1.0 — распознавание, вычитка, создание файла — Гриня
В это позднее время уютная Мещанская улица затихала и засыпала.
Недалеко был слышен шум Садового кольца, где даже в два часа ночи проносились машины, шурша шинами по сухому бугристому асфальту.
У антикварного салона «Сезам» тускло горел уличный фонарь и тихо музыка играла — из квартиры на втором этаже через открытое окно звучал печальный полонез Огинского. Потом его сменили гитарные переборы и томный голос Окуджавы…
Странный ночной концерт слышали трое. Это любитель музыки, который не спал в квартире с открытым окном, да еще две непонятные личности, что стояли внизу у салона «Сезам».
За кустами у серой стены эти двое, одетые во все черное, старались быть незаметными. Они просто сливались с местностью. Странные граждане всем телом прижимались, к холодным кирпичам возле арки, ведущей в проходной двор.
Они ждали, когда наверху закроется окно, а любитель ночных серенад угомонится и заснет.
Концерт завершился около трех ночи. В конце Городницкий успел пропеть про атлантов, которые держат небо, Высоцкий про скалолазку, которая шла к вершине, а Визбор — про солнышко лесное. Потом в комнате на втором этаже все замолкло, закрылись ставни, и погас свет.
Люди в черном решили, что пора работать!
Прямо под окном находился люк в подвал, прикрытый деревянным щитом. Парни подождали еще десять минут и начали свою миссию.
Вероятно, когда-то, еще при царе Горохе, сюда под дом сваливали дрова, торфяные брикеты и уголь. Все это топливо потом сгорало в маленькой котельной и давало тепло дому.
Но это было очень давно, когда еще не было сотовых телефонов, картофельных чипсов и батарей центрального отопления.
Старшего парня звали Павел. Он говорил мало, но в каждом слове слышался неповторимый полтавский акцент.
Именно в руках Паши Харченко появились большие красивые кусачки, достойные ребят из МЧС. Этот инструмент за один укус перегрыз замок на деревянном люке.
Старые ржавые петли скрипнули, когда деревянная створка была поднята и прислонена к стене дома.
Путь в подвал был открыт!
Харченко шустро спустился вниз. А второй парень по имени Ефим влезал в подвал осторожно, прикрывая за собой скрипучую крышку.
Как только верхний люк был задраен, Павел из Полтавы включил фонарик. Потом вынул план здешнего подполья и быстро сориентировался.
— Смотри-ка, Ефим, не обманул строитель. Вот стена под салоном. А там дверь в подвалы ювелира.
— Да, молодец старик. Точно нарисовал. А как думаешь, он до сих пор в лесу сидит?
— А куда он денется? Мы его так пуганули, что пять лет заикаться будет.
— Я тоже думаю, Паша, что строитель сидит сейчас под сосной и дрожит как осиновый лист…
Еще вчера утром шеф навел Павла с Ефимом на пенсионера Ивана Прошина, который три года назад был не просто строителем, а маленьким начальником.
Прораб Прошин с бригадой молдаван и таджиков в доме на Мещанской создавал новый антикварный салон «Сезам». Они возились год, соорудили пристройку и переделали подвал.
И вот вчера пенсионера подловили в проходном дворе, за десять секунд скрутили, накинули на голову холщовый мешок и запихнули в багажник синей «Нивы».
От духоты, страха и полумрака дед впал в ступор. Он вышел из полного транса только в лесу за Звенигородом. Ивана Прошина вывели на поляну, сорвали мешок, вручили лопату и приказали копать себе могилу.
От ужаса бывший прораб мог бы поседеть. Но он и так уже был седой как лунь…
Лопата все время упиралась в корни деревьев, и могила не получалась. Харченко был в черной маске; он сообщил старику, что убьет его и бросит в кусты.
После такой встряски Прошин был готов на все!
Но от него требовался сущий пустяк. Он должен был вспомнить, как монтировали сигнализацию в «Сезаме» и как можно ночью попасть внутрь, минуя все капканы. А главное, как легче оттуда выбраться.
Испуганный Прошин выложил все!
Оказалось, «Сезам» открывался очень просто.
Иван нарисовал планы всех помещений, хранилищ, входов и выходов. По его совету в салон надо проникать не на первом этаже, а через подвал. Там был дверной проем, который молдаване с внутренней стороны заложили фанерой и заклеили обоями. А с внешней стороны была дверь, которая держалась на честном слове.
Понятно, что потом на этот проход никто не ставил сигнализацию. Заходите, люди дорогие!
Харченко обогнул боковую стену и подошел к той самой двери. Опять понадобились мощные кусачки, которые вмиг срезали старый амбарный замок.
Когда открыли дверь, то под светом фонариков чуть покачивалась фанерная плита. Молдаване даже не прикрепили ее! Они просто приставили тонкий лист к двери и заклеили обоями.
Вытащив нож, Ефим прорезал с краев бумагу и потянул на себя фанеру.
«Сезам» открылся без лишних слов!
В подвале салона «Сезам» продавали красивые детали прошлой жизни. Лучи фонариков выхватывали из темноты бронзовые канделябры, печные изразцы, хрустальные люстры, серебряные самовары и даже трактирную шарманку.
Нельзя сказать, что взломщик сейфов Ефим Нилов был образованным вором, но он любил читать про всякие странности и загадки. Он сразу вспомнил исторический факт о том, что музыкальные ящики завезли в Россию из Парижа через Польшу. Бродячие музыканты играли тогда всего одну мелодию, французскую песенку «Шарман Катрин». Так вот, до сих пор этот инструмент в Варшаве называется «катринка», а у нас — «шарманка»…
Налетчики быстро прошли торговые залы в подвале и поднялись наверх. Тут было больше приличных вещей — мебель на гнутых ножках, тусклые иконы, ковры, мраморные купидоны с крылышками и картины в золотых рамах.
Но Харченко четко знал, куда шел! Пенсионер Ваня Прошин, сидевший в лесу, все объяснил и нарисовал. Он не только строил «Сезам», но и устранял недоделки, когда салон уже вовсю работал.
Поэтому строитель знал тонкости антикварной торговли.
Рядом с кабинетом директора был стеклянный прилавок, где выставляли дорогую мелочь — серебряные портсигары, николаевские червонцы, табакерки с эмалью, янтарь в золоте и прочие гранатовые браслеты…
Так вот вечером, после закрытия салона, черные подносы с этим добром вынимались из витрины и отправлялись в большой сейф в кабинете директора.
Когда Прошин описал вид стального хранилища, Ефим понял, что «Сезам» это не Алмазный фонд. Не тот уровень! Такой сейф он вскроет одной левой!
А еще пенсионер сообщил об охране «Сезама». Есть сигнализация на дверях и окнах, один дневной охранник в магазине, но ночных сторожей нет…
И вот тут Прошин ошибся!
Обстоятельства сложились так, что старший охранник салона Василий Ильич Кочергин в эту ночь находился в основном зале. Он лежал на антикварном диване времен Евгения Онегина.
Пятидесятилетний майор запаса спал крепко. Он не слышал шагов и тихих разговоров. Его разбудил только скрежет фомки, вскрывающей директорскую дверь.
Если бы охранник Кочергин был из системы МВД, то он нашел бы способ осторожно слинять, сохранив при этом лицо и голову. Но майор служил в танковых войсках. Он встал с дивана и пошел напролом, как ночью по тайге!
На первый взгляд было видно, что дверь ломает хилый человечек. И если бы Василий Ильич вышел с Ефимом Ниловым один на один, то он показал бы ему, где раки зимуют.
Приближаясь к взломщику, майор честно предупредил гада о своих намерениях.
Ефим бросил фомку, поднял руки и стал ждать.
Он знал, что делает. Сбоку от сторожа за стеллажом стоял Павел Харченко со сверкающим бронзовым подсвечником.
А майор Кочергин не видел, что делается у него за спиной. Он смотрел только вперед, только туда, где стоял хлипкий человек с поднятыми руками.
Охранник приказал налетчику повернуться лицом к двери, а руки закинуть за спину. Теперь оставалось найти веревку и связать негодяя!
Ефим сделал вид, что собирается выполнить приказ. Но ему хотелось досмотреть развязку первого раунда.
И вот Паша Харченко, как лесная пума, бросился на два шага вперед. Вот над головой охранника сверкнул бронзовый подсвечник. Вот танкист оглянулся — и сразу получил удар по темечку.
Потом Кочергин вяло повалился на пол, загораживая проход между полками у стены и прилавком.
Прежде чем продолжить работу, хлопцы оттащили охранника в центр зала. Павел объявил, что клиент жив, а потому стоит его связать и заткнуть ему рот кляпом.
Так они и сделали…
А вскоре вслед за дверью в директорский кабинет была вскрыта дверца сейфа.
Они разложили на столе и на стульях все подносы, убранные с витрин.
Дорогие вещи блестели и манили. Но шеф велел не зарываться, а взять всего десять предметов. Главное, чтобы среди них был перстень с крупным рубином, который прикреплен на черном бархате между крестом с гранатами и жемчужными бусами.
Подносов с черным бархатом было всего двенадцать. Половину занимали крупные вещи — портсигары, подстаканники, ладанки и иконы-складни в золотых окладах. Отдельно выставлялись золотые часы с боем и николаевские червонцы.
Поэтому всякие там серьги и браслеты лежали компактно. И Харченко сразу нашел перстень, который просил шеф.
Павел не знал, зачем боссу понадобилось это барахло? Оправа из простого серебра, а камень слишком крупный. Он очень ярко блестит и поэтому не смотрится как настоящий. Таких больших рубинов не бывает! И у него странный цвет, похожий на сок спелой вишни сорта «Владимирка».
Павел положил перстень во внутренний карман. И после этого наступил праздник! Они с Ефимом стали выбирать себе сувениры.
Шеф разрешил им взять еще десять штук любого товара. А это по пять безделушек на брата…
Они искали, где больше золота. И где на ценнике выше цена.
В какой-то момент Павел сгреб дюжину червонцев и засунул их в портсигар. Теперь это одна вещь!
Ефим сделал подобное с золотыми часами. Он упаковал их в вышитую бисером женскую сумочку. Теперь и это одна вещь!
Харченко и Нилов не нарушили приказ шефа. Им досталось по десять «безделушек». Но каждому!
Молодые люди спят крепко и беззаботно. А после шестидесяти часто нападает бессонница. И многих стариков это обстоятельство мучает, как мигрень или зубная боль.
Но ювелир Яков Шатилов почему-то любил эти романтические ночные бдения.
Конечно, если у тебя нет воображения и плохо с памятью, тогда бессонница действительно тяжкий крест. А Яков Романович обожал вспоминать и мечтать.
Где-то за окном на улице Щепкина светились фонари. На полке у телевизора мерно тикали часы. Рядом тихо и нежно храпела его верная Галина Петровна. А Шатилов лежал, смотрел в потолок и вспоминал свою бурную молодость.
Сорок лет назад все было не так, как сейчас!
