбнулся, — Поэтому прошу извинить меня. Одну минуту…

Он прошел через комнату и исчез за одной из внутренних дверей.

Адамс и Фарман начали тихо совещаться, а я осмотрелся, с жадным любопытством разглядывая то, что, очевидно, было главной жилой комнатой этого удивительного дома.

Самым странным в ней было то, что она совсем не выглядела необычно. Комната и все то, что в ней находилось, казались так хорошо спроектированы, так удачно гармонировали друг с другом, что, как я почувствовал, в этом и заключалась единственная необычность. Но я это понял только тогда, когда начал изучать окружающие меня предметы. Все оказалось настолько необычным и по материалу, и по конструкции, и по форме, что я затруднился объяснить, почему же все-таки общее впечатление не доходило до грани фантастического. Это сильно озадачило меня, но не мог же я, в самом деле, по собственной воле изменить свое впечатление!.. Все в комнате было приятно для глаза, все выглядело уютно и во всем чувствовалась умеренная роскошь. Я только было начал подмечать детали, например, то, что материя, обтягивающая мебель, имела тот же внутренний блеск, как и одежда Морбиуса, когда в комнату вернулся хозяин. За ним следовал робот. Он нес в одной из своих коротких металлических рук поднос с графином и бокалами для вина. Робот поставил поднос на невысокий столик возле дивана, где сидели Адамс и Фарман, а затем без какого-либо слова или знака со стороны Морбиуса повернулся к двери и вышел.

Морбиус взял графин, похожий на массивный сверкающий кристалл хрусталя, наполненный жидкостью бледно-желтого цвета, и обратился к нам.

— Джентльмены, — сказал он, — это вино я приготовил из одного любопытного местного фрукта, похожего на виноград, но больше относящегося к древесным, чем к ползучим растениям.

Он вынул пробку и стал наполнять бокалы.

— Первые мои опыты не были вполне удачными, но последние несколько лет мне везет больше.

Каждому из нас он вручил бокал, но не дотронулся до своего.

— Даже букет, как я надеюсь, вы найдете превосходным, — продолжал он.

Я было поднес напиток ко рту, когда перехватил взгляд Адамса: ни он, ни Фарман не подняли своих бокалов.

Адамс взглянул на Морбиуса и сказал:

— А вы, доктор Морбиус, разве не присоединитесь к нам? — Он произнес это самым обычным тоном.

— Ну, конечно! — подтвердил Морбиус и взял бокал. Я снова заметил мимолетное дрожание уголков его губ.

— Ваше здоровье, джентльмены! — сказал он и выпил вино.

Адамс и Фарман выпили свои бокалы большими глотками, но я после первого же глотка стал пить медленнее. Вино было поистине превосходным. Сначала оно показалось мне похожим на превращенный в эфир Хиршайнер самого высшего качества, но потом я почувствовал, что и по цвету, и по изысканности вкуса ни одна земная лоза не может даже надеяться на какое-то сравнение.

— Что вы скажете, джентльмены? — опросил Морбиус.

— Очень хорошее вино, — ответил Адамс.

— Превосходно! — воскликнул Фарман. — Превосходно!

Я сказал им, что у них вкуса не больше, чем у марсиан, и изложил Морбиусу свое мнение о вине во всех подробностях.

Мне показалось, что Адамс недоволен моим внезапным словоизлиянием, но все-таки продолжал говорить. Морбиус интересовал меня с профессиональной точки зрения, и я хотел увидеть его реакцию на похвалу хотя бы в отношении такого незначительного предмета, как вино. Случилось то, чего я и ожидал, но даже слишком, до того, что чем дольше он ее выслушивал, тем больше ему это нравилось. Он начал описывать мне весь процесс приготовления вина, и я опять заметил, что Адамс, хотя и сохранял свое обычное спокойствие, был явно рассержен, а Фарман все заметнее раздражался.

Морбиус, должно быть, тоже почувствовал это, потому что вдруг прервал свои объяснения и вежливо, но довольно сардонически извинился, попросив разрешения снова покинуть нас на несколько минут. На этот раз он пошел позаботиться о завтраке.

Едва за ним закрылась дверь, как Фарман набросился на Адамса. Он нахмурил свои белесые брови и понизил голос.

— В чем дело? — спросил он. — Что мы — в коктейль-холле? Или выполняем данное нам поручение?

— Ладно, Джерри, — ответил Адамс. — Успокойтесь.

Но Фарман был слишком раздражен, чтобы молчать.

— Я не понимаю, — продолжал он. — Мы получили задание выяснить, что случилось с экипажем «Беллерофонта», но этот Морбиус еще до того, как мы спустились, радирует нам, чтобы мы сюда вообще не являлись. Мы здесь, видите ли, не нужны! Наконец, он заявляет, что нам может быть весьма плохо, если мы сядем. Как бы то ни было, мы садимся. Он не изволит встречать нас, а посылает за нами этого отвратительного механического человека на отвратительной железной колымаге. Что же дальше? Может быть, мы наконец выясним, то, что нам нужно? Отнюдь нет! Мы сидим, пьем его отвратительное вино и говорим: «Да, сэр», «Нет, сэр», в то время, как док еще и льстит ему…

— Довольно, лейтенант! — Теперь уже Адамс вышел из терпения.

Он посмотрел на Фармана жестким, холодным взглядом.

— Все-таки я командор и командую этой экспедицией. Если вам что-то не нравится, то вы можете, когда вернетесь, изложить это по форме «Г-3». А пока вы будете делать то, что я прикажу. Вы не зададите Морбиусу ни одного вопроса. Это буду делать я. Когда сочту нужным.

Он перевел холодный взгляд на меня.

— Это касается и вас, доктор.

Я молча кивнул, а Фарман натянуто пробормотал:

— Слушаюсь, командор.

После этого Адамс несколько смягчился.

— Мне хотелось бы, чтобы он сам сделал первый шаг — начал Адамс, но не успел закончить, потому, что открылась дверь и опять появился Морбиус. Он подошел к нам своей широкой легкой походкой, внимательно изучая нас взглядом, и с улыбкой сказал:

— Робби сообщил мне, джентльмены, что завтрак готов…

3

Мы завтракали за массивным столом в углу, наполовину отделенном от остальной комнаты перегородкой из полупрозрачного пластмассового кирпича. Кушанья, как и вино, оказались превосходными и отличались от всего, что я когда-либо пробовал. Но, право же, я не обратил на свои вкусовые ощущения того внимания, какого они, быть может, заслуживали. Слишком уж я был поглощен сознанием необычности всего того, что со мной случилось: прежде всего, самим пребыванием на Олтэе-4 и присутствием в этом странном доме, высеченном в скале. Я удивлялся этому необыкновенному человеку — Морбиусу и в то же время, делая вид, будто внимательно слушаю тот бессодержательный разговор, который он вел с Адамсом, пытался угадать, откуда здесь взялись хрустальные бокалы и фарфор. Я никак не мог привыкнуть к мысли, что вся эта превосходная пища подана нам машиной, которая вдобавок ко всему ее, по-видимому, и приготовила…

Именно разговор о механизме робота и вывел меня из этого состояния, когда до моего сознания дошли слова Адамса:

— Вы хотите сказать, доктор Морбиус, что вся эта еда синтетическая и приготовлена этим ро… э-э… Робби?

Рот Морбиуса снова дрогнул, и теперь я уже был твердо уверен, что он пытается подавить высокомерную улыбку.

— Да, конечно, — ответил он. — Он имеет — как бы это выразить — конструктивно заданную способность производить путем синтеза всевозможные вещества.

Внезапно он оборвал разговор и поглядел туда, где, словно безмолвный дворецкий, стоял робот.

— Робби, подойди сюда, — сказал он, и механизм тотчас повиновался, сделав к нам три тяжелых шага. Он остановился возле стула хозяина. Морбиус обернулся и похлопал его по металлическому корпусу там, где у человека находился бы живот.

— Вот здесь, внизу, — сказал он, — у него расположена миниатюрная, но превосходно работающая химическая лаборатория. Если заложить образец любого сложного вещества в этот паз, — его палец указал на отверстие в груди механизма, — то лаборатории задается работа по анализу. Причем, практически она заканчивается в момент введения образца, и Робби может вырабатывать идентичную структуру…

Он сделал паузу, снисходительно давая нам возможность прочувствовать всю необычность своего сообщения. Потом добавил:

— Кстати, в любом количестве. Если требуемый объем вещества сравнительно мал, он может завершить работу внутри корпуса. Если же нужный объем велик, он использует мастерскую, которую я для него приспособил. — и Морбиус снова повернулся к нам, бросив через плечо:

— Все, Робби.

Робот зашагал на свое место.

— Ха! — сказал Фарман. — Одним словом, Мечта Ученого! — Он скептически, неприятно улыбался. — Или даже Восторг Домашней Хозяйки!

— Кроме того, — усмехнулся Морбиус, — Мастер На Все Руки, — казалось, он забавлялся недоверием Фармана. — К тому же добавьте самоотверженность и беспрекословное повиновение, соединенные с феноменальной силой… А вам, — он опять усмехнулся, — вам не хотелось бы иметь такого Робби?

— Вы говорите, феноменальной силой? — спросил Адамс.

— Да, да! — настойчиво подтвердил Морбиус. — Не кажется ли вам, что такой прибор весьма полезен?

— Возможно, — ответил Адамс, — хотя при известных обстоятельствах он может стать опасным.

— Опасным? — Морбиус испытующе посмотрел на него, удивленно подняв брови.

— Предположим, — продолжал Адамс, — что контроль над ним оказался бы в руках скверного человека. — Тон Адамса становился как будто все более безразличным.

Морбиус засмеялся:

— Надеюсь, командор, вы не предназначаете мне наскучившую всем роль Безумного Ученого? — Он снова засмеялся, и теперь мне не понравился его смех.

— Но даже если бы я и стал им, Робби никогда бы не смог сделаться опасным, — он многозначительно взглянул на Адамса, — для людей!

— Почему же? — спросил Адамс. — Ведь он точно выполняет приказы.

— Разрешите мне продемонстрировать, командор, — сказал Морбиус, видимо, теряя терпение. — Робби, открой-ка окно!

Металлическая фигура тяжело проковыляла мимо нас к одному из окон, нажала кнопку в раме, и стекло опустилось в подоконник.

— Теперь подойди сюда, — продолжал Морбиус и, когда робот встал около его стула, обратился к Адамсу:

— Будьте добры дать мне этот пистолет, который так грозно выглядит.

Адамс немедленно вынул из кобуры свой пистолет и передал его Морбиусу рукояткой вперед, как передают даме чайную ложечку. Я заметил, что Фарман даже не захотел скрыть движения, демонстративно опустив руку на кобуру своего пистолета.

Морбиус протянул роботу оружие Адамса, и из металлической руки механизма выскользнул захват, похожий на клешню, которого я раньше не замечал. Зажим крепко схватил пистолет.

— Целься туда, — оказал Морбиус, — вон в тот сук справа. — Он указал на дерево за окном, протянувшее в сторону тонкую ветку.

Робот поднял пистолет. Почему-то после этого движения он гораздо больше походил на человека.

— Стреляй! — приказал Морбиус.

Раздался сухой треск, сверкнул язычок голубого пламени, как это всегда бывает при выстреле из пистолета «Д-Р». Ветки больше не было. Для такой далекой дистанции это был очень искусный выстрел, который мог бы повторить только первоклассный стрелок.

— Итак, ты уже понял назначение оружия? — спросил Морбиус.

— Да, — послышался бесстрастный голос автомата.

— А теперь целься в командора Адамса, — приказал Морбиус.

— Что за… — Фарман вскочил и наполовину вытащил свой пистолет. Но Адамс сделал ему знак сесть. Взгляд командора был устремлен на робота.

Металлическая рука подняла оружие. Дуло пистолета было направлено прямо в грудь Адамса. Моя рука тоже инстинктивно потянулась к кобуре и нащупала рукоятку пистолета.

— Стреляй же, Робби! — сказал Морбиус. Он пристально смотрел на Адамса, на лице которого не дрогнул ни один мускул.

Странный звук — что-то вроде жалобного вибрирующего воя — раздался из робота. За жалюзи его шлема бешено замелькали огоньки, не складываясь ни в какой определенный рисунок. Может быть, это было только плодом моей фантазии, но мне показалось, что робот весь дрожит. Пистолет был все так же нацелен на Адамса, но клешня никак не могла нажать курок.

— Отставить! — приказал Морбиус, и странное волнение робота немедленно прекратилось. Он опустил свою металлическую руку. Морбиус вынул пистолет из его клешни, положил на стол и пододвинул к Адамсу.

— Вот видите, — сказал он, — робот просто не мог выполнить такой приказ. В него вмонтировано разумное устройство, удерживающее механизм от действий, которыми он мог бы причинить кому-либо зло.

Адамс взял свой пистолет и сунул его в кобуру. Фарман сделал то же самое. Казалось, что напряженность сопровождавшая предыдущую сцену, должна была уменьшиться, но этого почему-то не произошло. Адамс был просто взбешен! И хотя выражение его лица совершенно не изменилось, я знал своего командора достаточно долго, чтобы почувствовать его состояние.

— Все это очень интересно, доктор Морбиус, — сказал он. Голос его звучал холодно и отрывисто. — Но пора поговорить о деле. Прежде всего я хотел бы побеседовать с другими членами вашей экспедиции, а потом..

Он внезапно замолк, пристально глядя на Морбиуса. Тот ничего не отвечал, но лицо его было достаточно выразительным. Он явно страдал, и я впервые почувствовал его человечность. Он побледнел и казался постаревшим на десять лет.

— Ну вот, мы и дошли до этого, — медленно произнес он. — Уверен, командор, что мое поведение показалось вам странным. Может быть, даже необъяснимым. Но тот печальный ответ, который я должен вам дать, является также и объяснением моего предупреждения не садиться на эту планету.

Он сделал паузу. Мне показалось, что он подыскивает слова.

Но Адамс не спешил.

— Не все сразу, — сказал он. — Прежде всего, что вы подразумеваете под «печальным ответом»? Где остальные члены экспедиции?

Морбиус с твердостью встретил его взгляд.

— Они погибли, командор.

Наступила тишина. Адамс нарушил ее.

— Как? — спросил он. — Когда?

— К концу первого года жизни на этой планете, — голос Морбиуса звучал печально и устало, — они были уничтожены непонятной… необъяснимой Силой… — Морбиус снова подыскивал слова, но по выражению его лица было видно, что они не удовлетворяли его. Лоб его блестел от пота.

— Какая-то сверхъестественная Сила… Невидимая… Неощутимая. — он сделал беспомощный жест. — Она не поддается никакому контролю. Стихийна… — Голос его замер.

— Не поддается контролю? — медленно повторил Адамс. — Значит, на этой планете нет разумной жизни?

— Совершенно верно, — поспешно подтвердил Морбиус. — Если бы здесь существовала разумная жизнь, было бы естественно предположить, что она обуздала бы эту Силу. — Морбиус наклонился вперед, глаза его впились в Адамса. — Но, — сказал он медленно, подчеркивая ударения, — здесь НЕТ НИКАКОЙ ЖИЗНИ. Совсем никакой жизни, за исключением растений и немногих видов низших животных. Можете мне поверить. Мы обследовали все уголки планеты и убедились в этом, — лицо его помрачнело. — Конечно, это было в первые месяцы до… до их гибели…

— Итак, вы утверждаете, что члены экспедиции были истреблены. Каким образом они погибли? — В голосе Адамса послышалась нескрываемая холодность, граничащая с грубостью.

Морбиус закрыл глаза.

— Они были… Они были разорваны… разорваны на окровавленные куски… — Голос его задрожал. — Словно… словно тряпичные куклы, разорванные на клочки злым ребенком.

На мгновение он поднес руку ко лбу, затем выпрямился и снова взглянул на нас.

— Пойдемте со мной… — Он встал и повел нас к открытому окну. — Посмотрите туда, — Морбиус указал рукой. — Туда, за внутренний дворик, к пруду. Вон на тот расчищенный среди деревьев участок.

Мы увидели небольшую поляну и ряд поросших травой холмиков на ней. Серо-голубые надгробные камни безошибочно указывали на их назначение.

— Мы сделали все, что могли, — очень тихо сказал Морбиус. — Моя жена и я…

Он круто повернулся, быстро вернулся к столу и сел в свое кресло. Мы последовали за ним.

Минуту спустя Адамс тихо спросил:

— Ваша жена, доктор? — А когда Морбиус кивнул, добавил: — Но ведь ее не было в списках экипажа «Беллерофонта».

— Среди биохимиков вы найдете имя Джулии Мазини, — Голос Морбиуса понизился почти до шепота. — Мы были обручены во время путешествия… Нас обвенчал командор корабля.

Адамс продолжал. Он спешил.

— Значит, все остальные погибли, но вы и ваша жена остались невредимы? Как это объяснить?

— Я… я не в состоянии это объяснить, — голос Морбиуса окреп. — Единственное объяснение, которое я могу найти, это то, что мы с ней очень полюбили этот новый мир. Полюбили так, что ни единым помыслом не были враждебны ему…

— Что думает по этому поводу ваша жена? Она согласна с этим объяснением?

Я пристально наблюдал за Адамсом, когда он это говорил, но так и не понял намеренно ли он сделал ошибку во времени, упоминая жену Морбиуса.

Морбиус вздрогнул.

— Моя жена ДУМАЛА точно так же, как и я… Она умерла год спустя, да поможет ей бог… Ее смерть последовала от… от естественных причин…

Адамс все не прекращал разговора.

— К сожалению, мне необходимо продолжать, — сказал он мягче. — Что же произошло с «Беллерофонтом», с самим кораблем?

— Он взорвался… Я едва не сказал ИСПАРИЛСЯ. — На лицо Морбиуса вернулся легкий румянец. — Видите ли, когда все, кроме пяти из нас, оказались жертвами этой СИЛЫ, трое решили попытаться поднять корабль с планеты. Они не были ни пилотами, ни инженерами, но не стали меня слушать, когда я предупредил их об опасности такой попытки. Они все-таки предпочли рискнуть…

Он замолк, вынул платок и вытер лицо.

— Им удалось запустить корабль, но он успел подняться не более, чем на тысячу футов, и тогда последовал взрыв и ослепительная вспышка… Корабль разлетелся на куски, — Морбиус вздохнул, покачал головой.

— Я так и не мог выяснить, произошло ли это в результате их собственной оплошности или было еще одним из проявлений той Силы…

— И с тех пор, как вы остались одни, — спросил Адамс, — вас ни разу не беспокоила эта Сила? Вам ничто не угрожало?

Я удивлялся тому, что Адамс, казалось, полностью верил рассказу Морбиуса. Сам я, если и верил, то очень мало.

Морбиус нахмурился.

— Я уже сказал вам, командор, что неприкосновенен для этой Силы, — резко ответил он. — Правда, мне пришлось принять некоторые предосторожности на тот случай, если бы мое… мое положение изменилось.

Он попытался улыбнуться, но безуспешно.

— Предосторожности?

— Исключительно физические, командор. Вот одна из них…

Морбиус протянул руку к стене, нажал выключатель, и через какую-то долю секунды день превратился в ночь. Если бы тотчас не вспыхнул свет в люстрах, мы бы очутились в кромешной тьме.

Фарман опять схватился за свой пистолет, а Адамс проворчал:

— Что еще такое?

Я успел заметить, что ближайшее к нам окно быстро закрылось металлическими ставнями. Пс-видимому, то же произошло и с другими окнами. Металл, из которого были сделаны ставни, выглядел необычайно: он был тусклым, коричневато-серого цвета.

Я увидел, что Морбиус опять улыбнулся своей высокомерной улыбкой. Тот эффект, который произвела на нас эта демонстрация, казалось, вернул ему его обычную снисходительную манеру поведения.

— Простите, если я напугал вас, джентльмены, — сказал он. — По крайней мере, вы видите, что я подразумеваю под физическими предосторожностями. Весь фасад дома покрыт теперь броней.

Он снова нажал на выключатель, ставни мгновенно открылись, и дневной свет наполнил комнату.

Адамс взглянул в окно.

— Этот металл, — спросил он, — что он из себя представляет?

Морбиус заколебался. Видимо, он догадался, к чему подводит этот вопрос.

— Это сплав, командор, — медленно сказал он. — Из местных руд. Очень прочный, невероятно крепкий и удивительно легкий.

— Из местных руд? — резко спросил Адамс. — Кто же нашел их? Впрочем, гораздо важнее — кто добыл их?

— Их нашел я. — В голосе Морбиуса послышалось раздражение. — Мы с Робби их ДОБЫЛИ, как вы говорите…

— А кто построил этот дом? Кто выдолбил эту скалу?

— Вся работа в основном сделана Робби, командор. И разрешите сказать вам, что мне…

— Одну минуту. Прежде всего — кто сделал робота?

Это был тот самый вопрос, который сверлил мой мозг с того момента, как к нашему кораблю подкатил из пустыни необыкновенный экипаж. Адамс избрал довольно длинный путь, чтобы выяснить это, но я понимал, зачем это ему понадобилось.

Морбиус долго сидел молча. Ни он, ни Адамс не шелохнулись. Но Фарман беспокойно завозился в своем кресле, вынул сигарету, снял самовоспламеняющийся колпачок и закурил.

Наконец Морбиус холодно произнес:

— Когда вы прервали меня, командор, я хотел оказать, что мне не нравится ваш тон. И ваше отношение ко мне.

— Прошу меня извинить, доктор. — Адамс был весь любезность и предупредительность. — Я только стараюсь выполнить свой долг. Будьте добры расскажите, кто же все таки сконструировал и построил робота?

— Думаю, что ответ вам ясен, командор. Его спроектировал и построил я.

Теперь Морбиус стоял, опираясь руками о стол. Было похоже, что самообладание может покинуть его. Интересно, что бы произошло, если бы это случилось?

Адамс тоже поднялся. Они были почти одного роста.

— Просматривая описок экипажа корабля, — сказал он, — я узнал, что ваша профессия совершенно не связана с техникой. Вы филолог. Вы имеете дело с языком, средствами общения. Устная, письменная или какая там еще речь — вот ваша область. Не так ли?

— Совершенно верно.

— Поэтому вполне законно мое недоумение: где вы могли приобрести такие знания, чтобы сделать все это? Или хотя бы только инструменты?

— Что касается знаний, командор, то вы, видимо, забыли старый трюизм: «Нужда — мать изобретений».

Морбиус густо покраснел, а потом вдруг кровь отлила от его лица. Неестественная бледность особенно контрастировала с черным цветом его бороды.

— Вы хотите сказать, что это касается инструментов? — Впервые в голосе Адамса послышалось раздражение.

— Инструменты? — спросил Морбиус. — Существует только один самый важный инструмент — это РАЗУМ! — Он опять улыбался своей высокомерной улыбкой.

— Для меня это слишком умно, доктор. Я не понимаю, что вы хотите сказать, — раздражение в голосе Адамса слышалось яснее. — Не лучше ли вам…

Он не смог закончить фразу, потому, что его прервали. Его прервал Фарман, и это совершенно не относилось к разговору между Адамсом и Морбиусом. Фарман издал восклицание, лучше всяких слов выражавшее его удивление. Он вскочил и смотрел куда-то в глубину комнаты.

Я повернул голову и понял, что пристально и недоверчиво разглядываю наше НЕСЧАСТЬЕ…

4

Несчастьем, как это часто бывает, оказалась женщина. Или, может быть, на этот раз мне следовало бы оказать ДЕВУШКА…

Она стояла в дверях, очень свободно чувствуя себя в этом необычайном доме, с интересом разглядывала четверых мужчин. Ей можно было дать лет девятнадцать. Волосы у нее были цвета спелой пшеницы, а глаза — такие же голубые, как и вода в здешних ручьях. Она оказалась не низкой и не высокой, а именно того идеального роста, что так соответствовал прекрасным очертаниям ее тела. Фигура ее, выражаясь по-старинному была очаровательной, каждая прелестная линия или изгиб которой были скрыты и в то же время грациозно подчеркнуты платьем, надетым на ней. Это платье не походило ни на одно из тех, какие я когда-либо видел, но оно так же гармонировало с ней, как и вся эта необычайная меблировка гармонировала с этим необычайным домом. Платье было цельным, и хотя оно лежало на девушке свободно, его линии были линиями того, на ком оно было надето. Нет, не искусной имитацией линий тела, а как-то именно самими его линиями. Мягкий красивый материал имел тот же сильный внутренний блеск, как и все остальные ткани, которые я здесь видел…

Возможно, это продолжалось лишь секунду или две, но, казалось, все мы замерли уже давно, как неподвижное телевизионное изображение, пока Морбиус снова не привел всю сцену в движение. Он хмуро посмотрел на девушку и поспешно направился ей навстречу.

— Алтайра! — сказал он. — Я же просил тебя не мешать нам!..

Несмотря на хмурый вид и строгий тон, Морбиус стал вдруг совершенно другим человеком. В каждой его черте, в каждом звуке и жесте проступили теплота и сердечность. Девушка взяла его за руку. Я заметил на ее мизинце кольцо, отливавшее кроваво-красным светом рубина. Она посмотрела на Морбиуса, и гнев исчез с его лица. И ничего удивительного! Это был взгляд, который мог бы запустить тысячу космических кораблей, не говоря уже о легендарных троянских галерах…

— Но, папа, — сказала она, — я думала, что ты имел в виду только во время завтрака…

Казалось, она не смотрела в нашу сторону, но я чувствовал, что она видит нас.

— Дорогая моя, — начал Морбиус, — ты же отлично знаешь…

— Конечно, знаю, — перебила она, — но я… я просто не могла не прийти сюда. Просто не могла!

Голос ее был необычайным, восхитительно низким.

Морбиус улыбнулся. Такой улыбки мы еще не видели у него.

— Ну что ты, — сказал он, — Я думаю, ты напрасно беспокоишься…

Теперь она открыто посмотрела на нас. Румянец то появлялся, то исчезал на ее лице, дыхание было учащенным. Морбиус повернулся к нам. Он оставался спокоен в этом довольно щекотливом для него положении.

— Разрешите мне представить вас моей дочери, джентльмены, — сказал он. — Алтайра: командор Адамс, майор Остроу, лейтенант Фарман.

Мы поклонились. Не знаю, каким был поклон у меня, но у Джерри Фармана — великолепным! Резкой противоположностью ему выглядел Адамс: он не многим отличался от обыкновенного кивка. Казалось, командор сдерживает досаду, лицо его побледнело.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Очень рад познакомиться с вами, — сказал Фарман, делая явный намек.

Адамс не сказал ничего.

— Надеюсь, вы понимаете, джентльмены, — проговорил Морбиус, — что это большое испытание для моей дочери. Ведь она никогда не видела людей, кроме меня.

Фарман внимательно посмотрел на девушку, улыбнулся, и я невольно вспомнил все истории, рассказываемые о нем. Его бесцеремонные повадки были притчей во языцех даже среди космонавтов.

— Каковы же ваши впечатления? — спросил он девушку.

Она всерьез приняла его вопрос, но отняла свою руку от руки отца, как бы показывая этим, что ее мнение не может быть вполне компетентным.

— Мне кажется, — сказала она наконец, — что все вы красивые.

Подобное заявление могло бы показаться наивным. Но только не в ее устах. Единственной улыбкой которую оно вызвало, была смущенная улыбка Морбиуса. Я не знал, о чем думал Адамс: лицо его ничего не выражало. Сам же я вдруг проникся большой симпатией к этой девушке. Фарман, конечно, поспешил обернуть ее высказывание в свою пользу.

— После этого я должен что-то сделать, чтобы оправдать такую высокую оценку, — вкрадчиво заговорил он и оглянулся на стол, накрытый к завтраку. — Не могу ли я чем-нибудь услужить вам? Не хотите ли бокал этого чудесного вина?

Он улыбнулся, и девушка ответила ему тем же.

— Пожалуй, я выпью вина, — сказала она. — Конечно же, я хочу пить.

Должен сказать, что технические приемы Фармана были безупречны. Довольно бесцеремонно он вдруг отделил ее от всех нас и очутился с ней в противоположном конце комнаты. Я видел, как Морбиус посмотрел на них. Лицо его вытянулось, а в глазах появился блеск, очень не понравившийся мне.

Зато мысли Адамса, по-видимому, были далеки от девушки и Фармана. Он сказал:

— Не продолжить ли нам нашу беседу, доктор?

И он направился в другой конец комнаты, к тому же дивану, где сидел в первый раз. Но он не дошел туда, потому что Морбиус поспешно указал ему на ближайшие стулья. Хотя он и сказал: «Да, пожалуйста, командор», — было ясно, что Морбиус не собирается располагаться далеко от алькова, где мы недавно завтракали, а теперь сидели его дочь и этот бесцеремонный лейтенант.

Пожав плечами, Адамс сел. Морбиус устроился на стуле рядом с ним. Я колебался, к какой группе примкнуть. Из алькова послышался негромкий голос Фармана, а затем взрыв серебристого смеха Алтайры. Морбиус нахмурился.

Адамс не хотел терять времени, и в то же время по его тону было заметно, что он не собирается восстанавливать недавнюю напряженную обстановку.

— Позвольте один вопрос, который я давно хотел вам задать, — начал он. — Почему вы советовали нам не спускаться? Почему вам так не хотелось, чтобы мы садились?

— Если даже я не сумею дать вам исчерпывающий ответ, командор, — сказал Морбиус, — то постараюсь хотя бы намекнуть.

Тон его был мягкий, как и у Адамса, но я уловил в нем ноту, которая могла бы звучать и как предостережение.

— Вы боялись, что мы окажемся в опасности? — спросил Адамс. — Из-за этой Силы, о которой вы говорили?

Но прежде чем Морбиус успел ответить, из алькова показалась Алтайра вместе с Фарманом. Она вышла сияющая, ни малейшего следа робости или застенчивости уже не было видно. Она улыбнулась мне, потом с той же улыбкой бросила мимолетный взгляд на Адамса. Мы хотели встать, однако она с неожиданным апломбом сделала рукой знак, чтобы мы сидели, и хотела вместе с Фарманом пройти мимо, но Морбиус поспешно спросил:

— Куда вы, Алта?

Она остановилась. Фарман тоже.

— В сад, на несколько минут, — сказала она. — Лейтенант Фарман думает, что я здесь одинока. Поэтому я рассказала ему о своих друзьях. Он хочет познакомиться с ними.

И она ушла. Фарман следовал за нею. Морбиус как будто хотел встать, но снова опустился в свое кресло и нахмурился. Мы услышали, как открылась и закрылась огромная входная дверь. Морбиус невольно бросил взгляд в направлении этого звука. Это был такой взгляд, что Фарман наверняка должен был почувствовать его, хотя и не мог видеть. Я посмотрел на Адамса потом на дверь — и командор чуть заметно кивнул.

— У Алтайры есть друзья? — спросил я, взглянув на Морбиуса так, как, надеюсь, это требовалось. Во всяком случае, я постарался изобразить любопытство. — Что имела в виду ваша дочь, доктор? — сказал я и сделал движение, будто хочу встать и пойти посмотреть.

Мы разыграли это надлежащим образом. Хмурый взгляд Морбиуса смягчился.

— А почему бы вам не присоединиться к ним, доктор? — спросил он и даже улыбнулся. — Думаю, что это развлечет вас. Может быть, даже заинтересует.

— Благодарю, — сказал я. — Уверен, что это будет интересно.

Я быстро пересек комнату, распахнул входную дверь и вышел во внутренний дворик.

Девушки и Фармана там не было. Осмотревшись, я заметил их вдалеке. Они шли по странного цвета траве направляясь к голубому пруду. Я снова услышал её смех. Они не замечали меня до тех пор, пока я не очутился рядом с ними. Фарман быстро оглянулся, и я перехватил такой взгляд, какой был под стать взгляду, посланному ему недавно Морбиусом. Но тут обернулась Алтайра, и Фарман вынужден был сменить его на свою обычную ухмылку.

— А это вы, док! — оказал он.

— Хм! — ответил я. Потом посмотрел на девушку и спросил:

— А мне можно познакомиться с вашими друзьями?

— Конечно! — ответила она. — Вы тоже интересуетесь ими, как и лейтенант?

— Держу пари, что да, — сказал Фарман. — Не так ли, док?

Незаметно он оказался между нами, и получилось, что они были парой, а я — посторонним.

Алтайра вынула из кармана какой-то предмет. Он поблескивал бирюзовым светом и был похож на маленькую трубочку.

— Останьтесь здесь, — оказала она нам. — Вы должны молчать и не двигаться.

Она пошла к деревьям, растущим справа от пруда. Фарман глядел ей вслед и не поворачивая головы, заговорил.

— Доктор, — сказал он, — зачем вам понадобилось портить мне прогулку?

— А вы хотели бы, чтобы вместо меня был Морбиус, так что ли? Да еще с чем-нибудь похуже фермерского дробовика?

Фарман продолжал следить за девушкой. А та остановилась на полпути между нами и деревьями, возле огромного кустикового растения, и, наклонившись, погрузила в него руки. Фарман неотрывно смотрел на нее.

— Заботливому папаше лучше убраться куда-нибудь подальше, — заговорил он. — Нужно кое-что более серьезное, чем он сам или даже его Сила, чтобы остановить меня в таких случаях.

— Умерьте свой пыл, дорогой мой, — сказал я. — Командору это тоже не нравится.

— Джону Адамсу? — воскликнул он снисходительно. — Ха!

Я понял, что мне следовало бы помалкивать.

В это время Алтайра выпрямилась, держа что-то в руке. Другой рукой она поднесла к губам свою трубочку. Я не услышал звука, но ощутил резкий удар в барабанные перепонки. Видимо, это был ультразвуковой свисток, вроде свистка для домашних собак, только гораздо большего диапазона. Фарман подумал то же самое.

— Ну, конечно, я так и знал! — проворчал он.

Но то, что мы увидели, было несравнимо интереснее, чем простая собака. Я первый заметил какие-то тени спускавшиеся на землю с деревьев. Потом они начали выбегать на освещенную солнцем поляну, делая странные, большие прыжки.

— Обезьяны! — сказал Фарман. — Ну, и что дальше?

Обезьян было восемь. Они с криками неслись по траве то скачками, то галопом, то рысью и, подбежав к девушке, рассаживались перед ней полукругом. Послышались их характерная болтовня и смех Алтайры.

— Обезьяны… — снова разочарованно проворчал Фарман. — Что за ерунда!..

— У них почти такие же первобытные инстинкты, как и у вас, — усмехнулся я. — Вам не кажется, что довольно забавно встретить их тут?

Фарман покосился на меня.

— Скажете тоже, — недовольно буркнул он. — Это просто смешно. — И, пожав плечами, добавил:

— Ну что ж, посмотрим хоть на обезьян. — Его взгляд был по-прежнему прикован к Алтайре.

Зачарованный, я наблюдал, как зверьки один за другим подходили по зову к девушке, брали что-то из ее рук — видимо, это была пища, — возвращались на свои места в полукруге и ели, откусывая небольшие кусочки. Присматриваясь к ним, я все больше удивлялся, так как все обезьяны принадлежали к разным видам. Не было ни одной пары. Я мысленно начал называть их: здесь был и гиббон, и капуцин, и шимпанзе, и макака… На земле такая коллекция была бы странной и бессмысленной. Даже в зоопарке их всех пришлось бы держать отдельно. Но здесь, где присутствие только одного из видов земных животных казалось невозможным, эта мирная компания была достаточной, чтобы, у любого зоолога закружилась голова…

Последней подбежала к Алтайре мартышка. Видимо, девушка придержала для нее самый лакомый кусочек и для забавы высоко подняла его над головой. Тогда обезьяна вспрыгнула ей на плечо и достала лакомство. Смех Алтайры донесся до нас. А обезьянка повинуясь приказу хозяйки, прыгнула на траву и вернулась на свое место.