Теперь он знал, что надо было делать на ночных свиданиях с влюбленными в него девушками. А тогда не представлял, как надо действовать…
Сегодня он все знал, но уже не мог. И только ночью силой своего воображения изменял прошлое, рисуя новые картины своих любовных похождений…
Жаль, что это только мечты. Нет в мире совершенства!
В эту ночь антиквар думал о других делах.
Вчера вечером, впервые в жизни, его задержали офицеры полиции. Взяли под руки и привезли на Петровку. Там его допрашивал полковник Федор Серов.
Разговор был жестким. МУР есть МУР!
Раньше Шатилову приходилось общаться с милицией. Но это были нормальные контакты.
Почти постоянно ребята в форме собирали мелкие взятки. Иногда они искали мелких жуликов. А чаще всего оперативники предлагали Якову Романовичу подписать бумаги о сотрудничестве.
Все знают, что одна из оценок работы ментов и полицаев — количество завербованных агентов. Вот они и привлекали всех подряд.
Но вчера произошло невероятное!
Утром какая-то странная девушка сдала на реализацию серебряный перстень с большим темно-красным камнем. Клиентка предъявила паспорт на имя Вронской Елизаветы Моисеевны. В документе значилось, что ей всего шестнадцать лет.
Шатилов считал себя очень опытным антикваром, но не ювелиром. Он решил, что Вронская принесла искусственный рубин. Поэтому Яков Романович назначил скромную цену и выставил перстень на витрину.
А днем какой-то пронырливый полицейский агент рассмотрел перстень с вишневым камнем и решил, что перед ним натуральный рубин. А это уже совсем другое дело! Это другая цена и другой учет для таких драгоценностей!
Полковник Серов прямо сказал Шатилову, что с такими вишневыми рубинами школьницы по Москве не гуляют.
А чуть позже выяснилось, что у девицы был фальшивый паспорт. Настоящая Лиза Вронская уже два месяца живет в пригороде Лондона в родительском особняке.
Короче говоря, полковник решил, что завтра утром в салоне «Сезам» начинает работать полицейская засада. И если липовая Вронская сдала перстень, то она наверняка захочет получить за него деньги. А значит, непременно придет в салон! Придет — и сразу попадет в западню…
В эту ночь не спал еще один человек. Правда, с возрастом у него все было в полном порядке. Когда тебе тридцать лет, то все вокруг должно радовать, цвести и пахнуть. Но это когда все хорошо. А тут все наоборот…
Михаил Лифанов вчера лишился работы. Его уволил некий господин Трощенко, хозяин механического завода на Шаболовке.
Капитализм иногда хорош для простых людей. Но это только тогда, когда «хозяева жизни» адекватны. Изредка так и бывает.
Но чаще всего российские шахты, скважины, заводы и пароходы в руках шальных жуликов, потерявших ориентиры.
Вот и Лифанов попал в жернова дикого рынка!
В свое время Владимир Трощенко стал предпринимателем. Он предпринимал множество жульнических ходов, чтоб захватить завод. Хитрый хохол обманывал людей, намеренно задерживая зарплаты рабочим и скупая у голодных людей ваучеры или акции.
Получив контрольный пакет, Владимир Иванович стал сворачивать производство, освобождать площади и по серым схемам сдавать помещения в аренду.
Он сдавал все — от заводского Дома культуры и заводоуправления до подвалов под цехами.
Как делается везде, уроженец полтавской деревни Трощенко стал подтягивать в Москву своих земляков. Его правой рукой стал бывший полковник ФСБ Василий Сойкин, который работал под «крышей» Фонда содействия ветеранам.
Миша Лифанов отлично работал на заводе и был на хорошем счету. Но из Полтавы приехала дивчина, которую Василий Михайлович хотел устроить на теплое местечко. И после простой комбинации москвича Лифанова уволили, а хохлушка села на его место.
При расставании Сойкин произнес философскую фразу: «Хозяин — барин». Это закон, по которому теперь жила вся страна.
И совсем неважно, что новый капиталист Трощенко — всего лишь туповатый алкоголик с хитростью деревенского кулака. Раз он сейчас собственник, то, значит, и хозяин, и барин! А ты, Лифанов, стало быть, его холоп…
Миша не мог заснуть. И дело не в том, что он потерял денежную работу. Это поправимо.
Дело в жгучей обиде.
Мы, славяне, готовы перенести любые лишения, но только подайте нам справедливость! Это нам нужно как воздух…
После вечернего разговора с полковником Серовым антиквар Шатилов позвонил старшему охраннику и попросил его переночевать в салоне. Поскольку засада придет только утром, то хорошо бы подстраховать вишневый камень от всех неприятностей.
Бывший танкист Кочергин сразу согласился. Он даже предложил идею контрольных звонков.
Договорились так: охранник звонит домой антиквару в десять вечера, в одиннадцать, в двенадцать и в час ночи. А потом в шесть утра, в семь и в восемь. В девять Шатилов сам приходит в «Сезам». А в десять начинает работать полицейская засада…
Когда Яков Романович прокрутил в голове все перипетии прошедшего дня, подошел час ночи.
Антиквар принял последний контрольный звонок от Кочергина и начал вспоминать свою молодость.
Перед его глазами возникла первокурсница Оля, с которой он гулял по тенистым аллеям в Нескучном саду. Сейчас он понимал, что девушка ждала поцелуя. Возможно, она была готова и на большее!
Но молоденький стеснительный студент Яша рассуждал о Кафке, пел девушке Окуджаву и шпарил Есенина. Все «Персидские мотивы» наизусть! Как говорится, «Шаганэ ты моя, Шаганэ»…
Около двух ночи антиквар стал в деталях представлять, как он делает с Ольгой все, что нужно делать влюбленным. С этим приятным чувством он и заснул.
А проснулся Шатилов в шесть двадцать.
То, что танкист Кочергин не позвонил, было странно. Это штатские лица могут балбесничать. А офицер приучен делать так, как сказал!
Яков Романович позвонил охраннику на его сотовый. Телефон был доступен, но никто не отвечал.
Тогда антиквар позвонил в салон. Он знал, что танкист будет спать рядом со столиком администратора. Но и этот аппарат не отвечал.
Шатилов начал волноваться!
Он подождал до шести сорока, и его волнение переросло в панику.
Яков Романович судорожно начал одеваться. Прихватив в кладовке молоток, он выбежал на улицу.
В подъезде Шатилов столкнулся с толстой дамой из седьмой квартиры. А уже на улице Щепкина на бегу поздоровался с соседом по гаражу…
На первый взгляд в салоне все было нормально. Дверь в «Сезам» антиквар открыл своими ключами. Внутри было светло, и везде был порядок. Мебель стояла, люстры и картины висели, мраморные купидоны ждали своих покупателей.
И только взглянув на покореженную дверь своего кабинета, Шатилов понял, что страшное уже произошло.
Подбегая к витринной стойке, антиквар наткнулся на связанного Василия Кочергина. Он лежал на ковре, а вокруг головы темнела кровь.
Охранник застонал, и Яков Романович понял, что надо срочно звонить в «Скорую помощь».
Антиквар отбросил молоток, который отскочил от дивана и упал в лужу крови.
Дрожащими руками Яков Романович вытащил сотовый телефон и набрал знакомый номер «03»…
Это было их свадебное путешествие, хотя медовый месяц они провели полгода назад.
По всем правилам они должны были отправиться в вояж сразу после брачной ночи. Но тогда погода в Крыму была мрачная, море холодное и орхидеи еще не расцвели.
Вообще-то Светлана с Вадиком юмористически воспринимали слова про медовый месяц и свадебное путешествие. Они жили вместе уже три года.
Правда, после похода в загс кое-что изменилось. Света Шатилова стала Дунаевой. А еще молодые супруги получили штамп в паспорте и отличный повод для шикарного банкета с фатой и криками «горько».
Но свадьба прошла в феврале, а в июле они начали отдыхать в крымской Ливадии.
Они сняли квартиру на «пятачке». Там, куда подходил автобус из Ялты, и там, где стояло несколько жилых домов. А в ста метрах начинался царский парк со знаменитым дворцом.
Вся обстановка настраивала на торжественный лад. Это был райский уголок! Волшебный воздух и сказочные виды. Приятно гулять по тропинкам под пальмами, инжиром и секвойями.
А кругом аромат истории, запах южных цветов и тени забытых предков.
Когда-то здесь гуляла семья Николая Второго. А в 1945 году на этой мраморной скамейке сидели Сталин, Черчилль и Рузвельт.
Все это было когда-то. А сейчас тут спускаются к морю Света и Вадим Дунаевы…
Но в это утро жизнь складывалась не так, как хотелось бы. После завтрака, собираясь на пляж, они повздорили из-за пустяка и десять минут не разговаривали. Потом начали мириться и сразу завалились на кровать.
Через час им расхотелось идти на море. Но лежать целый день тоже как-то неприлично, хотя и приятно.
Можно было поехать в город. Но в разгар июльской жары тащиться в центр Ялты — скучно и грустно!
Они начали опять собираться на пляж.
Хочешь — не хочешь, а надо!
Именно в этот момент у обоих начала срабатывать интуиция и возникли неприятные предчувствия.
А уже в парке, когда они проходили вдоль стены, заросшей вьющейся глицинией, зазвучал романтический голос певца Адамо. Он пел про падающий снег. Это означало, что на телефон Светланы Дунаевой пришло сообщение.
Они остановились между киоском и гранатовым деревом. Здесь-слева была тенистая лавочка.
Заслонив телефон от солнца, Света начала читать вслух:
— «Утром отца арестовали за убийство. Салон опечатали. Жду вас. Мама…» Это всё! Вадик, я ничего не поняла.
— Это ошибка! Не может быть, чтоб Яков Романович… Света, ты посмотри, с какого телефона отправлено письмо.
— Я уже посмотрела. Это мама послала.
— А почему Галина Петровна не позвонила?
— Думаю, Вадик, что такие слова легче написать, чем произнести.
— Да, дела! Не зря мы не хотели на пляж идти.
— Какой тут пляж, когда отец в тюрьме.
— Я уверен, Светочка, что Яков Романович не мог убить. Он тихий, робкий и добрый. Он гуманист! Такие не убивают.
— Да, Вадик, папа не мог! Но мама пишет, что он арестован…
— Света, это ошибка! Наши следователи только и делают, что ошибаются. У них план по арестам!
— А нам что делать?
— Срочно собираемся и едем в Симферополь. Первым же рейсом летим в Москву.
— Сейчас лето, Вадик. Билетов нет.
— А мы взятку дадим! Слава богу, не при социализме живем. Деньги портят людей. Сейчас все можно купить! И все можно продать…
Допрос шел как-то вяло. Майор Матвиенко чувствовал, что этот приятный пожилой человек не похож на убийцу. Он рассказал свою версию, которая весьма правдоподобна. Но полковник Серов уже сообщил генералу, что умелыми действиями сотрудников его подразделения убийца задержан.
Да и действительно! Старый антиквар вляпался, как мальчишка.
Против него букет улик!