Но вот Алтайра снова поднесла к губам свисток. На этот раз в мои барабанные перепонки последовало два резких удара, и сейчас же из-за деревьев рысью выбежала пара оленей. Оба они были самками, оба бесхвостые и оба казались здесь еще более невероятными, чем обезьяны. Они подбежали прямо к девушке и стали тыкаться носами ей в руки. Она обняла их за шеи, подвела к кусту, запустила руки в его листву и дала оленям что-то поесть. Там у нее, как я догадался, был тайник. Обезьяны, наблюдая за хозяйкой, все еще сидели полукругом.

Но вот Алтайра отошла от оленей и хлопнула в ладоши. Прекрасные животные убежали обратно за деревья, а через минуту исчезли и обезьяны.

— Надеюсь, представление кончилось, док? — сказал Фарман и направился к девушке, но ему пришлось остановиться, так как Алтайра опять взялась за свисток.

— Послушайте, — крикнул он ей, — я тоже хочу принять участие!

На этот раз в мои барабанные перепонки ударило трижды, и я увидел, что девушка смотрит куда-то вправо, заслоняя глаза от солнца ладонью.

— Ну, это уж слишком! — услышал я восклицание Фармана и заметил, что его рука потянулась к кобуре и выхватила пистолет. Я обернулся и увидел то, что его так поразило. Из-за цветущей живой изгороди, закрывающей пруд, появилось еще одно животное, но совсем другой породы. Ржаво-коричневое, с блестящими черными полосами на шкуре. Это был бенгальский тигр. Великолепный зверь, молодой самец, весом по крайней мере в семьсот фунтов. Он спокойно трусил в нашу сторону до тех пор, пока не почуял посторонних. Внезапно он остановился, опустил свою огромную голову и издал ужасающий рев, от которого кровь стыла в жилах. Казалось, все произошло в одно мгновение. Фарман поднял пистолет, но сзади, со стороны дома, послышался строгий окрик Морбиуса: «Не стрелять!», а Алтайра бросилась к этой огромной кошке, крича нам:

— Все в порядке! Все в порядке!

Фарман запихнул пистолет в кобуру и воскликнул:

— Ради бога! Вы только посмотрите!

Увидев нас, тигр припал к земле, но, когда Алтайра подбежала к нему, переменил свою угрожающую позу. Он уселся и стал игриво трогать ее своей громадной лапой. Алтайра начала его ласкать, дергать за уши, а он покорно уткнул ей в колени свою страшную морду.

Я оглянулся и увидел в окне дома Морбиуса и Адамса.

— Алтайра! — позвал Морбиус, — Не пора ли тебе вернуться?

Девушка согласно махнула рукой и жестом послала тигра прочь, покорного и ручного, словно обыкновенная домашняя кошка…

Мы двинулись ей навстречу. Легкий ветерок растрепал ее золотые волосы, а платье на ветру плотнее облегло стройную фигуру девушки. Я услышал, как Фарман переводит дыхание.

— Дело в том, что Кхэн — мой самый лучший друг, — сказала Алтайра. — Мне надо было предупредить вас раньше… — Глаза ее расширились от ужаса. — Что если бы вы убили его!..

Ответ Фармана был прекрасно рассчитан:

— Разумеется, я не стал бы стрелять в него, пока бы не убедился, что вам угрожает опасность.

Его мужественный профиль и слегка выдающаяся вперед челюсть производили нужное впечатление. Алтайра взглянула на него, и впервые я по-настоящему забеспокоился.

— Я очарован вашими животными, — вмешался я. Видимо, это прозвучало довольно натянуто, потому что Алтайра повернула голову и внимательно посмотрела на меня.

— Трудно поверить, — продолжал я, — что на этой планете возможен хотя бы один вид земных животных, а тут сразу три…

Мы пошли к дому, и Фарман, зайдя на этот раз с другой стороны, позволил девушке идти между нами. Я не ожидал ответа на свою реплику и поэтому спросил:

— Есть здесь еще какие-нибудь животные?

На лице Алтайры появилась удивленная гримаска.

— Я… я не знаю, — сказала она. — Здесь… — девушка сделала недоуменный жест, — здесь есть только те, кого вы видели… Когда я была маленькой, я… ничего о них не знала. А потом… потом они просто пришли ко мне…

Когда мы вошли во внутренний дворик, она побежала вперед и открыла входную дверь. Фарман ни на шаг не отставал от нее. Я вошел в дом последним.

Еще не видя Адамса, я услышал его голос. В его интонациях было что-то необычное, и Алтайра, которая шла впереди, удивленно остановилась. Я сделал несколько шагов, прежде чем увидел Адамса и Морбиуса. Они все еще были у окна. Адамс сидел на ручке кресла и держал в руке свой видеофон, разговаривая с кораблем. Он замолчал как раз в тот момент, когда я вошел, и обводил блестящим цилиндром объектива вокруг себя так, чтобы он мог охватить окружающую обстановку.

Я представил себе Лонни Квинна и свободных от вахты членов экипажа, столпившихся у большого телевизионного экрана в кабине управления корабля.

Адамс поднес микрофон ко рту.

— Итак, — сказал он, — вы можете убедиться, что у нас все в порядке.

Послышался негромкий, с металлическим оттенком голос Квинна.

— Да, кажется, это так, командор.

Может быть, мне показалось, но в нем прозвучала неожиданная нота. Не знаю, намеренно или нет, но Адамс поворачивал объектив видеофона так, чтобы в его поле зрения не попала Алтайра.

— В данный момент ситуация такова, — продолжал командор, — что мне необходима связь с базой…

Официальность формулировки дала мне понять, как осторожен был Адамс. Последовала пауза, и я мог представить себе удивленное выражение на лице Квинна.

— Но, командор, — раздался наконец его недоуменный голос, — вы же знаете, что у нас нет нужной аппаратуры!..

— Знаю, — перебил его Адамс. — И все-таки, не смогли бы вы что-нибудь придумать?

Опять последовала пауза, прежде чем прозвучал ответ:

— Можно попробовать…

Это был традиционный и ни к чему не обязывающий ответ всех изобретателей на обычный вопрос: «Не можете ли вы что-нибудь придумать?» Несмотря на это, Адамс терпеливо ждал. Он знал своего изобретателя. И, действительно, через минуту опять зазвучал голос Квинна:

— Для этого пришлось бы выгрузить сердечник главного двигателя и на какое-то время обречь корабль на неподвижность.

— Как вы сказали? — переспросил Адамс и тут же был засыпан потоком специальных технических терминов. Для меня они звучали, как язык марсиан. Я взглянул на Морбиуса. Он слушал со снисходительной улыбкой специалиста, понимающего куда больше самого говорящего. Поискав глазами Фармана, я обнаружил его в другом конце комнаты, занятым беседой с Алтайрой. Правда, говорил преимущественно Фарман, а девушка с большим вниманием слушала его…

— Правильно, — раздался голос Адамса. — Вы молодчина, Лон! Мы скоро вернемся.

Он щелкнул выключателем и пристегнул цилиндр видеофона к поясу.

— Вы все слышали, доктор? — обратился он к Морбиусу. — Мой инженер обещает попытаться наладить связь.

— Да-да, — сказал Морбиус, — Но подсчитал ли он хотя бы приблизительно, какое время займет эта работа?

Адамс покачал головой:

— Он никогда об этом не думает. Но мне кажется — неделю или немного больше.

Их мирная беседа убеждала меня, что они решили больше не наступать друг другу на горло. С чего это, хотел бы я знать!

Морбиус посмотрел на меня.

— Мне кажется, майор Остроу не совсем в курсе дела, — проговорил он. — Да, майор, мы с командором зашли в довольно странный тупик. Он считает своим долгом… гм! спасти меня. Однако у меня нет ни малейшего желания быть «спасенным» таким образом. И любую попытку увезти меня с этой планеты я буду расценивать как насилие.

Его тон казался нарочито игривым, но нельзя было сомневаться в его полной искренности. Он продолжал смотреть на меня.

— Мне думается, что вы-то должны меня понять, доктор, — продолжал он. — Вы видели мой дом, его окрестности, образ жизни, который я себе здесь создал. Можете ли вы представить себе человека в здравом уме, готового добровольно покинуть все это ради… чего? Что можете вы предложить мне в вашем, как вы его называете, свободном мире? Только здесь я свободен, а вы все — рабы рутины, возведенной в принцип…

Он поднял руку, как бы предупреждая наши возражения.

— Но вы, очевидно, еще не поняли, кому служит эта рутина, кому служите вы сами… А я понял!

«Боже, еще один политический эмигрант!» — подумал я.

— Я действую согласно приказу, — сказал Адамс. — Подождем связи с базой, и тогда будет видно, как поступить.

Морбиус с полуулыбкой надежды все еще смотрел на меня.

Мне не хотелось ввязываться в их спор, но это получилось как-то само собой.

— Если бы дело касалось только вас, доктор Морбиус, — начал я и не закончил фразы.

Улыбка его погасла. Он нахмурился.

— Алтайра! — резко позвал он.

Девушка обернулась и направилась к нему. Фарман шел следом. Не знаю, что Морбиус собирался сказать ей, но, к счастью, Адамс предотвратил это.

— А теперь, доктор, — произнес он, вставая, — нам пора возвращаться.

Он посмотрел на нас с Фарманом, но даже не повернулся к Алтайре. Он все время вел себя так, будто ее не существовало, а та, немного нахмурившись, пристально глядела на него.

— Разумеется, раз это необходимо, командор, — любезно ответил Морбиус. — Я пошлю за Робби.

Больше он не добавил ни слова, не сделал даже движения, но дверь сразу открылась, и вошел робот. Я почувствовал, что чем чаще видишь эту машину, тем больше она кажется похожей на человека. В тот момент, когда он большими шагами приближался к хозяину, какое-то неясное воспоминание, все время преследовавшее меня в связи со словом «робот», внезапно прояснилось.

— «Россумские универсальные роботы», — вспомнил я и не заметил, что произношу это вслух, до тех пор, пока не увидел, что все смотрят на меня.

— Простите, — сказал я, — мне что-то вспомнилось…

Я чувствовал себя дураком, но Морбиус неожиданно заинтересовался.

— Что заставило вас вспомнить это? — спросил он.

— Когда-то я читал старинную книгу. По-моему, это была пьеса, написанная три или четыре века назад автором по имени, кажется, Керолл. В предисловии упоминалось, что слово «робот» придумал он.

— Совершенно верно, майор, — кивнул Морбиус. — Кроме имени автора. Его звали Чапек — Карел Чапек. И пьеса называлась «РУР» — «Универсальные роботы Россума». Чапек придумал это слово. Таково его происхождение. Это слово, обозначающее механизм, выполняющий работу человека, перешло в язык задолго до того, как были сконструированы подобные машины. Слово давно уже употребляется всем человечеством, но кто теперь вспоминает о его изобретателе?

Как ни странно, но я почувствовал, что этот человек мне симпатичен. Захотелось говорить с ним подольше. Возможно, с ним у меня оказалось бы больше общего, чем с кем-либо из этих юношей.

— Да, — задумчиво продолжал Морбиус, — то время называют временем Чапека, или Вторым Средневековьем. Правда, были и другие великие умы…

— И тоже среди писателей, — заметил я. — Вспомните Герберта Уэллса…

— А еще раньше, — подхватил Морбиус, — в совсем уже туманной дали, — Жюля Верна…

Внезапно он замолчал и обернулся, чтобы взглянуть на дочь. Беседуя, мы отошли с ним в сторону, а Алтайра и оба моих товарища остались у окна. Девушка смотрела на Адамса, хотя Фарман стоял к ней ближе. И снова я обратил внимание, что на командора она смотрит иначе, чем на Фармана. В этот момент она говорила:

— Значит, вы не испугались, когда увидели Кхэна? Вы это хотите сказать, командор?

В ее голосе слышалась нота открытого вызова.

— Я догадался, — отвечал Адамс, — что это еще один из ваших приятелей.

Он тоже смотрел на нее, но по выражению его лица можно было понять, что он мог с таким же успехом рассматривать ближайший стул.

— И все же, командор, — вмешался Морбиус, — когда я крикнул лейтенанту, ваша рука лежала на кобуре пистолета! — Он засмеялся, но, видимо, быстро понял неуместность этого смеха и посерьезнел.

— Должен предупредить вас, что без присутствия Алтайры это свирепый и опасный зверь.

— Откуда вы знаете, что он не может стать опасным и для Ал… э-э… для вашей дочери? — спросил Фарман. — Это может случиться в любой момент.

Он бросил на Алтайру озабоченный взгляд, которого она не пропустила.

— Кхэн — мой лучший друг, — сказала она, — и он никогда не причинит мне вреда.

— Да, не беспокойтесь, лейтенант. — подтвердил Морбиус. — Вы видели, каким покорным ей было животное. Алтайра имеет над ним абсолютную власть.

— Конечно, сэр, — сказал Фарман. Теперь он ясно льстил отцу. — Я просто не могу не изумляться! Но, все-таки, вдруг что-нибудь случится?

Я подумал, что наступил момент спросить у Морбиуса, откуда здесь взялись эти животные, но прежде чем я успел заговорить, Фарман снова обратился к Алтайре.

— Просто удивительно, как вы управляетесь с ними — сказал он восторженно. — Как это у вас получается? В чем ваш секрет?

— Быть может, древний способ мифического единорога? — услышал я собственный голос и тут же пожалел, что открыл рот, потому что заметил, как Морбиус метнул в мою сторону весьма красноречивый взгляд. Возможно, он и не очень рассердился, однако хорошо понял, что я имел в виду. Он собирался что-то ответить, но на мое счастье вмешался Адамс.

— Извините, доктор, нам пора, — сказал он. — Идемте, Джерри!

Морбиус что-то сказал роботу, тот подошел к двери и открыл ее. Мы распрощались. Я заметил, что Морбиус не отходил от нас ни на шаг, словно торопя отъезд праздных гостей, как это бывает где-нибудь в городском предместье в воскресный день у нас в Америке.

Наконец мы заняли места в экипаже. Робот взобрался на переднюю площадку и снова как бы превратился в часть этой машины.

Усмехаясь, Фарман обратился к Морбиусу:

— Скажите ему, сэр, чтобы он потише набирал скорость.

Морбиус засмеялся и отдал роботу распоряжение, которое звучало так, будто бы механизм был в семье старым слугой, заслужившим доверие хозяев своей многолетней преданностью.

— Мы скоро опять навестим вас, доктор, — сказал Адамс.

— Чем скорее, тем лучше, — любезно ответил Морбиус. Потом он обратился ко мне: — Майор Остроу, пожалуйста, не пренебрегайте возможностью посетить нас. По правде говоря, мне не часто удается беседовать с таким близким по духу человеком, как вы.

Он не дал мне времени ответить должным образом, отступил от экипажа и бросил:

— Ну, давай, Робби!..

На этот раз мы тронулись в путь с довольно терпимой скоростью — миль тридцать пять в час.

Адамс сидел неподвижно, глядя прямо перед собой, но мы с Фарманом обернулись. Морбиус все еще стоял там, где мы его оставили, — во внутреннем дворике, — и, заслоняя глаза рукой, глядел нам вслед. В открытом окне виднелась Алтайра. Фарман привстал и помахал ей. Она ответила.

— Сядьте, Фарман! — проворчал Адамс.

Скоро дом и фигуры его хозяев скрылись за поворотом. Скорость увеличивалась постепенно. Мы проехали через рощу необычных деревьев, поднялись по склону и направились к скалистой стене, где находился проход в красную пустыню.

Я взглянул на своих попутчиков. Фарман откинулся на сиденье, скрестив руки и полузакрыв глаза. Адамс сидел точно так же, как и в начале пути, глядя перед собой ничего не видящим взором. Он опять задумался, и — скажу откровенно — мне очень хотелось бы знать, о чем были его мысли…

У меня было о чем подумать. Я говорю серьезно: об очень многом. Во время возвращения из этого странного дома в скале я попытался привести в порядок свои мысли. Все они сходились на одном: нужно разгадать Морбиуса. Но это было легче сказать, чем сделать. Как бы я хотел, чтобы это не было моей обязанностью! И как было бы хорошо, если бы я мог поменяться местами, например, с Джерри Фарманом. Или с доктором. Наверное, все, о чем думал Джерри, можно было выразить одним коротким словом. Счастливец! Видимо, и доктор был счастлив. Может быть, даже больше Фармана. Возможно, доктора волновала мысль о том, кто написал какую-то старинную книгу или каким образом земные животные очутились на этой планете. Что же касается меня, то на моей совести был Морбиус! Человек, советовавший нам держаться подальше от Олтэи-4 ради нашего же благополучия. Человек, не рассказавший, пока его к этому не вынудили, что он является единственным членом экипажа, оставшимся в живых. Человек, давший весьма туманное объяснение тому, как погибли остальные и что случилось с кораблем.

Многое в нем мне не нравилось. В особенности то, что он, видимо, считал себя выше других. И, конечно, то, что он не предупредил о своей дочери. Получалась довольно любопытная картина: искушение в образе девушки, двадцать лишенных женского общества космических псов с высунутыми языками — и вызывающий жалость командор между ними!

Но я был обязан забыть о девушке и сосредоточиться на Сотни Раз Возникающем Вопросе: как случилось, что этот филолог превратился в практикующего ученого? И почему его технический гений смог далеко опередить все достижения на Земле и на других известных нам планетах? Прежде всего, он создал робота. Одно это являлось невероятным. Даже оставляя в стороне вопрос о знаниях, невольно хотелось спросить: где он взял инструменты? Или материал? И почему он сказал: «Есть лишь один самый важный инструмент — Разум»? Неужели он считает, что это заявление имеет смысл? И, действительно, есть ли в этом смысл?

Я знал: ответ на это у меня уже есть. Во время обратной поездки я проверил себя. Но это ничего не изменило. Наоборот, я еще больше уверился в правоте своих предположений. После обеда я решил рассказать о них доктору, Джерри и Лонни Квинну.

Мы остались за столом. Дневального, который обслуживал нас во время еды, я удалил и убедился, что в пределах слышимости никого нет. Квинн хотел уйти, чтобы поработать, но я задержал его. Необходимо было провести совещание офицеров. Сначала я кратко изложил создавшееся положение, попросив доктора и Джерри проверить, не опустил ли я что-нибудь и не сложилось ли у меня о чем-либо неверное представление. Но, видимо, я сделал это хорошо, потому что, когда я кончил, никто из них ничего не добавил. Квинн внимательно смотрел на меня через свои огромные очки. И первым, что он произнес, оказалось:

— Э… эта девушка — что она из себя представляет?

И это Квинн! Алонзо Квинн! Это было лишним доказательством (будто я в нем нуждался!) того, что может сделать год в космосе даже с таким женоненавистником, как мой главный изобретатель…

Я ответил:

— О, обыкновенная девушка! Ей еще нет двадцати лет. Она никогда никого не видела, кроме своего отца. Ну, может быть, кажется немножко смазливой…

Я старался не смотреть на Джерри и доктора, когда говорил это.

— Морбиус, — продолжал я. — Вот что является трудной задачей. — Я кратко изложил то, что думал о нем. — Не может же быть, что в один прекрасный день он вдруг превратился в гения и создал механизм, подобный этому роботу.

Я посмотрел на Квинна. Он покачал головой.

— Конечно, это невозможно. Даже если иметь в виду только то, что я видел — этот автомат… Нет, об этом не стоит и говорить!

Его слова подвели меня прямо к сути дела.

— Значит, — сказал я, — он лгал, утверждая, что на этой планете нет разумной жизни. Она должна быть!..

В разговор вмешался доктор.

— Не знаю, — медленно проговорил он. — Этот человек почему-то не произвел на меня впечатления лжеца.

— И все-таки он солгал нам, — возразил я. Доктор удивлял меня. Обычно я очень высоко ценил его мнение, но на этот раз он явно ошибался.

— Неужели вы не понимаете, — продолжал я, — кто-то должен был снабжать его инструментами и материалами.

— И знаниями, — добавил Квинн. — Главное, знаниями!

— Правильно, — подтвердил Фарман. Он старался показать, что разговор интересует его. Но из этого ничего не получилось. Существовало кое-что другое, занимавшее все его мысли.

— Разумеется, правильно, — сказал я и опять посмотрел на доктора.

— Да-а! — проговорил он. — Что ж, может быть…

— Это неоспоримо, — настойчиво продолжал я. — Итак, здесь есть разумная жизнь. И Морбиус связан с ней. Тесно связан.

Теперь я заинтриговал всех, даже Джерри.

— Или Морбиус заодно с этой разумной жизнью, — сказал я, — или она подчинила его себе. Или он не хочет рассказывать нам о ней, или она не позволяет ему этого. Только так можно объяснить его поведение.

— Уверен, что он с ней заодно, — заговорил Фарман. — Готов держать пари на годовой заработок: он был искренним, когда он заявил, что не хочет уезжать отсюда…

— Командор, — перебил Фармана доктор, — почему вы сначала так упорно прижимали его к стене, а потом вдруг перестали? Я заметил, что это его забеспокоило.

— Технический прием, — ответил я. — Запугать, но не слишком. Мне хотелось поскорее довести дело до конца.

— Нам нужно связаться с этим… этим интеллектом, — заговорил Лонни. — Ведь мы можем многому научиться!

Доктор с присущей ему манерой поднял правую бровь.

— Не забывайте о том, что случилось с остальными членами команды «Беллерофонта».

— Командор, — спросил Лонни, — а как реагировал Морбиус на ваше желание связаться с базой?

Я посмотрел на своих попутчиков по недавней поездке. Джерри только пожал плечами, а доктор сказал:

— Во всяком случае, он не подал вида, что это его волнует.

— Да, довольно, интересная ситуация, — сказал я… — Я вынужден наладить связь с базой, чтобы получить приказ, как поступить дальше. Но если это и удастся, то я догадываюсь, каково будет распоряжение. «Узнать, как можно больше. Во что бы то ни стало доставить его на Землю». Причем их не будет интересовать, в состоянии мы это сделать или нет.

Мы все невесело помалкивали.

— Уж вы-то, космические жуки, — продолжал я, — знаете, сколько межзвездных крейсеров принесено в жертву таким образом. И все ради упрямого желания наших боссов получить сведения, дающие им хоть какое-то преимущество перед ТОЙ, другой половиной человечества…

Джерри свистнул.

— Если Морбиус не обманул нас, говоря об этой Силе, которая уничтожила его товарищей, — сказал он, — то мы можем очутиться в довольно трудном положении, если попытаемся забрать его отсюда.

— Я думаю, — сказал Лонни, — что мы уже попали в трудное положение. Если вы догадываетесь о том, каков будет приказ, командор, то и Морбиус догадывается тоже. — Прищурившись, он посмотрел на меня. — Вы знаете, мне вдруг пришло в голову, что КОМУ-ТО, — а возможно, следует сказать ЧЕМУ-ТО — может очень не понравиться наша поспешная попытка устроить радиопередачу. — Он опять щурясь взглянул на меня. — Поэтому я и хочу спросить, что вынудило вас сообщить Морбиусу о наших планах?

В этом вопросе сказался весь Алонзо Квинн. Прямо в суть дела! Причем раньше всех остальных.

Я усмехнулся:

— Опять же технический прием. Могло случиться, что и он разоткровенничается.

Лонни только кивнул. А доктор спросил:

— Вы имеете в виду эту опасность, которая угрожает нам, не так ли?

— Да, — сказал я. — И, по-моему, это единственная возможность выяснить, что здесь вообще происходит. А когда мы это узнаем, все равно придется связаться с базой. Так что, по крайней мере, мы будем готовы ко всему, что бы ни случилось… Кстати, это напомнило мне, — я посмотрел по очереди на всех троих, — что мы находимся в состоянии боевой тревоги. Не забывайте об этом….

Наше совещание закончилось.

Посты вокруг корабля уже были выставлены. Мне оставалось только вызвать Бозана и сообщить ему, что состояние боевой тревоги продолжается. Лонни Квинн с помощниками вернулся к своей работе. И только Джерри, который должен был заступать на вахту в третью очередь, сказал, что идет в свою «хибару» поспать.

Доктор посмотрел ему вслед и покачал головой:

— Поспать! Скорее всего помечтать…

Он произнес это так, как говорят о вещах, имеющих тысячелетнюю давность.

— Вы имеете в виду, помечтать о той девушке?

— Что же еще? — ответил доктор, а затем добавил: — Вы говорите об этом так, будто она тревожит вас, командор.

— Вы правы, она беспокоит меня, — сказал я. — Наше положение и так уже достаточно тревожно. Не хватает еще только вмешательства этого красивого ребенка…

Мне хотелось, чтобы он заговорил о чем-нибудь другом. Но он продолжал:

— Вы, видимо, надеетесь, что команда не узнает о ней?

Он вертел в руках сигарету и не смотрел на меня.

— Надеюсь, — сказал я. — Лонни не расскажет. Я намекнул ему, чтобы он не делал этого. Джерри тоже никому не откроет своего секрета… По крайней мере, до тех пор, пока у него есть надежда неплохо провести с ней время.

Доктор снял с сигареты зажигательный колпачок и закурил.

— И вы хотите позволить ему? — спросил он.

— Разумеется, нет, — ответил я. — Стоит ли ради этого напрашиваться на неприятность? — Я заметил, что говорю слишком громко, и понизил голос. — Кроме того, — усмехнулся я, — вспомните об основных положениях устава. Раздел 4, параграф 22.

— Ну-ну, — сказал доктор. Казалось, он увлекся сигаретой и ничего больше не собирается говорить.

Мы вышли. Пора бы проверить часовых. Я предложил доктору прогуляться вместе. Он согласился.

Всем пяти постам, расставленным мною, не о чем было докладывать. Люди выглядели решительными, готовыми к любой неожиданности. Замечательный народ!

Вместо того, чтобы сразу вернуться на корабль, мы с доктором немного углубились в пустыню. Спать мне не хотелось. Доктору тоже. Мы дошли до группы остроконечных скал, выступающих из песка. Доктор сказал, что они похожи на сталагмиты. У подножия одной из них был выступ. Мы сели на него и закурили.

Взошли обе зеленых луны. Их свет превратил красный песок пустыни в черный. Все вокруг тоже было погружено в темноту. Черный песок. Темно-синие скалы. Зеленые луны. И наш корабль. Он торчал, словно гриб-поганка, которому здесь совсем не место.

Я глубоко вздохнул.

— Чудесный воздух, не правда ли? — спросил доктор.

— Да, воздух хороший, — ответил я. — Можете полюбоваться окрестностями.

Он подвинулся, чтобы видеть мое лицо.

— Вы знаете, — сказал он, — я только что подумал о том, что мог бы легко полюбить этот мир. Возможно, даже захотел бы пожить в нем, как Морбиус.

— Да, мне иногда тоже приходят в голову всякие фантазии, — сказал я.

Доктор помолчал. Потом медленно заговорил, как это он часто делал.

— Не приходило ли вам в голову, командор, что наши боссы, переложив на вас, молодежь, немалую долю ответственности за свои преступления не только на Земле, но и в Пространстве, — он говорил, внимательно глядя на меня, — в то же время игнорируют… ну, скажем, некоторые очень важные человеческие свойства…

Я молчал, так как не был уверен, что правильно догадываюсь, о чем он говорит. Никогда не поймешь у этого доктора, что он имеет в виду.

Вообще-то я давно ждал от него подобного разговора. Еще там, на базе, когда я просматривал картотеку команды, мне показали гриф в его досье: «неблагонадежен». Но это для меня не имело никакого значения. Мне важен человек, а не его взгляды. Я знал, что у него была какая-то личная трагедия. Но, видимо, не только она погнала его в Пространство.

Я бросил сигарету на песок и смотрел, как медленно гаснет красноватая искра. Интересно когда-нибудь поговорить с ним об этом. Но не сейчас. Я хотел спросить у него о другом, хотя не собирался этого делать. Ведь это имело значения не больше, чем вот этот огонек во Вселенной. И все-таки я почему-то спросил:

— Слушайте, док, что это за шутку вы сказали о единороге?

Доктор не ответил, но я почувствовал, как он снова посмотрел на меня. Я решил, что он забыл.

— Ну, когда Джерри что-то говорил о тигре, — добавил я. — О власти над ним…

— Я помню, — ответил доктор. — Могу даже повторить. Я сказал: «По древнему способу мифического единорога…». Жаль, что я сказал это.

— Что вы имели в виду?

— Видите ли, — ответил доктор, — единорог — как вы, возможно, знаете, а возможно, и нет — легендарное мифическое животное.

— Что-то вроде коня? — спросил я.

Доктор кивнул.

— Да, белого коня с рогом во лбу. В легенде рассказывается о том, что поймать и приручить его мог представитель лишь одного пола. Именно женщина, причем не всякая. Она должна была быть девушкой и — обязательно — девственницей… Она шла туда — обычно это было в лесу, — где жил единорог. Садилась и ждала. Больше ничего не надо было делать. И вскоре из-за деревьев появлялся единорог. Он был насторожен, пуглив, но неотразимо привлекателен. Девушка не должна была шевелиться, только сидеть и ждать. Единорог, поминутно останавливаясь, с расширенными ноздрями медленно приближался к ней… Умолкал лес, не пели птицы, замирали все лесные существа. Не раздавалось ни звука, кроме осторожного шороха его копыт по траве. Единорог подходил так близко, что его тень закрывала от девушки солнечные лучи, пробившиеся сквозь листву… Сладострастно дрожа своим лоснящимся телом, он клал голову ей на колени…

Голос доктора замер. Очарование древней легенды охватило меня. Или, быть может, всему виной была его манера рассказывать. Или его тон. Или что-то еще… Как бы то ни было, но я вдруг почувствовал, как к горлу подкатывается ком. Это рассердило меня. Я сказал:

— Вы ходите вокруг да около, чтобы сказать, что она девушка, да? Так она и должна быть ею, не правда ли?.. Что? Если нет, то лучше молчите!

— Конечно, она девушка, Джон, — поспешно сказал доктор. Впервые он назвал меня иначе, как командор. — В тот момент это как раз и пришло мне в голову. Я произнес фразу о единороге, не подумав. Я ничего не хотел подразумевать. Это ведь не слишком хорошая аналогия.

— О чем же вы тогда жалеете?

— Я подумал, что Морбиус может понять мои слова как намек. Ну а это ему не понравилось бы…

Что ж, все могло быть действительно так. Я сказал об этом доктору и достал сигареты. Мы опять закурили и долго молчали, пока доктор совершенно неожиданно не сказал:

— Вы так на нее смотрели, что она могла подумать, будто вы ее терпеть не можете.

Он произнес это таким тоном, словно мы только что говорили на эту тему.

— Да, но ведь она похожа на приближающуюся беду. В особенности в обществе Джерри Фармана.

— А может быть, — сказал доктор, — ей кажется, что ее бедой как раз являетесь вы. Мне показалось, что она думала именно так. Особенно в тот момент, когда ее прекрасные серые глаза метали в вас молнии…

— Что вы, док, голубые!.. — сказал я и хотел замять свои опрометчивые слова. Но из этого, конечно, ничего не вышло.

Доктор засмеялся…

За весь следующий день ничего не случилось. Я имею в виду ничего, кроме того, что делали мы сами. Не произошло никаких событий, которые позволили бы предположить, что кто-то или что-то интересуется нами.

Прежде чем начать работу над радиопередатчиком, Лонни установил временный локатор и назначил одного из курсантов дежурить около него. Потом он показал Джерри, как настраивать приемник для пеленгования, чтобы можно было определить местонахождение радиостанции Морбиуса.

Но никаких происшествий по-прежнему не было. Ничто не предвещало, что они вообще могут произойти. Я обошел корабль, посты и удостоверился в том, что каждый занят своим делом. Состояние мое было отвратительным. Я ненавижу ожидание. В особенности, когда не знаешь, чего надо ждать.

Радиолокатор ничего не обнаруживал. Джерри тоже ничего не поймал своим приемником. Казалось, были только мы, наш корабль, красная пустыня и эти скалы. Можно было подумать что мы одни на этой проклятой планете.

Лонни со своими помощниками вынул наконец сердечник главного двигателя. Это очень опасная работа, но, к счастью, никто из них не получил лучевых ожогов. Чтобы без повреждений передвинуть сердечник во временную пристройку, сооруженную Лонни, пришлось помогать всей команде. К полудню эта работа была закончена. Дежурные вернулись на свои посты, а я снова был вынужден ждать.

Я подошел к вездеходу. Он все еще стоял на том месте, где его оставил Лонни после выгрузки из корабля. Я осмотрел вездеход. Все было в порядке. И все-таки я решил испытать его, чтобы хоть чем-нибудь заняться. Только я забрался в машину, как заметил доктора. Впервые после завтрака я видел его. Все это время он провел в своем кабинете, проверяя медикаменты. Мне не очень хотелось с ним встречаться. Я боялся, что он может начать разговор на ту же тему, которую мы обсуждали прошлой ночью. Ну а я и так имел достаточно неприятностей, стараясь не вспоминать о ней.

Но когда он захотел отправиться со мной в испытательную поездку, я не смог сказать ему «нет». Правда, я сделал ему выговор за то, что во время боевой тревоги он не носит оружия. И в довольно резких выражениях. Я велел ему сходить за своим пистолетом.

Короче говоря, мы так и не уехали, потому что в тот момент, как доктор вернулся, Лонни прислал за мной одного из своих помощников. Он просил меня прийти для важного разговора.

Я подошел к его временной пристройке. Лонни выглядел очень обеспокоенным. Он был весь в поту и чем-то перемазан.

— Я в затруднительном положении, командор, — сказал он. — Чем экранировать сердечник? Не знаю, удастся ли мне найти материал подходящей плотности.

Вот тогда-то мне и пришла в голову эта мысль. Я спросил его, что бы он выбрал, находясь на складе земной базы.

— Разумеется, двухдюймовый свинцовый шит, — сказал он. — В триста квадратных футов.

При этом он смотрел на меня так, будто я заставляю его зря терять драгоценное время.

— Могли бы вы, — спросил я его, — заняться пока какой-нибудь другой работой?

Очки его соскочили с носа, так что ему пришлось водружать их на место. Уверен, что он считал меня сумасшедшим. Но все-таки он ответил утвердительно.

— Вот и отлично, — сказал я и позвал доктора. — Приведите себя в полный порядок, — приказал я. — Мы должны кое-кому нанести визит.

Он с интересом посмотрел на меня, но я не дал ему возможности что-нибудь сказать. Около зоны управления доктор свернул к своей каюте, а я велел Джерри оставить приемник и тоже позаботиться о своем туалете. Разумеется, мне не очень хотелось брать его с собой, но ничего нельзя было поделать. Кроме меня и доктора, нужен был по крайней мере еще один человек, и я не мог без него обойтись.

Кто бы видел, как он ухмыльнулся до ушей, когда узнал, куда мы отправляемся! Он бросился бежать в свою каюту, словно матрос, списанный на берег с плавучей базы. Я остановил его.

— Вот что, — сказал я. — Прекратите все это. И запомните: эту девушку вам придется оставить в покое.

— О, разумеется, командор! — воскликнул он с восторгом. — Конечно!..

Мы выехали только к вечеру. За рулем сидел Джерри. Вездеход шел быстро. Еще не померк дневной свет, когда мы проехали через скалы и свернули в долину. Я попросил Джерри ехать потише, и остальную часть пути мы двигались со скоростью десять миль в час. На этот раз я по-настоящему изучил местность и велел доктору тоже повнимательнее смотреть кругом. Я сам не знал, на что следует обращать внимание, посоветовал замечать то, что мы могли пропустить прошлый раз. В особенности, если это проявит какие-нибудь признаки жизни или будет иметь какие-то другие формы, чем то, что мы уже видели.

Все это было слишком неопределенно. Поэтому, как я и ожидал, ничего такого нам не попалось. Мы уже проезжали рощу недалеко от дома в скале, когда доктор наконец прервал молчание. Ни ему, ни Джерри я не сказал о своем плане, но они понимали: я что-то задумал. Джерри было все равно, лишь бы снова увидеть девушку. Но доктору, разумеется, трудно было терпеть.

— Что-то кроется за этой неожиданной поездкой командор? — спросил он. — Скажите. Или, может быть, мы ошибаемся?

Как всегда, он был прав. Я все рассказал им.

— Хорошая мысль! — одобрил доктор. — Под этим предлогом, возможно, мы что-то и узнаем. Во всяком случае, стоит попытаться.

Джерри промолчал. Он только кивнул.

Вездеход выехал из рощи и направился к выступающей из горы скале. Не много же мы увидели! Разве что хвост одного из животных Алтайры. Но когда мы обогнули скалу и подъехали к дому, первым, что нам бросилось в глаза во внутреннем дворике, была фигура Морбиуса. Он стоял, ожидая нас. Джерри затормозил и выключил мотор. Без локаторной установки, которой, кстати, нигде не было видно, узнать о нашем приближении было невозможно. И все-таки он ждал нас. Это не вызывало никаких сомнений.

Мы вышли из вездехода. Морбиус подошел к нам с приветствием. Он был одет в такой же костюм, что и вчера, но этот был серый, а не голубой. Сегодня Морбиус выглядел гораздо старше. Он был бледен, под глазами темные круги.

Он сказал, что рад нас видеть. Сейчас я не замечал у него улыбки превосходства, которая раньше так бесила меня.

Я сказал, что нуждаюсь в помощи, и, возможно, он будет в состоянии ее оказать.

Морбиус заверил, что с удовольствием поможет, но прежде пригласил войти в дом.

Мы двинулись за ним. Ни робота, ни Алтайры нигде не было видно.

— Дело в том, доктор, — заговорил я, — что моему главному конструктору нужна зашита от радиации для оборудования радиопередатчика. Необходим двухдюймовый свинцовый щит. Ничего подходящего у нас нет… — Я старался представить все так как было в действительности. — Вот я и подумал, — продолжал я, — что, может быть, вы согласитесь одолжить нам футов триста этой штуки.

Он улыбнулся.

— Значит, командор, вы верите тому, что я рассказал вам вчера? — спросил он, — И вы хотите, чтобы я использовал для вас таланты моего Робби?

Я постарался изобразить недоумение.

— Почему бы мне не верить вам, сэр? — в свою очередь спросил я и достал кусочек свинца захваченный из мастерской Лонни. — Я помню, вы говорили, что нужен образец. Это подойдет?

Морбиус взял свинец, но даже не взглянул на него. Он внимательно смотрел на меня.

— Конечно, конечно, подойдет, командор, — сказал он и начал задавать мне вопросы о работе Лонни. Я рассказал ему все, что говорил мне сам Квинн. Кажется, Морбиус разбирался в этом гораздо лучше меня. Во всяком случае, он задал мне пару таких вопросов, на которые я ответить не смог. Мне пришлось сказать, что я передам их Лонни.

На минуту он задумался. Потом заговорил:

— Хорошо, командор, я заставлю Робби потрудиться сегодня ночью. Завтра утром у вас будет защита.

Итак, с первым вопросом было покончено. Я хотел сразу же перейти ко второму, но услышал звук шагов. Оглянувшись, я увидел Джерри, спешившего к дверям, и доктора, который приветливо привстал со своего кресла.

В одной из внутренних дверей стояла Алтайра. На ней было золотисто-желтое платье с чем-то синим, обвитым вокруг чего-то, с неглубоким декольте. Я заметил, что платье было с рукавами. Оно показалось мне менее «опасным», чем то, что было на ней вчера. Вчерашнее имело более глубокий вырез и не имело никаких рукавов.

Все это казалось мне странным — но это было действительно так. Кроме того — не знаю, возможно, это зависело от цвета или от материи, — но платье как будто совсем не облегало фигуру девушки. Короче говоря, достаточно было взглянуть на него, чтобы понять: оно ничего не обещает.

Я подумал о том, какой удар это нанесло надеждам Джерри. Но это даже злило меня. Я злился на ее платье. Я злился на все и на всех. Кажется, даже на нее. Одним словом, мне не удалось посмеяться над ней так, как я задумал.

Алтайра произнесла нечто вроде того, что рада нас видеть. Но при этом посмотрела так, что можно было предположить: к Джону Адамсу это не относится…

Я повернулся к Морбиусу, чтобы решить второй вопрос, В первом я преуспел и поэтому спросил, нельзя ли мне присутствовать при работе Робби.

Как и следовало ожидать, я получил немедленный отказ. Он опять посмотрел на меня зло и высокомерно.

— Это совершенно невозможно, — заявил он.

Однако взгляд его сделался задумчивым, и скоро Морбиус заговорил совсем другим тоном:

— Да, командор, боюсь, что это неосуществимо. Ведь даже я не могу находиться в мастерской, когда Робби работает.

И тут он обрушил на меня массу технических терминов о температуре, радиации и множестве таких вещей, о которых я никогда и не слышал.

Я заявил, что все понял и что для меня самое важное — это как можно скорее получить свинец.

Итак, второй вопрос тоже был кое-как улажен. А если Морбиус и подумал обо мне что-нибудь, то об этом мне, во всяком случае, не известно…

Это был трудный вечер Казалось, я предусмотрел все, но осуществить это было нелегко. Мы пробыли в доме Морбиуса около пяти часов. Они показались мне днями. Нас пригласили обедать. Это могло помочь решению вопроса № 3, так как в другой обстановке я оказался бы еще дальше от своей цели. Я не актер, мне трудно притворяться, и поэтому во время обеда я с трудом делал то, что было необходимо: одним глазом следил за Джерри, другим — за Морбиусом и в то же время поддерживал светскую болтовню. Доктор был мне неплохим помощником, но не мог же я положиться на него целиком.

Астронавт первого класса лейтенант Джеральд Фарман был обворожителен. Но лучше бы он был иным. Во всяком случае, по отношению к Алтайре. Быть может, тогда мне не приходилось бы поминутно бороться с собой, чтобы не вспылить. Я не понимал, что со мной происходит. Это мне мешало. Я старался быть с ней, по крайней мере, вежливым. Но как только я пытался это делать, или она сама придумывала что-нибудь этакое, или Джерри вел себя вызывающе.

Я никак не мог ее понять. Не верилось, что Алтайра никогда не видела людей, кроме своего отца. Ведь она производила впечатление такой рассудительной. Но потом некоторые ее замечания и необычная реакция на кое-что подтвердили, что она не привыкла к обществу. Да, видимо, это так и было. Я не хочу сказать, что она выглядела ребенком. Совсем наоборот. Она знала гораздо больше, чем ее сверстницы на Земле. Она была просто… Впрочем, не знаю. Может быть, доктор сумел бы выразить это. Но только не я. Она казалась какой-то особенно ЦЕЛОМУДРЕННОЙ — вот то слово, которое внезапно возникло у меня в голове и сверлило мозг. И все-таки оно не выражало того, что я чувствовал. При всем при этом создавалось впечатление, будто ей кое-что из тайн бытия известно. Какая-нибудь увертка или оговорка с ее стороны могли бы обнаружить это….

За обедом это как раз и произошло. Она заговорила об одном из таких предметов, потом задала какой-то вопрос и в этот момент поймала на себе мой взгляд. Она нахмурилась и тихо произнесла:

— Не забывайте, командор Адамс, что в обществе я несовершеннолетняя.

Смысл того, что она хотела сказать, был выражен не только в словах, но и в тоне. Даже во взгляде, которым она подкрепила свои слова.

В этот момент я мечтал о том, чтобы подо мной разверзлась земля. Создалось очень неловкое положение. Джерри выглядел так, словно изо всех сил старался не ухмыльнуться. Морбиус сделал вид, будто ничего не слышал. Зато доктор вышел из положения лучше всех. Как ни в чем не бывало, он продолжал разговор и без всякого усилия, очень естественно перевел его на другое. Он заговорил о зверинце Алтайры и неожиданно огорошил Морбиуса вопросом, совершенно не связанным с прежней темой. Самым невинным тоном он спросил Морбиуса о том, как случилось, что земные животные очутились на Олтэе-4.

Самое удивительное, что этот вопрос вывел Морбиуса из его обычного спокойствия. Причем, куда сильнее, чем в свое время сделал это я, попросив разрешения присутствовать при работе Робби. Разумеется, Морбиус не подал вида, что рассердился или досадует. По-прежнему он был на высоте, как и в случае со мной. Но он сделал куда большую ошибку. Он — да, да! — показал себя смущенным и растерянным. Даже больше — испуганным. Казалось, его охватил панический страх!

Но это продолжалось лишь несколько мгновений, и он снова пришел в себя. С многозначительным видом ом заявил:

— Это как раз одна из тех тайн, майор, которые я надеюсь разгадать. Причем в самое ближайшее время.

Видимо, на этом ему и хотелось закончить неприятный разговор, но доктор продолжал настойчиво задавать вопросы. Все ли виды животных мы видели? Нет ли других? Не доказывает ли их присутствие, что Олтэя-4 прошла те же стадии эволюции, что и Земля? И, наконец, не странно ли, что защитная окраска этих животных потеряла свое назначение и приобрела земные оттенки, вместо того, чтобы иметь цвета, необходимые на Олтэе-4?

Теперь и я заинтересовался, что же ответит Морбиус, но он заупрямился:

— Собственно говоря, майор Остроу, вы подняли именно те вопросы, над которыми я сейчас работаю. Однако мои исследования еще не закончены.

Он произнес это таким тоном, как если бы заявил доктору, чтобы тот заткнулся и убирался вон.

Я толкнул доктора ногой. Он умолк, и мы снова перешли на светский тон. Так или иначе, обед закончился, но вместо того, чтобы наконец побеседовать о чем-то серьезном, мы вышли из-за стола и опять заговорили о пустяках.

Разумеется, мне хотелось сразу же уехать. Но Морбиус мог удивиться такой поспешности. Поэтому пришлось провести здесь еще некоторое время. Последние минуты этого визита тянулись для меня особенно долго и нудно. Морбиус и доктор сели в углу сыграть партию в шахматы, а Алтайра решила показать мне и Джерри какую-то игру, которую они придумали с отцом. Во всяком случае, она объясняла ее Джерри, а мне было милостиво разрешено при этом присутствовать. Игра была на двоих, поэтому я заявил, что не хочу им мешать, а потом, чтобы как-то скоротать время, бесцельно бродил между двумя группами.

Это было жестоко. Казалось, время остановилось совсем. Я не выдержал и решил положить конец затянувшемуся визиту. Это было как раз вовремя, потому что Джерри, видите ли, собрался вместе с Алтайрой выйти посмотреть на ее животных при лунном свете…

Прощаясь с нами, Морбиус опять оживился, сказал, будто был очень рад, что мы его навестили, просил меня не волноваться о свинцовой защите и обещал прислать ее утром вместе с Робби. Он даже вышел нас проводить…

На этот раз я сам сел за руль и повел вездеход на предельной скорости. Я не останавливался до тех пор, пока мы не выбрались из рощи и не проехали целую милю вверх по склону в сторону пустыни. Затем я снизил скорость и нашел то место, которое выбрал еще по пути сюда. Оно находилось возле дороги, за группой этих странных деревьев.

Я выключил двигатель и остановил вездеход. Когда мы вылезли и огляделись, то едва различили дорогу. А ведь она находилась от нас буквально в нескольких футах. Так или иначе, сейчас это являлось лучшим, что можно было сделать. Я не переставал думать о том обстоятельстве, что Морбиус, видимо, знал заранее о нашем приезде. Но я не хотел упускать подвернувшуюся сегодня возможность. Во всяком случае, если он пользовался радарной или телевизионной установкой, то не смог бы сейчас нас обнаружить. А если он применял что-то другое, то тут уж… Короче говоря, я решил попытаться.

Мы подошли к краю дороги и посмотрели вниз на долину. Стояла полная, ничем не нарушаемая тишина. Пожалуй, было даже слишком тихо. Впрочем, никогда не бывает полного отсутствия звуков. А если это вдруг случится, вам покажется, что наступил конец света…

Луны освещали все, что мне было нужно. Я нашел заранее отмеченные места и затем должным образом проинструктировал подчиненных. Я повторил:

— Ваша задача — наблюдать. Ни на минуту не прекращать наблюдение. Не двигаться со своих мест. А если вы что-нибудь заметите, запоминайте. Запоминайте абсолютно все.

Мы сверили часы. Было 23.00. Я сказал:

— Все в порядке. Возвращайтесь в 3.30. Вопросы есть?

У доктора вопросов не было. Но Джерри их, разумеется, нашел. По всему было заметно, что он не слушал моих объяснений в пути. Пришлось повторять все снова.

— На этот раз надо выяснить все до конца, — сказал я. — Морбиус говорил, что сегодня ночью он заставит робота выплавить свинцовый щит площадью в 300 квадратных футов и толщиной в два дюйма. И завтра утром мы его будто бы получим. Держу пари на годовой оклад, что он его доставит в полном порядке. Но в то же время даю голову на отсечение, что робот никакого щита и не собирается делать. Ни в своем отвратительном животе, ни в своей отвратительной лаборатории, в которую, видите ли, никто не может попасть, чтобы хотя бы просто посмотреть…

Тут вмешался Джерри. Его раздражала обстоятельность, с которой я все повторял.

— Нет надобности в том, — сказал он, — чтобы представлять дело так, будто я круглый дурак и ничего не понимаю. Вы рассчитываете, что Морбиус обратится к своим «приятелям» с этой проклятой планеты, с которыми, как вы думаете, он уже давно связан, и они изготовят ему щит. Вы рассчитываете также увидеть, как они это будут делать. Во всяком случае, удастся заметить, как он отправится к ним или они явятся к нему. Не так ли?

— Совершенно верно, — ответил я. — Именно так и должно это быть. Разумеется, если вы тоже не верите в версию о необычайных способностях робота.

— Что ж, — произнес Джерри. — Будем надеяться, что вы нравы.

— А если, — заговорил доктор, — предложить, что связь между ними осуществляется внутри самой скалы?

Наконец я рассердился. Наверное, все мы были изрядно раздражены.

— Что ж, — сказал я, — тогда это наверняка какие-нибудь злые гномы, и мы их, как и положено, не увидим. Единственным результатом нашего предприятия будет то, что мы потеряем пару часов сна.

— Хорошо, командор, хорошо, — сказал доктор таким тоном, будто имел дело с упрямым ребенком. Я собирался заметить ему это, как вдруг позади нас, за деревьями, возле вездехода, послышался шорох. Мы быстро обернулись. Я и Джерри выхватили оружие. Даже доктор положил руку на кобуру своего пистолета. Но это была лишь одна из обезьянок, как говорил потом доктор, из породы уистити. Она спустилась с дерева на дорогу и заковыляла мимо нас, оглядываясь через плечо. Я спрятал оружие и показал своим подчиненным, где им следовало находиться. Сначала доктору. Он должен был углубиться в долину на полмили и добраться до того места у реки, где находилась небольшая куща деревьев, похожая на группу ив. Оттуда, как я рассчитывал, он мог следить за всей задней стороной скалы.

— Помните, — повторял я, — вы должны только наблюдать. Если вы окажетесь в опасности, стреляйте три раза. Но вы понимаете, что я имею в виду только настоящую опасность. Не спутайте с нею меня, если я появлюсь, когда буду обходить ваши посты.

Доктор кивнул и без лишних слов отправился на свои пост. Замечательный человек! Я подумал: многим ли другим медикам можно доверить подобное дело?

— А что делать мне? — спросил Джерри.

Я объяснил ему: идти обратно по дороге к роще, войти в нее и устроиться так, чтобы хорошо видеть весь фасад дома. Остальное все то же, что и доктору. Он усмехнулся.

— А как считать тигра? — спросил он. — Настоящей опасностью или нет?

Я тоже улыбнулся.

— О, нет! Дайте ему кусок сахару. Или почешите за ухом. Только и всего!

— Я постараюсь загипнотизировать его, как индийский йог, — ответил он, уходя.

Я заметил, как он шел, используя каждое затененное место. Вы бы не смогли услышать его шагов даже с помощью звукоулавливателя. Хорошо иметь при себе таких людей в трудную минуту!

Скоро их тени исчезли в ночи совершенно бесследно. Я подождал еще некоторое время, необходимое им, по моим расчетам, чтобы добраться до своих постов. Затем вернулся к деревьям, где стоял вездеход, и вскарабкался на одно из них. У его вершины был удобный сук. Я встал на него и внимательно оглядел долину. Но ничего нового не увидел. Не шелохнулся ни один листок. Воздух был так сильно насыщен кислородом, что мне все время казалось, будто дует морской бриз. Но никакого ветра не было. Ни движения, ни звука.

Тишина начала угнетать меня, и я спрыгнул с дерева. Хотелось что-то делать, куда-нибудь идти. Кратчайшим путем я спустился по склону в долину и направился к скале. Обойдя извилину речки, я двинулся к тому месту, где должен был находиться доктор. Разумеется, он был там, и все у него было в порядке. Он ничего не заметил.

— Ничего не было слышно, — доложил он, — ни звука, до тех пор, пока не появились вы. — Потом, помолчав, добавил: — Что-то уж слишком все тихо и спокойно, как будто… все вокруг мертво.

— Зато мы не мертвые, — сказал я. — Относитесь ко всему спокойней. Не надо нервничать.

Я пошел обратно к дороге, внимательно глядя по сторонам. Но ничего подозрительного опять нельзя было заметить. Эти две паршивые луны все делали похожим на медную монету, будто бы окружающие предметы облиты ядовитой ярь-медянкой. А тут еще доктор говорит: «Все мертво»…

Мне это очень не нравилось. Чем дальше я шел, тем неприятнее становилось на душе. Я знал, что Венера, например, гораздо хуже этой планеты. И все-таки я с удовольствием променял бы сейчас эту тишину и чистый воздух на хороший тропический ливень в джунглях Венеры.

Я пересек дорогу и вошел в рощу. Часы показывали пять минут первого ночи. Я хотел, найти Джерри, проверить его, вернуться на другую сторону долины и остаться там до конца наблюдения. У Джерри был самый интересный пост. Если и удастся что-нибудь заметить, то фасад дома будет для этого самым подходящим местом.

Я пробирался сквозь чащу деревьев, скрываясь в их тени и держась в стороне от дороги. Ступать по земле я старался как можно мягче. Под ногами не попадалось ни листьев, ни веток. Поэтому я не издал ни звука.

Я услышал Джерри раньше, чем увидел. Услышал его голос. Он не был громким, но и приглушать его он явно не старался. Слов нельзя было разобрать. Бывает, что интонация может подсказать то, что сейчас увидишь. Но этого не случилось. Голос внезапно смолк. Казалось, что в тишине остался его след. Я изменил направление и пошел на звук, углубляясь в чащу деревьев. Я подходил к небольшой прогалине, когда услыхал другой голос. Это был голос Алтайры…

Я замер, как будто пораженный нервным шоком. Первое, что я почувствовал, было удивление. Когда оно прошло, я буквально рассвирепел. Я был так взбешен, что ничего не видел перед собой. Не помню, как я очутился на опушке. Самое удивительное, что машинально я все еще соблюдал осторожность: оставался в тени и старался не шуметь.

Наконец я их увидел. Возле скалы был участок, поросший растениями, несколько напоминающими папоротник. Как раз там они и находились. Джерри прислонился к скале, Алтайра стаяла перед ним. Очень близко. На ней был не то светлый платок, не то халат, не то что-то еще, плотно облегающее фигуру. Я заметил большой вырез на груди и обнаженные руки. Джерри обнимал ее одной рукой за талию.

Я не считаю себя чрезмерно любопытным, но в этот момент я не двинулся с места. Может быть, меня парализовал приступ гнева. Может быть, мне захотелось понять наконец Алтайру до конца. Может быть… Но лучше не вспоминать об этом!

— Я не имею ничего против, — заговорила Алтайра. — Я думаю, что это должно быть даже приятно.

Мне не было видно ее лицо, но я думаю, что она смотрела ему прямо в глаза. Голос ее звучал глубже, чем обычно. Он звучал… Я не могу найти слова, чтобы передать то, как он звучал. Мне послышались в нем довольно вызывающие ноты. Но ведь они могли быть просто маской.

— Приятно! — повторил Джерри таким тоном, будто ему нанесли оскорбление. Он отделился от скалы и обнял ее другой рукой.

Мне не следовало стоять там. Но, честное слово, я был как завороженный. Не мог двинуться с места. Не мог открыть рта.

Джерри поцеловал её. По-моему, он сжал ее так крепко, что можно было задохнуться в его объятиях. Но Алтайра не сопротивлялась.

Я сделал над собой усилие и оттолкнулся от дерева. Не знаю, о чем я думал, как хотел поступить. Быть может, наброситься на них. Быть может, просто уйти. Но, видимо, я все-таки отвернулся потому что в следующий момент, когда я опять услышал ее голос, мне пришлось оглянуться, чтобы увидеть их. Не знаю, что она сказала. Возможно, никаких слов и не было произнесено. Но даже звука было достаточно, чтобы все стало понятно. Алтайра была рассержена и испугана. Она старалась вырваться из его объятий…

Теперь я мог действовать. Громко шаркая ногами, я вышел из тени деревьев на опушку. Я чувствовал себя… Одному богу известно, как я себя чувствовал!

Они уставились на меня. А я на них. Джерри выпустил Алтайру из объятий, и она отошла в сторону.

— Лейтенант Фарман! — позвал я.

Я произнес эти слова со всем бешенством, на какое только был способен. Он подошел ко мне. Видимо, он не хотел подать вида, что смущен, но еще не знал, как это сделать. Я не смотрел в сторону Алтайры. Она все еще стояла в стороне. Понизив голос так, чтобы она не могла услышать ни слова, я спросил:

— Это свидание вы назначили заранее?

Джерри начал клясться, что никакого свидания не назначал. Он так удивился моему вопросу, что я поверил ему. Он рассказал, что увидел что-то светлое, мелькающее среди деревьев. А потом оказалось, что это была Алтайра.

— Это неважно, — прервал я его. — Вы находились при исполнении служебных обязанностей.

Он было возмутился, что я попрекаю его пренебрежением к своему долгу. Но я показал ему, что с этой поляны не было видно даже части фасада дома. И тогда он перестал возражать.

— Считайте себя под арестом, — сказал я. — Отправляйтесь к вездеходу.

Он сделал движение. Мне показалось, что он хочет ударить меня. В это мгновение я почти желал этого. Но он сдержался. И даже отдал честь, прежде чем уйти. Я не видел, как он ушел. Мне хотелось забыть о нем.

Забыть о том, что делал он тут всего несколько минут назад.

Я не был доволен и самим собой. Прежде всего своими собственными чувствами. Разумеется, операция по наблюдению провалилась. Но не только это было причиной моей злости. Алтайра была влюблена. Не знаю, нравилось ли мне это или нет. Лучше бы нравилось…

Я двинулся в чащу деревьев, чтобы найти то место, откуда виден фасад дома. Я успел пройти всего несколько ярдов, когда заметил светлое пятно в стороне. Я остановился. Это была Алтайра. Она быстро подошла и встала прямо передо мной. Лица ее, скрытого тенью, я не видел. Очень тихо она спросила:

— Что вы сказали ему? Куда он пошел?

— Назад, к вездеходу, — ответил я, — ждать меня.

Я вспомнил, что не спросил Джерри, как он объяснил ей наше присутствие здесь через два часа после отъезда. Возможно, этот вопрос и не возник. Интересно, а что если она обо всем расскажет Морбиусу? И как поступит он, если узнает? Положение было неприятным.

Видимо, она ждала, что я скажу еще что-нибудь. Но я молчал. Поэтому ей пришлось заговорить самой. Я все еще плохо видел ее лицо.

— А что вы говорили ему? — спросила она. — Вы рассердились, что он не ищет эту потерянную деталь?

Итак, Джерри сочинил какую-то историю.

— Да, — ответил я, — он обязан был выполнить свой долг.

— Это… это не его вина, что он разговаривал со мной.

— Разговаривал! — сказал я. — Хм!

Я вдруг так разозлился, что не в силах был сдержать свой гнев. Алтайра тоже была рассержена. Она немного отступила, и теперь я увидел ее лицо. Она казалась гораздо красивее, чем обычно.

— Не смейте со мной так разговаривать! — сказала она и торопливо продолжала: — Он много говорил, а потом спросил, может ли поцеловать меня. И я разрешила. Мне это понравилось. Слышите? Очень понравилось! Пока… пока… — Она не могла продолжать, пока не перевела дух. — Так или иначе вас не касается, что я делаю!

— Разумеется, — ответил я. — Но что делают мои офицеры, это другой разговор.

Она молчала. Я продолжал. Вообще-то не следовало этого говорить, но я не мог сдержаться.

— Имейте в виду, что и для женщин существуют известные правила, — сказал я. — Они установлены людьми, прекрасно разбирающимися в этом вопросе. Как вы думаете, что произошло бы с дисциплиной, если бы мужчинам разрешили шляться… — я вовремя сдержался, — бродить, где им захочется, высматривая все, что хоть немного похоже на особу женского пола? Попробуйте-ка поддерживать дисциплину, когда вдруг появляются хорошенькие девушки, да еще в таких платьях!..

— Платьях? — переспросила она. — Мое платье? Что вы имеете в виду?

Она так рассердилась, что ее глаза буквально метали молнии.

Опять мне следовало бы смолчать. Но я не мог. Меня как будто прорвало.

— Такие платья — просто ловушка для мужчин, — зло сказал я. — Посмотрите на себя хотя бы сейчас. А вчера?.. Нет уж, или держитесь подальше от моих подчиненных, или одевайтесь скромнее…

Я зашел слишком далеко. Она быстро шагнула ко мне, и я увидел, как поднялась ее рука. Я успел перехватить ее, и мои пальцы сжали ей кисть… Мы стояли неподвижно. Именно так: она с поднятой рукой, и я, держа ее за руку. Казалось, мы не в состоянии двинуться с места. Я, во всяком случае, не мог. Она тоже не пыталась высвободить руку. Никогда раньше я не испытывал подобного ощущения. Как будто ток прошел через меня, когда я дотронулся до нее. Я чувствовал ее кожу, нежную и упругую, прохладную снаружи и теплую внутри. Я ощущал все это необычайно остро.

Мы по-прежнему были неподвижны. Кажется, я что-то сказал. Не помню. Из ее горла вырвался странный звук, и она вдруг вырвала свою руку. Лицо ее сморщилось, как у ребенка. Она заплакала. Потом повернулась и убежала в чащу. Я стоял, глядя ей вслед. Мои пальцы все еще сохраняли прикосновение её руки…

Когда я вернулся к вездеходу, было 3.37. Чувствовал я себя ужасно и к тому же порядком устал. Последние два часа я пролежал на животе, глядя сквозь чащу деревьев на фасад дома Морбиуса. Я увидел то, чего и следовало ожидать. Ничего.

Доктор вернулся пятью минутами раньше меня. Он облокотился о капот двигателя и курил, пряча сигарету в ладони. Джерри уже залез в машину. Он демонстративно сидел на заднем сиденье, где особенно сильно трясло.

— Мне не о чем докладывать, командор, — сказал доктор. — Ну, а вам больше повезло?

Я покачал головой, и мы стали садиться в машину. Доктор расположился рядом со мной на переднем сиденье. На Джерри я даже не взглянул, а он не произнес ни слова. Я заметил, что доктора это удивило.

Включив двигатель, я дал полный газ и задом выехал из-под деревьев. Должно быть, из-за всех этих неприятностей я был взвинчен до предела. Во всяком случае, задний ход я дал гораздо сильнее, чем следовало. И как только колеса коснулись дороги, я почувствовал легкое сотрясение всей машины. В тот же момент послышался короткий пронзительный крик. Так кричит ребенок, когда ему причиняют боль. Я нажал на тормоза и заглушил двигатель.

— Что это? — спросил доктор, вскакивая.

— Кто-то попал под колеса, — сказал сзади Джерри.

Я хотел подняться, но доктор был уже на земле и стоял на коленях возле какой-то небольшой кучки.

— Бедная крошка, — сказал он и встал, держа что-то на руках. — Живое существо, но оно не страдало.

Это была уистити. Доктор поднялся в вездеход, положил ее на сиденье и закрыл брезентом.

— Сломана шея, — добавил он и опять сел рядом со мной.

Итак, теперь я убил одного из ее друзей. Знаменательный день!

Было 8.32 утра, когда курсант, дежуривший на локаторе, позвал меня. В это же время один из постовых заметил какой-то предмет, быстро приближавшийся к нам по пустыне.

Это оказалось экипажем Морбиуса.

Робот подкатил к самому кораблю. Как только улеглась пыль, он слез и заговорил со мной. Минуя всех он подошел прямо ко мне, к нижней площадке трапа.

— Доброе утро, — сказал робот. — Привет от доктора Морбиуса. Вот защитный экран.

Он показал на экипаж. Я увидел целую груду чего то, наваленного в кузове.

У меня было такое чувство, будто этот металлический предмет, стоявший передо мной, по крайней мере старый знакомый.

— Большое спасибо, Робби, — ответил я, совершенно не думая о том, что в подобном тоне глупо разговаривать с механизмом. В самом деле, я смотрел на него не как на что-то неодушевленное. Он был для меня живым человеком, несмотря на все его лампочки, жужжание, гудение и прочее.

— Куда положить материал? — спросил он.

Я указал в сторону пристройки Лонни Квинна. Робот повернулся и заковылял к своей «колеснице».

Все с любопытством наблюдали за ним: Лонни, его помощники, часовые, даже Бозан. Доктор тоже спустился по трапу и остановился рядом со мной. Робби подошёл к машине и через минуту вернулся обратно. В каждой руке, похожей на короткий обрубок, он нес по пять или шесть больших металлических квадратов. Тяжелой походкой робот прошел мимо нас, направляясь к пристройке. Мы с доктором двинулись за ним. Насколько я помню, мне почему-то казалось, что он должен спросить Квинна, куда положить металл. Но он просто остановился, как будто выключился. За жалюзи светился всего один огонек. Лонни, видимо, решил, что на эту машину можно положиться.

— Клади здесь, Робби, — приветливо сказал он.

Робот ожил и разгрузился. Не знаю, как это у него так ловко получилось, но металл оказался сложенным на песке в виде аккуратного штабеля. Лонни наклонился над ним, щупая металл пальцем.

— Что это? — спросил он. — Мне ведь нужен был настоящий, чистый свинец.

— Материал высшего качества, — ответил Робби. — Наивысшей плотности. Изотоп 217.

Лонни взволнованно рассматривал металл. Его помощники таращили на робота глаза, перешептываясь друг с другом. Я прекратил этот спектакль.

— Робби, — сказал я, — передай доктору Морбиусу, что мы ему очень благодарны.

Робот повернулся и отправился своей неуклюжей походкой к экипажу.

Я подумал, что Лонни обидится. Вот уже второй раз я так, бесцеремонно обрывал его беседу с Робби. Но на этот счет можно было не волноваться, потому что Квинн опять склонился над металлом. Он достал перочинный нож и усердно скреб поверхность свинцовой болванки, что-то невнятно бормоча себе под нос.

— Будьте уверены, что это будет отлично действовать, — сказал я, подходя к нему.

— Еще бы! — воскликнул он. — Но что это такое?

Мы с доктором пошли к кораблю. Я заметил, что он опять забыл взять свой пистолет.

— Доктор, — сказал я, — сколько раз я должен напоминать вам?

У меня было плохое настроение. Ведь я провел отвратительную ночь и спал не более получаса. И, кроме того, еще предстояло решить, как поступить с Джерри.

Доктор извинился и поспешил на корабль. Я медленно шел сзади, раздраженно поддевая и отшвыривая ногой песок.

Я уже успел немного подняться по трапу, когда оглянулся на экипаж. И задохнулся от злости. Один из часовых как ни в чем не бывало беседовал с Робби. Я так заорал на него, что он отскочил от робота, как ошпаренный. Даже Бозан переполошился и подбежал ко мне. Робби вскарабкался на свою «колесницу» и укатил, окутавшись клубами пыли. Часовой виновато приблизился к трапу и отдал честь. Это был наш повар, который сейчас стоял в охране. Знаток своего дела, но большой чудак. Ну и задал же я ему взбучку! Да еще приказал Бозану дать ему наряд вне очереди.

— Может быть, вы считаете себя на особом положении? — кричал я. — Кто вам позволил оставлять свой пост? — И только немного успокоившись, спросил: — О чем это вы там беседовали с роботом, а?

— Э-э… О ядерной энергии, сэр. Мы тут с ребятами спорили, может ли он думать. Вот я и проделал небольшой опыт. Было очень интересно. Этот робот оказался симпатичным парнем!..

Я оборвал его словоизлияния и отправил на дежурство, так как еле мог сдержать себя, чтобы не расхохотаться.

Вернувшись на корабль, я почувствовал, что это небольшое происшествие значительно улучшило мое настроение. Неожиданно для себя я понял, как надо поступить с Джерри. Он сидел у себя в каюте под домашним арестом. Мне пришлось распустить слух, что он болен и, возможно, не выйдет на дежурство. Я вошел к нему в каюту и плотно закрыл дверь.

Джерри лежал на койке и курил. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал.

— Бросьте хандрить, — заговорил я.

Фарман приподнялся. Видимо, в моем тоне было что-то, так как он криво ухмыльнулся.

— Я не могу позволить себе такую роскошь, чтобы устанавливать за вами надзор, — продолжал я. — У нас слишком мало людей. Так вот, забудем всю эту историю. — Я подошел и остановился около койки, глядя на него сверху вниз. — Но если вы снова допустите подобный проступок, коллега, я, право же, возьму вас в оборот. И уж будьте покойны — как следует!

Я взял сигарету из пачки, лежавшей на его подушке.

— О’кэй, — сказал он и опять ухмыльнулся. — Вы что же, твердо решили держать меня подальше от семейства Морбиуса?.. Гм! Интересно!

Мне не понравилось, как он при этом посмотрел на меня. Но я снял с сигареты самовоспламеняющийся колпачок, закурил и ничего не ответил ему.

Джерри встал.

— Ладно, забудем это, командор! — сказал он. — Вообще-то вы неплохой парень. Только почему-то стараетесь не показывать этого.

Бремя шло своим чередом. Разные мелкие заботы отвлекали меня. Но с того момента, как я решил вопрос с Джерри, делать вдруг стало нечего. Я начал томиться от безделья. Часовые скучали на своих постах. И только Лонни с помощниками был занят чем-то полезным: он возился с оборудованием радиопередатчика.