С вечера Шатилов знал, что в его сейфе дорогой рубин? Знал, а значит, не хотел его отдавать!.. Он мог инсценировать ограбление? Мог! Но зачем тогда бегать по улице с молотком? Зачем бросать орудие в лужу крови?
Все вокруг знали, что майор Петр Матвиенко идеалист и «белая ворона». Он взяток не берет!
Майор старался бороться с криминалом, а не искать личной выгоды. И поэтому ему не нравился поспешный арест антиквара.
При обыске в дальнем углу салона нашли подсвечник со следами крови. Эксперты работают с важной уликой. И если окажется, что этот бронзовый раритет и есть настоящее орудие убийства, то Шатилова надо отпускать. Но полковник Серов не даст этого сделать.
Майор вел допрос в доверительном ключе. Он не уважал полицейских, которые заранее презирали подозреваемых, как преступников.
— Скажите, Яков Романович, а потерпевший знал про рубин в сейфе.
— Частично. Я сказал, что у меня в кабинете важная улика и сыщики завтра устроят у нас засаду.
— А вы знали про дверь из подвала?
— Нет! Вернее, я видел ее мельком до перестройки. Но потом решил, что строители заделали вход капитально.
— А ваш управляющий знал о перстне?
— Нет, товарищ майор! Дело в том, что всю работу в салоне ведет мой зять Дунаев Вадим Львович. А я только присматриваю и консультирую. Но сейчас Вадик с моей дочкой находится в Крыму. У них что-то вроде свадебного путешествия.
— Понятно, Яков Романович! У них медовый месяц?
— Не совсем. Это у меня с Галей был медовый месяц. А Светлана до свадьбы уже три года жила с Вадимом. И это неправильно! Но мы с женой смирились. Такая сейчас молодежь!
— Кстати, о молодежи. Попытайтесь, Роман Яковлевич, вспомнить девушку, которая принесла перстень.
— Пытался! Но не могу. Она для меня как средняя школьница из десятого класса. Вот вы поставьте мне сто китайцев, и я не найду знакомого. Все на одно лицо. Как матрешки на витрине…
— Понятно. Но получается, что девушка не знала, что рубин настоящий.
— Она не знала, товарищ майор! И я принял его за искусственный камень. Или я недосмотрел, или ошибся ваш человек.
— Нет, Яков Романович, наш не мог! Вы — антиквар, а он — ювелир…
Встреча с шефом была назначена на Варшавском шоссе. Не на самой трассе, а в переулочке между бывшими заводскими корпусами. Там уже несколько лет стояли некрашеные заборы, пустые бытовки, безлюдные ангары без окон и дверей.
Ворота на заводской двор были открыты, и Павел Харченко лихо въехал туда на своей синей «Ниве».
Они оба вышли из машины, но в заводской корпус на встречу с заказчиком пошел лишь один Павел.
Ефим Нилов остался во дворе, прикрывать тылы.
Харченко предстояло встретиться с шефом в пустом коридоре административного корпуса. Здесь было грязно и светло. Недавно все двери сняли и увезли, а окошек в кабинетах не было уже два года.
Павлу нравилась такая конспирация. Он знал, что шеф — его земляк, который дослужился в Москве до полковника. У них в Полтаве это очень уважали!
Павлу было сорок лет. И он еще помнил свое детство. Когда в его деревню после армии возвращались хлопцы, то все смотрели на погоны. Если ты ниже старшего сержанта, то позор! Красивая дивчина на такого и не посмотрит…
Но кто такой сержант, а кто — полковник?
Поэтому Харченко очень уважал Михалыча. Он был благодарен шефу за то, что полковник вытащил его из скучного села под Полтавой, поселил в Москве и дал хорошую работу. Ты занят в месяц всего два-три дня, а деньги имеешь нормальные.
Под ботинками Павла скрипели мелкие камни, трещало стекло и шуршали остатки офисных бумаг. Он уже три раза прошел весь коридор до конца.
Харченко спокойно ходил взад-вперед и ждал встречи.
Шеф неожиданно вышел из пустого кабинета и встал на пути Павла. Это был невысокий плотный человек с бородкой. Он больше походил на старого профессора или адвоката.
— Здравствуйте, Михалыч. Я уж давно тут хожу.
— Привет, душегуб! Тебе кто приказывал охранника гробить?
— Так он сам появился. Как черт из табакерки. И я его не гробил. Когда мы уходили, так он живой еще был.
— Плохо, Паша! Но об этом потом. Сейчас давай перстень.
Харченко полез во внутренний карман куртки и вытащил
смятый и грязный носовой платок. Там, внутри, было завернуто то, ради чего затевалась вся эта комбинация.
Шеф брезгливо взял рубиновый перстень и попытался рассмотреть. Похоже, это именно та самая вещица.
— Теперь скажи, Паша, зачем ты меня обманул?
— Как это, Михалыч? Да я вас никогда не смогу обмануть!
— Сколько вещей вы взяли себе.
— Ровно по десять штук!
— Но я приказывал всего десять! А в протоколе, Паша, перечислено сорок восемь пропавших предметов. Это как понимать?
— Ошиблись, Михалыч! Там монеты кучкой лежали. Мы посчитали за одну штуку.
— Часы тоже в кучке были? Значит, так! Выбросить в реку все вещи, где есть гравировка или особые приметы. Оставить только червонцы и портсигары без надписей.
— Сделаем!
— Теперь вопрос с охранником. Он вас видел?
— Так, в общих чертах. Там темно было, а фонарики только у нас. Когда он на меня посмотрел, то я уже замахнулся. Секунды не прошло!
— Твою рожу и за секунду запомнишь! Значит, так. Охранник сейчас в больнице Стеклова. Он в коме, и возле палаты поста нет. Надо все разведать.
— Ясно, шеф. А если он начнет приходить в себя?
— Тогда на месте принимайте решения.
— Какие?
— Решительные и непопулярные!
— Я не понял, Михалыч. Какие решения?
— Кардинальные, Паша!
— Вот теперь все ясно.
Десять лет назад молодой Вадим Дунаев совершил свою первую коммерческую сделку. Подаренные к двадцатилетию деньги пошли на покупку участка по Калужскому шоссе.
Сейчас эта земля, расположенная рядом с Южным Бутово, стала золотой. Но молодые супруги не собирались продавать свою ближнюю дачу.
Это не были хоромы. С самого начала просторный щитовой домик Света назвала «Шалашом». И это название закрепилось…
В первый день после прилета из Крыма Вадику удалось встретиться с майором Матвиенко. Тот даже не стал допрашивать Дунаева под протокол. В день, когда в «Сезаме» появилась девушка с вишневым рубином, молодожены были в Ливадии. Они уже больше десяти дней наслаждались ласковым морем, крымским вином и друг другом…
Из беседы с майором Вадик понял, что его тесть будет сидеть, пока не найдут настоящего грабителя. Здесь помочь может чудо!
Или охранник Кочергин выйдет из комы и наведет на след. Или где-то всплывут украденные вещи. Или бандиты сами грубо проколются.
Но это все из области возможного, но невероятного.
А так — ничего хорошего! Начальство майора Матвиенко уже получило хорошего подозреваемого с уликами. Зачем искать кого-то другого, когда в кутузке сидит антиквар Шатилов? Легче добиться признания и сдать дело в суд.
Но по тону Петра Матвиенко было ясно, что он не очень верит в виновность Якова Романовича. Не верит, но активно возражать полковнику тоже не будет.
Майор был человеком честным, но мягким.
Светлана оставалась с матерью, утешала ее, а Вадим встретился с одноклассником Мишей Лифановым, и они вместе поехали в «Шалаш» на Калужском шоссе. Тут среди тишины, цветов и вишневого сада лучше мыслилось. А подумать было о чем!
— Понимаешь, Миша, нам сейчас надо держаться вместе. Мы должны тестя спасать.
— Да, Вадик. Он у тебя золотой старик. Его надо срочно вытащить на волю.
— Вот именно! А на полицию никакой надежды нет. Только ты нам можешь помочь.
— Не только я. Моя Лера — журналистка. Она многих может на уши поставить.
— Да, Миша, с женами нам повезло! Давай за них выпьем. У меня есть бутылка крымского «Муската». Это настоящее вино, не из магазина. Там у них на Украине тоже рынок. И они тоже дурят нас почем зря! Деньги портят людей…
Они сели за столик между кустами сирени и старыми сливами. Солнце уже заходило, но было тепло, тихо и спокойно. Комаров в это лето почти не было, а соседи наезжали только в выходные.
Для такого случая Дунаев принес из дома хрустальные фужеры и прошлогоднее печенье.
Налили и около минуты смаковали, вдыхая неповторимые ароматы крымской лозы.
— Миша, а ты сам уволился?
— Нет, директор выгнал. Я точно знаю, что работал хорошо, а ему понадобилось на это место своего человека посадить. Мне так и сказали: «Хозяин — барин!»
— Ты смотри, Миша, что происходит! Тестя посадили напрасно. Тебя уволили напрасно. И у других то же самое. Очень хочется справедливости. Надо создать честную партию.
— Нормально, Вадим! Ты будешь Генеральный секретарь. А я — член Политбюро.
— Нет, серьезно! Вот освободим мы Якова Романовича. Потом накажем твоего Трощенко и других твоих обидчиков. А что дальше? Будет все хуже и хуже. Деньги портят людей…
— Ты прав, Вадик! Очень хочется все вокруг переделать. Так,
чтоб для простого народа. Сделать бы такую жизнь, чтоб без взяток, без вранья, без продажной полиции, без карманных судов.
— Все мы не переделаем! Но и терпеть такое нельзя. Скучно жить, Миша, если все время терпеть.
— Это точно!
— Только в открытую на них не попрешь. Нужно что-то вроде тайного общества. Типа «Народные мстители».
— Нормально, Вадик! Будем как тимуровцы. Или как Зорро. Давай выпьем за тайное общество!
— За справедливость!
Общение с девушками — это особое искусство. Это не каждому дано…
Харченко сразу заявил, что не сможет познакомиться с медсестрами из больницы имени Стеклова. У него, мол, аллергия на баб в белых халатах.
А для Ефима это было пустяком. Он готов был завязать любовь с кем угодно — с врачихой, с секретаршей или с маляршей.
После телефонного звонка лечащему хирургу, стало ясно, что охранник Василий Кочергин вышел из комы. Послезавтра к нему допустят следователя, а потом и всех остальных.
Надо спешить!
Ефим Нилов всегда хвастался, что после часа знакомства может уговорить любую медсестру.
Смена в больнице заканчивалась в шесть вечера, и Ефим устроил засаду в десяти метрах от выхода.
Знакомясь с девушкой, обычно спрашивают о погоде, о времени или о дороге в библиотеку.
Но Нилов искал медсестру точно по месту работы. Он прямо так и спрашивал:
— Девушка, вы не из второй хирургии?
С большим сожалением Ефиму пришлось пропустить симпатичных сестричек из кардиологии, неврологии и урологии.
Только четвертая оказалась из нужного отделения. Именно из того, где в реанимации лежал охранник Кочергин.