Ничего не происходило. Я хочу сказать, ничего существенного.

Я собирался как следует обдумать все, что предстояло сделать. И особенно возможные последствия. Но ничего не получалось. Мои рассуждения путались с мыслями об Алтайре, и в голове была полная неразбериха. Подобное состояние нельзя выдержать долго. Я так взвинтился, что мне стало просто необходимо поговорить с кем-нибудь, чтобы окончательно не довести себя до белого каления.

Естественно, для этого я выбрал доктора. Мы пошли прогуляться в сторону скал. Сегодня было очень жарко. Гораздо жарче, чем вчера. Мы сели на тот же выступ, на котором сидели прошлый раз, когда доктор рассказывал легенду об единороге.

Мы проговорили не меньше часа. И закончили разговор тем же, с чего начали. Итак, говорил я, Морбиус, как и следовало ожидать, сдержал слово, доставив нам этот свинец или даже что-то получше. Я утверждал, что это доказывает его связь — кто его знает, как он осуществляет ее, — с обитателями Олтэи-4. Но доктор, признавая мои рассуждения вполне логичными, все-таки не соглашался. В свою очередь он утверждал, будто Морбиус, как ему кажется, не солгал нам. Тогда я попытался придумать другую версию, которая объясняла бы поступки Морбиуса. Но доктор заявил, что это тоже невозможно, так как не вяжется с возникшим у него представлением о характере и психике Морбиуса. Вышло так, что последнее слово осталось за доктором. Он посоветовал как можно скорее связаться с базой и получить ясные распоряжения. Таким образом, я, по крайней мере, сниму с себя ответственность за решение. Я согласился, что, возможно, он и прав.

Вот и все, о чем мы смогли договориться. Короче говоря, мы не договорились ни о чем.

Об Алтайре не было упомянуто вовсе. Раза два мне казалось, что доктор может вот-вот заговорить о ней. Но каждый раз мне удавалось воспрепятствовав этому.

Становилось все жарче. Горячий воздух казался совершенно неподвижным. Мы пошли обратно. И вот тут доктор поднял вопрос, который мы совсем не затронули в разговоре, хотя, быть может, оба о нем думали.

— Не кажется ли вам, командор, — сказал он в своей манере медленно произнося слова, — что если вам удастся связаться с базой и получить приказ, он обязательно будет требовать возвращения Морбиуса на Землю. Впрочем, постойте: не вы ли сами это и утверждали? Так вот, меня интересует, как к этому… — Он внезапно умолк, будто удивился самому себе.

— Вы имеете в виду, как к этому отнесутся ОЛТЭРИАНЦЫ? — усмехнулся я, — Но, позвольте, вы же сами говорили, что не верите в их существование. Вы что, забыли?

Мы уже были около корабля. Проходя мимо вездехода, я кое о чем вспомнил.

— Кстати, — небрежно сказал я, — где эта обезьянка? Если кто-нибудь из наших ребят увидит ее труп, возникнет много лишних вопросов.

— Не беспокойтесь, командор, — ответил доктор. — Я позаботился о ней.

Тут подошел Бозан и отвлек меня вопросом о том, как расставить посты на время ночного дежурства.

Вот и все. Ничего больше в этот день не случилось. К вечеру, когда уже стемнело, стало немного прохладнее. Но не так, как в другие ночи. Воздух все еще оставался неподвижным. Он казался еще неподвижнее, — если это только было возможно, — чем в прошлую ночь. Джерри даже высказал предположение, что собирается гроза. Интересно, бывают ли вообще грозы на Олтэе-4? Во всяком случае, я не имел ничего против даже настоящей грозы или бури. Все-таки хоть какое-то происшествие!

«О, если бы я только знал!» — как говорится в плохих короткометражных телефильмах. Да, если бы я мог предвидеть, то, что неумолимо надвигалось на нас, я бы наверняка пожелал чего-нибудь другого…

Следующую ночь я тоже провел очень плохо.

Во время ужина доктор не спускал с меня глаз, и когда я, проверив посты, собрался лечь спать, он настоял на том, чтобы дать мне снотворное. Это отвратительное средство, видимо, не подействовало, как нужно. Оно сразу же усыпило меня, но зато всю ночь мне снились кошмарные сны. Причем один за другим. Несколько раз я просыпался, обливаясь холодным потом от ужаса, но никак не мог вспомнить, чего же я так испугался. Меня что-то преследовало. Я не мог дать ему названия или придать форму. Единственное, что хорошо запомнилось, это звук. Уже одно это казалось странным. Обычно, когда просыпаются, звуков не помнят. Звук напоминал дыхание. Оно-то меня и преследовало. Я слышал его даже несколько мгновений спустя после пробуждения. Дыхание было легким, но сильным. Очень сильным. Все это было необъяснимо, но, тем не менее, это странное состояние продолжалось.

Наконец — около четырех часов утра — после очередного пробуждения я почувствовал такое беспокойство, что вышел из корабля и остановился на верхней площадке трапа. Внимательно огляделся вокруг. Все было в порядке. Часовые исправно несли караул. Ни звука, ни признака какой-либо опасности.

Я вернулся к себе и опять улегся на койку. И вот тут-то уснул как следует. Даже без сновидений. Я проспал часа полтора, когда по коммуникатору раздался сигнал общего подъема.

Я еще не успел одеться, как в дверь застучали. Застучали нетерпеливо. Это был Бозан. Он тяжело дышал и выглядел мрачным. Квинн звал меня как можно скорее в свою пристройку. В голосе Бозана было что-то такое, что заставило меня поспешно натянуть рубашку и выбежать, на ходу заправляя ее в брюки.

Вокруг пристройки уже собралась толпа. Я подбежал, все расступились, и я увидел Лонни. Он держал в руках какой-то предмет и был так расстроен, что чуть не плакал. Он закричал на меня, запинаясь от возбуждения и проклиная какого-то мерзавца, который сломал единственную незаменимую деталь…

Мне пришлось накричать на него самому, чтобы привести его в чувство. Пока он успокаивался, я мельком осмотрел пристройку. И не поверил своим глазам.

Кто-то или что-то разворотило свинцовый защитный экран, который несколько часов перед этим старательно сваривали помощники Лонни. Кто-то или что-то проломило две стальные предохранительные решетки, изогнув их, как тонкую проволоку. Кто-то или что-то вырвало из гнезда высокочастотный модулятор, обломки которого и оплакивал теперь Лонни. Кто-то или что-то применило при этом совершенно невероятную силу. Во всяком случае, что бы это ни было, но оно, сделало все так, что часовые ничего не видели и не слышали. И в довершение всего аккуратно накрыло следы своего хозяйничанья брезентом.

Когда я понял все это, я вышел из себя больше, чем Лонни. Велел Бозану арестовать весь ночной караул и посадить по каютам до расследования. Потом оттащил Лонни от обломков, с трудом отвел на корабль в кают-компанию и заставил выпить чашку крепкого кофе.

Когда он затих, я спросил:

— Этот модулятор. Вы говорите, он незаменим?

— Он находился в жидком боре, — ответил Лонни, — во взвешенном поле гравитации. При наших ограниченных возможностях его совершенно нельзя восстановить.

Он уже больше не заикался. И никого не проклинал.

— Итак, это невозможно, — оказал я. — Ну, а все-таки, сколько времени займет у вас его ремонт?

Видимо, мой вопрос не удивил его. Квинн почесал подбородок.

— Не знаю, командор. Во всяком случае, я займусь им немедленно. Ну а результаты… О них доложу позже.

— Вот и хорошо, старина, — сказал я и предложил ему позавтракать. Но он ответил, что перекусит в мастерской вчерашними сандвичами, и вылетел вон как пуля.

Я уже собирался вызвать Бозана, чтобы начать допрос караульных, но в этот момент вошел доктор. Он был весь в поту. Сигарета дрожала в его руке. Он сказал, что Джерри просит меня выйти и взглянуть на нечто, обнаруженное им.

Я поспешно вышел. Около корабля остались одни часовые. Лонни и его помощники, видимо, ушли в мастерскую. Джерри стоял в нескольких ярдах от пристройки, по другую ее сторону. Он рассматривал что-то на песке. Когда мы с доктором подошли к нему, он молча показал себе под ноги. Там была яма. Около трех футов в окружности и в фут глубиной. Правда, о точной глубине судить было нельзя, потому что песок здесь был очень тонкий и все еще осыпался с краев на дно. Я наклонился над ямой.

— Подождите, — сказал Джерри. — Посмотрите сначала сюда.

Он показал вперед. Футах в пятнадцати от первой ямы зияла другая, почти такая же. Ямы шли одна за другой, цепочкой, очень похожие друг на друга. Они тянулись ярдов на 300. Почти до ближайших скал. Мы пошли вдоль них, не говоря ни слова. Ярдах в пятидесяти от скал они исчезли. Их больше не было. Нигде.

Возможно, это были следы. Но чьи? Что заставило их направиться именно к пристройке? И потом вернуться.

Мы остановились возле последнего следа. Я посмотрел на Джерри, потом на доктора.

— Робот? — спросил я.

— Робот не оставил бы таких больших следов, — ответил Джерри. — У него следы неглубокие и расположены гораздо ближе друг к другу.

— К тому же он не может передвигаться бесшумно, — добавил доктор.

— Откуда мы знаем? — возразил я. — Быть может, он уже переделан!

Я невольно думал об этой таинственной Силе. Ведь защитный экран был разорван, как бумага. Стальные решетки изогнулись, будто они были из пластилина.

Джерри покачал головой.

— Уверен, что это кто-то из этих проклятых олтэрианцев, — сказал он.

— Или Сила, — поправил доктор.

Я взглянул на него. Нет, он не шутил.

4

Я решил допросить постовых.

Бозан привел ко мне обе ночные смены караульных — всего шесть человек. Долго и терпеливо я опрашивал каждого, но никто из них ничего не видел. Как старший вахтенный офицер первой смены, Джерри дважды обходил посты. Бозан, будучи во вторую смену подчинен Квинну, делал это трижды. Они тоже не заметили ничего подозрительного. Итак, подобная постановка вопроса ни к чему не привела.

Тогда я решил тщательно проверить районы обхода каждого караульного. Выяснилось, что три — самое большее четыре — раза за смену случалось, что пристройка Квинна выпадала из поля зрения часовых и около нее никого не было ближе пятидесяти ярдов. Но это продолжалось максимум две минуты или даже меньше. Две минуты на то, чтобы произвести такие разрушения! Да еще успеть закрыть все брезентом! И уйти, ступая по тем же следам! Нет, и с этой точки зрения все казалось невозможным.

Поэтому я перешел к звукам. Возможно, кто-нибудь что-то слышал? Все молчали. Мне показалось, что один из караульных выглядел так, будто хотел заговорить, но потом изменил свое намерение. Это был курсант военного училища, совсем юноша, по имени Грэй.

— Вы собирались что-то сказать? — спросил я его. — Смелее! Пусть это даже не будет связано с данным вопросом.

Он заметно нервничал и сначала вообще не хотел говорить, но в конце концов я заставил его. Оказывается, он боялся рассказывать о том, что слышал. Он считал, что это только плод его воображения. Он думал, что приятели сочтут его сумасшедшим.

— Итак, — прервал я его, — что же вы слышали?

— Это было похоже… — начал он, — похоже на дыхание, сэр!

Его слова поразили меня. Кроме того, было заметно, что даже воспоминание об этом заставляло юношу еще больше нервничать.

— Там что-то дышало, — продолжал он. — Что-то огромное. — Лицо его побледнело. — Но… но, сэр, ТАМ ничего не было.

Вот и все, что он мог сказать. Но уже этого было достаточно, чтобы я прекратил допрос. Я не хотел, чтобы члены экипажа начали размышлять над подобными вопросами. Ослабляли себя сомнениями. Делали пугающие предположения. Все это достается на долю командира. Поэтому я сделал вид, что не придал никакого значения его рассказу.

Я сказал Бозану, что откладываю допрос на некоторое время и приказываю ему занести сказанное тут в вахтенный журнал под рубрику: «Под следствием». Потом отпустил всех шестерых на отдых. Бозан вышел вслед за ними.

Я вызвал по коммуникатору доктора. Пока он собирался, я сообщил Джерри, что оставляю его командиром, а сам уезжаю к Морбиусу.

— Постарайтесь немедленно оторвать Лонни от работы над радиопередатчиком, — сказал я, — пусть он установит вокруг корабля защитное ограждение. И вообще все, что нужно.

Поспешно вошел доктор. Я не стал терять время на объяснения и сразу повел его к вездеходу. На предельной скорости я повел машину через пустыню. Мы ехали так быстро, что доктору пришлось вцепиться обеими руками в борт, чтобы не вывалиться. Разговаривать было невозможно, пока я не провел вездеход через проход в скалах и не замедлил скорость на спуске в долину. Здесь было не так жарко. От движения нашей машины образовался приятный прохладный ветерок. Я расстегнул ворот рубашки и объяснил доктору, что хочу попытаться вытянуть что-нибудь из Морбиуса.

— Несомненно, — оказал я, — что об этом происшествии он знает гораздо больше, чем мы.

— Вы все еще думаете, что это был робот? — спросил доктор.

— Как знать! — и я рассказал о своем сне и о дыхании, которое слышал Грэй.

— Как раз дыхание-то и исключает Робби, — сказал доктор. Мне показалось, что он произнес это с облегчением. Это рассердило меня.

— Откуда мы знаем, как он устроен? — раздраженно заговорил я, — Может быть, у него есть особая система клапанов, которую он включает, когда ему нужна жидкая смазка? Может быть, в нем заложена специальная программа только в определенных случаях не причинять вреда, и он ее строго выполняет, как в истории с моим пистолетом? Может быть, все это вместе взятое и сделало его виновником ночного происшествия.

Но доктора не так-то легко было сбить.

— Не знаю, командор, — сказал он. — Возможно, в ваших рассуждениях есть известная логика, но я не меряю Морбиуса на ваш аршин.

Я взглянул на него. Он хмурился, закусив губу.

— Тогда мы снова попадаем в замкнутый круг, — сказал я, — Предположим, что это был кто-то из олтэрианцев. Но ведь вы сами не верите в их существование. Что же, по-вашему, остается подозревать эту довольно сомнительную Силу?

Он не успел ответить, потому, что мы уже миновали рощу и подъехали к дому. На этот раз Морбиус не ждал нас во внутреннем дворике. Там вообще никого не было. Даже робота. Было очень тихо. Входная дверь стояла открытой. Дом казался вымершим. Экипажа тоже нигде не было видно.

Я остановил вездеход. Мы вышли, огляделись вокруг, но по-прежнему не заметили ничего живого. Даже ни одной зверюшки Алтайры. Подумав о них, я вспомнил об обезьянке. Интересно, хватилась ли ее Алтайра?

Я отогнал эту мысль, пересек дворик, распахнул дверь и заглянул в нее. Потом крикнул: «Есть здесь кто-нибудь?» Безрезультатно. Я вошел. Доктор — следом за мной. В прихожей никого не было. В столовой тоже. На стуле лежал шарф Алтайры, а на столе в нише стояли две чашки, из которых недавно пили. Мы остановились, прислушались. По-прежнему не раздавалось ни звука. Казалось, в доме было гораздо тише, чем снаружи. Я двинулся к двери в глубине комнаты, когда доктор остановил меня. Он показал на противоположную стену.

— Что это там? — произнес он, и я увидел то, чего не заметил раньше. В стене была щель, из которой лился свет. Когда мы подошли, то увидели неплотно закрытую дверь. Она была так тщательно вделана в стену, что прежде мы ничего не замечали. Я толкнул ее. Дверь вела в комнату, которая, видимо, служила Морбиусу кабинетом. Комната казалась скромно обставленной. Большой письменный стол, пара стульев. Стены заставлены шкафами и стеллажами, заваленными книгами и бумагами. В углу пюпитр и кресло перед ним.

На столе много бумаг. Стул перед ним был отодвинут, как будто здесь только что работали.

Мы переступили порог кабинета. И тогда заметили то, чего не было видно из столовой. Проход в задней стене. Он упирался в скалу, гладко отшлифованную, но не покрашенную. Она была того же серо-голубого цвета, как и все здешние скалы.

В скале была дверь. Да, это не могло быть чем-то иным. Дверь ВНУТРЬ скалы. Мы с доктором молча посмотрели друг на друга. Подошли к двери. Она обрамлялась чем-то вроде каменной кладки, которая начиналась вверху в виде острого угла, но не заканчивалась у пола привычным для человеческого глаза основанием треугольника. Высота кладки была около пяти футов, ширина в наименее узком месте — около десяти.

— Похоже на ромб, — сказал доктор. — Ромб, основание которого на две трети отпилено.

Да, это была какая-то странная, неестественная форма. Один взгляд на нее вызывал у меня жуткое, суеверно-боязливое чувство. Сама дверь была такого же неопределенного серовато-коричневого цвета, как и обрамляющая ее кладка. Но когда мы дотронулись до нее, то обнаружили, что она сделана из металла. Она не открывалась. Запора нигде не было видно.

Мы вернулись к письменному столу.

— Хоть бы один раз побывать за этой дверью, — сказал доктор, — и у нас будут ответы на все наши вопросы.

— На мой, об олтэрианцах? — спросил я. — Или на ваш, об этой Силе? — Я попытался сказать это в виде шутки, но доктор даже не улыбнулся.

— Возможно, что на оба. И гораздо больше, — сказал доктор. — На все вопросы.

Он вынул из кармана карандаш и взял со стола чистый лист бумаги. Черт возьми, что он собирался делать?

Доктор начал что-то рисовать. Сначала он нарисовал обыкновенную дверь и входящего в нее человека.

— Дверь должна открываться, — сказал он, — Она ведь служит для этого, как бы ее странно ни сделали.

Потом рядом с первым рисунком он набросал контуры ромбовидной двери.

— Чему служит эта форма? — задумчиво спросил доктор. Он отошел от меня, продолжая рисовать, но что, я уже не видел. Я хотел подойти к нему, чтобы посмотреть, но он вдруг скомкал бумагу.

— Нет, — сказал он, — лучше оставим это.

Мне было все равно. Я чувствовал себя как-то странно: вялым, не способным серьезно размышлять. Поэтому я стал рассматривать бумаги, разбросанные на столе. И нашел кое-что интересное.

— Взгляните-ка на это, — сказал я доктору и показал лист, похожий на бумагу. Прикоснувшись к нему, я обнаружил, что он металлический. Но не это меня удивило: ведь металл все-таки оставался обычным металлом. Он был желтовато-серого цвета и податлив, как бумага, хотя разорвать его было невозможно. Главное, лист был исписан какими-то черными буквами или цифрами. Очень черными.

Мне они были понятны не более чем иероглифы. Я так и сказал доктору, но тот покачал головой. Он взял у меня лист и принялся его рассматривать, отойдя к окну.

— Нет, это не иероглифы, — сказал он. — Эти знаки не похожи на какую-либо письменность, завезенную сюда с Земли. Как сказал бы Квинн, они явно неземного происхождения…

Он не закончил. Его прервал голос Морбиуса:

— Доброе утро, джентльмены!

Мы быстро обернулись и увидели его. Морбиус стоял очень близко от нас. Видимо, он прошел через дверь в скале. Но она уже снова была закрыта и не произвела при этом ни малейшего звука.

Лицо Морбиуса было мертвенно-бледным. Глаза горели. Рот перекошен.

— Употребление слова «джентльмены», — заговорил он, — было исключительно в ироническом смысле. Разрешите спросить вас, успели ли вы обыскать весь дом? Быть может, теперь вы хотите, чтобы я показал, где моя дочь хранит свои драгоценности?..

Я оборвал его. Действительно, не один он имел право прийти в бешенство.

— Мы здесь при исполнении служебных обязанностей, доктор Морбиус, — сказал я резко. — Этой ночью кто-то или что-то проникло в наш лагерь сквозь охрану. И разрушило передатчик. Мы прибыли выяснить, известно ли вам об этом.

Больше я не добавил ничего, но после моих слов лицо Морбиуса побледнело еще больше. Он так взволновался, что чуть не упал и вынужден был ухватиться за край стола. Доктор поддержал его и помог сесть. Морбиус тяжело опустился в кресло. Глаза его были закрыты. Но когда доктор поднял его рукав и пощупал пульс, он выпрямился, отдернул руку и потребовал:

— Расскажите мне все. Все, что у вас произошло.

Я рассказал. Он закрыл глаза рукой и пробормотал что-то вроде:

— Итак, это начинается снова… — Потом посмотрел на меня. — Вы подозреваете меня? — спросил он прямо. — Поэтому вы и приехали?

— Видите ли, доктор Морбиус, — сказал я, — все, с чем мы здесь столкнулись после прибытия на эту планету, убеждает нас в том, что вы связаны с каким-то местным интеллектом. Или вы с ним в дружбе, или подчинены ему. Поэтому, как нам кажется, вы должны знать, что произошло этой ночью.

— Вы ошибаетесь, командор, — ответил он. — О нападении на вас я не знаю ничего. Но ваше предположение о том, что я связан, как вы говорите, с «местным интеллектом», правильно.

Это признание было сделано так неожиданно, что я буквально не поверил своим ушам. Я взглянул на доктора. Он глядел на Морбиуса с изумлением ребенка, которому впервые показали установку для запуска баллистической ракеты.

Морбиус оперся на ручку кресла и встал. Он еще сутулился, но, видимо, чувствовал себя несколько лучше. Наклонившись над столом, он взял лист металлической бумаги.

— Этот лист и надпись на нем, — заговорил он, — были сделаны жителями Олтэи-4.

Он положил его на место так осторожно, будто имел дело с куском лунного кристаллита.

— Когда, хотите вы знать?… — продолжал он. — Более двух тысяч веков назад…

Последнюю фразу он произнес многозначительно, выделив ее паузой. Его лицо все еще было белым, как у восковой куклы. Но зато он опять выпрямился. Он казался мне даже выше, чем обычно. В глазах его появилось странное выражение…

Да, я был вынужден рассказать… И показать… Я старался скрыть, сколько мог, но теперь мне пришлось рассказать все. Их подозрения, наивные предположения, наконец, эти события — все сделало откровение неизбежным.

Мой разум еще сохранял какие-то остаточные явления начальной стадии развития и — хоть я совсем и не хотел этого — давал мне возможность отчасти удовлетвориться их замешательством, детским благоговением и восхищением, которое должно было обязательно прийти к ним из-за их крайне низкого умственного развития. Я внимательно наблюдал за ним, стараясь хорошо обдумать все то, что должна была заключать моя речь.

Я чувствовал, что этот юноша Адамс упорно придерживается по отношению ко мне враждебного, милитаристского взгляда. Но за этим был ясно виден чистый неразвитый ум, изо всех сил старающийся привести в порядок свое предвзятое мнение. Что же касается Остроу, то он не был мне так понятен. За маской его светской любезности я чувствовал попытку приспособиться к обстоятельствам, хоть и казалось, что он принимает это, как временную необходимость. Со спокойствием, которое, во всяком случае, говорило о самообладании, он сказал:

— Так вы собирались рассказать нам…

Он произнес это так, что слова его не выразили ни вопроса, ни утверждения. Я все еще молчал, собираясь с мыслями. Нелегкая задача в нескольких словах дать этим ограниченным умам хотя бы общее представление о той невероятной истории, которую я должен был поведать.

— Эта планета, — начал я наконец, — была родиной расы разумных существ, которые называли себя креллами. Пройдя бесконечно долгий и сложный путь эволюции, они достигли такого развития, что обогнали человечество, каким оно является в данное время, на целые эры. И этой ступени развития они достигли двести тысяч лет назад. Превзойдя все наши представления и понятия, все то, что мы называем «цивилизацией», искоренив из своей жизни все низменное, злое, неблагородное, креллы обогнали человечество прежде всего в знаниях. Они стремились постигнуть не только тайны Вселенной, но и разглядеть секреты самой Природы. У меня есть основания предполагать, что в поисках этих разгадок они устремились в Космос, к другим мирам, даже к Солнечной системе и к той маленькой планетке, которую мы называем Землей, еще задолго до того, как человек стал чем-то отличаться от обезьяны…

Я остановился, прерванный Адамсом. Неспособный понять всю грандиозность того, что ему сообщали, он, как ребенок, хватался за первую попавшуюся деталь, которая имела для него какое-то значение.

— Может быть, — заговорил он, но не со мной, а с Остроу, — этим и объясняется появление земных животных? Может быть, они переселили их?..

— Или их предков, — поправил Остроу и взглянул на меня, — Но я надеюсь, эти креллы не заинтересовались чем-нибудь вроде питекантропов…

Я продолжал свою речь так, будто ими ничего не было сказано:

— …Когда их исследования закончились, креллы достигли вершины знаний. Им оставалось преодолеть последнее. Но тут, — голос мой задрожал, я не смог им овладеть, — эта богоподобная раса, достигнув высшей точки своей великой истории, погибла. Все креллы — до единого — оказались уничтоженными в течение одной ночи…

Теперь я полностью завладел их вниманием. Они впились взглядами в мое лицо, не произнесли ни одного звука, не сделали ни малейшего движения.

— За время бесчисленных столетий, которые прошли с тех пор, — продолжал я, — всякие следы креллов и их трудов исчезли с лица этой планеты. Даже города с величественными, пронзающими облака башнями из сверкающего полупрозрачного металла — даже они в конце концов разрушились и превратились в прах. Никакого следа этой грандиозной жизни, не осталось на поверхности планеты…

Я невольно умолк, понимая, ЧТО теперь предстояло сделать. Да, я зашел слишком далеко, чтобы отступать. И все-таки мне трудно было принудить себя к этому последнему шагу. Я посмотрел на их лица и увидел написанные на них наивные вопросы…

Я повернулся к двери в скале и сказал:

— Но под землей, высеченное в глубинах гор, осталось сердце их изумительного, невероятного труда…

Как завороженные, они двинулись вслед за мной к двери. Адамс — нетерпеливо, Остроу — более сдержанно. Я почувствовал, что он особенно насторожен и снова изучает меня. Мне пришло в голову, что я, видимо, не сумел опуститься до их уровня, и попытался исправить это, придав своему тону и обращению более дружеский характер. Было заметно, что эта условность имела для них какое-то значение.

Я незаметно отомкнул дверь, занимая их разговором о металле, из которого она была сделана, и о его вечной прочности, достигнутой благодаря невероятной молекулярной плотности. Когда дверь бесшумно скользнула в скалу, я вошел под арку, рассказывая им о том, что дверь герметически закрывается и запирается лучевым замком, без знания механизма которого бесполезно пытаться ее открыть. Я заметил на их лицах озадаченное, недоверчивое удивление и повел их через сводчатый коридор. Наши шаги, пока мы шли по нему, как всегда, отдавались каким-то особенным эхом.

Но вот коридор кончился, Я вышел из-под арки и сразу отступил в сторону, чтобы наблюдать за их реакцией, когда они впервые увидят эту лабораторию. Не веря своим глазам, пораженные увиденным, лишенные дара речи, они осматривались кругом, словно дети, впервые столкнувшиеся с чудесами.

— Это одна из лабораторий креллов, — сказал я. — Как показывают мои исследования, далеко не самая большая, но — несомненно — одна из самых важных…

Адамс снова прервал меня.

— Не самая большая! — воскликнул он. — Но ведь она… такая огромная!

Опять младенческий разум, чтобы прийти в равновесие, хватался за нехарактерное, несущественное.

Я старался не терять терпения.

— Размеры, командор, — сказал я, — понятие оросительное. Это всего лишь вопрос масштаба. Просто вы еще не привели в порядок свои мысли.

Наступила очередь Остроу задавать вопросы.

— Вы говорите, что это лаборатория креллов? — обратился он ко мне. — Но это оборудование, приборы, освещение — все кажется таким новым! Будто оно существует всего несколько лет…

И тут он умолк, увидев выражение моего лица. Помолчав, я ответил ему, тщательно выбирая слова, стараясь овладеть своим раздражением.

— Все, что вы видите здесь, майор Остроу, и все, что вам придется увидеть еще, — каждый прибор, каждый механизм простоял без изменений с самого момента его создания, — я попытался даже улыбнуться. — Это как раз и есть то, что инженеры Земли с присущей им варварской терминологией назвали бы «самосохранением». Защищенное от всякого естественного разрушения оборудование сохранилось в безупречном состоянии в течение двухсот тысячелетий.

Ответа я не дождался. Они были слишком захвачены увиденным, чтобы пытаться выразить свои чувства в словах. Наблюдая за ними, я старался вспомнить свои собственные впечатления от первого осмотра этой лаборатории. Но они были смутными, туманными, неясными.

— Джентльмены, — сказал я наконец, — когда вы придете в себя от шока первых впечатлений, когда ваш разум воспримет то, что видят глаза, тогда — я уверен — у вас появится новая причина для удивления. Вы поймете, что многое из того, что вы видите, отнюдь не так уж вам не знакомо.

Я почувствовал, что надо разъяснить свои слова.

— Дело в том, что хоть все это и не было создано для использования человеком, кое-что из оборудования должно быть знакомо тому, кто бывал в электроннофизических лабораториях. Например, эти группы гигантских транзисторных установок, постоянно включенных и периодически меняющих свою напряженность…

И снова я вынужден был остановиться, потому что заметил, как Адамс — его разум младенца еще раз схватился за второстепенное — смотрит вверх, на куполообразный потолок, вырубленный в скале.

— Да, командор, — сказал я, — освещение, как видите, отраженное и сверху. К тому же — и, я думаю, это будет одной из неразрешимых проблем даже для вашего Главного Конструктора — оно ПОСТОЯННОЕ вот уже много тысячелетий.

Я заметил, как Остроу бросил на меня быстрый взгляд, и понял, что с Адамсом надо быть особенно осторожным в выражениях. Поэтому я поспешил добавить:

— Есть, конечно, и ряд приборов, которые окажутся совершенно незнакомыми. Именно они и доказывают явно научное превосходство креллов…

На этот раз Остроу перебил меня. Он указал пальцем на одну из установок и спросил:

— Вот то, например. Что это?

Теперь мне было не так трудно улыбнуться ему.

— Пожалуй, — оказал я, — это и есть самое ценное из всех сокровищ, собранных здесь. Без этого прибора я бы не смог узнать о креллах даже то немногое, что я вам рассказал.

Я подошел к прибору, чтобы кое-что им продемонстрировать. Они последовали за мной.

— Верхняя плоскость этого похожего на пульт выступа является экраном, — оказал я. — На нем могут быть воспроизведены записи и всевозможные данные о знаниях креллов от примитивных начал до той потрясающей вершины, которой они достигли ко времени своей гибели. По сути дела, это библиотека, сокровищница знаний, которой никогда еще не видело Мироздание…

Я показал на огромную, похожую на консоль доску управления:

— Все эти кнопки-переключатели, если известна система их включения, являются ключом к сокровищнице знаний креллов…

Я сманипулировал нужную комбинацию кнопок, и экран осветился, воспроизведя простые по начертанию письменные знаки, подобные геометрическим фигурам.

— Это запись из моего первого опыта, — сказал я, — с которого я начал анализ обширного, но очень логичного алфавита креллов. С тех пор прошло почти двадцать лет, и все это время я ежедневно приходил сюда, чтобы пополнить свои знания. Моя единственная цель — это изучать и изучать.

Пока я говорил, мои руки свободно владели переключателями, и на экране появлялись новые надписи.

— Но я все еще чувствую себя дикарем, — продолжал я, — который с изумлением бродит по огромному научному институту и неспособен постигнуть даже тысячной доли его чудес… Прошли долгие месяцы, прежде чем я раскрыл одну из главных целей работы креллов. Поняв ее, я начал овладевать основами их технических знаний. Моим первым опытом в этой области явилось создание робота, который… — я не мог устоять от того, чтобы не взглянуть на Адамса, — по-видимому, произвел на вас известное впечатление. Но, поверьте, это было просто детской забавой. С тех пор каждый час, проведенный в этой сокровищнице знаний, дал мне много новых сведений о технических достижениях креллов…

Меня прервали. Сначала Адамс, воскликнувший:

— Это грандиозно! Все это нельзя сразу даже оценить! Это…

А потом Остроу, который, как мне показалось, сначала предупреждающе взглянул на своего молодого спутника, прежде чем обратиться ко мне:

— Доктор Морбиус, вы упомянули о «главной цели» креллов. Что она из себя представляет?

Он наблюдал, внимательно изучал меня. Я обдумывал ответ долго. Несмотря на свою умственную неразвитость, Остроу обладал завидным интеллектом. Тщательно подбирая выражения, я ответил:

— Мои подлинные слова, майор, были: «ОДНА из главных целей». Я имел в виду их цель постепенного уменьшения и в конечном счете полного исключения материальных средств, всякой физической зависимости при создании какой-либо… э… продукции.

Он нахмурился, пытаясь понять мои слова. Адамс — и теперь я был рад его присутствию — снова вставил слово. Оно показало его способность быстро схватить суть.

— Двадцать лет, — сказал он, — не такой уж долгий срок, доктор Морбиус, чтобы постигнуть… Я имею в виду не только все это… — Он обвел рукой лабораторию. В тот момент, когда Адамс подыскивал нужные слова, он не казался таким тупым, как обычно. — Я не понимаю, как вы смогли… усвоить всю эту физическую науку. Ведь вы к этому не были подготовлены…

— Верная мысль, командор, — ответил я, чувствуя, что немного лести не помешает, — Но если вы последуете за мной, я смогу дать ответ на ваш вопрос.

Я двинулся к центру лаборатории. Дело в том, что до сих пор мы находились почти у самого ее входа, и я сомневаюсь, заметили ли они вообще это несколько опущенное, обнесенное оградой место, окруженное словно остров, свободным пространством, и все то, что находилось в нем. Остановившись возле одного из невысоких, широких сидений-кресел, которые — это сразу бросилось в глаза — совершенно не предназначались человеку, я остановился, наблюдая за их реакцией в то время, как они подходили.

Еще более изумленные взгляды. Еще более недоуменное молчание. Еще более детское выражение настороженного понимания. Еще более сильное чувство своего полного несоответствия всему окружающему…

Я дал им возможность осмотреться. А когда заговорил, всячески старался сохранить прежний дружеский тон и простоту обращения.

— То, на что вы сейчас смотрите, джентльмены, — начал я, — весь этот «остров» и его приборы — несомненно является самым интересным и важным из того, что вы видели здесь и увидите еще, когда я поведу вас вниз, вглубь планеты. Пожалуй, это сооружение представляет не меньшую, — а может, и большую — ценность, чем уже знакомая вам библиотека креллов…

Я умолк. Глаза их бессмысленно перебегали с прибора на прибор, но в них не было и проблеска понимания. Я опять постарался подавить раздражение.

— Быть может, я знакомлю вас со всем этим слишком поспешно, стараясь чрезмерно упростить понятия, — я взглянул на Адамса. — Попробую подойти к этому вопросу с другой стороны. Прежде всего, командор, сообщаю вам, что этот прибор, — я перегнулся через ограду, снял с крючка шлем и подтянул его за конец блестящего шнура так, чтобы всем было видно, — этот прибор ответит на ваш вопрос, каким образом мой неподготовленный ум смог усвоить такую массу совершенно новых, не известных человечеству знаний…

Они приблизились, с изумлением разглядывая шлем с его тремя сверкающими электродами на концах гибких рукояток.

— Этот прибор, — продолжал я, — обозначен на языке креллов знаками, которые приблизительно можно перевести как «вход», или «врата». — Я надел шлем, приладив электроды. — У этого шлема много назначений, но сейчас мы познакомимся только с одним из них. Как ни странно, но оно не главное…

Я указал на переключатели:

— Если включить первую кнопку, то можно изменить уровень умственных способностей любого разумного существа. Подумайте над этим, джентльмены. Мое упрощенное объяснение заключает в себе гораздо больше, чем это может показаться с первого взгляда…

— Вы хотите сказать, — заговорил Адамс, — что это нечто вроде нашего высшего испытания типа «И. А.»…

— Совершенно верно, командор, — я почувствовал, что способен сейчас даже улыбнуться ему и поспешил нажать первую кнопку. — Теперь взгляните вот на эту панель слева. — Они впились в нее глазами. — Вы видите, что около трети ее светится. Наверное, такой результат поставил бы меня среди креллов в разряд безнадежно отсталых в умственном отношении…

Во взгляде Остроу появилось раздумье.

— А нельзя ли мне попробовать? — спросил он.

Я выключил кнопку и снял шлем.

— Пожалуйста, попробуйте, — сказал я и надел шлем ему на голову.

Адамс сдержал невольное движение, выдав этим возникшее у него подозрение.

— Никакой опасности нет, командор, — сказал я, стараясь не смотреть на него. Я нажал кнопку, и узкая полоска в несколько дюймов шириной засветилась в нижней части панели.

— А мои умственные способности, — сказал Остроу, печально улыбнувшись, — измеряются всего одной шестидесятой…

Я посмотрел на Адамса:

— Не хотите ли вы испытать себя, командор?

И тут я впервые увидел на его лице улыбку. Правда, она была адресована Остроу, когда Адамс оказал:

— Не хочу и пытаться. Не надейтесь, что…

Он что-то сказал, обращаясь ко мне, но я не расслышал его слов, потому что заметил, как Остроу с выключенными электродами на голове перегнулся через ограду и рассматривает другие переключатели. Он протянул руку к ним и спросил:

— А что представляют из себя эти кнопки? Зачем они? Вот, например, та, белая?

Я с ужасом подумал, что он может дотронуться до нее, поспешно схватил его за запястье и отвел руку.

— Будьте осторожны, майор, — сказал я. — Будьте очень осторожны!

Я снял с его головы шлем и выключил первую кнопку. Опять они пристально смотрели на меня. Я начал уставать от их бессмысленных, озадаченных, подозрительных взглядов.

— Вы должны извинить мою нервозность, — сказал я, — но вы играете с огнем. Это такая грозная опасность, которой вы даже не в состоянии понять. — Я показал на белую кнопку. — Включите ее — и вы отдадите себя во власть силе, которая может быть смертельна. — Я заметил, что у меня дрожат руки. — Это как раз и погубило командора нашей экспедиции. Да и сам я испытал на себе…

Адамс перебил меня:

— Вы говорили нам, будто все члены экипажа «Беллерофонта» были уничтожены какой-то Силой. — Он сделал небрежный жест в сторону кнопок. — Неужели это и есть то, что вы имели в виду?

Я с трудом подавил приступ гнева.

— Нет, — сказал я. — Сейчас вам кажется уместным задать этот вопрос. И я понимаю, что это неизбежно. Но я также хорошо знаю, что вам, только что попавшим в чужой, неизвестный мир, нельзя сразу понять все, что хочется.

Взгляд Адамса стал жестким, холодным, подозрительным. Но прежде чем он снова заговорил, Остроу успел вставить свое слово. Он бросил в сторону Адамса предостерегающий взгляд, а потом сказал мне:

— Вы хотели рассказать нам, доктор Морбиус, что-то еще. О себе и об этом… этом механизме.

Я был благодарен ему за то, что он оттягивал неприятный для меня разговор.

— Я хотел сказать, — продолжал я, немного успокоившись, — что сам испытал действие этой силы. Это случилось в то время, когда я и моя жена остались одни и в выемке этой скалы еще не был построен мой дом. Тогда мои умственные способности не составляли и пятидесятой части того, что есть сейчас. Я помню, как включил цепь, контролируемую белым переключателем, на полную силу…

Я на минуту умолк. Мне хотелось рассказать им о своих неожиданных ощущениях от того магического действия, которое я впервые испытал. Но это было на грани их понимания. Поэтому я сдержался и закончил без всяких подробностей:

— Я подвергал себя действию этой силы в течение длительного времени. К счастью, у меня хватило чувства самосохранения настолько, чтобы сорвать с головы шлем, прежде чем я рухнул без сил. Я пролежал, не приходя в сознание, целые сутки, и моя жена долго ухаживала за мной, чтобы вернуть мне здоровье…

— Но все-таки это не убило вас, — сказал Адамс. Он вернулся к своей прямой, резкой, грубой манере разговора. — Вы хотите сказать, что стали невосприимчивы к этой силе? Выработали против нее своего рода иммунитет?..

Я опять заметил, как Остроу метнул ему предупредительный взгляд.

— Вы не закончили свою мысль, доктор Морбиус, — сказал майор. — По-моему, вы хотели рассказать о каком-то другом действии этого механизма, кроме способности вызывать болезнь.

— Совершенно верно, — подтвердил я, — Когда после этого я снова подверг себя испытанию с помощью первой кнопки, то обнаружил, что умственные способности более чем удвоились…

— И вы опять использовали белый переключатель, — подхватил Остроу. Как и в прошлый раз, его замечание не было ни вопросом, ни утверждением.

— Конечно, — ответил я, — но с гораздо большей предосторожностью. — Я повернулся к Адамсу. — Теперь у вас есть ответ на вопрос, каким образом мой разум мог усвоить…

Я не закончил, так как заметил, что он не слушает меня. Адамс смотрел в противоположную сторону, на один из огромных столбов центрального измерителя.

Он указал на него и спросил:

— Что это за измерительный механизм? По-моему, он все время включен с тех пор, как мы находимся здесь. Но он был гораздо активнее, когда вы включали шлем.

Я был поражен остротой его наблюдательности. Большинству непосвященных этот столб показался бы лишь архитектурной деталью.

— Впервые, командор, — сказал я, — впрочем, это случится еще не раз — я не могу дать исчерпывающего ответа на ваш вопрос. — Я перешел туда, откуда заинтересовавший их объект был лучше виден. Они последовали за мной.

— Разумеется, я знаю, что это действительно измерительный прибор. Кроме того, мне известно, что он регистрирует присутствие на этой планете разумной жизни. Его активность стала выше на много единиц после того, как вы и ваши товарищи прибыли сюда. Но почему использование шлема регистрируется дополнительно, мне не известно, хотя мои исследования неизбежно и, видимо, очень скоро помогут найти ответ и на этот вопрос.

Они внимательно разглядывали прибор. Остроу высказал какое-то предположение о возможной градуировке его шкалы, и снова Адамс удивил меня.

— Конечно, — сказал он, обращаясь к Остроу, — деления шкалы, как мне кажется, градуированы в десятичных долях. Причем каждый блок регистрирует мощность в десять раз большую, чем предыдущий. — Он взглянул на меня: — Верно?

— Совершенно верно, — ответил я.

— А каковы единицы измерения, доктор Морбиус? — спросил Остроу.

— Почему бы нам не назвать их амперами, майор? — сказал я.

— Или вольтами, — улыбнулся он.

— Подождите, — сказал Адамс. Он не шутил. Оторвав взгляд от прибора, он посмотрел на меня.

— Это очень большой измеритель с очень малой градуировкой. Полная его мощность должна… — Он нахмурился. — Должна приближаться к бесконечности.

Его взгляд углубился, когда он пытался заглянуть в лицо невероятному.

— Не могу судить, я не ученый. Тем более не математик, — заговорил Остроу. — Но мне бы хотелось знать… — На мгновение он умолк, а потом задал тот вопрос, которого я одновременно и ждал, и боялся, не знаю, чего больше.

— А каков, доктор Морбиус, источник всей этой невероятной энергии?

Меня опять вынуждали говорить. И показывать. Как ни странно, но теперь мне даже хотелось этого, потому что я заранее предвкушал удовольствие, которое испытаю, наблюдая их реакцию.

— Хорошо, я покажу вам, — сказал я.

Должно быть, они прочли на моем лице, что находятся у порога еще одного удивительного открытия, потому что не проронили ни слова, а только последовали за мной с готовностью, ожидающие и настороженные.

Я провел их через всю лабораторию к другой двери во внутренней части скалы, мановением руки разомкнул цепь лучевого замка, и дверь бесшумно ушла в скалу, открыв висящую в воздухе, словно ожидающую нас кабину. Я поднял ее прозрачный верх, отступил в сторону и пригласил своих спутников занять места. Они медлили. Адамс вышел вперед и стал осматривать наклонный трубообразный туннель, освещенный пунктиром огней, уходящих в бесконечность.

Первым в кабину вошел Остроу. Я указал ему на крайнее сиденье. Сам я занял среднее место лицом к рычагам управления. Через некоторое время Адамс сел справа от меня. Я нажал рычаг, и прозрачный верх кабины опустился над нашими головами.

— Скорость будет очень высокой, джентльмены, — оказал я. — Но вызванные ею неприятные ощущения окажутся непродолжительными.

Мне было нелегко сохранить свой обычный, деловой сухой тон. Но, взглянув на их лица я убедился, что достиг желаемого результата. Тогда я повернул рычаг.

В то же мгновение возникло такое впечатление, будто кто-то огромный невидимой рукой с силой вдавил нас в спинки сидений. Но потом наступило облегчение и мы почувствовали спокойное, мягкое, жужжащее покачивание, вызванное стремительным движением кабины…

Они не говорили ни слова, но я видел, что они — особенно Адамс — внимательно вглядываются в туннель. Разумеется, ничего, кроме расплывшихся пятен света, им не было видно, но я знал, что они бессознательно пытаются подсчитать время, скорость, расстояние…

Я начал тормозить. Жужжание стало тише. Скорость спала настолько, что огни уже не сливались в одну расплывшуюся светлую линию, а мелькали на расстоянии друг от друга. Гладкая поверхность скалы блестела в их лучах матово и неясно…

Кабина вышла из туннеля и остановилась у края ствола первой шахты. Я откинул прозрачный верх.

Наблюдая за ними, я видел, как их глаза, будто подернутые пеленой от шока, вызванного всем увиденным, постепенно прояснялись. Но прояснялись только для того, чтобы снова застыть в необычайном, всепоглощающем изумлении.

Ствол первой шахты просматривался сверху донизу. За ним был виден второй с повисшим над его бездной небольшим мостом. Дальше виднелись жерла других шахт. И всюду — вверху и внизу этих бездонных пропастей — глаз не встречал ничего, кроме неисчислимого, безобразного и одновременно прекрасного повторения одинаковых сегментов, заключенных в блестящие металлические футляры, — один к одному и друг над другом — где каждый сегмент с его ярко светящимся переключателем струится в бесконечном световом рисунке, беспрерывно изменяющемся и всегда одном и том же…

Чтобы открыть дверь кабины, я должен был протянуть руку возле лица Адамса. Он вздрогнул, будто его разбудили после долгого сна, и первым вышел на площадку, возле которой остановилась кабина подвесной монорельсовой дороги. Я последовал за ним. Остроу вышел последним.

Никто из нас все еще не решался нарушить молчание. Я провел их на мостик. Они застыли там, крепко вцепившись в перила, напрягая зрение и принуждая свое сознание поверить тому, что видели глаза. Адамс взглянул вниз и содрогнулся, на мгновение зажмурившись. Остроу пробормотал что-то невнятное…

— Вы смотрите на двадцать миль вниз, командор, — сказал я. Голос мой отозвался каким-то необычайным, сверхъестественным эхом. Я поднял руку вверх.

— Мы находимся в двадцати милях от поверхности. — Я протянул руку вперед. — Туда тоже двадцать миль… Мы стоим у крайнего ствола шахты. Здесь четыреста таких стволов, во всем идентичных этому.

— Нет, это… Это немыслимо! — заговорил Остроу. — Механизм размером в двадцатимильный куб!

Голос его звучал глуше, и эхо, отозвавшееся на него, было еще более причудливым.

— Да, это грандиозно, — сказал Адамс. — Но это совсем не то, ради чего мы сюда пришли.

Он повернулся и в упор посмотрел на меня.

— Но, командор, — сказал я. — Это же только остановка в пути!

Я удивлялся чувству, которое возникло у меня к нему.

Я не испытывал никакого гнева или раздражения. Наоборот, я наслаждался его волнением, настороженностью и, конечно, замешательством.

Мы вернулись в кабину и сели, как прежде. Я закрыл прозрачный верх и предупредил:

— Отсюда гораздо круче. Вам может быть нехорошо.

И, не дожидаясь ответа, перевел рычаг на самую большую скорость. В то же мгновение шахты исчезли, и мы снова очутились в круглом, наклоненном туннеле, несясь вниз с такой скоростью, что вместо мелодичного жужжания слышался резкий визг. Не чувствовалось и прежнего спокойного покачивания. Вместо него была полная неподвижность, вызванная тем, что наши тела оказались буквально расплющенными о сиденья.

Никогда раньше я не осмеливался на такую скорость и даже стал опасаться, что могу пронестись мимо цели. Передвинув рычаг, я замедлил ход, и кабина начала двигаться медленнее. Визг сменился обычным жужжанием, и давление на тело заметно ослабело. Снова почувствовалось легкое покачивание кабины…

Мы остановились точно на том месте, где я останавливался всегда. В скале виднелась ниша. Из нее, через отверстия металлической решетки, лился свет. Я глубоко вздохнул и, стараясь не смотреть на них, заговорил:

— Мы опустились так глубоко, джентльмены, что изменение температуры и давления может забеспокоить вас. Но не волнуйтесь: никаких последствий это не вызовет.

Я откинул прозрачный верх, Адамс открыл дверцу, и мы вышли на узкую площадку. Здесь не было ничего, что могло бы привлечь их внимание. Только уходящий в обе стороны низкий сводчатый туннель. Его стены, пробитые в глубинных породах, тускло мерцали в свете редких огней.

— Мы находимся в пятидесяти милях от поверхности планеты, — сказал я и услышал, как Остроу перевел дыхание, а у Адамса сорвалось с губ какое-то невнятно произнесенное слово. Их лица блестели от пота, они прерывисто дышали.

Я открыл лучевой замок и распахнул металлическую решетку. Потом вошел в нишу, сделав им знак присоединиться ко мне. Они осматривали выступ выпуклого футляра на стене, когда прямо перед ним из-под пола выдвинулся воронкообразный оптический прибор.

— То, что находится на глубине еще пятидесяти миль под нами, — сказал я, показывая на базальтовый пол, — и будет ОТВЕТОМ НА ВОПРОС, майор Остроу, который привел нас сюда: ИСТОЧНИК ЭНЕРГИИ.

Я снял выпуклый футляр с огромного зеркала и установил его на опорных стойках под нужным углом.

— Подойдите ближе, — сказал я. — Смотрите в это зеркало и никуда больше. Слышите? Больше никуда и боже избави вас обернуться!..

Они глядели на меня недоверчиво. Но вот Остроу что-то тихо сказал, взял Адамса за руку и повернул его лицом к зеркалу. Я встал рядом с ними и нажал выключатель, который должен был сдвинуть крышку с оптической воронки в полу позади нас…

Наступила минута, которой я так ждал: в то время, как они будут смотреть в зеркало, я буду смотреть на их лица… Но я не смотрел на них. Не смог! Мне следовало бы знать, что жуткое очарование этого кошмарного зрелища заставляет забывать обо всем. Так было со мной и раньше. Так будет всегда.

В зеркале отражалось море бушующей плазмы, океан огня, переливающийся всеми цветами спектра, преисподняя, ужасающий и пленительный ад…

Не знаю, как долго мы простояли неподвижно, пока я не протянул руку к выключателю. Я слышал, как крышка оптического прибора позади нас скользнула на место, и зеркало погасло.

Только освободившись от плена плазменного ада, как бы очнувшись от гипноза, я постепенно почувствовал себя свободным и смог взглянуть на их лица. Они были бескровны. На них выделялись расширенные, потемневшие, подернутые чуть ли не смертной пленкой глаза. Прошло много времени, пока они смогли сосредоточить на мне взгляды, а затем внимание.

— Вот ответ на ваш вопрос, — сказал я. — Вы видели ничтожный отблеск креллевского источника энергии, равного десяти тысячам атомных реакторов, вместе взятых. Это сила взрывающейся звезды. Космическая Сила!

Они переглянулись с каким-то странным выражением, но продолжали молчать. Я вывел их из ниши, закрыл решетку и запер лучевой замок. Повернувшись к кабине, я вдруг почувствовал себя плохо и понял, что дошел до крайней степени изнеможения. Я зашатался. Остроу хотел поддержать меня, но я отвел его руку. Поворачивая на 180 градусов сиденья в кабине, я был вынужден одной рукой держаться за дверцу, чтобы не упасть. С большим усилием я выпрямился и пригласил Остроу садиться. Он вошел в кабину, не говоря мне ни слова, но когда оба они устроились на прежних местах, я заметил, что он снова внимательно изучает меня, но уже с точки зрения чистой медицины. Я старался не показывать свою слабость и медленно, размеренно, спокойно манипулировал рычагами, не давая им возможности заметить комбинацию их наклона, необходимую для движения кабины в обратном направлении.

— Мы возвращаемся на поверхность, — сказал я, стараясь придать голосу обычный тон. — Могут возникнуть неприятные ощущения, когда начнут меняться температура и давление…

Я хотел добавить, что волноваться по этому поводу не нужно, и не мог. Это оказалось уже выше моих сил. С огромным трудом я нажал на рычаг, опускающий прозрачный верх кабины, и, когда он встал на место, включил скорость…

Последнее, что я почувствовал, это взгляд Остроу, пристально наблюдавший за мной…

Состояние Морбиуса меня очень беспокоило. Он выглядел совсем больным, и я невольно задавался вопросом, что нам делать, если он свалится, прежде чем мы достигнем поверхности. Но он выдержал. По-видимому, состояние его улучшалось по мере того как мы поднимались, а температура и давление ослабевали. Когда кабина остановилась и мы снова очутились у входа, он, казалось, чувствовал себя так же, как и тогда, когда мы отправлялись в это невероятное путешествие.

Он провел нас через лабораторию в свой кабинет, а через него — в гостиную. Робот все так же стоял у двери, и один только вид его опять поразил меня. Морбиус пригласил нас сесть и сам опустился на диван. Он устало сказал:

— Робби, вина.

Робот повернулся и вышел, и только тут я осознал, что кто-то из нас наконец произнес слово с тех пор, как мы оторвались от этого неописуемого зрелища пятидесяти миль под ногами.

Но и теперь мы еще были не в силах говорить. Робот вернулся с графином вина и стаканами на подносе. Мне все еще казалось сверхъестественным видеть его в роли добросовестного дворецкого. Он наполнил стаканы и подал их нам, потом поставил графин на столик возле Морбиуса и удалился. Адамс первым осушил свой стакан и, оставаясь в кресле, сделал движение к Морбиусу.

— Итак, целью креллов было создание вещей без всяких материальных средств? — сказал он.

— Совершенно верно, командор, — ответил Морбиус.

— Да, — задумчиво произнес Адамс, — замечательный механизм вы показывали.

Внезапно Морбиус покраснел. Это был какой-то багровый румянец, который очень не понравился мне. Морбиус молчал.

Я предостерегающе взглянул на Адамса и сказал:

— Быть может, он нужен был им, чтобы научиться, как обходиться без него?

Морбиус посмотрел на меня. Теперь кровь быстро отлила от его лица.

— Вы улавливаете отблески правды, майор, — сказал он.

Лицо Адамса приняло непроницаемое выражение.

— Мы не имеем права обманывать людей на Земле, когда свяжемся с базой, — проговорил он. — Все это слишком грандиозно. Об этом нужно сообщить. Полностью и немедленно. — Он остановил свой взгляд ни Морбиусе. — И вы должны понять это, сэр. Никто не имеет права монополизировать такое великое открытие.

Судорожным движением Морбиус поднялся.

— Я ждал этого, командор, — сказал он. — Ждал с того самого момента, как вынужден был показать вам кое-что из достижений креллов. — Теперь не только лицо, но даже губы его побелели. — Что же вы намереваетесь делать? Постараетесь теперь отстранить меня, хочу я этого или нет? Но можно потерять годы, объясняя необъяснимое глупцам!..

— Что же я еще могу сделать? — перебил его Адамс. — Сказать, что вы исследуете тайны Вселенной? И, может быть, потом сообщите нам что-нибудь, если будете так добры и готовы?

Морбиус прошелся по комнате, сжав кулаки. Он делал страшные усилия, чтобы сдержать себя. С трудом он заговорил:

— В течение почти двадцати лет, командор, с тех пор, как я начал постигать учение креллов, я думал об этом. Обдумывал хладнокровно и по возможности беспристрастно, проверяя каждый аспект этой проблемы. — Он замолк, внимательно вглядываясь в лицо Адамса, как будто пытаясь прочесть его мысли. Потом продолжал:

— Я пришел к окончательному и неизбежному выводу, что Человечество еще не готово, ему еще не подобает владеть такими знаниями. По крайней мере, той его половине, которую представляете вы…

Он остановился, не отрывая взгляда от Адамса. Адамс ответил:

— Человечество не готово, а Великий Доктор Морбиус готов?

Густой румянец снова залил лицо Морбиуса, он отвернулся, сделав нетерпеливый и безнадежный жест. Я заметил, что он дрожит всем телом.

Я торопливо сказал:

— Может быть, у доктора Морбиуса, действительно, имеются основания опасаться… — И снова бросил на Адамса предостерегающий взгляд. Но если он и заметил его, то пренебрег им. Он стоял лицом к лицу с Морбиусом.

— Давайте вернемся немного назад, — сказал он, — к событиям прошлой ночи. Вы все еще утверждаете, что не имеете с этим ничего общего? Ничего не знаете об этом? Не можете даже объяснить себе?

Кровь отлила от лица Морбиуса, оставив на скулах безобразные пятна.

— Вы дурак, — сказал он вдруг, — Я предупреждал вас, не так ли? Прежде чем вы приземлились, я предупреждал вас…

— Вы имеете в виду вашу таинственную Силу? — опросил Адамс. — Вы хотите оказать, что она снова находится на свободе?

Эти слова оказались последней каплей. Морбиус поднял над головой сжатые кулаки, и я на секунду поверил, что он может ударить Адамса по лицу.

— Вы… Вы… — начал он, но затем гнев, казалось задушил его, и он пошатнулся. Я вовремя подскочил к нему, подхватил, оттащил к кушетке и усадил на нее.

— Что за… — начал было Адамс за моей спиной, но тут я грубо сказал ему, чтобы он заткнулся, и наклонился над Морбиусом. Глаза его были закрыты, а дыхание слишком частым и неглубоким. Я расстегнул ворот его куртки, нащупал пульс. Он был едва слышен…

Я сказал Адамсу:

— Принесите из вездехода запасной медицинский пакет. Быстро!

Едва он вышел из комнаты, как Морбиус попытался приподняться. Он открыл глаза и что-то бормотал. Я услышал:

— Я так устал… Так устал…

Осторожно уложив его на подушки, я сказал:

— Хорошо, хорошо… Только будьте спокойней…

Расстегнув пуговицы куртки, я приподнял его ноги и уложил на кушетку. Все это время он следил за мной. Выражение его глаз казалось совершенно здравым, но они были с поволокой, и это подтверждало диагноз, мгновенно сложившийся у меня в голове.

— Устал… — снова пробормотал он. — Слишком устал!.. — Это было решающим доводом. Мой пациент страдал полным изнеможением.

Вернулся Адамс с пакетом экстренной медицинской помощи, и Морбиус, увидев его, опять попытался приподняться. Он заговорил:

— Командор… я настаиваю… если вы не верите моему слову…

Я сделал знак Адамсу, и он отошел в сторону так, чтобы Морбиусу не было его видно. Мне было необходимо уложить больного. Я сказал ему:

— Теперь постарайтесь успокоиться. Делайте то, что я говорю, и все будет в порядке.

Он хотел что-то ответить, но, видимо, отказался от этого, как от слишком большого усилия. Его глаза закрылись.

Я отошел от кушетки и присоединился к Адамсу. Он стоял у окна и смотрел наружу, но быстро повернулся, лишь только я приблизился и тихо сказал ему:

— Я за все отвечаю. Выйдите, пока я уложу его в постель.

— Что с ним случилось? — подозрительно спросил он.

— Похоже на нервное истощение, — ответил я, — Но что бы с ним ни было, вы-то нисколько не поможете ему.

— Доктор, а вы уверены, что это не притворство?

— Не будьте дураком! Делайте то, что я говорю. — Я взял его за руку. — Подумайте, что было бы с нами, если бы у него случился удар и он бы умер у нас на руках!

Кажется, это дошло до него. Неожиданно усмехнувшись, он сказал:

— Ну, ладно, доктор, ладно…

Адамс вышел. Огромная дверь открылась и потом закрылась за ним. Я вернулся к своему пациенту. Он снова попытался приподняться, но я успокоил его и вскрыл пакет. Повернувшись так, чтобы ему не было видно, я наполнил шприц.

Морбиус опять заговорил. Его голос был слабым и неотчетливым. Он бормотал:

— Доктор… Доктор, не усыпляйте меня. Я не хочу спать…

Противоречить ему не имело смысла. Я спокойно ответил:

— А кто собирается вас усыплять? Наоборот, мне хочется взбодрить вас. — Я показал ему шприц. — И вот средство для этого.

Он с недоверием смотрел на меня, но позволил закатать рукав и только слегка поморщился, когда игла уколола его руку. Почти мгновенно он потерял сознание. Он спал мертвым сном, и, пожалуй, даже сами креллы не смогли бы его теперь разбудить.

Я встал, убрал шприц в пакет, закурил сигарету, потом посмотрел на Морбиуса и подумал, что ему лучше было бы лежать в постели. Я не знал, где сейчас Алтайра, а ей следовало бы рассказать о состоянии отца. Морбиусу нужно было остаться одному по крайней мере на ближайшие 12 часов. Но я даже не знал, где находится его спальня. Может быть, разыскать Робби и заставить его помочь мне? Правда, для этого пришлось бы «оживить» его. Эта мысль была почему-то мне неприятна.

Я вышел, чтобы разыскать Адамса. Мне казалось, что он должен находиться во внутреннем дворике, но его там не было. Корпус вездехода мешал мне осмотреться вокруг, и я вышел на голубовато-серую тропинку, чтобы обойти его.

Тишина поразила меня. Ее было слишком много, и я понял, какой она может быть страшной и сверхъестественной. Я беспокойно оглянулся на дом, и окна пристально уставились на меня. Внимательно оглядев площадку, где мы тогда видели Алтайру и ее животных, я убедился, что на ней ничего не было, кроме травы. Неожиданно оказалось, что мне не нравится ее цвет. Мне хотелось, чтобы она была зеленой, а не золотистой. Мне до боли захотелось, чтобы и небо было голубым, и жаркий солнечный свет — желтым…

Я пошел к роще, которая тянулась вдоль дороги, но, пройдя несколько ярдов, без причины изменил свое решение и направился к пруду. Внезапно я осознал, что почти бежал, и заставил себя остановиться.

Я находился как раз у того места, где останавливалась Алтайра, чтобы покормить своих животных, и мне пришло в голову, что ведь я могу позвать, крикнуть наконец. В этой тишине голос разнесется на мили. Я уже приложил руки рупором ко рту и глубоко вдохнул, когда вдруг увидел Адамса. Он был всего в ста ярдах и расхаживал по вымощенной аллее на противоположном берегу пруда, то появляясь, то исчезая среди кустарников. Руки его были засунуты в карманы, голова опущена. Он так задумался, что я сомневаюсь, помнил ли он даже, где находится.

Увидев его, я сделал все возможное, чтобы казаться совершенно спокойным. Как удачно, что я не успел крикнуть. Теперь, вместо того, чтобы терзаться своими страхами, я подумал о нем.

Нечего удивляться, что он прогуливается с такой не свойственной ему задумчивостью. Может быть, это показалось бы странным еще вчера. А посмотрите, что принес сегодняшний день. Во-первых, это неожиданное и чрезвычайное открытие, что Морбиус является единственным обладателем невероятных знаний, которые во что бы то ни стало должны быть переданы Человечеству!

Во-вторых, эта болезнь Морбиуса. А ведь он будет бороться против того, чтобы разделить свои знания с кем-нибудь.

И не было никого, кто бы решил, как ему следует поступить, — никого, кроме командора Джона Джастинга Адамса!

И ко всему тому — я был уверен, что не ошибался в своей догадке, — Джон Джастинг Адамс был влюблен в дочь Морбиуса…

Я опять двинулся к пруду, но успел сделать только несколько шагов и остановился как вкопанный. Казалось, мои мысли вызвали ее… Да, это была Алтайра. Она появилась в тот момент, когда фигура Адамса снова возникла в поле моего зрения. Девушка вышла из-за деревьев, окружающих с той стороны пруд, и руки ее были полны цветов, видимо, только что собранных. Это были крупные пурпурные цветы на длинных белых стеблях. Она рассматривала их, опустив голову.

Никто из них не замечал друг друга, пока они не столкнулись. Сошлись буквально на расстоянии одного шага и только тогда подняли головы и остановились. Не шелохнувшись, они смотрели друг на друга.

Что-то было в этой маленькой живописной картине — прелестное, совершенно естественное, немного драматичное в смысле общего рисунка и цвета, — что удерживало меня от поспешного движения так же, как и их.

Они не видели меня. Было ясно, что я должен либо уйти, либо окликнуть их. Но я не двинулся с места, а почему-то продолжал наблюдать за ними.

Трудно сказать, как долго они стояли так, глядя друг на друга, но я знал, что они молчали. Их фигуры были слишком далеко от меня, чтобы можно было что-то услышать или рассмотреть движение губ, но я был уверен, что они ни о чем не говорили. В том, как они смотрели друг на друга, было что-то вызывающее, какой-то оттенок настороженности — в особенности у Алтайры, — и это помогло мне догадаться, что между ними был конфликт. Конфликт, о котором я ничего не знал…

Затем вся эта неподвижная картина пришла в движение.

Видимо, Алтайра заговорила и почему-то отвернулась. Тогда Адамс в первый раз пошевельнулся. Он вынул руку из кармана и дотронулся до ее плеча. Алтайра быстро обернулась, ее голова откинулась назад, как бы в знак протеста… Но тут руки у нее раскрылись, и цветы алым потоком упали к ее ногам. Адамс обнял ее, она положила свои руки ему на плечи, и они соединились в поцелуе…

Я пришел в себя, повернулся и побрел по направлению к дому. Как жаль, что я ничему не мог помочь! Их фигуры еще виднелась между кустами. Они медленно удалялись, и рука Адамса обнимала девушку. Скоро они исчезли за деревьями…

Я возвратился в дом. Мысль о Робби уже не так сильно раздражала меня, и я начал его искать. Он стоял в своей пугающей неодушевленности как раз за дверью гостиной. Окликнув, я «оживил» его, и он не только показал мне комнату Морбиуса, но и перенес его туда.

Это была маленькая, поистине монашеская комнатка в конце коридора, ведущего из гостиной. Когда мы уложили все еще спящего Морбиуса в постель, я отослал Робби и проверил сердце, дыхание и кровяное давление своего пациента. Они оказались гораздо лучше, чем я ожидал, и, удостоверившись, что он устроен удобно, я вышел из его комнаты. И тут столкнулся с проблемой, которой сам не ожидал. Ведь Робби был активизирован! Как же теперь «угомонить» его?

Ответ был прост, но я нашел его лишь после получасового обдумывания всевозможных вариантов приказаний роботу. Я заметил, что он, будучи активизирован, своим мерцающим из-под жалюзи светом больше нервировал меня и все время заставлял чего-то опасаться, чем тогда, когда мертвым беззащитным горбуном маячил в углу. Он сам подсказал мне ответ. Я спросил:

— Робби, как мне выключить тебя?

И он послушно ответил, жужжа и прищелкивая. Оказалось, что это было так же легко, как и его активация. Я сказал:

— Ну, довольно!

Так и случилось. Он снова стоял в своем углу — огромный безжизненный кусок металла.

Я сел у окна, глядя поверх внутреннего дворика, курил сигареты одну за другой и старался бодрствовать, уговаривая себя, что сейчас не время уставать…

Я докуривал третью сигарету, когда мне показалось, что слышу отдаленный треск и свист пистолета «Д-Р». Я вскочил, подбежал к двери, распахнул ее. И остановился на пороге, удивляясь, не приснился ли мне этот звук.

Тишина была такой необычайно полной, что нельзя было поверить в то, что ее только что нарушили, и чем больше я вслушивался, тем меньше был уверен, что действительно слышал выстрел…

И тут я увидел Адамса и Алтайру. Они шли к дому по золотистой траве, не замечая меня. Я отступил, медленно и тихо закрыл дверь, пересек гостиную и сел в большое кресло. Прошла минута или две, прежде чем они вошли. Я сделал вид, что будто не сразу заметил их приход, пока они не оказались в комнате, а потом встал и заявил, что не слышал, как они вошли.

Конечно, они были очень сдержанны, но невозможно было ошибиться, что в их отношениях появилось что-то новое. Между ними, казалось, установилась какая-то невидимая связь. Но тут я заметил, что Алтайра только что плакала. Слезы все еще наполняли ее глаза. Это совсем не вязалось с той сентиментальной картиной, которую я мысленно представил себе, и я выпалил:

— В чем дело?

И только тогда сообразил, что этот вопрос был самым бестактным, какой только можно было задать.

Но она улыбнулась мне и сказала:

— Пожалуйста, простите меня… Я знаю, что веду себя глупо… — Она подавила всхлипывание, искоса взглянула на Адамса и продолжала. — Доктор, пожалуйста, скажите мне…

Адамс перебил ее:

— Это все из-за Кхэна, ее тигра… Мы… Мы были… Мы возвращались из рощи… И он чуть не набросился на нее. Он вырвался из клетки, чтобы убить… К счастью, я вовремя увидел…

Он выглядел человеком, все глубже и глубже увязающем в трясине, и я поспешил сказать:

— Да, я слышал выстрел, но подумал, что мне приснилось…

— Ничего другого я не мог сделать, — опять заговорил Адамс. — Я вынужден был его убить…

Все это он говорил, по-видимому, мне, но сам смотрел на девушку. Она одарила его улыбкой, которая заставила меня признать ту сентиментальную картину, что я недавно себе нарисовал, в какой-то степени правильной.

Она сказала:

— Конечно, ты должен был, Дж…

Алтайра хотела произнести его имя, но сдержалась. Взглянув на меня, она опросила:

— А как отец, доктор Остроу?