Девушка была незамужняя, скромная, не очень красивая и уже критического возраста — где-то в районе двадцати семи лет. Это резко облегчало задачу Нилова.
И действительно, Катя Лопахина почти уже поставила на себе крест. Все подружки по медицинскому училищу не просто вышли замуж, а родили детей. У одной появился даже второй ребенок; а трое успели развестись и найти новых мужей.
А Катя еще ни разу не целовалась! Она скрывала этот позор, но отсутствие семьи скрыть было невозможно… Поэтому она ждала и очень ценила редкое внимание молодых мужчин…
Времени на прелюдию не было, и Ефим сразу пошел в атаку. Он знал, что скромные девушки любят решительных мужчин.
— Подождите, сестричка! Меня зовут Ефим. Вы не злитесь на меня. Про хирургию я глупо спросил.
— Я так и поняла.
— Просто я давно мечтал познакомиться с такой вот красавицей. Вас как зовут? I
— Меня зовут Катя. А про красавицу вы, конечно, пошутили.
— Ни в коем случае! Любовь, Катя, она не разбирает черты лица. Она слепа.
— Это я знаю.
— Любят за душу, а не за внешность. И у каждого свой вкус. Кому нравится поп, а кому попадья!
— Это правда.
— У меня, Катя, душа поэта. Вы помните стихи: «Я встретил вас, и все!»
— Помню. Мы это в школе проходили.
— Вот и у меня, как в этих стихах. Теперь я ваш на всю жизнь.
— Правда, Ефим?
— Обижаете, Катя. В этих делах я никогда девушек не обманывал. Можете проверить!
— Как?
— Давайте поближе пообщаемся. Поговорим о нашей будущей жизни, потанцуем и вообще. Вы где живете?
— Мы с подругой снимаем квартирку на Беляево. Но у Марины отпуск, и она уехала в деревню.
— Ясно, Катюша! Значит, хата свободна и можно ехать. Ради такого дела возьмем такси. Очень хочется, чтоб побыстрее все было…
Ефим взял девушку за руку и повел поближе к оживленной дороге.
Катя Лопахина впервые ощутила такое волнение. Нет, до нее и раньше дотрагивались мужчины. А уж она сама, как медсестра, видела их во всех видах. И делала им уколы во все части тела.
Но это было совсем другое дело! Там были начальники, приятели или больные. А тут ее взял парень, который обещал быть с ней на всю жизнь!
Катя отключилась, как под гипнозом. Она так долго мечтала о встрече со своим любимым, что теперь верила всему. И она готова была на все.
В машине, которая пробиралась через пробки на Профсоюзной улице, Ефим обнял девушку и крепко прижал к себе. Это было очень приятно. И Катюша Лопахина уже считала его своим женихом.
А когда в лифте «жених» обхватил ее и поцеловал в губы, она решила, что теперь уже замужем. И пусть они с Ефимом пока не расписаны, и пусть познакомились всего час назад! Это ничего! Так бывает.
Обычное дело — любовь с первого взгляда.
Катя подумала, что после поцелуя они уже близкие люди и должны жить, как муж с женой…
Однокомнатная квартира в панельной коробке была чистенькой и уютной. На столе белела скатерть. А на ней стояла ваза с яблоками.
Ефим часто бывал в женских общежитиях. И почти всегда девушки при нем наводили порядок: собирали со стола грязную посуду, застилали мятую постель и прятали кружевное белье под подушку.
А здесь было совсем другое дело! На полу коврики, на стенах ковры, на тумбочках салфеточки, на подоконниках цветочки.
Нилов даже посмотрел на Катю с шальной мыслью: может, и на самом деле жениться на ней…
Они заснули под утро.
Ефим совсем не ожидал, что у неопытной медсестры будет столько страсти.
А в перерывах они говорили о любви, о подругах Екатерины, о врачах и больнице.
Нилов узнал, что днем девушка не пойдет на работу. Но вечером у нее начинается ночное дежурство.
— Катя, а ночью в отделении ты будешь одна?
— Да, милый. Только я и больные.
— А дежурный врач?
— Он из урологии и сам никогда не приходит.
— Подумай, Катя, как потихоньку к тебе пройти?.
— Я уже думала. Через охрану нельзя. Но в заборе есть проход со стороны детского сада. А в корпусе есть черный ход. Я открою дверь в одиннадцать вечера…
Днем Ефим начал расспрашивать Катерину про больных: кто, где, как и почему? Особенно его заинтересовало ограбление антикварного салона и пострадавший там охранник.
Катя даже позвонила на пост отделения и узнала, что Василий Кочергин действительно вышел из комы и начал осмысленно говорить. Сегодня утром его перевели в нормальную палату, а потом вдруг направили в элитный одноместный люкс под номером восемь. Непонятно почему, но сам главный врач распорядился именно так.
А завтра утром к Кочергину придет следователь. Сестры сказали, что про ограбление охранник все вспомнил. И прямо в палате будут составлять фоторобот…
Дунаевы и Лифановы прежде всего распределили роли. Они решили искать бандитов по разным направлениям. У них был список похищенного и даже фото некоторых вещей. Поэтому Света Дунаева должна была сесть за компьютер и рассылать письма всем антикварам и ювелирам. Сообщать, что ее отца, Якова Шатилова, подставили и посадили в СИЗО. Дальше дожна была идти просьба о помощи.
О ситуации с салоном «Сезам» знали многие. Шансов было мало, но цеховая солидарность должна была сработать. Никто не дает своих в обиду. Даже ювелиры.
Журналистка Валерия Лифанова планировала написать серию статей и поднять всю прогрессивную общественность на защиту антиквара Якова Шатилова.
Миша Лифанов искал девушку, которая сдала на продажу перстень с вишневым рубином. Тут сразу наметились два направления.
Первое — покопаться в окружении Лизы Вронской, по документам которой та школьница сдавала дорогой камень. Конечно, Елизавета сейчас в Лондоне, и ее не спросишь. Она могла просто потерять российский паспорт, который ей сейчас не очень нужен. Но возможно, новая англичанка оставила документ дома или отдала подружке. Надо искать!
А второе направление еще интересней. Сотрудница «Сезама» заметила, что хозяйка рубина сразу из магазина пошла на автобусную остановку. И там к ней начал клеиться одноклассник этой продавщицы, некий Герман Шмаков. Они вместе сели в автобус и куда-то поехали. Надо искать!
А Вадик Дунаев, как управляющий салона «Сезам», решил навестить своего сотрудника, Василия Ильича Кочергина.
В больнице имени Стеклова царила деловая обстановка. Встречая посетителей, все медики ждали подарков и взяток.
Получив конверт с пачкой долларов, лечащий врач сразу понял, что больной с травмой головы не простой охранник, а элитный человек. Раз за него платят, то тут нужен специальный уход.
Доктор намекнул Вадиму, что пациент поправляется семимильными шагами. Он уже сам ходит и сам говорит. Кочергина недавно положили в шестиместную палату. Но это ошибка! Через десять минут его переведут в одиночку с телевизором, холодильником и собственным туалетом.
Отдельная палата номер восемь действительно была хороша. Она была похожа на гостиничный номер отеля на четыре звезды.
Как бывший офицер, танкист Кочергин чувствовал себя виноватым. Это все из-за него! Если бы он задержал бандитов, то не было бы кражи, не посадили бы Якова Романовича, не суетился бы Вадим Дунаев.
— Я их найду, Вадим Львович! Я их рожи хорошо запомнил. Завтра придет следователь, и я потребую, чтоб немедленно сделали фоторобот.
— А особые приметы у этих людей были?
— Были, Вадим Львович. Один из них был в форме охранника. Я пять лет этим делом занимаюсь и сразу определяю фирму.
— Откуда он?
— Из охранной конторы «Гарднер». Но это я вам говорю, Вадим Львович. А следователю не скажу.
— Почему?
— Мой друг сидит в руководстве «Гарднера». Зачем им лишние заморочки?
— Да, Василий Ильич. Я сам это проверю, но аккуратно.
— Или мы вместе проверим, когда я выйду отсюда.
— Я только вот чего боюсь, Василий Ильич. Вы кому-то говорили, что запомнили бандитов в лицо? И про другие улики?
— Конечно, говорил! И врачам, и сестрам, и ребятам в палате.
— Это плохо! Вдруг эти отморозки проникнут сюда ночью. Они не любят оставлять свидетелей.
— Пусть попробуют! Я им врежу. Скручу обоих, как бобиков.
— Пока не надо, Василий Ильич. Давайте так, я попрошу главного врача, чтоб он дал ключи от своего кабинета. Пойдете туда ночевать. Но только без шума. Пусть все думают, что вы спите здесь…
Найти Германа Шмакова было не таким простым делом. По домашнему телефону подошла мать Геры и сказала, что уже месяц, как рассорилась с сыном. Он ушел, сменил номер телефона. По ее словам, «живет у очередной шалавы».
Пришлось Лифанову ехать в институт, где периодически появлялся студент Шмаков. Но сегодня для Германа был неприсутственный день.
В шумный перерыв между лекциями Миша Лифанов поодиночке ловил в коридоре однокурсников свободного студента. Один из них за десять баксов согласился дать новый телефон Геры. Этот же парень сообщил, что в последние дни Шмаков стал нервным, хмурым и недоверчивым.
Стало ясно, что Герман не пойдет на контакт с неизвестным человеком. Пришлось Михаилу возвращаться в «Сезам» и обращаться к продавщице, которая была его одноклассницей.
Девушка быстро все поняла. Она позвонила Шмакову, на ходу сочинила таинственную и интригующую историю, где вскользь упомянула школьных подружек Геры. В конце разговора продавщица пригласила парня в антикварный салон.
— Завидую я тебе, Гера. Ты — счастливчик! Но это не телефонный разговор. О деталях скажу при встрече…
Герман был осторожным, но и любопытным.
Он пришел в «Сезам» через час. Одноклассница была в дальнем конце магазина. Она помахала ему рукой, но Шмаков не успел до нее дойти. Кто-то обнял его сзади, сгреб в охапку и потащил в кабинет директора.
Решительными действиями Михаил ошеломил противника. Гера даже подумал, что его взял в оборот полицейский следователь. Парень спросил об этом. Но Лифанов ничего не ответил. А молчание — знак согласия!
Достав лист чистой бумаги, Миша приготовился писать «протокол».
— Вы наверняка знаете, гражданин Шмаков, что в этом салоне произошла кража, а охраннику нанесены тяжкие телесные повреждения. Это почти убийство!
— Знаю, товарищ следователь. Но не наверняка знаю, а знаю случайно, живу я здесь рядом.
— Это мы знаем. А еще мы знаем, что за день до грабежа вы были около салона и встречались с кем-то на автобусной остановке.
— С кем я встречался? Вы на что намекаете? Если вы про Марианну, то зря! Я ее просто проводить хотел. А она меня сама к себе домой затащила. Но у нас с ней почти ничего не было. Мы только начали чуть-чуть, и я быстро слинял. Ей на вид и шестнадцати нет. Зачем мне под статью лезть?