Я не знал, что и говорить. Вообще-то я ожидал этого вопроса, но прежде, чем ответить, хотел бы знать, как много или как мало рассказал ей Адамс. Он поспешил вмешаться…

— Я сказал ей о вашем осмотре, доктор. И о том, что вы нашли его чрезмерно переутомленным…

Бедный Джон Джастинг Адамс! Я видел, что он был в замешательстве. Видимо, он сначала совершенно забыл о Морбиусе. Потом, вспомнив, подумал, как она расценит этот факт, что он забыл сообщить ей о болезни ее отца. Но и пугать ее ему не хотелось, а сказать что-то он все-таки был обязан…

— Ваш отец, Алтайра, чувствует себя лучше, — заговорил я. — Он спит в своей постели, и ему следует поспать еще по крайней мере часов 12. Я дал ему небольшую дозу снотворного. Мне кажется, что он слишком много работал и не отдыхал как следует…

— О, как я рада! Я знаю, что он мало спал, и пыталась говорить ему об этом. — Она подошла ближе и положила мне на руку свою ладонь. — Могу ли я сейчас пойти и взглянуть на него? Я не разбужу…

— Конечно, можете, дорогая, — ответил я и почувствовал себя ужасно старым. Она улыбнулась мне и вышла, старательно пытаясь не смотреть на Джона Джастинга Адамса…

Он судорожно схватил меня за руку так, что на ней, пожалуй, надолго могли бы остаться следы его пальцев.

— Я был вынужден, — негромко заговорил он. — Я вынужден был поступить именно так в отношении Морбиуса — ее отца, док!

— Конечно, конечно, вы были вынуждены, — ответил я и улыбнулся, ибо только сейчас понял, как он все-таки был молод. Но, по-видимому, мне не следовало улыбаться, потому что это ему не понравилось. Он спросил:

— Что вы подразумеваете под своим «конечно»?

И я не мог не улыбнуться снова. Он сердито глянул на меня, но затем его хмурый взгляд сменился застенчивой улыбкой. Он спросил:

— Разве это уж так заметно?

— Еще бы! — ответил я. — Тем более что я из числа довольно искушенных наблюдателей проклятой человеческой хитрости.

Он снова взял меня за руку. Теперь Адамс уже не улыбался. Он сказал:

— Послушайте, док. Я не знаю, что вы имеете в виду. Во всяком случае, это не верно! Мне хочется все вам объяснить. И поскорее!..

Его пальцы глубже и глубже впивались мне в руку.

— Вы меня мало знаете и, может быть, считаете плохим, но я не Джерри Фарман в отношении с женщинами. Видите ли, глубоко в душе у меня всегда было желание когда-нибудь найти настоящую девушку. И тогда я сразу же ушел бы из этого проклятого пространства. Я имею в виду, что мы могли бы пожениться, иметь семью и всегда быть вместе, как об этом мечтает каждый человек…

Адамс замолчал так же внезапно, как и начал. Чувствовалось, что он был очень смущен не столько передо мною, сколько перед самим собой. И прежде чем я смог придумать, что ответить, он отпустил мою руку, провел тыльной стороной ладони по лбу и сказал приглушенно, почти шепотом:

— О доктор! Этот тигр!.. — На мгновение он закрыл глаза, пытаясь прогнать возникшее видение. — Если бы я опоздал с выстрелом на какую-то долю секунды… Почему он хотел убить Алтайру?

Не подумав, я ляпнул:

— Джон, где ваша память? Разве я не рассказывал вам историю об единороге?

Кровь медленно прилила к его лицу, а мне следовало бы вырвать свой дурацкий язык. Но все дело было в том, что я вдруг понял, как сильно любил этого мальчика, и это открытие так поразило меня, что я стал крайне бестактным.

— Понимаю вас, — сказал он. Кровь отлила от его лица, и оно приняло обычное бесстрастное выражение.

Он подошел к окну и некоторое время стоял там, глядя наружу. Что-то появилось в очертании его плеч. Мальчик исчез, и на его месте снова был командор Адамс. Командор, опять столкнувшийся с проблемой долга…

Уже смеркалось, когда мы уехали. За рулем сидел Адамс. Мы подъехали к повороту в рощу, и в этот момент я обернулся. Алтайра все еще стояла во дворике и смотрела нам вслед.

Я сказал об этом Адамсу, но он только кивнул. Лицо его было застывшим, и казалось, он постарел на пять лет. Мы проехали две трети пути по пологому склону, спускавшемуся в пустыню, прежде чем снова заговорили.

Неожиданно Адамс сказал:

— Ну и денек, а? Как вы себя чувствуете, доктор?

— Все это невероятно, — ответил я. — К тому же я страшно устал.

Мне не хотелось, чтобы он задавал вопросы, так как от этого я чувствовал себя еще хуже. Наступило молчание, которое длилось, пока мы проезжали ущелье в скалах. Потом я даже успел поспать, наверное, около получаса, прежде чем Адамс снова заговорил, причем таким тоном, будто мы разговаривали все время.

— А все эти миллионы переключателей! А этот спуск в бездну! Я думаю, мы должны повторить его… Или эта дьявольская преисподняя в зеркале!.. Послушайте, уж не снились ли нам кошмары?

Я раздраженно ответил:

— Было бы очень хорошо, если бы все это оказалось сном, только сном! — Мне хотелось, чтобы на этом наш разговор прекратился, но Адамс не оставлял меня в покое. Он сказал:

— А эта ужасная Сила! Что это такое, доктор?

— Не знаю, — ответил я. — Я не ученый. — Но тут у меня в уме промелькнуло воспоминание. — Помните, он сказал там, внизу: «Космическая сила». Как вы думаете, не ее ли он и имел в виду?

Вездеход вильнул в сторону, потому что Адамс удивленно глянул на меня.

— Интересно! — сказал он.

После этого последовала долгая пауза, но я уже больше не мог дремать. Сознание снова начало интенсивно работать. Я поймал себя на том, что анализировал каждую минуту этого необычайного дня. И тут снова столкнулся с бесчисленным количеством «зачем» и «почему».

Зачем создан такой гигантский аппарат, призванный уничтожить вообще всякие материальные средства создания чего-либо?

Почему этот прибор, с одной стороны, так критически оценивает разум, с другой — развивает его?

Зачем была уничтожена — и, как говорит Морбиус, — в течение одной единственной ночи — вся раса крелловских сверхсуществ?

Почему Морбиус так боится, что его заставят сообщить о своих открытиях?

Откуда взялась эта местная порода животных? И почему, почему, почему их развитие не выработало защитной окраски?

Именно здесь я перестал задавать себе вопросы, потому что последний был одним из тех, на который я мог бы кое-что ответить, хотя бы предположительно. А всякий ответ в этой путанице загадок был лучше, чем ничего, мог бы даже дать ключ к другим. Получасовая — ну, пусть даже часовая — работа в моем кабинете, и я мог бы кое-что выяснить, пусть даже только попытаться это сделать. Я решил взяться за это дело сразу же, как только снова окажусь на борту корабля, или, по крайней мере, после того, как мы перекусим.

Я огляделся. Адамс вел машину слишком быстро, хотя теперь было совсем темно. Но мы уже миновали глубокое ущелье, так что беспокоиться было не о чем. Я начал думать о Фармане и других членах команды. Мне хотелось поскорее узнать, не произошли ли у них новые таинственные события, но потом сообразил, что, если бы что-то произошло, Джерри связался бы с Адамсом по видеотелефону.

Огни корабля виднелись теперь все яснее и яснее. Они были усилены периодической яркой вспышкой, которая, как я догадывался, была новой выдумкой Квинна. Эти соображения дали мне повод подумать о Квинне и о том, что именно ему-то и следовало быть тем человеком, которому Морбиус должен был показать силовую станцию креллов.

Совершенно неожиданно Адамс произнес:

— Лонни обязательно должен увидеть эти подземные сооружения.

Я засмеялся и сказал, что один из нас явно телепат.

Всходили спутники Олтэи. Их зеленовато-серый свет как-то особенно подчеркивал яркие, бронзово-желтые огни нашего корабля, совершенно не соответствовавшие характеру пейзажа планеты. Внезапно я, кажется, впервые остро почувствовал, что ведь мы, по сути дела, были здесь на положении контрабандистов…

— Ограждение готово, — произнес Адамс.

Я вгляделся и увидел металлические мачты вокруг корабля, стоящие на расстоянии около 40 футов друг от друга, как неподвижные часовые. Сначала они выглядели весьма безобидно, даже едва ли не наивно. Но когда мы миновали двадцатиярдовую веху, мачты ожили, затрещали и выбросили двадцатифутовые струи голубовато-белого пламени, которые потом соединились между собой и стали похожи на ярко и неровно накаленные провода. Сначала струи возникали только в том секторе, который находился непосредственно на нашем пути, но скоро, как только другие мачты получали импульс, они простирались все дальше, пока не очертили весь корабль. Внутри этого огненного круга сбегались часовые, собираясь в том месте, где ограждение начало действовать. Я услышал голос Бозана, отдававшего распоряжения. Внезапно луч корабельного прожектора прорезал темноту, пронесся сквозь суживающиеся огненные дуги ограждения и ударил нам в глаза, поймав вездеход в потоке яркого света.

— Хорошо! — сказал Адамс и удовлетворенно кивнул.

Последовало несколько распоряжений изнутри огненного кольца, и заграждение погасло — опять остался лишь ряд металлических мачт. Прожектор тоже был выключен. Адамс медленно проехал через заграждение и подрулил вплотную к борту корабля. Когда мы с трудом вылезли из вездехода, подошел Фарман.

— Включить ограждение! — крикнул он в темноту, и я услышал щелчок выключателя. Фарман взглянул на Адамса и сказал:

— А, командор. — Но потом спохватился и официально добавил: — Ограждение установлено. Докладывать нечего.

— Очень хорошо, — ответил Адамс. — А как справляется Лонни с тем модулятором?

— Он заперся на целый день в своей мастерской… Ну, как, вы выведали что-нибудь у Морбиуса?

Адамс не ответил, чтобы помучить Джерри, и пошел молча к трапу. Нам с Фарманом ничего не оставалось, как последовать за ним…

Повар был занят на дежурстве у ограждения, и мы поужинали чем-то холодным, обслуживаемые одним из ребят. Хотя мы с Адамсом сильно проголодались, но не могли утерпеть, чтобы в промежутках между проглоченными кусками не рассказать Джерри Фарману и Лонни Квинну обо всем, что видели. Сначала Квинн не хотел отрываться от своей работы, и понадобился персональный визит в мастерскую, чтобы вытащить его к ужину. Но скоро он перестал жалеть, что пришел. И действительно, он так заинтересовался, что начал сыпать вопросами со скоростью, будто разряжал в нас пистолет-дезинтегратор. Все лицо его было в пятнах смазочного масла, волосы торчали дыбом, а глаза так и сверкали за стеклами огромных очков. Целая туча вопросов повисла над нами, но и мы тоже не остались в долгу и сами начали задавать ему вопросы о том, откуда берется эта невероятная сила или о том адском источнике ослепительного огня в семидесяти милях под землей.

Когда мы рассказали уже почти все — вообще-то больше говорил я, а Адамс только изредка вставлял важные замечания — и дошли до упоминания Морбиусом слова «космическая», в отношении которого мы не были уверены, понимать ли его только как сравнение или Морбиус подразумевал буквально, я решил, что Лонни готов подпрыгнуть на стуле. На мгновение он онемел, но затем последовала новая скорострельная очередь вопросов, настолько торопливых, что мы не могли понять в его речи больше одного слова из трех. Но тут вмешался Адамс. Он сказал:

— Прекрати, Лонни, прекрати. Можешь быть уверен, что при первой возможности мы добьемся всех этих «удовольствий» для тебя.

На этом ужин закончился. Квинн заперся в мастерской в глубине корабля. Фарман отправился к себе в каюту урвать перед ночным дежурством несколько часов сна.

Адамс с Бозаном начали обход корабля. Я поспешил в свой кабинет. Там я заперся на ключ, надел халат, уставил операционный стол, приспособил лампы… Потом подошел к запасному вакуумному шкафу, открыл его и вынул тело уистити….

Наверное, в течение целого получаса, бледный и словно опьяневший, я разглядывал вскрытое тело на своем столе, когда начало действовать «ЕМ» ограждение. Как потом мне рассказывал Адамс, сам он в этот момент находился между трапом и силовой установкой, разговаривая с Бозаном, когда это произошло. Сектор ограждения, расположенный как раз против них, начал сильно вспыхивать, выбрасывая соединяющиеся между собой электрические струи. Это должно было означать, что кто-то или что-то приблизилось к кораблю за пределами ограждения. Но черный в лунном свете песок хорошо просматривался на мили. И на нем ничего не было. Ничего движущегося или хотя бы неподвижного.

— В чем дело? — спросил Адамс.

Бозан позвал Невского, самого доверенного помощника Квинна, которому было поручено следить за исправностью ограждения. Скоро Невский пришел, и все это время ограждение продолжало вспыхивать. Только теперь струи соединялись между собой и становились все короче и короче. Остальная часть ограждения, которая тоже должна была начать действовать, была совершенно мертва. Это не понравилось Адамсу и Бозану. Бозан позвал было еще нескольких дежурных, но отменил свой приказ, когда Невский, этот флегматик, спокойно потирая подбородок, сказал:.

— Этому чертову распределителю опять, должно быть, чего-то не хватает… — И не спеша направился к контрольным аппаратам на другой стороне ограждения. Адамс и Бозан последовали за ним, видимо, как мы решили потом, спасая этим свою жизнь. Они смотрели, как Невский, бормоча себе под нос, залез в приборное отделение и начал что-то чинить. Через несколько минут Адамс спросил его, не кажется ли ему, что следует послать за мистером Квинном, но Невский с упрямством, присущим способным помощникам, спокойно сплюнул на песок и ответил:

— Неужели то, что может он, не могу я?

Это произошло тогда, когда молодой курсант Грэй подбежал к Адамсу. Он часто и тяжело дышал и чуть не выронил свою «Д-Р» винтовку, приветствуя командора.

— Докладывает пост, сэр. — Но на этом всякая военная формулировка кончилась. — Я снова слышал это, сэр, — торопливо заговорил он. — Дыхание! Оно двигалось как раз мимо меня! Но там ничего не было! Там ничего не было! — Голос его все повышался.

— Где ваш пост? — рявкнул Адамс. — На место! Быстро!

Но юноша не мог даже ответить, потому что не успел Адамс закончить, как раздался крик…

Он шел со стороны корабля, и каждый, кто находился снаружи, — часовые механики, Адамс и Бозан, — все слышали его. Это был страшный крик человека в ужасе и агонии. На какое-то невыносимое для всех мгновение он повис в тишине и затем замер… И после него тишина, казалось, сгустилась еще больше, чем раньше. Кричал Лонни Квинн, и сам Адамс обнаружил то, что от него осталось…

Я увидел это лишь несколько минут спустя, когда ко мне прибежал Грэй и громко застучал в дверь кабинета. Юноша был в таком состоянии, что едва мог говорить, и как только я узнал, что Квинн мертв, я ринулся вниз к небольшому отделению его рабочей мастерской. Над головой тревожно выла сирена, сопровождаемая голосом, выкрикивающим приказания. На полную мощность заработал прожектор, и его луч начал шарить в пустыне. Никого не было у останков Алонзо Квинна, когда я подошел к ним. И каким бы хладнокровным хирургом я ни был, мне с трудом удалось сдержать непреодолимое желание рвоты.

Он был разорван на куски. Даже хуже. Сначала его протащили через отверстие, которое было слишком мало, чтобы сквозь него могло пройти тело иначе как под воздействием какой-то почти немыслимой силы. На краях слухового отверстия мастерской были видны ужаснейшие доказательства этого, а все остальное, в еще более страшном виде, было разбросано по песку. На туловище не осталось ни одной конечности, и даже они были разорваны на части. А голова… Слава богу, что она лежала лицом вниз…

В уме моем зазвучали слова Морбиуса: «…Словно тряпичная кукла, растерзанная на куски злым, капризным ребенком…»

Уже после полуночи Адамс вызвал меня и Фармана в кают-компанию на совещание. Охрана в полном составе окружила корабль, лучевое ограждение снова действовало, прожектор работал неустанно, но никого и ничего не обнаружил, кроме… новых огромных бесформенных отпечатков ног. Они появлялись как раз там, где стоял Адамс и Бозан, когда начало действовать ограждение. Следы вели прямо к кораблю и потом вокруг него ко входу в мастерскую Квинна. Там они обрывались. Что заставило их пройти в шести футах от Адамса, направило между двумя постоянными патрулирующими караулами и помогло совершенно незаметно пересечь открытую площадку перед пулеметной установкой, было абсолютно неясно. Следы появлялись ниоткуда и исчезали никуда.

Итак, три оставшихся в живых офицера межзвездного крейсера «С-57-Д» смотрели друг на друга через пустой столовый стол.

— Я принял решение, — заговорил Адамс. — Мы иссякаем. Ясно, что я должен вернуть Морбиусу его права. На рассвете мы начнем работу по погрузке на корабль сердечника главного двигателя. С уходом Лонни это займет… — он помедлил, — возможно, около 12 часов. Но пока мы будем работать, на нас снова могут напасть. — Он перевел взгляд с меня на Фармана. — Какие будут предложения?

Последовал нетерпеливый стук в дверь, и вошел Бозан. Он явно был вестником более чем плохих новостей. Но все-таки Бозан обратился по форме и был очень корректен. Он отдал Адамсу честь и сказал:

— Докладываю об исчезновении человека, сэр. Номер 024863, специалист первого класса Джейс Дирокко.

Адамс вскочил, но снова сел.

— Это повар, — сказал он.

— Да, сэр, — подтвердил Бозан. — Он исчез, сэр.

Адамс забросал его вопросами, но мало выяснил. Всего лишь несколько минут назад, когда Бозан обходил корабль, проверяя каждого на своем посту, он обнаружил, что повара не хватает. Он все добросовестно обыскал, включая и корабль, но сомневаться в новом исчезновении не приходилось. Члены команды по-разному рассказывали, когда видели его в последний раз, но факт оставался фактом — он исчез.

— Команда интересуется, сэр, — спросил Бозан, — пошлем ли мы поисковую группу и… — Он не успел продолжить.

— Нет! — крикнул Адамс, ударяя кулаком о стол.

— Понятно, сэр! Правильно, сэр! — Бозан отдал честь и вышел.

И снова оставшиеся офицеры крейсера «С-57-Д» смотрели друг на друга через стол… Адамс медленно проговорил:

— Двое…

Фарман заметил:

— Похоже, что Морбиус не одурачивал нас этой Силой.

Я сказал:

— Ясно одно: ничего с ним не поделаешь. Та небольшая доза снотворного, которую я ему дал, только слегка выбила из колеи.

— Что же это такое? — спросил Адамс. — Какая-то… какой-то остаток от креллов…

Наступило молчание. Я первым нарушил его.

— Слишком много вещей, которых мы не понимаем, — заговорил я. — Если бы нам получить ответ хотя бы на один из этих вопросов, остальное, может быть, встанет на свое место.

Оба посмотрели на меня недоумевающе. Это с таким же успехом могли сказать и они. Я не был слишком уверен в себе, но продолжал:

— Возьмите хотя бы эту обезьянку уистити… — И я рассказал, как вынул ее труп из-под вездехода и вскрыл.

— Я чрезвычайно заинтересовался этим животным. Конечно, у меня не было и мысли делать какие-то там открытия. Я даже не собирался… — осторожно говорил я. Но то, как они смотрели на меня, дало мне понять, что я должен сказать им хоть что-нибудь о том, что обнаружил там, в кабинете.

— Ну, продолжайте! — потребовал Адамс. — О чем вы хотите сказать?

— Я не уверен, что знаю наверняка, — сказал я, — но эта обезьянка просто невозможна. Она не должна была жить. Такое не может быть живым. И все-таки мы видели ее живой. Факт остается фактом. Мы убили ее и слышали, как она умерла…

— Что вы такое говорите? — нервно произнес Фарман. — Неужели вы не можете объяснить по-человечески?..

Он почти кричал. Я думаю, что наши нервы в этот момент были слишком натянуты.

— Ну, хорошо, — сказал я. — Если говорить просто, как для непрофессионалов, то надо сказать, что у этого животного нет ничего для жизни. Внутри сплошной биологический кошмар. Только сердце и две главные артерии. Никакого желудка, никаких кишок, лишь единственный проход. Никакой венозной системы. Грудная клетка, но в ней никаких легких. — И тут я обнаружил, что тяжело ударяю рукой по столу. — И никакой системы желез внутренней секреции. Понимаете ли вы? Никаких желез!.. Все заполнено множеством переплетенной фиброзной ткани, пригодной для этой цели не больше, чем набивочная вата…

Не знаю, как много собственного врачебного ужаса смог я им передать, но по крайней мере, они слушали. И даже думали, потому что Фарман спросил:

— А как насчет мозга?

— Не знаю. Я не добрался до головы, — в этот момент я сам думал об этом. — И даже не знаю, хочется ли мне добираться…

Все долго молчали, пока Адамс не сказал:

— Прекрасно, док. Это еще одна тайна. Возможно, вы правы в отношении важности ответа, который помог бы нам кое в чем разобраться. Но у нас его нет. Сейчас я занят другой проблемой. Морбиус! Либо он разрешит наши затруднения — неважно как: под воздействием ли ваших наркотиков или без них — либо нет. И если нет, то он сам может оказаться в беде. Вдруг тот иммунитет, о котором он говорил, не выдержит?

Он намеренно ничего не сказал об Алтайре, но я знал, что он думает о ней.

— Так или иначе, — продолжал Адамс, — Морбиусу следует быть под нашей охраной. Мы должны защитить и себя, и его. Как только корабль будет готов к отлету, опасность уменьшится. Он должен быть у нас на борту.

— Но сейчас, пожалуй, больше кораблю необходима защита, — возразил Фарман. — Надо приложить все усилия, чтобы скорее погрузить обратно сердечник.

Адамс кивнул.

— В том-то и беда, Джерри. Как обойтись без людей? Даже без одного человека?

— А почему бы не поручить это мне? — сказал я. — Правда вы останетесь без врача. Но мой ассистент так же как и большинство из нас, не без достоинств.

Адамс быстро взглянул на меня. Он почти улыбнулся.

— А ведь это идея, док! Это идея!

Через полчаса я уже ехал на вездеходе с одним из старших курсантов военного училища. Я надел пояс Адамса с видеофоном. По словам Адамса, с помощью его я мог поддержать связь с кораблем, что само по себе было не так уж плохо. И тем не менее, сейчас, когда я был уже в пути и все неприятности, разыгравшиеся недавно, остались позади, я не чувствовал себя так уверенно, как тогда, когда предлагал свои услуги.

Спутники Олтэи стояли уже высоко, и пустыня казалась мрачнее, чем когда-либо. Мой водитель наградил меня десятью ужасными минутами, когда мы проезжали вдоль края ущелья. Он был молчаливым парнем по имени Рэндолл. Он казался равнодушным к этому путешествию через страну, которой он никогда не видел раньше и в которой, видимо, так неплохо себя чувствовало ужаснейшее невидимое чудовище, растерзавшее на кровавые куски одного из его товарищей и похитившее другого.

Я попытался заговорить с парнем, но безуспешно. Товарищи прозвали его «Разговорчивым», и теперь я, кажется, стал понимать, почему. Не могу утверждать, что его явное безразличие к окружающему придавало мне больше спокойствия. Я подозревал, что все это у него было напускным, чтобы лучше скрыть те же приступы малодушия, которые испытывал и я.

Мы уже миновали проход в скалах и спустились в долину, когда он наконец заговорил. Взглянув на окружающий пейзаж, такой безмятежный в зеленом лунном свете, он произнес:

— Мило!

После этого, видимо, чрезмерного усилия он опять умолк и не выдавил из себя ни слова, пока мы не остановились у внутреннего дворика дома Морбиуса.

Ни в одном окне не горел свет, нигде не было ни признака жизни, ниоткуда не доносилось ни звука… Я попросил его подождать, вылез из вездехода и пересек дворик. Когда я подошел уже к самой двери в дом, мне вдруг показалось что кто-то шевельнулся в кустах, которые росли вдоль тропинки. Я подавил свой невольный испуг, остановился и внимательно пригляделся, но скоро убедился, что глаза, а скорее всего нервы обманули меня.

Я толкнул дверь и обнаружил, что она открыта. Мне не хотелось шуметь и пугать Алтайру, поэтому я вернулся к вездеходу и тихо сказал Рэндоллу:

— Все в порядке. Вы можете возвращаться. Благодарю.

Он молча кивнул, вынул из кобуры свой «Д-Р» пистолет, положил его на сиденье рядом с собой, а затем проверил затвор ручного автоматического пулемета, установленного впереди места водителя. Взглянув на темный фасад здания, он сказал:

— Все-таки лучше выключить свет.

Потом сделал неопределенный жест, не то махнув рукой, не то изобразив что-то вроде приветствия, и уехал. Я стоял, смотрел ему вслед, пока темный силуэт вездехода не исчез в роще, и завидовал этому парню, возвращающемуся на корабль. Меня охватило чувство полного одиночества. Я повернулся, чтобы идти к дому, и внезапно поймал себя на том, что пристально смотрю на темные окна и думаю о той минуте, когда войду и, может быть, обнаружу, что его домочадцев уже посетил тот кошмар, который недавно наделал столько бед у нас на корабле…

Невольно я положил руку на пояс Адамса и уже нащупал выключатель видеофона, но вовремя сдержался. У Адамса и так было достаточно забот и тревог, чтобы еще я отвлекал его каждые пять минут потому только, что у меня дрожат колени. И тем более не следовало связываться с ним прежде, чем я выясню, что у Алтайры все в порядке.

Я быстро вернулся к двери, резко открыл ее, вошел в дом, прикрыл за собой — и очутился в кромешной тьме. Нащупывая в кармане блузы электрический фонарик, я шагнул вперед и… наткнулся на что-то большое, твердое и неподвижное. Я отшатнулся. В голове загудело. Душа ушла в пятки. Наконец я нашел кнопку электрического фонаря и увидел неуклюже застывшего выключенного робота, стоявшего посреди коридора. Пару раз судорожно глотнул воздух. У меня так пересохло во рту, что язык, казалось, распух и с трудом ворочался. Но я заставил его заработать, ласково сказав:

— Робби!

За жалюзи его шлема появилось знакомое мерцание. Это было все равно, что встретить друга после того, как ты долго блуждал в лесу. Я заставил его зажечь свет и вошел в гостиную. Робот следовал за мной. Я спросил его, как чувствуют себя Морбиус и Алтайра. Он подмигнул мне своими лампами, щелкнул и прогудел:

— Доктор Морбиус спал. Мисс Алтайра спала.

Прошедшее время звучало несколько странно, но я решил, что Робби употребил его потому, что некоторое время был выключен. Я сказал:

— Пойди и посмотри, как они чувствуют себя сейчас.

Робот повернулся и тяжело зашагал к двери, ведущей в коридор. В этот момент я все еще находился посреди гостиной, разбирая на стуле свою медицинскую сумку, когда он открыл дверь и через коридор до меня донесся крик в комнате Морбиуса…

В два прыжка я пересек гостиную, не забыв крикнуть Робби, чтобы он убирался с дороги. Он повернулся, встал возле стены, и я проскочил мимо него, заметив, что дверь в комнату Морбиуса была открыта. Я услышал голос Алтайры. Слов нельзя было разобрать, но тон ее голоса был негромким и как будто успокаивающим. Причем без всякой надежды на успех. Затем послышался голос Морбиуса, выкрикивавшего что-то бессвязное, и когда я достиг двери, то увидел его борющимся с Алтайрой. Заметив меня, он отвернулся от нее и двинулся в мою сторону, отчаянно размахивая руками. Он выкрикивал:

— Я не хочу спать!.. Не хочу!..

Его движения были судорожными и плохо координированными, а по глазам было заметно, что он все еще находился под действием наркотика, и таким сильным, что было просто удивительно, как он вообще мог держаться на ногах.

Алтайра изумленно приоткрыла рот и уставилась на меня так, будто видит привидение. Но у меня не было времени разговаривать с ней. Я был слишком занят ее отцом. Уклонившись от его стремительного натиска, я схватил его за запястья одной из тех хваток, которая известна как мертвая и не забывается тем, кто ее испытал. Морбиус бурно сопротивлялся, но под влиянием наркотика силы его ослабели, и я заставил его вернуться назад и довольно легко усадил на край кровати. Глаза Морбиуса закрылись, голова опустилась, но как только я начал укладывать его на подушки, судорожная дрожь охватила его. Он снова вскочил, сопротивляясь и выкрикивая какие-то слова, среди которых я смог разобрать только «нет» и «спать»…

Подошла Алтайра, чтобы помочь мне. Она дрожала, и на лице ее были видны следы слез, но достаточно хладнокровно и точно выполнила все, что я ей говорил, и скоро мы наполовину усадили, наполовину уложили Морбиуса поперек кровати так, чтобы голова опиралась о стену. Хоть он и оставался после этого совершенно неподвижен, глаза его были открыты. Как ни странно, но, когда он лежал как следует, он казался спокойнее. Может быть, это было оттого, что в такой позе он мог каким-то сверхчеловеческим усилием удерживать себя от сна. Медленно и осторожно я встал с постели. Морбиус не шевелился. Очень тихо я сказал Алтайре:

— Оставайтесь на своем месте. Не пройдет и минуты, как я…

Ее голубые глаза смотрели на меня с мучительной мольбой, и я ободряюще улыбнулся ей. Потом вышел в коридор, нашел Робби там, где я его оставил, и послал за своей медицинской сумкой. Вернувшись в комнату Морбиуса, я прислонился к косяку двери так, чтобы только Алтайра могла видеть меня. Хотя отец ее был неподвижен, глаза его были все еще открыты.

Пришел Робби. Я взял у него сумку, достал пакет первой помощи и наполнил шприц большой дозой хесперидола. Спрятав шприц в руке и следя за взглядом Морбиуса, я подошел к нему. Мое приближение на этот раз вызвало у него лишь небольшое сужение зрачков и ничего больше. Я снова сел рядом с ним на постель. Он начал бормотать что-то вроде «нет» и «спать», но когда я потянулся за его рукой он позволил мне поднять ее и закатать рукав, я уже был твердо уверен, что окончательно справился с ним.

Игла уколола его, и он слегка вздрогнул. Взглядом он впился в меня, но сам даже не шелохнулся. Не думаю, что он был в состоянии сделать это. Сопротивление, которое он оказывал снотворному, отняло у него все силы, кроме сверхъестественной решимости бодрствовать. Я осторожно вынул иглу и сказал:

— Не беспокойтесь. Вы больше не уснете.

Наблюдая за его лицом, я заметил, что через несколько секунд выражение его смягчилось, а еще через некоторое время он уже улыбнулся счастливой улыбкой Будды, пребывающего в нирване. Хесперидол всегда оказывает такое действие.

Я указал Алтайре на дверь. Она медленно вышла, все время оглядываясь на отца. Устроив его поудобнее и подоткнув со всех сторон подушками, я решил оставить его так. Он все продолжал улыбаться, широко открыв свои ничем не побежденные глаза.

Я вышел к Алтайре в коридор. Она была одета во что-то длинное, похожее на мантию. Волосы ее свободно падали на плечи. Она напоминала очаровательного, но очень испуганного ребенка. Я ободряюще взял ее за руку и сказал, что ее отец будет оставаться в таком состоянии, в каком она видела его только что, еще в течение нескольких часов. Я сделал ему укол одним из самых последних наркотических средств, которое делает человека счастливым, неподвижным, но не погружает в сон.

Она улыбнулась мне, но не могла говорить, потому что губы ее дрожали. Я провел ее в гостиную, сказав Робби, чтобы он остался у двери Морбиуса и сразу же сообщил нам, если тот попытается встать.

Закрыв в гостиную дверь, я усадил Алтайру в большое кресло, отыскал в столовой нише графин с вином, налил в стакан и заставил ее сделать хоть маленький глоток. Потом взял стакан для себя. Пододвинув стул, я сел напротив девушки и попросил ее рассказать, что же здесь произошло.

Она была так благодарна мне за то, что я вовремя появился в комнате Морбиуса, что до сих пор не догадывалась спросить, зачем я приехал.

Она рассказывала:

— Он… он долго спал. Наверное, несколько часов. Почти до тех пор, как вы пришли. Я сама собиралась ложиться, но услышала, что он начал кричать. Я не могла понять, чего он хочет… Я прибежала в его комнату и… и…

Она запнулась, но все-таки заставила себя продолжать:

— Я… я испугалась. Он не узнал меня. Он кричал, что боится уснуть из-за каких-то страшных кошмаров, которые ему снились… Он возненавидел… вас и все повторял ваше имя. И… имя Джона…

Она слегка покраснела и молчала несколько секунд.

— Он не узнавал меня, — снова повторяла она. — Он совсем меня не узнавал. И даже… даже пытался… ударить!

Я подумал, что сейчас последует поток слез, но девушка поборола себя. Право, она все больше нравилась мне. Взяв стакан, она сделала еще один глоток, потом посмотрела на меня, и я прочел в ее взгляде тот самый вопрос, которого больше всего боялся. Вопрос этот был наполнен страхом.

— Но… но почему вы пришли? — спросила она. — Что-нибудь случилось?.. Что-нибудь случилось… с Джоном?

Я поспешил ответить:

— Все в порядке, Алтайра. С ним ничего не случилось. Он превосходно себя чувствует. Я пришел сюда, чтобы позаботиться о вас и вашем отце.

— Но почему именно сейчас? — допытывалась она. — Почему именно так, среди ночи?.. Все-таки что-то должно было случиться.

И я вынужден был рассказать ей. Конечно, я не вдавался в подробности. Сказал только, что на корабль было совершено нападение и один человек был убит. Я говорил, что мы не видели нападающих и даже не представляем себе, как они выглядели. Мы решили, что раз где-то находится какое-то таинственное существо, а ее отец болен, то кто-то должен быть около нее… Адамс сам хотел прийти, говорил я, но вынужден был остаться со своей командой.

Она сидела в кресле, слушала меня серьезно и печально, глядя на меня своими огромными голубыми глазами. Я сделал вывод, что это были не только прекрасные глаза. Это были глаза умные.

Она ничего не ответила, когда я кончил, и молча обдумывала сказанное. Она больше не казалась мне ребенком, а выглядела теперь взрослой и серьезной женщиной.

Почему-то мне не понравилось ее молчание, и я задал вопрос, который уже не давал мне покоя. Я спросил:

— Алтайра! Не упоминал ли когда-нибудь ваш отец о какой-то опасности для вас от… от… — Я не смог найти нужных слов и оборвал фразу.

— Он рассказывал мне об ужасных вещах, — отвечала она, — которые произошли, когда все люди были убиты. Те, которые пришли с Земли вместе с ним и с моей матерью. Он говорил, что поэтому-то они с Робби и сделали снаружи дома эти ставни. Он рассказывал, что существует что-то такое, что ненавидит тех, кто хочет уйти отсюда и рассказать о тайнах этой планеты.

С минуту она молчала, раздумывая.

— Но он говорил также, что это не касается его самого или моей матери, потому что они не хотят отсюда уходить…

Я был растроган. Морбиус, которого я и раньше не подозревал во лжи, хотя многие обстоятельства заставляли подозревать его в этом, оказывается, рассказал своему ребенку то же, что и нам.

Вдруг Алтайра выпрямилась в кресле, как стрела, прижала руку ко рту, глаза ее потемнели.

— О! — воскликнула она. — Вы думаете… Вы считаете… что это МОЯ ВИНА? Потому что… я не хочу больше здесь оставаться? Потому что я хочу уйти с Джоном?

— Конечно, нет! — быстро ответил я. — Если бы это была ваша вина, то вы бы и были единственной, кто бы оказался в беде. Разве вы не понимаете этого, девочка?