— Вы уже под нее залезли. Но я попытаюсь вас не привлекать, если вы поможете.
— Как?
— Расскажите все про Марианну. Где и с кем живет? В какой школе учится? Есть ли у нее друзья в уголовной среде?
— Я ни про какую среду не знаю! И про школу ее не знаю! Она вообще мало говорила. Это я всю дорогу трепался. Про ее фигурку, про любовь и всякое такое…
— Об этом, Шмаков, потом поговорим. Что вам известно о Марианне?
— Значит, о ней, товарищ следователь?
— Да, о ней!
— Понятно! Марианна живет на проспекте Мира. Дом, который перед Рижской эстакадой. Напротив булочной. Квартира номер четырнадцать.
— С кем она живет?
— Отца у нее, кажется, нет. Нет, и никогда не было. А про мать она сказала, что та приходит с работы в семь.
— Дальше говорите, Шмаков. Опишите всю обстановку в квартире.
— Обстановка шикарная. Как в музее или как у олигархов! Но я в квартире мало что видел. Мы, как вошли, так сразу стали целоваться. И она сама тянула меня в спальню. Мне тогда сразу стало ясно, что она хочет! Но я не дурак! Я вырвался и убежал.
— Не верю тебе, Шмаков! Такая девушка тащила в постель, а ты убежал? Твердый ты человек. Кремень!
— Нет, я нормальный человек! Но я трус. Зачем мне с малолеткой под уголовную статью лезть?
В одиннадцать вечера было уже темно. Харченко оставил свою синюю «Ниву» в переулке, и сто метров они прошли пешком. Влюбленная Катя Лопахина точно описала Ефиму дорогу.
Прохожих в этом месте вообще не было. И перелезть через забор детского сада было пустяковой задачей. Нилов легко перемахнул преграду, а вот Харченко задержался и даже порвал куртку.
Потом в углу, где детские грибочки, они обнаружили дыру в заборе — проход на территорию больницы имени Стеклова.
Теперь оставалось осторожно добраться до хирургического корпуса и найти нужную дверь. Счастливая Катя Лопахина должна была открыть черный ход заранее.
Когда до двери оставалось двадцать метров, Паша Харченко притормозил и затаился. Влюбленная Катя могла встречать своего «жениха», а в этом деле нужна конспирация. Их не должны видеть вместе.
Ефим один пошел вперед. По их плану, Харченко должен сидеть в кустах двадцать минут. Надо подождать, пока Нилов встретит свою «невесту», пока обнимет ее, поцелует. И когда Катя забудет обо всем на свете, можно начинать действовать…
Поднимаясь на третий этаж, Нилов вспоминал последние сутки. Екатерина, конечно, была не только хороша, но и слишком активна. Должно быть, она к двадцати семи годам изголодалась по мужской ласке и пыталась получить все и сразу.
Такая ненасытность в первые часы их общения нравилась Ефиму. Но потом он утомился! Любовь — хорошее дело, но всему же есть предел…
Подходя к кабинету медсестер, усталый Нилов с удовольствием вспомнил, что идет на последнее свидание с Екатериной. Если протянуть время и начать встречу с легких поцелуев и чашечки кофе, то можно ничего не успеть.
А через двадцать минут Харченко разнесет в щепки палату номер восемь! И тут уже будет не до любви.
Но Ефим просчитался! Счастливая медсестра набросилась на него с порога. Он что-то мямлил про чашечку кофе, но Катя и слушать ничего не хотела. Она тащила его к кушетке. И парень сдался. Мужская гордость заставила его подчиниться.
Пусть без охоты, пусть через силу, но он начал исполнять свой долг!
Весь последний час медсестра Лопахина ждала любимого. Она была вроде глухаря на токовище. Девушка ничего не слышала и думала только об одном моменте.
Конечно, она не заметила, как элитный больной Кочергин покинул палату номер восемь и перешел в кабинет главного врача.
И тем более об этом не мог знать Павел Харченко, который поднимался на третий этаж, сжимая в руке осколочную гранату РГД-5.
По коридору он шел, точно зная, где комната дежурной медсестры, а где палата номер восемь.
Открыв дверь этого одноместного люкса, Паша не стал даже зажигать верхний свет. При тусклой лампочке ночника была видна шикарная мебель, деревянная кровать в дальнем углу и что-то лежащее на ней.
Харченко взялся за кольцо, вырвал чеку, наклонился и резким броском покатил гранату по полу…
У него было всего четыре секунды! За это время Павел успел добежать до лестничного пролета и начать спускаться.
Он не знал, что граната закатилась точно под пустую кровать, которую при взрыве приподняло и отбросило в центр комнаты.
Взрывная волна застряла в коридорах третьего этажа, а Харченко был уже внизу. За секунды он пролетел все ступени и повороты. Паша заранее оставил открытой дверь черного хода. Выбежав на улицу, он рванулся к забору, ведущему в детский сад. Там в кустах он будет ждать Нилова…
Ни Ефим, ни Катюша не успели попасть на вершину блаженства. После взрыва им стало не до любви.
Наскоро одевшись, Нилов с Лопахиной выбежали в коридор, где висел туман из пыли, копоти и дыма. С трудом можно было различить, что дверная коробка палаты номер восемь вырвана из стены и валяется посреди прохода.
Нилов взял Катю за руку и потащил к лестнице.
— Милая, мне надо бежать.
— Почему?
— Сейчас полиция приедет. Они скажут, что это теракт и свалят все на меня. Сначала меня посадят, а потом и тебя.
— Как это?
— А вот так, Катя! Это ты знаешь, что я не виноват. А они нарисуют отличную версию. Ты меня привела, а я взорвал.
— И что нам делать?
— Бежим вниз! Я уйду через черный ход, а ты закроешь дверь — и опять наверх. Но обо мне ни слова! Я сам тебя найду…
Через три минуты Ефим Нилов сидел в синей «Ниве», которую Харченко медленно вел по спящим переулкам.
В ночной тишине был слышен вой полицейской сирены. Но это было уже далеко…
Не надо быть гением, чтоб понять, кого хотели взорвать в палате номер восемь. Танкист Кочергин сразу поставил все точки на свои места.
Он решил не встречаться с полицией. Во всех газетах пишут о связях силовиков с криминалом. И кто пытался его убить, это еще бабушка надвое сказала.
Василий Ильич сразу после взрыва позвонил Дунаеву. А поскольку кабинет главного врача находился вдалеке от восьмой палаты, Вадим смог пробраться туда и вывезти Кочергина из больницы.
Конечно, пришлось давать взятки врачу и охране, но те, кто берет, обычно об этом молчат.
Не сразу следователи поняли, что в хирургическом отделении пропал охранник Кочергин, пострадавший по делу об ограблении салона «Сезам». Именно тот человек, которого накануне переселили во взорванную палату.
Была даже версия, что взрывной волной больного выбросило из окна. Оперативники побежали вниз, но на газоне следов тела не обнаружили…
Вадим Дунаев не повез Кочергина к себе, а вызвал Мишу Лифанова, который поехал вместе с танкистом на свою дачу.
Все это происходило около двух часов ночи.
Когда они добрались до щитового домика, то им хватило сил только доползти до диванов.
Засыпая, Лифанов успел сказать стандартную фразу: «Утро вечера мудренее»…
Харченко тоже не спалось. Он с удивлением понял, что не так страшно бить человека подсвечником. Нож, кастет, топор и канделябр — это вещи привычные. А вот бросать гранату под кровать неприятно. Вроде ты не просто убил, а совершил какую-то подлость…
Паша Харченко очень переживал. Он и сам не спал, и Ефиму не давал.
— Послушай, Нилов, ты много раз убивал людей?
— Нет, Паша. Всего два раза. Да и не люди это были, а сволочи. Один из них — стукач в лагере. А второй — жадный барыга, который кинул нас по-черному.
— Да, таких тварей не жалко. Но вот этот охранник был совсем не при делах. Он случайно подвернулся.
— Это точно! Жалко мужика. Но у каждого своя судьба. И заметь, что мы с тобой исполнители. Нам шеф сказал — мы выполняем.
— Верно, исполнители! А тебе, Нилов, не надоело быть на побегушках?
— Как тебе сказать, Паша?.. Можно и так жить, но за хорошие деньги. А что нам платит шеф? Гроши! Это несправедливо.
— И он даже спасибо не говорит! Шеф считает, что мы шестерки! Давай выпьем, Ефим.
— За справедливость!
В два часа ночи Харченко встал, включил свет и пошел к холодильнику.
Ефим тоже встал. Он очень хотел спать, но неприлично отказываться, если тебе предлагают выпить.
Они сели у окна и приняли по сто пятьдесят.
Харченко сразу перестал переживать и начал высказывать крамольные мысли.
— Вот скажи, Ефим, кто делает основную работу, мы или шеф?
— Мы, Паша!
— А кто гребет большую часть денег, мы или шеф?
— Он, гад, гребет!
— Это честно?
— Нет, Паша! Шеф нас эксплуатирует, как кулак батраков. Это нельзя терпеть!
— Вот какая ситуация. Низы не могут терпеть, а верхи не хотят делиться прибылью.
— Что будем делать?
— Есть у меня, Нилов, идея…
Они прикончили первую бутылку, и Харченко начал докладывать свой план.
Дело в том, что несколько дней назад Павел был на квартире у шефа. И тот позвонил женщине по имени Эльвира. Это очень странное имя, если не сказать больше!
Харченко слышал, что шеф в ходе разговора уточнял форму перстня, размер и цвет рубина. Создавалось впечатление, что мадам Эльвира — заказчица налета на салон «Сезам».
И еще, шеф говорил с ней подобострастно! И даже не как ее подчиненный, а как скромный влюбленный.
Глядя на солидного дядьку, Паша еще тогда подумал, что седина в бороду, а бес в ребро.
После телефонного разговора с «любовницей» шеф разволновался и, оставив на столе мобильник, пошел на кухню за холодной водкой.
Павлу понадобилось всего двадцать секунд, чтоб определить последний звонок и записать номер. Он сделал это машинально. Тогда он еще не знал, зачем ему это нужно. Но чутье подсказало, что телефон заказчицы может пригодиться. Он поможет срубить большие бабки!
Ему повезло — шеф звонил ей не на сотовый, а по простому городскому номеру.
А вчера Харченко обратился к старому приятелю, специалисту по компьютерам. И уже через час Павел знал, что это квартирный телефон в доме на проспекте Мира. Некая сорокалетняя гражданка Эльвира Гагина проживает здесь с дочкой Марианной.
— Ты прикинь, Ефим, они вдвоем живут в трехкомнатных хоромах около Рижского вокзала.
— Ну и что?
— Не врубаешься? Раз Эльвира затеяла этот роман с камнем, значит, перстень стоит того, чтоб за него платить.
— Ну и что?
— Кончай прикидываться, Ефим! Хоть ты и дурень, но не до такой же степени. Соображай! Сразу видно, что дома у этой дамочки долларов, как листьев в ноябре. Можно лопатой грести!
— Ну и что?
— Ты меня достал, Фима! Раз Эльвира заказчица, то она главарь. Ей первый кнут! Шеф — посредник, а мы с тобой так, простые исполнители. Я бросил гранату, и хоть трава не расти.
— Это точно!
— Молодец, Нилов, начал врубаться. Так вот, раз в деле кровь появилась, то этой дамочке светит десятка. Или даже больше. А у нее дочка шестнадцати лет. Очень опасный возраст.
— И что ты, Паша, предлагаешь?
— Предлагаю нагрянуть к бабе, припугнуть ее и немного пощипать.
— Так это шантаж?
— Да, Нилов! Мы понимаем, что это не совсем честно! Но сейчас только так и делают большие деньги…
В пять утра самый крепкий сон.
Майор Матвиенко слышал звонок телефона, но ему казалось, что это звуковой мираж.
Только через минуту мысли начали шевелиться. Они подсказывали, что этот противный звук — продолжение сна. Не надо отвлекаться от подушки и открывать глаза. Все само собой рассосется…
Но звонивший был настойчив.
Пришлось встать, дотянуться до мобильника и включить его. Сразу послышался гнусный голос полковника Серова.
— Спишь, майор!
— Так ведь всего пять утра.
— А я уже давно работаю.
— Что случилось, Федор Матвеевич?
— Вот ты спишь, а враг не дремлет! Короче, в больнице имени Стеклова взорвали гранату в палате люкс.
— Трупы есть?
— Нет, слава богу!
— А из ФСБ люди были? Взрывы — это по их части, товарищ полковник. Особенно в люксах.
— Были из ФСБ. Сказали, что это не теракт и не хулиганство, а покушение на убийство.
— Но мы-то здесь с какого бока? Пусть наш убойный отдел шевелится.
— Он уже работает. Но поскольку трупа нет, то дело могут передать нам.
— Почему это?
— Проснись, майор! Ты еще не понял, кто лежал в палате номер восемь? Это наш потерпевший из «Сезама» — охранник Кочергин.
— А как он оказался в люксе? И где он был, когда палата взорвалась?
— Срочно лети, Матвиенко, в больницу и выясняй детали. Трупов там пока нет, но могут быть…
Хорошо, когда начальник дорожит сотрудником и поощряет его мелкими премиями. Можно получить отпуск в летнее время, выгодную подработку на стороне или лишний отгул.
Работа в Музее истории России, как и в других «очагах культуры», не очень престижная. Государство боится интеллигентов. Они всегда могут выйти не на ту площадь и выкрикнуть не тот лозунг. И поэтому власти держат их в черном теле.
В Музее истории ведущим сотрудникам платили хорошо, но очень мало! И Эльвира Гагина пользовалась своим положением незаменимого специалиста. Она уже пятнадцать лет работала в спецхране музея. А последние пять лет была ответственным хранителем самых ценных экспонатов.
Эльвира Семеновна была хозяйкой «Золотой кладовой». Только у нее были ключи от трех больших подвалов под музеем. Там в любое время года стояла тишина. Там всегда витал неуловимый аромат древностей и драгоценностей.
Подвалы кладовой заполняли шкафы, стеллажи, сейфы и сундуки. В реестрах и книгах учета были записаны десятки тысяч экспонатов. Здесь было оружие, книги, посуда, дорогие безделушки и даже царские и княжеские регалии.
Экспонаты этого спецхрана формировались по простому принципу рыночной экономики. Чем богаче — тем важнее.
Заслуженная боевая шпага Суворова могла попасть в обычный оружейный отдел. Но если какой-нибудь богатый гусар украсил рукоятку сабли золотом и блестящими камнями, то этот клинок попадал на почетное место, в «Золотую кладовую» мадам Эльвиры Гагиной.
В спецхране, как и в других подобных хранилищах, порядок был очень условный. Все вещи были учтены в десятках книг. Места их нахождения часто менялись, и в конце концов все запуталось. Порядок держался только на памяти хозяйки. Всем казалось, что если убрать Эльвиру Семеновну, то сразу наступит хаос.
Последняя инвентаризация проводилась в начале девяностых. Тогда не нашли массу золотых вещей, но пропажу свалили на происки коммунистов. Решили, что тот, кто золото партии украл, тот и пощипал драгоценности в кладовой.
Директор музея был из Питера и поэтому имел связи в Кремле. Ему удавалось избегать проверок. И кому нужен этот контроль? Если в спецхране что-то пропало, то это лишний скандал и упрек демократической власти.
А если ничего не пропало, то зачем проверять?
Эльвира Семеновна взяла в пятницу отгул. Она решила наконец заняться воспитанием дочери.
Вернее, Гагина давно поняла, что девочка отбилась от рук. Но до последнего случая Эльвире казалось, что у девочки затянулся переходный возраст. Она думала, что у дочки начали бурлить гормоны и со временем все проблемы рассосутся сами собой.
Но последний случай перепрыгнул все границы!
И дело даже не в том, что Марианна украла дорогущий рубин. Это, конечно, детское озорство. Но дочка проделала все слишком глупо. Она отнесла перстень в антикварный салон, куда толпами ходят специалисты. Кое-кто из них мог на глаз определить, что в перстне не подкрашенная стекляшка, а настоящий бесценный рубин. Таких в стране всего несколько штук. Раз, два, три — и обчелся!
Если бы из-за шалости Марианны афера раскрылась, то под суд пошли бы минимум три человека. Первой села бы сама Гагина. Потом добрались бы до ее друга и наставника — до Василия Михайловича Сойкина. А потом взяли бы старого ювелира Франца Мунка, который по заказам Эльвиры изумительно делал стразы с драгоценных камней.
Последние дни Эльвира была на взводе, но Сойкин смог исправить ситуацию. Перстень вернулся назад почти без крови. Легкая травма охранника делала ограбление совсем натуральным…
И вот теперь Гагина решила серьезно поговорить с дочкой. Не делать истерик, не кричать и не драться. А увезти семнадцатилетнюю глупышку на дачу и там наставить на путь истинный.
Если тебе нужны деньги, то спроси у мамы, а не воруй перстеньки. Денег у Эльвиры было выше крыши. Недавно Гагина купила квартиру в Лондоне. Даже не квартиру, а уютный домик. Шесть комнат в два уровня и гараж внизу.
Сойкин посоветовал ей еще три года поработать в России. И тогда можно до седых волос обеспечить и себя, и дочку. Там в Англии никто не спросит — откуда у тебя деньги, Эля?
Да и в России никто не спрашивает! Власти театрально возмущаются, шумно обсуждают и ехидно грозят пальчиком…
Идея «Народных мстителей» нравилась Вадиму Дунаеву все больше и больше.
Почти у всех людей есть любимое дело под названием хобби. Кто-то собирает марки, кто-то копается на огороде, кто-то надевает рюкзак и лезет в горы. Но это все для себя, для самоутверждения. Для того чтоб покрасоваться перед родственниками и друзьями. В этом всегда есть элемент любования собой. Это такая бравада, показуха и гордыня!
А если тихо и незаметно защищать людей от произвола чиновников, от хамов, воров и жуликов? Есть у кого-нибудь такое хобби? Нет! А жаль… Когда маленького человека обижает система, то по идее этим должны заниматься депутаты, чиновники, судьи, полиция. Но с них-то какой спрос? У них свои заботы…
У Вадима даже руки чесались! Очень хотелось самому ловить, выводить на чистую воду и наказывать взяточников, казнокрадов и всяких оборотней. Даешь свободу, равенство и братство!
Но это все будет потом. Первым делом надо освободить тестя. Яков Романович сидел в СИЗО уже неделю. И не было видно конца этому кошмару.
Для полиции важна не логика, а улики!
Есть молоток с кровью и отпечатками Шатилова? Да, это факт!
Антиквар знал о ценности рубина? Да, это факт!
В час ограбления он был в возбужденном состоянии? Да его видели соседи!
Ключи от «Сезама» у подозреваемого были? Были!
Все складывается! Что еще надо для крепкой полицейской версии? А второе покушение на Кочергина — так это, по мнению следствия, чистая случайность. Или у Шатилова есть сообщники, которые его выгораживают…
Дунаев знал, что ему надо поймать настоящих грабителей. Иначе тестя не освободят… Тут как в известном фильме — герой Юрского будет сидеть в тюрьме, пока Жеглов не поймает настоящего Фокса. И не одного его, а вместе с Горбатым!
Испуганный Гера Шмаков нарисовал подробный план подходов к дому, где живет малолетка Марианна.
Стараясь размышлять логически, Вадик решил, что здесь самое слабое звено. Если школьница сдала в салон перстень по чужому паспорту, то, значит, она знала правду — вишневый рубин не совсем чист.
Девушка могла стащить камень у тех, кто потом обнаружил пропажу и ограбил «Сезам». Чем не вариант? Очень логично!
Но любая версия крутится вокруг Марианны Гагиной. И Дунаев решил тянуть за это звено, тем более что другого у него не было…
Сейчас все реже старушки сидят у подъезда и перемалывают косточки соседям. У пенсионерок появились другие развлечения. Их веселят сериалы с закадровым смехом, шоу с яркими политиками и экранные клоуны в женских нарядах.
Но Вадиму повезло. Во дворе, напротив подъезда, где жила школьница Марианна, расположилась детская площадка с песочницей и с удобными лавочками.
Все дети этого дорогого дома летом жили на дачах, а две старушки застряли в городе. Эти бабушки имели весьма привлекательный вид. У них не было на головах платочков и очков в толстой оправе. Две пожилые женщины смотрелись как вдовы профессоров или, в крайнем случае, народных артистов.
Подойдя поближе, Вадим понял, что внешность не всегда обманчива. Старушки со знанием дела критиковали современное искусство. Они считали, что это «низкопробная безвкусица, которая пытается сказать новое слово».
— Обратите внимание, Вера Петровна, что они, говоря о временах нашей молодости, в один голос ругают цензуру.
— Да! Возможно, это так! Была цензура, но было и высокое искусство. Были спектакли, были фильмы, были композиторы, певцы и поэты. Где это все сейчас?
— Странно, но вместе с цензурой ушло вдохновение и душа. Когда все гоняются за рейтингом, некогда думать об искусстве. Теперь важно не то, что ты сделал, а сколько ты за это получил.
— Верно, Ольга Васильевна. Сейчас творчество подчинено внешним эффектам. В кино все должно летать, визжать или менять пол. А за спиной певцов физкультурники всегда делают зарядку.
— Это еще что, Вера Петровна. Вы помните оперные спектакли, где Онегин в валенках, в тулупе и с двустволкой. А князь Игорь поет арию в шинели НКВД и с маузером.
— И все хвалят эту пошлость. Никто не хочет прослыть ретроградом.
— Точно! Все как у Андерсена. Нужен ребенок, который крикнет правду: «Люди, а король-то голый! Не надо обманывать себя и других»…
Дунаеву было интересно слушать эту критическую беседу. Он и сам в последнее время замечал, что старые фильмы и старые песни ему нравятся больше, чем новомодные потуги творчества.