Не знаю, говорил ли я в этот момент то, что думал. Пожалуй, что все-таки я так и думал. Во всяком случае, мои слова подействовали. Выражение ужаса на ее лице исчезло, и она вдруг доверчиво сказала:

— Мне кажется, что вы очень хороший. Вы… вы мне нравитесь. Вы чувствуете почти также, как и мой отец, но в то же время и… не совсем так.

Я ничего не ответил, а только улыбнулся ей. Может быть, это было глупо, но я почувствовал себя ужасно гордым. Потом она заговорила уже совсем другим тоном:

— Вы… вы друг Адамса, не правда ли? — И когда я утвердительно кивнул, она добавила: — Значит, вы понимаете то… то, что случилось с нами? Со мной и Джоном?

— Да, Алтайра, — ответил я. — Понимаю.

— Это… это так странно, — продолжала она, — Я больше не принадлежу себе. Или отцу. Я ничего не понимаю. Это так прекрасно, но и в то же время заставляет страдать. И почему-то пугает…

Что-то детское опять появилось в ее лице, когда она посмотрела на меня своими голубыми глазами.

— Неужели всем людям знакомо это чувство? — спросила она. — И вам тоже оно знакомо?

— Оно знакомо счастливым людям, Алтайра, — ответил я. — Мне тоже. Я знаю это чувство немного… А впрочем, может быть, слишком хорошо.

Я удивился: что это со мной? Уж не собираюсь ли я рассказывать этому ребенку о Каролине?

Я сказал:

— Но дело в том, что моя причина чувствовать так… Короче говоря, ее больше нет в живых.

Вряд ли я произнес это с пафосом. Скорее всего я сказал просто, как и нужно было. Ее голубые глаза вдруг смягчились жалостью. Она наклонилась вперед и на минуту положила мне на руку свою теплую ладонь.

Я молчал и смотрел на нее. Мне хотелось решить, заслуживает ли ее Джон Джастинг Адамс? И я пришел к выводу, что заслуживает. Я сказал:

— Позвольте отдать вам должное и заявить, что вы мне тоже нравитесь. И очень. Очень.

Я улыбнулся, вспомнив о том, что уже давно следовало сделать. Я положил руку на пояс Адамса, нащупал выключатель видеофона, нажал его и вытащил проектор, прикрепленный на длинном блестящем проводе.

— Не хотите ли поговорить с Джоном? — спросил я Алтайру. — Или даже увидеть его?

Она ничего не ответила, но ей и не надо было отвечать. Для этого было достаточно одного ее взгляда.

Я поднес проектор к лицу и произнес:

— Майор Остроу вызывает командора. — И Адамс почти тотчас же ответил мне. — Докладываю, — сказал я, — что все в порядке. Как дела у вас?

— Ничего нового, доктор. Вездеход благополучно вернулся, — донесся до меня далекий, с металлическим оттенком, слабый, но совершенно чистый голос Адамса.

— Морбиус пытался бороться со снотворным, но я дал ему хесперидол, и теперь опять все хорошо. Правда, есть еще кое-что… и кое-кто… — Я помолчал, потом спросил: — Вы одни?

Адамс, конечно, догадался, в чем дело, потому что сразу ответил:

— Да!

— Подождите минутку, — сказал я и повернул проектор так, чтобы он мог показать ему Алтайру. Потом я отстегнул пояс, надел его на девушку, снова усадил ее в кресло, дал ей в руки проектор и показал, как с ним обращаться.

— Мне нужно взглянуть на своего пациента, — небрежно сказал я и, уже выходя из гостиной, услышал голос Адамса, говорившего что-то Алтайре таким тоном, какого никогда раньше не замечал.

Плотно закрыв за собою дверь, я отправился в комнату Морбиуса. В коридоре неподвижно стоял Робби, но свет, мерцающий за его жалюзи, говорил о том, что он включен.

Морбиус сидел в том же положении, в каком я его оставил. Глаза у него оживились, когда он заметил меня. На лице появилась довольная улыбка.

Я заговорил с ним:

— Хорошо ли вы себя чувствуете, доктор Морбиус?

Он радостно кивнул. Теперь он еще больше был похож на бородатого Будду. Вообще-то он вполне мог разговаривать, но вряд ли понимал смысл своих слов.

Я вышел в коридор, посмотрел на часы и убедился, что пройдет еще много времени, прежде чем Морбиус выйдет из состояния нирваны. Возвращаясь в гостиную, я успел сделать по коридору всего несколько шагов, как вдруг замер на месте от внезапно пришедшей в голову идеи.

Это была одна из тех идей, которые возникают внезапно, во всей своей полноте и так ясно, будто вспышка молнии. Она испугала меня, но была такой захватывающей и явно правильной, что я почувствовал в себе силы победить страх. Снова взглянул на часы. В моем распоряжении оставалось по крайней мере четыре часа, то есть больше, чем достаточно. Теперь нужно уложить спать Алтайру, чтобы убрать ее с дороги, а потом уже идти дальше, приняв все меры предосторожности.

Положившись на провидение, я вошел в гостиную. Алтайра уже закончила разговор с Адамсом. Пояс видеофона висел на ручке кресла, а она сидела, откинувшись назад, глядя прямо перед собой и, видимо, созерцая свое таинственное будущее.

С ней все обошлось без всяких хлопот. Она была настолько поглощена своими видениями, что, когда я сказал, что ее отец будет отдыхать еще часов пять-шесть и ей самой следует поспать, она согласилась без малейшего возражения. Улыбнувшись мне и сказав: «Спокойной ночи», она вышла так послушно, будто была примерной школьницей, а я не терпящей пререканий классной дамой. Видимо, ее ум настолько наполнился новыми, необычайными для нее ощущениями, что подобная реакция на мои слова оказалась чисто автоматической. И я не удивился этому. Бедное дитя! Бедное дитя! Девятнадцать лет безмятежной жизни — и вдруг такие переживания!..

После ее ухода я подождал еще десять минут. Время, казалось, тянется невыносимо. Наконец эти десять минут прошли, и я отправился в другой конец гостиной, к кабинету Морбиуса. Но на полпути остановился, быстро вернулся к столовой нише и нащупал выключатель, которым пользовался Морбиус, когда показывал нам, как закрываются стальные ставни. Легкое нажатие — и окна мгновенно и бесшумно задвинулись. Зеленоватый лунный свет погас.

Довольный своей предосторожностью, я сразу же забыл о ней и опять пошел к противоположной стороне гостиной. Я почти бежал, но, когда дошел до кабинета, невольно замедлил шаг. Мне было страшно. Страх был противоречивым: с одной стороны, я боялся, что провидение может помешать выполнению моего намерения, а с другой — я пугался даже самой мысли о его осуществлении…

Я открыл дверь. В глаза ударил свет. Я глубоко вздохнул, вошел и направился к двери в скале. Видимо, провидение не было против меня, потому что дверь креллов оказалась открытой, как и тогда, когда Морбиус выпроваживал нас отсюда. Я снова глубоко вздохнул. Мне было трудно дышать, и сердце колотилось неровно.

Наклонив голову, я прошел под странной формы сводом и ступил на каменный пол коридора. Шаги отдавались мягким приглушенным эхом. Пройдя коридор, я очутился в лаборатории и остановился. Звук шагов замер — и тишина, воцарившаяся немедленно, была подобна удару. Было похоже, будто я натолкнулся на какую-то мягкую невидимую преграду. Медленно прошел я к огороженной площадке лаборатории и сел там, где тогда сидел Морбиус. Потом потянулся за наушниками, которые креллы называли «вратами», надел их на голову, приладил гибкие рукоятки, чтобы электроды пришлись там, где устанавливал их Морбиус: по одному на каждый висок, а третий на темя.

Теперь надо было успокоиться, но сердце билось все еще тяжело. Я перебрал в памяти все, что слышал от Морбиуса, и понял, что хотел бы знать гораздо больше. Нажав первый выключатель, расположенный за перилами, я посмотрел вверх на распределительную доску и увидел слабую вспышку регистратора.

Белый выключатель находился как раз у меня под рукой. Оставалось только сделать движение пальцем приблизительно на дюйм вправо.

На какое-то мгновение я вспомнил о Джоне Адамсе и подумал о том, что он делает теперь и как бы он вел себя, если бы мог меня увидеть.

Это была тяжелая ночь. Я ничего не мог сделать. Да и никто бы ничего не смог сделать. Можно было только держать охрану наготове и ждать… Опасаясь нового нападения, я не рискнул продолжать работу с сердечником. Оставалось только ходить по кораблю и около него, стараясь поддержать дух каждого, кто в это время был на ногах. А на ногах были почти все. Да и кто бы не бодрствовал после того, что случилось с Лонни? Интересно, лучше ли было с Дирокко?

И я подумал о докторе. Я не мог не вспомнить о нем, потому что все время думал об Алтайре. Естественно, что и доктор не выходил у меня из головы. Удивительный человек! Надо иметь мужество, чтобы отправиться туда одному. Особенно после того, как останки бедного Лонни очистили от песка. Доктор прекрасно знал: то, что случилось с инженером, может случиться и с ним.

Я собирал личные инструменты Лонни, когда дежурный на локаторе позвал меня. Подбежав к пульту управления, я нашел парня в полной растерянности. Во время первого нападения на экране ничего не было замечено, а теперь появилось какое-то мерцание, которое он не мог понять. Показание локатора было нехарактерным для обычных явлений, но дежурный утверждал, что это не какая-нибудь неисправность.

Мы долго регулировали локатор вместе с ним, но ничего определенного не добились. Дежурный показал мне сектор, где это мерцание появилось. Он оказался там же, что и в тот раз, когда произошло нападение. На всякий случай я взял с собой Бозана и вышел из корабля. Мы подошли к указанному локатором сектору в тот момент, когда ограждение сектора, расположенного правее начало работать. Другие секторы зарегистрировали вспышку, и вся установка ожила. Прожектор лихорадочно шарил вокруг. В это время Бозан заметил усиление огненных струй позади нас. Я услышал, как из темноты что-то стало приближаться, шурша и увязая в песке. Потом послышалось дыхание… Но совсем не похожее на то, недавнее. Это было легким и коротким.

Прожектор обшарил песок, но ничего не обнаружил. И все-таки я слышал дыхание. Внезапно со стороны дюны показалась тень. Я с удивлением подумал, что само существо, как и в первый раз, должно быть невидимым.

Я уже выхватил пистолет и совсем собрался стрелять в эту тень, когда прожектор наткнулся на какое-то подобие темного силуэта. Во всяком случае, что бы это ни было, но я отчетливо видел, как оно барахтается в песке.

Бозан приказал стрелкам приготовиться. Но тут силуэт опять задвигался, и я понял, что это такое.

— Отставить! — крикнул я Бозану.

Силуэт встал и с трудом двинулся к ограждению. Это был человек, с ног до головы извалянный в песке. И не кто-нибудь, а наш повар Дирокко! Причем в ужасном состоянии: согнувшись в три погибели, закрыв лицо руками, он брел, шатаясь из стороны в сторону.

Кто-то догадался выключить ограждение, и я выбежал ему навстречу. Он упал к моим ногам и остался лежать. Подошел Бозан. Мы опустились на колени и перевернули Дирокко. Он вздохнул, а нас поразил странный запах.

— Это еще что такое? — спросил Бозан.

— Виски! — ответил я.

Через час его привели ко мне в пост управления. Начинало светать. Если бы я не был так озабочен всем случившимся, я бы, наверное, смеялся. Подумать только: наш повар, корабельный чудак, человек с массой предрассудков — и вдруг смертельно пьян…

Бозан велел его арестовать, вымыть и одеть в чистую блузу. Помощник доктора протрезвил его. Теперь он выглядел маленьким, жалким человечком, испуганно вытянувшимся передо мной и дрожащим.

— Вы проверили рацион спиртных напитков команды? — спросил я у Бозана.

— Да, сэр — ответил он. — Все правильно. Виски там, во всяком случае не было, сэр.

Я взглянул на повара.

— Где же вы достали его? И, наконец, как вы вышли за ограждение?

Он был так подавлен, что чуть не плакал. Я велел ему взять себя в руки. Он постарался, как мог. Свои объяснения он начал с того, что буквально сорвало меня со стула.

— Это все Робби, сэр, — сказал он. — Это проклятый робот виноват…

Когда я успокоился и велел продолжать, он понес совсем уже такую чепуху, что я открыл рот. Дирокко рассказал, что вчера, когда я отругал его на посту, он мило беседовал с Робби о… выпивке! Ему, видите ли, пришла в голову мысль, что робот мог бы приготовить из здешнего винограда вино. Он сунул роботу остатки своего личного запаса виски, велел приготовить 10 галлонов точно такого же и принести сегодня. Но так, чтобы об этом никто не знал. Дирокко даже выбрал место для тайника за скалами и два раза ходил туда. Разумеется, Робби сделал все так, как ему велели, и никто даже не догадывался об этом. Последний раз повар вышел за ограждение, когда его выключили, чтобы пропустить наш вездеход.

Я уставился на этого дурака. Смеяться я не мог, потому что теперь был просто взбешен. Вспоминая о том, что происходило здесь, в то время, когда этот горький пьяница до одури напивался в 50 ярдах от нас, я готов был задушить его.

Конечно, душить его я не стал. Только бросил в него книгой и велел Бозану увести этого идиота. И следить за каждым его шагом. Постоянно.

Потом я еще раз обошел корабль и несколько минут поговорил с Джерри. Затем вернулся, чтобы сделать в журнале запись о несчастье с Лонни. Убрав журнал в сейф, я вызвал Бозана и договорился с ним о похоронах в 7:00. Это давало ему время распорядиться, чтобы к рассвету вырыли могилу.

Смерть Лонни я переживал очень тяжело. Больше всего меня огорчило то, что ему так и не удалось посмотреть подземного сооружения креллов. Мне захотелось поговорить об этом с доктором. Или — еще лучше — с Алтайрой. Но тут я вспомнил, что она даже не успела познакомиться с нашим Лонни Квинном…

В 7 утра состоялись похороны. Я прочел краткое заключение военной экспертизы. Было неприятно произносить обычный некролог. Он казался слишком сухим. Пожалуй, прежде умели говорить лучше.

Фарман и Бозан опустили саван с останками Лонни в могилу. Прозвучали два прощальных залпа. Все было кончено. Алонзо Квинна не стало…

Я велел Бозану взять двух курсантов, засыпать могилу песком и поставить мемориальную доску. Джерри выстроил команду перед трапом. Мне хотелось поговорить с парнями. Поднявшись на ступеньку, я оглядел их сверху. У них был тот вызывающий вид, какой бывает у молодых бычков, попавших в беду, но готовых драться до конца.

Довольно прямо я сказал им об этом. И о том, что произошло и что мы должны доставить домой остатки команды «Беллерофонта». Но, сказал я, мы не можем отправиться до тех пор, пока сердечник главного двигателя не будет поставлен на место. А это долгая и тяжелая работа. Особенно без мистера Квинна. Но чем скорее мы это сделаем, тем быстрее вернемся на Землю.

— Мы все очень любили мистера Квинна, — сказал я. — Но не время изображать из себя героев и воевать с тем, чего мы даже не видим. А если кто-нибудь хочет сказать, что мы удираем, — прекрасно, он прав.

Это вызвало смех, который мне был нужен, и тогда я вернул их на работу.

Только около 11.10, когда вокруг не было посторонних, мне представилась возможность связаться с доктором. В кабине управления дежурил локаторщик, поэтому я не стал пользоваться большим экраном. Мне было достаточно и малого, установленного в моей каюте.

Прошло пять минут, прежде чем я услышал подтверждение вызова. А пять минут — это много.

— Остроу принимает вызов, — сказал наконец доктор, но почему-то не открыл объектива видеофона, через который его можно было увидеть.

— Что-нибудь случилось? — спросил я.

— Нет, ничего, — ответил он.

Я рассказал, как долго мне пришлось его вызывать.

— Откройте-ка объектив! — приказал я.

Он открыл, но на это у него ушло слишком много времени. Я увидел его лицо крупным планом. Видимо, он так и хотел сделать, он или не привык обращаться с аппаратом, или случайно открыл больше, чем надо, в общем, я разглядел, что он сидит в лаборатории Морбиуса.

— Пока у нас все в порядке, — продолжал я, — а как ваши дела?

— Все хорошо, — поспешно ответил он. — Морбиус все еще под влиянием наркотика. Алтайра спит. Все тихо, никаких происшествий.

Он выглядел очень возбужденным. Я дал возможность высказать все, что ему хотелось. Потом спросил:

— Послушайте, а что это вы делаете в лаборатории?

Он смешался и начал что-то бормотать, поминутно запинаясь.

— Вы с ума сошли! — резко оборвал я его. — Не суйтесь со своей помощью куда не следует.

— Слушайте, Джон! — еще более возбужденно заговорил он. — Это просто удивительно. Еще немного, и у меня будут для вас ответы на все вопросы!

— Ох, смотрите! — сказал я. — Вы погубите себя.

Я вгляделся в его лицо и заметил, что оно выглядит не так уж хорошо. Доктор как будто постарел, казался утомленным, но в то же время радостным.

— Джон! — сказал он. — У меня все в порядке. Я осторожен. Еще несколько минут — это все, что я себе позволю…

Он хотел еще что-то сказать, но я вынужден был прервать его. Коммуникатор начал подавать сигналы, и мне надо было поспешить. Я оказал ему об этом и добавил:

— Послушайте, будьте осторожней! Я вызову вас позже…

Выключив видеофон, я подошел к коммуникатору. Меня вызывали по какому-то пустяковому вопросу, связанному с подъемом сердечника…

Все работали как нужно. Я думал, что до наступления сумерек мы не успеем поднять сердечник даже до верхней камеры. Придется прекращать работы и ставить усиленную охрану. Но к 18.10 сердечник в основном был погружен внутрь камеры. Теперь можно было продолжать работы независимо от времени суток.

Я приказал устроить перерыв, чтобы поесть. Это была первая настоящая еда. До сих пор команда питалась только кофе и сандвичами, которые разносили, не прекращая работу…

Фарман распределил смены: половина людей находилась в охране, половина обедала. Сам он стоял с передовым охранником.

Было 18.30, когда первая смена села за стол. Стемнело. Луны еще не взошли.

Тревогу подали в 18.35 с локатора. Курсант, дежуривший там, вдруг закричал:

— Командор! Командор!

В два прыжка я очутился возле него. Он показал на экран, и я увидел множество слабых неразборчивых мерцаний. Казалось, они окружали корабль со всех сторон, но было еще довольно далеко.

— Расстояние? — спросил я.

— Мили две, сэр! Может быть, больше. — Курсант нервничал. — Но это не нормальные показания! Это… это… Я даже не знаю, что это такое!..

Я велел ему продолжать наблюдение и крикнул в микрофон коммуникатора:

— Все на пост! Возможно нападение!

Потом взял кольт, пояс запасного видеофона и выбежал из корабля.

Было очень темно, пока не вспыхнул прожектор, начавший поиск. Я дождался доклада Бозана:

— Все на посту, командор!

Я приказал ему проверить пулеметы, остаться у прицельных приборов и включить видеофон, чтобы я мог использовать свой для подачи команды. Дежурный на локаторе догадался сделать то же. Я хотел вызвать его и сразу же увидел, что он включил свой экран.

— Мерцания все еще видны? — спросил я.

— Да, сэр, — ясно прозвучал его голос. — Много. По всему периметру. Они приближаются. Уже не более мили!..

Я прервал его и переключился на кабину прицельных приборов. Бозан немедленно ответил мне.

— Открыть огонь! — приказал я. — Пулеметы по всему периметру! Три очереди в секунду! Расстояние — одна миля и ближе!

— Приказ понял! — ответил он, и через 15 секунд две продолжительные пулеметные очереди разметали смерть вокруг корабля. Они осветили пустыню обручем зигзагообразных вспышек на глубину 100 ярдов.

Но все равно ничего не было видно. Прожектор тоже не обнаружил ничего. Я снова вызвал локатор.

— Они все еще вокруг, сэр! — ответил дежурный. — Двигаются к ограждению!

По голосу его я понял, что он пытается сдержать волнение.

— Какое расстояние теперь? — спросил я.

— Около полумили, сэр!

Я связался с Бозаном.

— Возобновить огонь! Три очереди в секунду! Расстояние полмили! Потом сократите до четверти и не прекращайте огня.

Он подтвердил приказ, и несколько секунд спустя пулеметные турели снова открыли огонь. Теперь они били без перерыва, все время меняя прицел. Зигзагообразные вспышки слились в сплошной огненный поток, который затмил свет прожектора и осветил всю пустыню вокруг нас. Каждая крупинка этого отвратительного красного песка была как на ладони. И все равно ничего не было видно.

Дежурный на локаторе опять вызвал меня.

— Сэр!.. Сэр!.. — закричал он. — Теперь только одно мерцание! Большущее! Остальные исчезли! Но это огромное! И яркое!..

— Где оно? — спросил я.

— Близко, сэр! Не более чем в ста ярдах.

Он дал мне ориентир, который оказался как раз на линии ограждения в том месте, откуда в прошлый раз последовало нападение.

Я выключил видеофон и крикнул Фарману, чтобы он отвел посты к самому кораблю. Скоро все люди были тут. Пулеметы прекратили стрельбу, и вокруг воцарился мрак. Только прожектор врезался в темноту, как огненный меч.

Я вызвал кабину прицельных приборов, когда один из секторов ограждения заработал. Причем точно так же, как и в прошлый раз, когда мы думали, что лучевая установка не в порядке. Лучи были слабыми, неконцентрированными. Другие секции не реагировали вообще.

— Все пулеметы на шестой сектор! — скомандовал я. Но в это время ограждение совсем потухло, а одна из опор почему-то начала оседать и плавиться.

Я крикнул Джерри, чтобы он открыл огонь по этому месту из всего, что у него есть. В этот момент я находился посередине трапа. Прожектор уже шарил в шестом секторе, освещая участок в 20 квадратных ярдов. Потом открыли огонь пулеметы, в дело пошли ручные гранаты, кольты, пистолеты «Д-Р». Все сосредоточили огонь на одном участке, который стал подобен аду.

Но все видели то же самое, чего я и ожидал. То есть НИЧЕГО.

Это продолжалось до тех пор, пока один из охранников не перестал стрелять. Молодой Грэй. Не знаю, как я мог услышать его в этом грохоте взрывов, но я его услышал.

— Следы! — закричал он. — Посмотрите, следы!

Я тоже заметил их еще до того, как он кончил кричать. Следы были такие же, как и в прошлый раз. Но теперь мы видели их в момент, когда они ПОЯВЛЯЛИСЬ. Но ЧЕМ их делали — этого никто не видел. Первый след начинался как раз за ограждением. Песок расходился в стороны, появлялось углубление, потом песок сыпался в него! Появлялся второй след — ближе чем в 20 футах от корабля.

Наверное, как раз в этот момент их и заметил Фарман. Я услышал, как он закричал, и увидел, что он бежит прямо на ЭТО… Во всяком случае, туда, где оно должно было находиться. В руках у него был один из ядерных сварочных аппаратов, который он держал, как старинный огнетушитель. Из аппарата футов на 20 вперед била струя голубого пламени. Видимо, Фарман решил, что если пули не берут ЭТО, может быть, подействует вспышка так называемого гидроогня.

Я крикнул ему, чтобы он остановился, а потом побежал вниз и попытался догнать его. Но не успел. В десяти футах перед последним следом он внезапно остановился, и все мы стали свидетелями ужасного зрелища.

Сварочный аппарат вылетел из его рук, тело изогнулось назад, а ноги оторвались от земли. Он поднялся в воздух… Еще выше… Мы видели, как Фарман отбивается от чего-то руками и ногами. Затем на него посыпался град невидимых ударов, и тело, обмякло, повисло в воздухе в 20 футах над нами. Он был похож на тряпичную куклу, которую встряхивают. В голове промелькнули слова Морбиуса: «Словно тряпичные куклы…» И еще что-то о злом ребенке.

Думаю, что все это продолжалось не более секунды. Потом его подняли еще выше. Его голова, ноги, руки — все дергалось. Затем отшвырнули — прямо в борт корабля. Как раз над головами строя караульных. Он ударился о корабль с такой силой, что я почувствовал, как вздрогнул трап.

То, что осталось от его тела, словно полупустой мешок, шлепнулось в песок. Люди бросились в разные стороны.

Что можно было сделать? Я крикнул, чтобы все, как можно скорее, укрылись внутри корабля. В это время стрельба прекратилась, и большинство меня услышало. Те, кто не слышали, увидели, как я делаю им знаки подняться по трапу. Люди начали искать спасения за станами корабля. Я вышел вперед, чтобы попытаться прикрыть их. В руке у меня был крепко зажат кольт. Несколько раз я выстрелил, хотя и не знал, что из этого выйдет. Моя стрельба заставила всех броситься вверх по трапу. Но двое отстали. Должно быть, они очень испугались, когда тело Джерри Фармана ударилось о борт корабля, и отбежали слишком далеко. Одним из них был Грэй. Он выстрелил, как и я, и одной ногой уже ступил на трап, когда это произошло.

Внезапно около самого корабля появились новые следы. Как раз между мной и кораблем. Грэй вскрикнул и упал лицом в песок. Громадная невидимая тяжесть навалилась на его спину. Тело парня было втоптано в песок, который засыпал его. Кроме ноги. Она осталась торчать, как сухая ветвь.

Другой отставший успел взбежать до середины трапа, когда его схватили. Он пронзительно закричал. Его крик был страшнее крика Грэя. Потом его подняли. Еще выше, чем Фармана. Он повис в воздухе.

Я не забуду этого зрелища. Никогда. На высоте 30 футов он был разорван на кровавые куски. Потом отброшен. Упал…

Тряпичные куклы…

Мне что-то кричали с корабля. Бозан вышел на верхнюю площадку трапа и начал стрелять. Он старался поддержать меня, пока я был внизу. Больше ничего не оставалось, как бежать. Но где меня настигнет ЭТО?..

Появился новый след. Еще один. ЭТО отходило от трапа. Как раз в мою сторону. И я услышал дыхание.

Бозан начал спускаться по трапу. Я крикнул ему, чтобы он вернулся. Но он стоял там и выпускал пулю за пулей. Все было бесполезно. Я тоже выстрелил. Никакого результата.

Вдруг что-то произошло с моими глазами. Луч прожектора в этот момент шарил между мной и трапом. И там, где острие его тонуло во тьме, я что-то увидел. Призрак. Неясный. Мерцающий. Не знаю, как долго я видел его. Или как долго работало мое воображение. ЭТО было здесь, почти надо мной. Что-то огромное…

Я замер. Не помню, боялся ли я или уже прошел стадию страха. Я просто не мог сдвинуться с места. И тут в глазах прояснилось. Теперь я видел лишь прожектор. Между мной и его лучом ничего не было. Ничего. Даже НЕВИДИМОГО.

Новых следов тоже больше не было.

Я понял, что существо, которое их оставляло, ушло. Не знаю как, но я это почувствовал. У меня даже не возникло никаких сомнений. Почему? Не знаю… Возможно, доктор объяснил бы это.

На корабле это тоже поняли. Бозан сбежал вниз по трапу и подошел ко мне. Я прислонился к борту. У меня подкосились ноги.

Другие тоже начали было спускаться. Я велел Бозану вернуть их. Потом выпрямился и шагнул к трапу. Видимо, я пошатнулся, потому что Бозан хотел поддержать меня. Я оттолкнул его, взял себя в руки, и поднялся по ступеням…

6

Не знаю, сколько понадобилось времени, чтобы привести экипаж в нормальное состояние. Может быть, час. Может быть, больше. Все почувствовали себя увереннее, когда трап был убран и люк корабля плотно закрыт. Более опытные члены команды выглядели лучше, чем новички. Но и они помалкивали.

Самым крепким я велел выдать двойную порцию спиртного. Помощнику доктора, который неплохо держал себя, приказал осмотреть тех, кто был в тяжелом состоянии, и дать им немного вина или укрепляющие пилюли. Повару тоже велел взять себя в руки и сварить кофе.

Как только стало можно, я ушел в свою кабину, закрылся, включил видеофон и стал вызывать доктора.

Ответа не было.

Я вызывал его минут десять. Никакого результата. Неужели на них тоже напали? Я подумал об Алтайре и чуть не сошел с ума. Но это не изменило моих намерений. Они стали только в тысячу раз необходимее.

Сдерживая себя, я пошел в кабину управления и разыскал Бозана. Он уже заставил Невского и двух других техников продолжать работу с сердечником в верхней промежуточной камере. Я велел Бозану собрать всех здесь. Их было 12, считая и его. Кратко изложил им положение дел.

— У нас две задачи, — сказал я. — Добиться, чтобы корабль снова стал подвижным, и вернуть майора Остроу и людей «Беллерофонта».

— Теперь нас меньше на четыре человека, — сказал я. — Вы все заняты делом. Поэтому я оставляю корабль под командованием Бозана, беру вездеход и сам привезу майора Остроу и людей «Беллерофонта».

Да, я решил сделать это сам. Это был единственный выход. Я знал дорогу, знал Морбиуса. У меня были звание и власть, чтобы иметь с ним дело. Если бы я не поехал сам, пришлось бы посылать несколько человек, которые могут всех задержать.

— Вот и все, — сказал я. — Помните, что вам лучше быть здесь, чем снаружи. И не забудьте: чем быстрее корабль сможет летать, тем скорее мы выберемся отсюда.

Я дал им минуту обдумать сказанное и спросил, нет ли замечаний. Замечаний не было. Не было и ропота. Я проверил свое оружие и вместе с Бозаном пошел к выходу, чтобы он выпустил меня.

— Корабль должен быть готов через два часа, — сказал я ему. — Если в течение двух часов я не свяжусь с вами сам, вызовите меня по видеофону. Если произойдет новое нападение до того, как сердечник будет установлен, — я пожал плечами, — оставайтесь в корабле и действуйте по своему усмотрению. Если после этого кто-нибудь… останется, взлетайте! Пилотам поставьте курсанта Старца. Штурманом — Левина. Если все пойдет не так и вам придется вылетать в обратный рейс… без меня, обязательно используйте их. Они замечательные парни. Невского назначьте главным инженером. — С минуту я помолчал. — Кажется, все!

— Да, сэр, — ответил он. Потом отодвинул засов, распахнул люк и осмотрелся. Я отстранил его и вышел.

— Счастливо, сэр! — услышал я и побежал к вездеходу.

Всю дорогу я бешено гнал вездеход. Взошли луны, и мне не нужно было искусственного освещения.

Чем быстрее я ехал, чем ближе был к цели, тем тревожнее чувствовал себя. Я не мог отделаться от мысли, что если бы вызвал доктора раньше, он, может быть, уже вернулся на корабль с Алтайрой — а возможно, и с Морбиусом — с помощью робота и того экипажа. Но потом я подумал, что в пути они могли бы подвергнуться опасности, вместо того, чтобы избежать ее…

Я пронесся мимо пропасти к проходу в скале и начал спускаться в долину с такой скоростью, что, казалось, вездеход оторвется от земли. На повороте в рощу пришлось затормозить, но я это сделал слишком резко, и вездеход, несмотря на гироскопы, круто накренился. Мгновение мне казалось, что машина перевернется. Но гироскопы удержали ее, и вездеход снова встал на все свои восемь колес. Толчок сильно отдался в шею. Я вынужден был еще уменьшить скорость, потому что почувствовал тошноту.

Выехав из рощи, я обогнул выступ скалы. В окнах дома горел свет. Вездеход остановился так резко, что колеса заскрипели по грунту. Перепрыгнув через борт, я побежал к двери. Не было слышно ни звука, кроме скрипа моих ботинок по песку внутреннего дворика.

Я уже собирался толкнуть дверь, когда она открылась сама. В дверях стояла Алтайра. С ней было все в порядке. Я не мог говорить. Только протянул руки и обнял ее. Она была удивлена и не понимала, что со мной происходит. Она догадывалась, что я боюсь за нее, но не знала, почему. Объяснять ей не было времени. Я втолкнул ее в прихожую, закрыл за собой дверь и закидал вопросами: «Где доктор? Где твой отец? Как он себя чувствует? Не случилось ли что-нибудь?» Теперь, когда я убедился, что она вне опасности, все остальное очень волновало меня.

— Папа чувствует себя хорошо, — сказала она. — Ему гораздо лучше. Он спал часа два, потом проснулся. Сейчас он у себя в комнате.

— А доктор? — опросил я.

— Я… я думаю, — медленно произнесла она, — что он в этой… лаборатории. Он ходил туда несколько раз. Папа страшно рассердится, если узнает…

Мне пришлось задать ей следующий вопрос. Иначе было нельзя.

— Алтайра! Что ты знаешь об этой лаборатории? Что там такое?

— Я знаю только то, что рассказывал мне отец. — Она казалась более взволнованной, чем раньше. — Знаю, что там работали креллы, а теперь работает доктор. Он хочет узнать о них. О их цивилизации. — Она вздрогнула. — Мне не нравится это. Я не люблю, когда кто-нибудь ходит туда.

— Я тоже, — сказал я и обнял ее. — Пойдем вытащим оттуда доктора.

Мы прошли через гостиную в кабинет. Дверь в скале была открыта.

— Подожди, дорогая, — сказал я и направился под арку.

— Позволь уж мне пойти с тобой, — сказала она решительно.

Но тут я услышал, что кто-то идет по коридору. Я вспомнил, как отдавались эхом наши шаги. Точно так же, как сейчас эти. Я взглянул под арку. Это был доктор. Я отступил в сторону. Он наклонил голову и вышел. Я хотел ему что-то оказать, но когда увидел его при свете, проглотил язык. Он выглядел ужасно. Ссутулившийся, пошатывающийся, постаревший на десять лет. На висках темные пятна. Пурпурно-черные, словно кровоподтеки. Или ожоги. Он улыбнулся. Но это была не его обычная улыбка.

— А, Джон… — сказал он. — Я знал, что вы приедете.

Голос его звучал устало. Он вышел в кабинет, и у него подкосились ноги. Он чуть не упал. Я подхватил его, поднял и отнес на кушетку у стены. Алтайра выбежала в гостиную и вернулась с подушкой.

— Доктор! — заговорил я. — Я же просил вас быть осторожней…

Я не мог оторвать глаз от пятен на его висках. Они были как раз там, где должны помещаться электроды установки креллов. Доктор молчал, пока мы укладывали его. Потом заговорил.

— Простите меня, Джон… — Голос его звучал необычно: устало, старчески. Он опять попытался улыбнуться. — Странно… Вы всегда правы… — И смолк, глядя на Алтайру.

Я не понимал, что он имел в виду. Я очень беспокоился за него и попросил Алтайру что-нибудь ему принести. Вина или чего-нибудь еще. Она тотчас вышла.

Я присел на край кушетки. Доктор схватил меня за руку.

— Скорее, — сказал он, — прежде чем она вернется… Я хочу сказать, что вы были правы в отношении Морбиуса. Но… но он не хочет признать это.

Доктор попытался подняться, но его голова бессильно упала на подушку. Глаза закрылись. Лицо стало серым. Дыхание быстрым и отрывистым.

— Нет времени… — пробормотал он. Голос его был так слаб, что мне пришлось наклониться, чтобы расслышать. — На этот раз я задержался там слишком долго… Я понимал это, но ничего не мог сделать.

Он хотел снова подняться, но я уложил его.

— Джон, — заговорил он. — Я теперь знаю… У меня есть все ответы… Я записал… на случай… вот как теперь.