Подойдя поближе, Вадим постарался очень деликатно войти в разговор.
— Простите, я случайно слышал вашу беседу. Хочу сказать, что я полностью с вами согласен. Раньше человеку не надо было потреблять искусство, как товар. Надо было вслушиваться, вдумываться и переживать. А сейчас молодежь привыкла к готовой жвачке.
— Но вы, уважаемый, тоже почти молодежь.
— Почти, но не совсем. Вот Марианна из этого подъезда — она типичное новое поколение.
— Вы имеете в виду дочку Эльвиры Гагиной? Это очень странная девушка. У нее совсем нет тормозов!
— Знаю! Я даже хотел с Марианной поговорить, но забыл номер квартиры.
— Квартира номер четырнадцать. Но вы опоздали, молодой человек. Час назад Эльвира с дочкой сели в свой серебристый «БМВ» и укатили на дачу.
— А откуда у Гагиной «БМВ»?
— Вот и я удивляюсь, молодой человек! Эльвира скромный сотрудник Музея истории. Даже не начальник, а какой-то хранитель фондов.
— А куда они направились?
— Пойдемте ко мне, юноша! У меня где-то записан адрес их дачи. Они поехали в Валентиновку. И там, кстати, не щитовой домик, а коттедж! Откуда у Гагиной такой особняк?
На Ярославском шоссе были пробки. Харченко очень боялся, что в этой суматохе упустит серебристый «БМВ»…
Час назад им очень повезло. Они шли на разведку, пытаясь узнать что-то о женщине, которая командует их шефом. Узнать о той, которая заказала ограбление «Сезама» и убийство охранника.
В ближайшей перспективе Паша с Ефимом хотели плотно прижать ее, испугать и выдавить сто или пятьдесят тысяч баксов.
Но нужен был хороший план! Если они пойдут напролом, то об их шантаже может узнать шеф. И тогда они потеряют больше, чем найдут. Так можно и жизни лишиться!
Поэтому, подойдя к двери в квартиру номер четырнадцать, они не думали сразу врываться и выкручивать хозяйке руки. Они хотели мирно постоять на лестничной площадке, посмотреть, послушать, понюхать.
Но когда они подходили, дверь открылась сама и из квартиры выбежала шальная девица старшего школьного возраста.
За ней вышла суровая женщина сорока пяти лет.
Харченко сразу понял, что это и есть Эльвира Гагина. Только такая надменная дама может командовать шефом, который любого готов скрутить в бараний рог.
Осторожно спустившись вниз, Ефим с Павлом успели заметить серебристый «БМВ», который вяло выруливал со двора.
Синяя «Нива» Харченко догнала машину Гагиной где-то на эстакаде у гостиницы «Космос». После этого Павел прилип к «БМВ» и не отпускал его дальше двадцати метров. Все шло хорошо, но волновали пробки на дороге. Если серебристая машинка уйдет в отрыв, то ее можно и не догнать.
За Мытищами, когда они повернули на город Королев, стало немного посвободней. Харченко перестал дергаться и нервничать. Он начал составлять план и фантазировать.
— Я считаю, Фима, что они поехали на дачу.
— Согласен.
— Мы найдем черные маски, дождемся вечера, перелезем через забор и начнем их вязать.
— Согласен.
— Но надо, Ефим, связать их одновременно. Я тебе доверю старшую, а сам буду работать с девчонкой.
— Согласен, Паша. Мне мамаша даже больше нравится…
Коттедж Эльвиры Гагиной находился на улице Ермоловой.
На южной стороне дорога утыкалась в лес. Слева на окраине был пустырь, а справа — ворота, куда въехал «БМВ».
Харченко развернул «Ниву» и помчался в Королев. Там обязательно должен быть магазин, торгующий черными женскими колготками. Если натянуть их на голову, то это лучшие маски для таких дачных налетов — и все видно, и узнать невозможно.
Вчера вечером Миша Лифанов привез на дачу компьютерную программу по составлению фотороботов. А утром они вместе с бывшим танкистом Кочергиным начали работать над фотороботом. Меняли бандитским рожам носы, губы, брови.
В середине дня Кочергин явно повеселел. Две физиономии, которые появились на экране компьютера, его вполне устроили. Охранник узнавал в них налетчиков на «Сезам». И, вероятно, именно эти гады взорвали гранату в больнице имени Стеклова.
Узнав, что Эльвира Гагина, мать девушки, сдавшей в «Сезам» вишневый рубин, работает в Музее истории России, Вадим первым делом позвонил Валерии Лифановой. Он знал, что сегодня Лера сдает статью. А тот факт, что Гагина была хозяйкой спецхрана, мог повернуть ход поисков.
Журналистка нашла нужного человека. Друзья познакомили ее с уникальным ювелиром. Исаак Иосифович Литвак только в молодости гранил камни и создавал уникальные украшения. Последние двадцать пять лет он работал экспертом при Гохране. Не сотрудником конторы, а свободным специалистом по особо важным делам.
У Леры была крупная и точная фотография перстня с вишневым рубином. На всякий случай Яков Романович всегда фотографировал вещи, которые брал на реализацию.
Лифанова созвонилась с офисом Литвака. Быстро уговорила старого эксперта и через полчаса сидела в его кабинете.
— Давайте, Лера, ваше фото. Я немножко знаю Якова Романовича. Постараюсь ему помочь…
Сразу было заметно, что, получив снимок, эксперт заинтересовался. Глаза у Литвака загорелись. Он начал искать информацию в своем компьютере. Потом Исаак Иосифович побежал к книжным стеллажам. В конце концов он улыбнулся и, потирая руки, сел за стол.
— Слушайте меня, Валерия, и не перебивайте. Отвечаю по пунктам. Первое — это настоящий старинный рубин. Из-за цвета и из-за формы он имеет название «Вишневый миндаль».
— Это дорогой камень?
— Очень дорогой! И не только сам по себе, а из-за его истории. По легенде, этот рубин принадлежал турецкому шаху. А после взятия Крыма каким-то образом перешел к графу Григорию Потемкину.
— Как интересно, Исаак Иосифович!
— Да, занимательно! Но мы говорим о вишневом камне. Так вот, в 1787 году перед приездом Екатерины в Крым Григорий Александрович заказал диадему с рубином в центре. И уже возвращаясь в столицу, Екатерина надолго остановилась в Харькове. Там, на банкете, она объявила, что теперь ее фаворит будет именоваться Потемкин-Таврический.
— А что про камень?
— А я, Лера, про него и говорю. На этом же банкете Григорий Александрович вручил императрице диадему е турецким рубином.
— Это как символ взятия Крыма?
— Да! А знаешь, где сейчас диадема? Она пылится в спецхране Музея истории России. Там хозяйкой работает Эльвира Гагина. Очень страстная дама! Женщина-вамп!
— Но вы, Исаак Иосифович, сказали, что камень на фото настоящий? Так почему он в перстне, а не в диадеме?
— Сам понять не могу!
Получив точный адрес коттеджа Эльвиры Гагиной, Вадим с трудом нашел нужный дом на улице Ермоловой.
Отправляясь в Валентиновку, Дунаев собирался просто поговорить с Марианной и, возможно, с ее матерью. Поговорить и узнать, где они взяли настоящий рубин, почему девочка пришла в «Сезам» с паспортом подруги, кто мог знать об этом и напасть на антикварный салон. Но чем дальше уезжал Вадим от дома на проспекте Мира, тем яснее понимал, что простого разговора не получится. Если этот камень из «Золотой кладовой» Эльвиры, то тут чистый криминал! Музейный грабеж без взлома!
Сейчас многие крупно воруют, но никто в этом не сознается.
Более того, Гагина могла вернуть все в первоначальное состояние. Рубин, возможно, уже лежит в подвалах музея на своем законном месте. Марианна скажет, что на улице нашла перстень со стекляшкой и сдала в салон за маленькие деньги.
И что дальше? О чем ее еще спрашивать?
Нет! Надо проникнуть в коттедж и там найти улики. Это не совсем законно, но как они с нами, так и мы с ними!
Приняв такое смелое решение, Вадим Дунаев пошел осматривать забор особняка Гагиной. Из машины он прихватил три самые важные вещи — фотоаппарат, диктофон и фомку…
По основной улице забор был каменный, маленьким ломиком его не возьмешь. Сторона, обращенная к лесу, огорожена гофрированным стальным листом. Здесь тоже не пройти.
А вот на небольшом участке перед спуском в овраг был допотопный штакетник из прошлого века. Тут и фомки не надо! Белые бетонные столбы покосились, нижние доски превратились в труху, а заостренные вертикальные планки держались шатко, как гнилые зубы.
Вадим знал, что проникать на чужой объект лучше ночью. Но летом темнеет поздно, а изображать из себя грибника — глупо. Кто-нибудь заметит и заложит!
Грибники обычно ходят по лесу, а не стоят у трухлявого забора. И потом, у грибника в руках лукошко или корзина, а никак не фомка…
Пришлось лечь на замшелый склон около штакетника и руками ломать нижние перекладины и планки.
За две минуты получился приличный лаз.
Коттедж стоял далеко, и между ним и штакетником были дикие заросли кустов, мелкие деревья и две высоченные сосны. Так что Вадима трудно было разглядеть из окон дома. Но и сам Вадим не знал, что делается в пяти метрах от него.
Дунаев полз вперед, стараясь не двигать ветки кустов. В какой-то момент он почувствовал себя разведчиком, ползущим по минному полю в тыл врага. Нижняя стена коттеджа возникла перед Дунаевым, как мираж. Только что впереди была густая трава, старые пионы, кусты и бурьян, и вдруг — бетонная тропинка, а за ней стена в трещинах и проплешинах.
Вадим задрал голову и осмотрел стену коттеджа. Потом выполз на бетонную дорожку, ведущую вдоль дома, встал, прижался к стене и мелкими шажками двинулся туда, где совсем не было окон, но был балкончик на втором этаже.
Пройдя под балконом, он увидел нишу в стене.
Там стояла старая, но на вид еще крепкая деревянная лестница. Она была сбита из тонкого бруса и вполне могла выдержать не очень толстого человека. Такого, как Вадим Дунаев.
Пятиметровая лестница была тяжела. Он не переносил ее к балкону, а кантовал, переставляя поочередно деревянные ноги.
Наконец удалось без шума прислонить шаткую деревяшку к перилам. Можно было лезть на балкон.
Вадим засунул фомку за брючный ремень, посмотрел наверх и полез. Три первые ступеньки дались легко. Но дальше стало казаться, что перекладины слабо прикреплены и выгибаются во все стороны. Держась руками за боковины, Дунаев поднялся вверх и ухватился за перила.
Чуть передохнув, он перелез на балкон. Вадим сделал это слишком неаккуратно и, вероятно, оттолкнул от себя последнюю ступеньку. Лестница отошла от балкона, постояла вертикально и начала заваливаться в заросли, скользя по тонким ветвям деревьев и кустов. Потом мягко легла в бурьян.
Дунаев когда-то работал фомкой. Но одно дело вырывать гвозди из старых рам, а другое — вскрывать балконную дверь в элитном коттедже.