Глаза его опять закрылись, лицо стало восковым, а пятна на висках казались совсем черными.

Вернулась Алтайра. Она опустилась на колени возле кушетки и положила руку ему на лоб. В другой руке она держала стакан. Я встал, чтобы не мешать ей. Она старалась поднять его голову.

— Выпей это. Пожалуйста, — сказала она.

Глаза доктора открылись. Он улыбнулся ей. Это была опять его обычная улыбка.

— Не время, дорогая, — сказал он. Улыбка исчезла. Он перевел взгляд на меня. Я наклонился.

— Джон… Джон… — шептал он. — Там… на стуле… около… около…

Голос смолк. Губы шевелились, но ничего не было слышно. Глаза опять закрылись. Он глубоко вздохнул. Послышался клокочущий звук.

— Док! Док! — услышал я свои невольно вырвавшиеся слова.

Лицо его исказилось. Глаза все еще были закрыты. Он сделал последнее усилие.

— Возле щита… — проговорил он. — Щита креллов…

В его горле снова послышалось клокотанье. Все тело свело судорогой. Мне показалось, что он умер. Но внезапно глаза его широко открылись. Они не видели ни Алтайры, ни меня. Они смотрели на что-то, чего мы видеть не могли. Он улыбнулся. Это было странно, но пока он улыбался, он выглядел помолодевшим.

— Каролина! — произнес он.

И хотя, голос его был очень тихим, он тоже звучал молодо. По телу опять прошла дрожь. Голова запрокинулась…

Я пощупал его пульс, хотя и знал, что это бесполезно. Потом медленно выпрямился, взял Алтайру за локти и поднял ее с колен. На глазах у неё были слезы.

Я видел, как умирали многие. Некоторые из них были моими друзьями. В этот день я потерял двоих, которые стали мне почти друзьями. Но такого чувства, как к доктору, у меня не было ни к кому. Возможно, никогда уже и не будет.

Прошло несколько минут, прежде чем я смог что-то сказать.

— Накрой его, — сказал я. — Возьми что-нибудь и накрой.

Я удивился, услышав собственный голос. Алтайра молча взяла меня за щеки и поцеловала.

Я больше не мог смотреть на доктора и перешел в другой конец комнаты. Нужно было взять себя в руки. О чем говорил он? О каком-то щите… Щит креллов — вот что! Он хотел мне о чем-то рассказать, написал это… Ответы на все вопросы, сказал он… Вдруг меня осенило. Знаки… — вспомнил я слова Морбиуса. — Записи креллов!

Я поспешил к двери в лабораторию, прошел под аркой и быстро двинулся по коридору. Лаборатория была пуста. Я пересек ее и остановился у кресла, в котором сидел Морбиус, когда показывал нам этот проклятый механизм. Кресло было повернуто ко мне. Видимо, оно осталось в том положении, в каком доктор покинул его. Мне было неприятно смотреть на это роковое место.

Вокруг мерцали огни релейных переключателей. А это сооружение, которое Морбиус называл «библиотекой», казалось позолоченным органным ящиком.

И кресло в таком положении, будто оно пристально смотрит на меня. Шлем с «вратами», как выражался Морбиус, висел на своих крючках за оградой. Рукоятки на нем погнулись, а электроды наводили на мысль о пятнах на висках доктора.

Мой пояс с видеофоном висел на перилах ограды. А на стуле рядом с креслом доктора что-то лежало. Квадратная коробка и что-то вроде книжки на ней. Я взял ее. Это была служебная записная книжка доктора с тисненными на коже инициалами «Ч. К. Остроу». Я открыл ее. Половина страниц была вырвана. Первая страница оставшихся листов исписана аккуратным, четким почерком доктора. Надпись начиналась так: «Для командора Дж. Дж. Адамса». И ниже: «Дорогой Джон!..» Похоже на письмо. Исписаны были почти все страницы.

Я положил записную книжку в карман и хотел уйти, чтобы прочесть. Но тут вспомнил о коробке. Я вернулся и взял ее. Она была из темной пластмассы около шести дюймов в длину и ширину и дюймов восемь высотой. Должно быть, раньше в ней хранились личные инструменты доктора. Она оказалась тяжелой. Я открыл ее. В ней было много чего-то похожего на тонкие металлические пластинки креллов. Очень много. Сверху лежала записка.

«Джон, — говорилось в ней, — если со мной что-нибудь случится, СОХРАНИТЕ ЭТО! Думаю, что это пластинки с записями по какой-то невероятной сребро-микроволновой системе. НЕ ПОТЕРЯЙТЕ ИХ!»

Я взял коробку и вышел из лаборатории быстрее, чем входил. Эхо моих шагов раздавалось очень громко. Громче, чем когда я шел сюда. Я прошел под аркой и снова очутился в кабинете. Это было все-таки лучше.

Алтайра наклонилась над кушеткой. Она разворачивала что-то, похожее на шерстяное одеяло. Но оно было мягким, гладким, с внутренним блеском. Алтайра взглянула на меня, подошла, вынула из моего кармана записную книжку и задержала ее в руках.

— Доктор оставил мне письмо, — объяснил я. — В этой книжке.

— Прочти его, — сказала она.

Алтайра осторожно накрыла доктора одеялом. Я отошел к письменному столу, сел на угол, открыл записную книжку и начал читать…

«Дорогой Джон! — прочитал я. — Может быть, это письмо и не понадобится. Оно написано на случай, если я совершу ошибку и слишком влезу в эти «врата»…

Имейте в виду, что я не пытался и не буду пытаться сколько-нибудь овладеть знаниями креллов. Для этого нет времени, хоть я и надеюсь, что когда-нибудь оно появится. То, что я делаю, это только расширение интеллектуальных способностей. Воздействие, которое оказывает этот механизм, совершенно невероятно. Даже после очень коротких (хотя и повторных) сеансов, которые мне удалось провести, мой разум, моя способность быстро воспринимать и осознавать события и явления возросли в тысячи раз. Вопросы, которые раньше казались неразрешимыми, теперь просты, как азбука.

Все это вам станет понятнее, если я объясню на примере. Вот вам физическая аналогия. Использование «врат» креллов для развития умственных способностей похоже на использование какого-нибудь волшебного аппарата для упражнений мускулатуры тела. Он очень быстро настолько увеличивает вашу силу, что после каждой минуты работы с ним вы чувствуете, как становитесь в сотни раз сильнее. Если раньше двести фунтов вам казались тяжелыми, то после сеанса это просто перышко, которое вы поднимаете одним пальцем.

Может быть, это не очень удачный пример, но другого я сейчас искать не могу, потому, что мне может не хватить того, что мы сейчас называем «временем»…

Но должен все же сказать, что теперь у меня открылись глаза и на многие наши «земные» дела, на свои собственные непростительные ошибки. Вот одна из них: я был обязан — разумеется, вместе с другими трезво мыслящими людьми — ИСКАТЬ ПУТИ БОРЬБЫ с теми, кто погубил Каролину, искать на Земле, а не бежать в Пространство…

Теперь о наших «проклятых вопросах» на Олтэе-4. Морбиус, как я уже говорил, не произвел на меня впечатления лжеца. Он солгал вам только один раз. Но это была очень ВАЖНАЯ ЛОЖЬ. Он утверждал, что не знает конечной цели креллов. Так вот: ОН ЗНАЛ! Мало того, это стало и его собственной целью. Будучи человеком с непомерным самомнением, он считает себя законным наследником и преемником креллов.

Эту цель сформулировать довольно легко, но значение ее так необычно, что необходимо серьезное раздумье, чтобы верно понять ее. Цель эта заключается в том, чтобы творить ЖИЗНЬ. Не воспроизводить какими-либо биологическими или химическими способами, а именно ТВОРИТЬ. Не из парника или пробирки, а ТОЛЬКО СИЛОЙ РАЗУМА.

Вам это понятно, Джон?

У креллов в этой цели было оправдание всей их невероятно долгой и поэтому достигшей вершин интеллекта жизни. Они уже подходили к решению проблемы влияния на самые отдаленные миры. Но Морбиус, это несовершенное существо, как и все люди, не имеет на это никакого права. У него нет оправданий в захвате неположенных ему знаний, разве что кроме его болезни. А он больной человек. Больной душевно. Это заболевание — самое страшное для мыслящего существа. И чем гениальнее ум, тем ужаснее последствия этой болезни.

Подумайте об этом, Джон, подумайте!

Творить жизнь в любой ее форме только силой своего ума! Это и есть его цель. Этот Морбиус, этот гордец, эта ничтожная капля далеко еще не совершенного человеческого рода, решил стать тем, кого раньше называли БОГОМ!

Может быть, вы не поверите, что Морбиус действительно стремится к этой фантастической цели. Но вот вам доказательства.

Животные. Друзья Алтайры, которых, как она сама говорила, не было, когда она была маленькой, и которые вдруг «просто пришли». Эти животные — эксперимент Морбиуса, подопытные существа, служившие, правда, второстепенной задаче — доставлять развлечения его дочери.

Вскрытие трупа маленькой уистити показало мне, что она не должна была жить. Но ведь она ЖИЛА! Жила благодаря силе разума Морбиуса, который создал ее только по внешнему облику, сохранившемуся в его памяти…

Я уже говорил, что после работы с установкой креллов многое понимаю по-новому. Теперь я знаю, например, что деление разума на две категории, как это до сих пор делают наши психологи, неверно. Их ТРИ! Когда ОНИ говорят о сознательном и подсознательном, она упускают из вида то, что теперь я называю «промежуточным сознанием», или «средним умом». Именно этот «средний ум» собирается и скапливается из того, что отбрасывает — именно только отбрасывает, а не преодолевает и уничтожает — сознание, развивающееся в высокий разум: зависть, злобу, нетерпимость, жажду покорять и властвовать, карать и уничтожать…

Почему тигр бросился на Алтайру, когда вы полюбили друг друга?..

Креллы, упиваясь успехами своего разума, решили стать богами. Но все темное и злое, отвергнутое ими, существовало помимо них, независимо от них в промежуточном сознании… И оно развивалось и обретало свою адскую мощь параллельно успехам разума креллов. Креллы поняли это слишком поздно и погибли, не умея защититься…

Морбиуса с его манией величия ждет такой же конец. Он еще не дошел до той точки, когда неминуемо погибнет, но он приближается к ней.

Поймите, Джон, если разум человека (или крелла) развился до такого уровня, на котором он способен — или скоро будет способен — творить жизнь, то ничего не может быть логичнее предположить, что в таком случае «промежуточное сознание» человека тоже развилось до способности что-то породить. Каков же будет результат? Даруется свобода орде ужаснейших, неразумных чудовищ! Страшному воплощению всех пороков человеческой натуры! Какому-то чудовищному концентрату всего самого темного и страшного, что человек унаследовал от животных предков и приобрел в тяжелейших условиях длительного и противоречивого исторического развития.

Это будут чудовища реальные и в то же время невидимые, неощутимые, не поддающиеся никакому контролю (как и то, что их породило — «промежуточное сознание»)! Чудовища с неограниченной возможностью истреблять, уничтожать, но не обладающие плотью и кровью, которая позволила бы ничего не подозревающему человеку защищаться!

Ужасное предположение, Джон, не правда ли? Но и единственное, способное, как я убежден, правильно объяснить гибель существовавшего на этой планете человеческого рода — креллов, а также те таинственные происшествия, которые случились с Морбиусом, с командой «Беллерофонта» и с нами на Олтэе-4…

Надеюсь, что пойму и узнаю гораздо больше, если осмелюсь хотя бы еще раз проникнуть в эти «врата знаний» великих и несчастных креллов…

А теперь САМОЕ ГЛАВНОЕ. Несмотря на все свои ошибки, Морбиус был прав, когда говорил, что современное человечество еще не достойно знаний креллов. И действительно, подумайте, что произойдет на нашей планете, если эти невероятные достижения разума попадут в ГРЯЗНЫЕ ЛАПЫ НАШИХ БОССОВ?! Поэтому заклинаю вас, дорогой Джон: что бы ни случилось, сделайте так…»

Запись прерывалась на середине. Я перевернул страницу и увидел еще какие-то строки… Но они уже не были такими аккуратными и четкими. Они становились все беспорядочнее. Внезапно я почувствовал, что кто-то тронул меня за руку. Это была Алтайра. Я попытался улыбнуться, но вряд ли у меня это получилось. Видимо письмо доктора оказало на меня соответствующее действие. Было так, будто я сам принял некую дозу на этой установке креллов… Я провел ладонью на лбу. Он был холодный и влажный.

— Ну, что, Джон, — спросила Алтайра. — Что он тебе рассказал?

Мне понравилось, как она это сказала. Не «что он тебе написал», а «что он тебе рассказал». Она казалась испуганной. Да, она боялась. Я обнял ее. И тут вошел Морбиус.

Он резко остановился, увидев нас. Выглядел он совсем иначе. Лицо изборождено морщинами. Под глазами отечные мешки. А его волосы — я готов поклясться, что в них стало в два раза больше седины. Глаза ввалилась, но только они и выглядели живыми на этом мертвом лице. Даже слишком живыми.

— Папа! — вырвалось у Алтайры.

Я хотел было отдернуть руку, но она не позволила мне это сделать. Только сильнее прижалась ко мне.

Морбиус покосился на кушетку. Рот его презрительно искривился. Он подошел и сдернул одеяло с лица доктора. Пристально поглядел на него. Дотронулся до висков, где темнели зловещие пятна.

— Глупец, — сказал он. — Слепой глупец. Шутить с вещами, непосильными для него.

Алтайра слегка отодвинулась. Она догадывалась, что я намеревался сделать.

Я встал, подошел к кушетке. Не глядя на Морбиуса, поправил одеяло на лице доктора. И только после этого молча посмотрел на Морбиуса.

— Зачем вы здесь, командор? — спросил он.

— Чтобы увезти вас, — ответил я, — обратно на Землю. Нравится это вам или нет. — Я продолжал смотреть на него.

— И Алтайру?

— Она поедет со мной. Она поедет в любом случае. — Я сделал ударение на слове «любом».

Морбиус вздрогнул, быстро подошел к столу и остановился против Алтайры. Я хотел пойти за ним, но вовремя одумался и остался стоять на том же месте.

Он смерил ее взглядом.

— Алтайра! — властно спросил он. — Ты отправишься с этим… с этим человеком?

— Да, отец, — ответила она.

— Даже если я запрещу тебе это? Ты оставишь меня здесь?… Одного?

Несколько мгновений она размышляла над его словами. Но не опустила глаз. Потом ответила:

— Да, отец. Я должна.

В этот момент Морбиус стоял ко мне боком. Но даже так я заметил, как что-то случилось с его лицом. Что-то за ПРЕДЕЛАМИ его лица. Я почувствовал: что-то происходит. Что-то вне его. Даже за пределами этого дома, но что бы это ни было, оно имело прямое отношение к Морбиусу. Почему-то мне стало очень неприятно.

Я подошел к нему и дотронулся до его плеча.

— Вы готовы отправиться на корабль? — спросил я.

Он обернулся так стремительно, будто я ударил его.

— И вы думаете, — воскликнул он, — что сможете заставить меня уехать? — Он показал на кушетку. — Разве вы не поняли, что случается в этом доме с людьми, которые суются не в свое дело? Посмотрите на этого глупца, вернее, на то, что от него осталось…

— Доктор Морбиус, — тихо сказал я, — Этот «глупец» понял вас.

Это все, что я мог сделать, вместо того, чтобы ударить его.

Вдруг я заметил, как Алтайра испуганно обернулась и посмотрела в окно. Но мне некогда было этим интересоваться. Нужно было продолжать разговор с Морбиусом.

— Он узнал, что и почему случилось с креллами. И нашел их преемника. А вы? Что вы лгали об этом?

Я вынул записную книжку доктора и открыл ее. Как бы мне хотелось, чтобы Алтайры не было здесь!

Морбиус пытался остановить меня, когда я начал читать. Но я отстранил его и прочитал вслух то, что хотел. Не все, написанное доктором, но вполне достаточно. Во время чтения он страшно волновался, вздрагивал, как будто возражая.

— Это… это сумасшествие! Безумие!.. — выкрикивал он.

Мне не нравилось выражение его глаз. Вдруг опять возникло то же чувство, будто снаружи что-то происходит.

— Доктор узнал еще больше, — говорил я. — Всего я еще не прочел.

В этот момент Алтайра вскрикнула. Она смотрела в окно. В два прыжка я очутился возле нее. Она показала на рощу.

— Что-то там… Что-то между деревьями!

Она отвернулась от окна и в ужасе спрятала лицо у меня на груди. Она вся дрожала… Я взглянул в окно. И ничего не увидел. Только деревья. Но тут одно из них — самое высокое — сломалось. Обломилось в двух футах от земли и упало в сторону дома. Как будто ураган сломал его. Но ни один листок не шевелился. Упало только это дерево. Как будто оно оказалось на пути. На пути ЧЕГО-ТО. Дерево было высотой в 30 футов и по крайней мере 6 в диаметре. А сломалось как спичка. Но больше ничего не было, что бы можно было увидеть. Именно увидеть…

Я понял, что это значит. Я догадался.

Открыв записную книжку доктора, я отыскал последние торопливо исписанные страницы.

— Ставни! — услышал я шепот Алтайры. — Ставни!.. — Казалось, она говорит сама с собой. Вдруг она выбежала из комнаты.

— Робби! — послышался ее голос. — Робби, ставни!

Морбиус даже не двинулся, чтобы пойти за ней. Он внимательно следил за мною. Как будто он сконцентрировал на мне все свое внимание.

Я опять начал читать. Написано было немного. Почерк очень неразборчивый. И тут погас дневной свет. Именно погас. Я поднял глаза. Металлические ставни на окнах опустились, закрыв все.

Я положил книжку на стол. Морбиус все так же сосредоточенно смотрел на меня. Он не шелохнулся. Теперь, когда я понимал, что все это значит, у меня защемило под ложечкой. Ведь многое становится безразличным, когда знаешь…

— Здесь все написано, Морбиус, — сказал я. — Доктор все узнал. Он погубил себя, чтобы сделать это, но он узнал ВСЕ! И то удивительное действие, которое оказала на вас установка креллов. И то, к чему это должно было привести. Правда, в то время вы сами этого не знали. Ни о чем не догадываясь, вы кое в чем освоили знания креллов. Вы и ваша жена не хотели возвращаться на Землю. Но остальные члены вашей команды думали иначе. Вы знали, что если они вернутся на Землю, вам не придется долго оставаться здесь и проводить свои эксперименты. И потому вам хотелось, чтобы они погибли…

— Замолчите! — крикнул Морбиус. — Замолчите!

— Да, вы, хотели их гибели. И они умерли. Вы их уничтожили. Ваше скрытое злобное «я» убило их. Оно разорвало их в клочки. Разорвало, будто они были тряпичными куклами, Морбиус. Таким же образом оно расправилось и с моими людьми сегодня ночью…

— Перестаньте! — кричал Морбиус.

— Конечно, сначала вы этого не знали, — продолжал я. — Но вы экспериментировали, Морбиус. И скоро вы все ПОНЯЛИ. Итак, это не было плодом вашего подсознания. Оно было в сознании. Но вы поспешили выбросить его оттуда и наконец загнали в то, что доктор называет «промежуточным сознанием». Вы откладываете туда то, что хотите поскорее забыть, но в то же время не желаете прятать слишком далеко, чтобы этим можно было воспользоваться, когда понадобится…

Он стоял все так же неподвижно, не спуская с меня глаз.

Быстро вошла Алтайра. Она взглянула на отца и, закрыв лицо руками, остановилась.

— Теперь вы ненавидите меня за то, что я увожу вашу дочь, — сказал я. — Вы возненавидели даже свою дочь, потому что она предпочла меня, а не вас…

Снаружи послышался какой-то звук. Я не мог определить его характер. Это не было голосом. Но и не было чем-то другим.

Алтайра с трудом перевела дыхание. Она побледнела, как бумага, и почти подбежала ко мне. Я обнял ее и почувствовал, как она дрожит.

Снова раздался этот звук. Уже ближе. Внезапно я вспомнил то ощущение, которое было у меня на корабле: дыхание чего-то очень большого и легкого. Подумалось о молодом Грэе, слышавшем то же самое. «Что-то дышит, сэр, — зазвучал в ушах его голос. — Что-то ужасно большое!..» Потом он пронзительно закричал, прежде чем был втоптан в песок…

Звук доносился из-за окон. Правда, там были ставни.

«Какое счастье, что они есть…» — подумал я.

Я заставил себя перевести взгляд на Морбиуса. Я должен был это сделать. Во что бы то ни стало надо УДЕРЖАТЬ его!

— Ведь это ВЫ, Морбиус, — сказал я ему. — Там, за стеной…

Звук донесся громче. Теперь он был иным, но принадлежал все тому же существу. Уже не дыхание. Скорее — да, это было СОПЕНИЕ…

Морбиус схватился за голову. Пальцы его впивались в череп. Я неотступно следил за выражением его лица.

Послышался грохочущий, вибрирующий удар по металлу. Весь фасад дома содрогнулся…

— Ведь это же вы, Морбиус, — снова заговорил я. — Вы убили членов своей команды! Вы убили моих товарищей! Теперь вы хотите убить меня и свою дочь! СВОЮ ДОЧЬ, Морбиус!..

Дом перестал содрогаться. Наступила тишина. Это было еще ужаснее.

— Нет! — проговорил Морбиус, — НЕТ! НЕТ!

Я понимал, что надо продолжать говорить с ним, воздействовать на него. Это была единственная возможность заставить его одуматься. Прийти в себя. Прийти в СОЗНАНИЕ.

— Когда-то это было в вашем сознании, Морбиус, — твердил я, — Но вы забыли… Отбросили! Глубокий сон мог бы вернуть все в вашу память. Не так уж далеко оно было спрятано! И вы это понимали! Иначе так не сопротивлялись бы попыткам доктора усыпить вас…

Снова раздался грохот металла. Но уже в другом месте. Возле входной двери.

Внезапно Морбиус выбежал в гостиную и остановился там. Его тело изогнулось. Он как будто извивался. Извивался, как человек, пытающийся — я не знаю, как это выразить, — как человек, старающийся изо всех сил освободиться от каких-то пут, связывающих его.

Я вышел вслед за ним. Больше ничего не оставалось делать. Я отстранил Алтайру и неотступно следовал за Морбиусом. И хотя я делал это очень быстро, Алтайра оказалась опять возле меня. Я почувствовал на своем запястье ее пальцы — и обнаружил, что держу в руке пистолет.

— Джон! — вскрикнула она.

Я спрятал оружие в кобуру.

Фасад снова вздрогнул. Дрожал уже весь дом. Ставни издавали раздражающий металлический лязг, как будто металл готов был лопнуть. Внезапно металлические звуки прекратились. И тут же что-то ударило снаружи во входную дверь. Дерево затрещало.

Я старался не отставать от Морбиуса, но приостановился, увидев, что Алтайра бежит к роботу. Он стоял у алькова. Она заговорила с ним, и за жалюзи его шлема зажглись огоньки.

Послышался еще один мощный удар в дверь и треск раскалывающегося дерева. Мне показалось, что Морбиус вот-вот упадет. Пришлось подхватить его. Я что-то кричал ему — не помню, что… Все происходило одновременно. Алтайра показывала на дверь и говорила роботу:

— Останови его! Останови! Чтобы оно не вошло…

Морбиус вырвался из моих рук. Я успел взглянуть на робота. Он сопротивлялся невыполнимому приказанию. Огни его бешено сверкали, изнутри исходил жалобный вой. Робот вел себя почти точно так же, как в первый раз, когда не смог выстрелить в меня из пистолета.

Опять удар в дверь. Он прогремел, словно гром.

— Вы же можете прекратить все это, Морбиус, — опять заговорил я. — Только вы! Признайте же, что это ВЫ САМИ!

— Нет! Нет! — снова выкрикнул он, повышая голос, как истеричная женщина.

В этой ситуации робот был, конечно, только бесполезным куском металла. Алтайра бросилась ко мне.

— Назад! — крикнул я. — В кабинет! — И с трудом втащил туда упирающегося Морбиуса.

Входная дверь упала. Мы не увидели в ней ничего, что там могло бы появиться. Но раздавшийся звук не оставлял сомнений: ОНО здесь!

Морбиус отчаянно сопротивлялся мне. Но когда Алтайра взяла его за руку, он затих. Мы быстро втащили его в кабинет. Позади ничего и никого не было, но я отчетливо слышал дыхание. Я отпустил Морбиуса, захлопнул дверь и защелкнул замок.

Напрасно! Раздался удар в дверь, и дерево треснула. Алтайра пыталась увести Морбиуса в сводчатый коридор, ведущий в лабораторию, но он уперся. Я подбежал к ней на помощь, крепко обхватил его поперек туловища и насильно потащил по коридору. Морбиус обмяк и повис у меня на руках.

— Джон! — заговорила Алтайра. — Как закрывается вход? Его обязательно надо закрыть…

Я услышал, как позади нас, в кабинете, с треском упала дверь. А я понятия не имел, как закрыть этот проклятый вход!

В это мгновение Морбиус выпрямился. Сделав какой-то магический жест, он снова повис у меня на руках. В сводчатый проход откуда-то сверху опустился толстый лист металла и полностью закрыл его. В тот момент, когда он опускался, мне показалось, будто я что-то увидел под аркой. Тень… Призрак… И услышал. Да, это не было голосом, но и не было чем-то еще…

Я прислонил Морбиуса к стене и подошел к Алтайре. Она дрожала, как в лихорадке. Ничего не сказав, она только спрятала свое лицо у меня на груди.

Раздался удар по металлическому щиту. Алтайра даже не вздрогнула. Вдруг Морбиус двинулся по коридору в лабораторию. Он спешил, пытался бежать, спотыкался. Я последовал за ним. Алтайра не отставала от меня. Я догнал Морбиуса в конце коридора, у входа в лабораторию. Там все было по-старому, будто ничего не произошло. И очень тихо. Это казалось еще более ужасным, чем недавний оглушительный грохот.

Я схватил Морбиуса за руку. Он попытался выдернуть ее, но я сильно сжал ее и притянул Морбиуса к себе.

— Бежать бессмысленно, — тихо сказал я.

Лицо его было ужасным. На него стало страшно смотреть.

— Ну, признайтесь же хотя бы только самому себе, что это такое, — сказал я.

— Нет! Оно уходит… — Голос его понизился до хриплого шепота. — Уходит…

Я посмотрел в глубь коридора. Оттуда не доносилось ни звука. Но вид металлической преграды изменился. Она стала другого цвета. Не серовато-коричневого, как прежде, а красного. Она пылала. И, пока я смотрел, стала малиновой. Моего лица коснулась струя горячего воздуха.

— Нет, Морбиус, оно не уходит. Посмотрите сами, — настаивал я.

Он не хотел поворачивать голову, но я заставил его это сделать.

И тут я увидел, что все лампы в лаборатории — реле, ряды огромных центральных столбов, измерительные приборы «острова» — все они словно сошли с ума. Они вспыхивали и гасли без всякой системы. Словно в сумасшедшем танце…

— Вы чувствуете эту СИЛУ, Морбиус? — твердил я. — Она вливается в эту установку. Вливается в ВАС САМИХ! Только вы один можете что-то сделать! Вы один!..

Вдруг я почувствовал, что он стал сильным. Очень сильным. Он оттолкнул меня.

— Вы говорите, что я знал? — произнес он. — Я ничего не знал. Я и сейчас ничего не знаю…

Воздух становился все горячее. Уже не струя, а широкий поток его из коридора наполнял всю лабораторию. Я посмотрел под арку.

Металлический щит раскалился добела. Он плавился. Кипящие струйки и целые сгустки расплавленного металла падали на пол. В центре щита образовалось отверстие. Оно становилось все больше.

— Морбиус, последняя возможность! — сказал я. — Придите в себя — ПРИЗНАЙТЕ!

Он оставался неподвижен. Не думаю, чтобы он даже слышал меня. Он окаменел — окаменело его тело, его сознание…

Я взглянул в глубину коридора. Отверстия в щите уже по сути дела не было. Оно стало шириной во весь сводчатый проход. Что-то двигалось там…

Что мне оставалось делать? Быть может, Алтайра когда-нибудь поймет меня. Рука легла на рукоятку пистолета. Я вынул его. Прицелился в его спину между лопатками…

И тут Алтайра встала между нами. Встала, будто у меня в руках не было никакого пистолета.

— Джон прав, отец! — сказала она. — Ты ДОЛЖЕН это сделать!..

Она приподнялась на носки, дотянулась до его лица. Поцеловала. Она шептала ему:

— Спаси нас!.. Спаси… спаси…

В коридоре слышалось дыхание. Очень близко.

И вдруг с Морбиусом что-то случилось. Он не смотрел ни на Алтайру, ни на меня. Сделав нам знак отойти, он двинулся к выходу в коридор.

Я обнял Алтайру и повернул ее так, чтобы она ничего не видела. Но сам я заметил… Или мне показалось… Возможно, это было только неясным ощущением…

Там ЧТО-ТО было — это все, что я могу сказать. Оно стояло против Морбиуса. Огромное, невероятное, смутно вырисовывавшееся над ним — или ВОКРУГ него… Сам он был как каменный. Голова откинута, глаза устремлены вверх…

Зрение отказало мне. Голова кружилась. Было такое чувство, будто мозг стал желудком. И его — РВАЛО…

Руки Алтайры обняли мою шею.

— Не смотри, дорогой, — услышал я ее шепот. — Не смотри!..

Я отвернулся.

Было очень тихо. Или мне это только казалось? Не знаю… Потом появилось ощущение внезапного облегчения. Я поднял голову и… До сих пор не знаю, видел ли я что-нибудь. Может быть, только чувствовал. Но я ЗНАЛ, что существо, в котором стоял Морбиус, постепенно исчезает… Совсем исчезает. Морбиус все еще стоял к нам спиной. Голова его поникла. Я видел, как Сила покидает его.

Вот он повернулся. Очень медленно. Двинулся, пошатываясь. Пошел к нам. Алтайра бросилась к нему.

— Отец! Отец! — Она со страхом и почтением смотрела на него. — Все кончилось?

— Да, Алта! — проговорил он. — Да!

Он подошел ближе и добавил:

— Теперь ничто вам… не помешает.

Морбиус покачнулся. Я увидел его лицо. Я едва узнал его. Теперь это было — да, это было лицо ОЧЕНЬ ДОБРОГО человека. Силы его иссякли. Он был измучен. В глазах не видно жизни. Как будто он сгорел.

Морбиус посмотрел на Алтайру, наклонился и поцеловал ее.

— Прости меня, моя дорогая, — сказал он. — Прости меня…

Она ласково обняла его и что-то зашептала.

— Теперь позволь мне… уйти, — сказал он нежно и мягко, но что-то страшное слышалось в его голосе. Он остановил свой взгляд на мне.

Все мои чувства, которые я до сих пор питал к нему, почему-то изменились. Должно быть, он тоже понял это и улыбнулся.

— Джон, — сказал он. — Мне нужно вас на минуту.

Он медленно вышел на середину лаборатории. Каждый шаг, казалось, требовал от него неимоверных усилий. Я взял его под руку, чтобы помочь.

Но вот он остановился. Я удивился, зачем. Здесь ничего не было. Он показал на пол.

— Джон, будьте так добры, поднимите это.

Я посмотрел под ноги и увидел кафельную плиту, вделанную в каменный пол. Нагнувшись, я подсунул пальцы под ее край, поднял и увидел под плитой предмет, похожий на гигантский плунжерный выключатель. Я спросил, что это такое. Морбиус не ответил. Медленно и осторожно опустился он на колени.

— Мне надо кое-что сделать, — сказал он. Потом внимательно осмотрел выключатель. Поднял на меня глаза.

— Джон, готов ли ваш корабль к полету?

Я не понимал, чего он хочет. У меня было какое-то странное, тревожное чувство.

— Готов, сэр, — ответил я. — Вернее, будет готов через час или около того.

Он молча улыбнулся мне. Потом потянулся к выключателю и сломал печать на его рукоятке. Положив на нее руку, он всей тяжестью тела навалился на выключатель. Рукоятка опустилась. Все еще стоя на коленях, он взглянул на меня.

— Джон, — сказал он, — теперь вы должны лететь со скоростью не менее 10 биллионов миль в сутки, потому что через 24 часа Олтэи не станет… — Он помолчал. — Надеюсь, вы понимаете, что уничтожение этой планеты необходимо?

— Да, сэр! — ответил я без колебаний.

Он хотел встать, но покачнулся и упал. Алтайра опустилась рядом с ним, подняла голову, положила себе на колени.

— Отец! — позвала она. — Отец!

Мне показалось, что Морбиус умер. Но глаза его опять открылись. Он смотрел на свою дочь.

— Я рад, что все это случилось именно так, Алта, — прошептал он. — Постарайся быть счастлива, дорогая. Счастлива не в одиночку, а вместе с людьми на Земле — и забудь об этой планете…

Выдержки из краткого пособия для студентов «Третье тысячелетие» А. Г. Якимары, доктора общественных наук и т. д. (Нижеследующее взято из исправленного выпуска микрофильма, датированного Quatuor, 15, 2600 А. Д.)

«…Этот колоссальный космический взрыв, результатом которого явилась полная дезинтеграция планеты Олтэи-4, наблюдался многими астрономами Солнечной Системы. Внушающая благоговейный ужас красота этого зрелища никогда не будет забыта теми, кто оказался его свидетелем. Само собой разумеется, что этот взрыв рассматривался как природное явление до возвращения космического крейсера «С-57-Д», когда командор Дж. Дж. Адамс впервые поведал свою эпопею…».

«…Есть основания предполагать, что сначала сообщение командора Адамса о научном превосходстве древнего вымершего рода разумных существ не получило полного признания. Однако, когда он продемонстрировал человекообразный робот-механизм, сконструированный доктором Морбиусом, сомнения начали постепенно исчезать…».

«…Последние сомнения отпали благодаря так называемым «сребро-микроволновым» записям, сохранившимся у командора Адамса. Не прошло и шестидесяти лет, как это удивительное изобретение было проанализировано и интерпретировано. Оно имело огромное значение, будучи началом того, что мы теперь называем Мнемо-Словесной Передачей, или словесной записью мгновенных колебаний памяти, способной увековечить любой опыт.

Содержание записей, однако, не представило значительной научной ценности. Они заключали в себе впечатления майора Остроу о его пребывании на планете Олтэе-4 и различные эксперименты доктора Морбиуса. Эти последние могли бы оказаться неоценимыми для науки, если бы не использовали терминологии креллов, в силу чего никогда не были полностью расшифрованы.

Единственная запись, которая была переведена целиком, относится к эпизоду обследования подземных силовых сооружений креллов, на которое Морбиус пригласил командора Адамса и майора Остроу…».

«…Можно понять, почему сага о «С-57-Д» носит такой романтический ореол. Достаточно вспомнить женитьбу Адамса на дочери Эдварда Морбиуса. Это произошло в космическом пространстве на обратном пути с погибшей планеты Олтэи-4. Для того, чтобы обряд бракосочетания стал законным, командор Адамс был вынужден на 15 минут официально сдать командование кораблем своему заместителю Захари Тодду Бозану…».

«…Уничтожение планеты Олтэи-4, рассматриваемое некоторыми учеными как большая трагедия для науки, а рядом политических деятелей Запада как крушение последней надежды на превосходство над другой половиной мира, приветствовалось, однако, прогрессивным Человечеством…».