Вадим работал тихо, но легкий скрип ощущался. Потом раздался щелчок, Дверь вздрогнула и приоткрылась.
Дунаев вполз в чужой дом и прикрыл за собой балконную дверь. Чтоб сквозняка не было!
Встав и осмотревшись, он понял, что находится в обжитой спальне. На всех стульях валялись сумочки, платья и белье. Без сомнения, именно здесь собиралась ночевать Эльвира Гагина.
Дверь спальни была распахнута настежь, и откуда-то из глубины слышались раздраженные женские голоса. Это была явно воспитательная беседа. Мать наставляла дочку на путь истинный…
Дунаев приготовил диктофон и на цыпочках вышел в коридор. Впереди начиналась лестница, которая вела вниз, в большую гостиную на первом этаже. Там был камин и диваны, на которых сидели возбужденные женщины.
Пришлось опять лечь на пол, подползти к краю лестницы и просунуть за балясины тонкий кабель с микрофоном.
Вадим явно пропустил воспитательные наставления Эльвиры о макияже и модной одежде, о вреде курения и алкоголя, о необходимости хранить девичью честь. Но зато на диктофон попала самая интересная часть разговора.
Мать перешла к вишневому рубину, к деньгам и к экономическим вопросам вообще.
— Я надеюсь, Мариша, что ты уже взрослая девочка. Я расскажу тебе про самое важное!
— Про секс, что ли?
— Какой секс? Я хочу рассказать тебе про деньги. Ты должна знать, сколько их у нас, где они хранятся и как добываются.
— Мам, а много у нас баксов?
— Много, Мариша! Очень много. И это не сберкнижка, не квартира на Проспекте Мира, не этот зачуханный коттедж. Это в сотни раз больше!
— Нормально!
— Это очень нормально! Тем более что деньги не здесь, а там.
— За бугром?
— Да, именно там, где ты сказала. У нас куплен дом в Лондоне и есть крупные счета в английских банках…
— Нормально, мам! Я тебя уважаю!
— Это было бы нормально, Мариша, если бы ты своей глупостью не разрушила все мои планы. Ты зачем украла перстень с рубином? Я тебе мало денег даю?
Девушка пробурчала, что денег всегда мало, и замолчала.
Внизу в гостиной повисла долгая гнетущая пауза. Диктофон записывал только скрип дивана, на котором ерзала Марианна, не зная, что ответить.
Наконец она нашлась.
— Какой рубин, мама? За неделю до этого ты показала тот камень и сказала, что это безделушка, стекляшка, страз.
— Да, Маришка, я показала тебе страз. А в перстне был уже настоящий рубин! Он дороже, чем наш дом в Лондоне. Уникальный камень из диадемы, которую Екатерине подарил сам Потемкин.
— Это тот, чья лестница в Одессе?
— Да, князь Потемкин-Таврический! И лестница в Одессе его, и фильм про восстание на броненосце «Потемкин».
— Мама, но если в перстне настоящий камень, то что сейчас в диадеме?
— В диадеме страз. А вишневый рубин — вот он!
Вадим постарался подсмотреть, откуда Гагина вытащила перстень. Зеркало над камином четко показало это укромное местечко в районе декольте.
— Мамочка, тебя же могут посадить. Ты скажи, на каких счетах наши деньги.
— Посадить не успеют. Мы скоро с тобой улетим в Англию. Я уже и билеты заказала.
— Когда?
— Через десять дней.
— Почему так рано?
— Из-за твоей глупой выходки, Маришка, мы вляпались в убийство. Понятно, что изъятие перстня из «Сезама» организовал мой друг, но просила-то его я. И не просто так, а за деньги.
— Но охранника из салона только ранили.
— Не все так просто, девочка. Они сначала ударили его подсвечником, а уже в больнице взорвали гранатой на мелкие кусочки. Ты поняла, Мариша, как трудно зарабатывать деньги?
— Я все поняла, мама! Нам надо скорее лететь в Лондон.
— Почему это скорее?
— Раньше я говорила, что нашла паспорт и по нему сдала перстень. Это не совсем правда! Я была в «Сезаме» по документам Лили Вронской. А мы с ней на одной парте сидели. Меня могут быстро вычислить.
— Дура ты, Мариша! Если воруешь, то делай это с умом…
Дунаев вдруг подумал, эти персоны женского рода могут запаниковать. Вот бросят сейчас все и уедут в Одессу. А оттуда можно улететь куда угодно. Было бы желание, деньги и загранпаспорт.
Отползая в спальню с балконом, Вадим решил позвонить следователю Петру Матвиенко. Пусть отличится майор. Здесь есть все важные улики, включая перстень, который на ремешке болтается между грудей Эльвиры Гагиной.
А еще надо позвонить Лере Лифановой. Пусть берет фотографа и мчится сюда. Это как раз для ее журнала.
Это бомба!
Редакция журнала «Новая искра» располагалась в узком переулке за Самотечной площадью. У подъезда старого дома была прикреплена солидная вывеска, но журналисты занимали лишь половину первого этажа, где кабинеты были забиты издательской техникой. А все остальное — скромно, тесно и даже бедно.
Сейчас невозможно заработать на печатном слове. Это не пиво, не чипсы и не модные тряпки. Создать хороший журнал сложно, а продать еще труднее.
Но Лариса Лифанова продолжала верить, что пресса несет людям мудрое, доброе, вечное. Еще в университете им постоянно повторяли глупый лозунг: «Журналисты — четвертая власть».
Возможно, что это так и есть, но где-то в другом месте! В России всегда была только одна сила — власть чиновников. Это ствол системы! А остальные веточки покорны, продажны или малозаметны.
Лариса понимала это, но в глубине души теплилась надежда, что она тоже «власть», что ее голос поможет восстановить справедливость и освободить невиновного антиквара Шатилова.
Уже были написаны три статьи, но редактор Юрий Львович Мунк аккуратно складывал их в долгий ящик.
— Ты пойми, Валерия, мы журнал левых взглядов. Это значит, что мы под постоянным присмотром власти. Если что не так, то они нас сразу придавят! Да, твоя статья яркая, острая, громкая, а доказательств почти нет. Одни эмоции.
— Вот именно, Юрий Львович! Я хочу показать, что наша новая полиция действует, как слепая машина. У них нет вдохновения, нет любви, сострадания и других человеческих чувств.
— Ты не путай, Лифанова! Полиция — не церковь. Она не сострадает, а ловит и карает. Так в жизни устроено, что у них закон вместо эмоций.
— Но закон не должен быть выше правды! Вы же понимаете, что Шатилов не виноват. Так, Юрий Львович?
— Да, он не виноват. Но улики говорят, что он виноват. А твой пассаж про диадему Екатерины и про Потемкина — это словоблудие старого ювелира. Мало ли что камни похожи? Нужно оформить изъятие вещей из музея и провести экспертизу.
— Но это только следователь может сделать.
— Да! Вот ты, Лифанова, с ним и работай. Найди новые факты, тогда и напечатаем…
У Валерии навернулись слезы на глаза. Она очень не хотела показаться слабой в глазах редактора. И ее спас звонок сотового телефона.
— Извините, Юрий Львович. Я отойду на минутку. Кажется, что-то важное.
Она убежала для разговора с Вадимом Дунаевым.
А Мунк считал, что вопрос уже решен. Он даже удивился, когда ровно через минуту задорная Лера влетела в кабинет.
— Есть улики и дрказательства, Юрий Львович! Железобетонные факты! Нужен фотограф. Я возьму Васю Киселева. И нужна машина!
— Бери мою зеленую «Хонду».
— Это будет не просто статья, товарищ Мунк. Не искра и даже не фейерверк. Это будет бомба!
Даже следователь имеет право отдыхать. В восемь вечера майор Петр Матвиенко позвонил жене и сказал, что едет домой.
Сидевший в этом же кабинете лейтенант Максим Квасов сделал вид, что увлечен документами. Он просто утонул в куче бумаг. И поэтому Петр Петрович позволил сказать жене больше ласковых слов, чем обычно.
Если честно, то Максу показалось, что в разговоре с женой майор намекает на любовь не только в прямом, а и в переносном смысле. А что такое? Дело житейское!
Когда шеф ушел, Квасов поработал около часа и тоже стал сворачивать дела. С этим «Сезамом» голову сломаешь. Правильно сказал Конфуций: нельзя ловить в темной комнате черную кошку. Особенно если там ее вовсе нет!
Макс Квасов совсем недавно пришел в отдел и ходил в звании «салага». Сотрудники над ним не издевались, но постоянно посмеивались, делая из него шута и мальчика на побегушках. Этому помогали и детская наивность лейтенанта, и его несерьезная фамилия.
Нервы у парня были крепкие, но всему же есть граница. Лейтенант мечтал совершить что-то такое, что сделает его известным сыщиком. Вот тогда он будет со своими обидчиками говорить нехотя и снисходительно.
Он хотел поймать оборотня в генеральских погонах иди в одиночку взять банду типа «Черной кошки».
Но это были лишь грезы. Максим Квасов понимал, что в наше время оборотней берут только перед выборами, а банды громит ОМОН под командой полковников и с приглашением ТВ.
Телефон зазвонил, когда Максим был уже на пороге. Он бы мог закрыть дверь и уйти, но молодое оперативное чутье подсказало, что этот звонок очень важен для него.
Звонивший был очень взволнован. Он попросил майора Матвиенко, но, поняв, что тот уже ушел, стал быстро сообщать информацию «дежурному по отделу лейтенанту Квасову».
Разговор длился две минуты, но Макс все понял.
Звонил Дунаев, управляющий «Сезама». Он каким-то образом оказался в коттедже, где находилась девушка, сдавшая в салон перстень. Там же на диване сидела ее мать, укравшая рубин из музея. При них была основная улика — драгоценный камень из какой-то диадемы. Но главное, у Дунаева были доказательства того, кто заказал налет на «Сезам» и кто совершил взрыв в больнице имени Стеклова.
В последние секунды разговора Квасов записал номер дома по улице Ермоловой в элитном дачном поселке Валентиновка… Максим не стал суетиться. Он сел за свой рабочий стол, уставился взглядом в дальний угол, замер и начал активно думать.
По всем правилам, об этом звонке он должен сообщить майору Матвиенко. Но это будет неприлично и даже аморально. Квасов знал, что его начальник спешит к жене с определенной целью. Нельзя же вытаскивать шефа из супружеской постели! Сообщить полковнику Серову можно, но не нужно! Это опытный службист! Он сразу перетянет все одеяло на себя, а «салага» Квасов будет до ночи сидеть в кабинете и отвечать на звонки.
Максим вдруг вспомнил, что речь идет не о захвате банды. В коттедже женщина и девочка шестнадцати лет. Не ОМОН же на них вызывать? И нельзя, в конце концов, беспокоить начальство по шальному телефонному звонку! Надо сесть в машину, поехать в эту Валентиновку и самому все проверить…
Подойдя к сейфу, Квасов вынул оттуда пистолет и пару наручников. Потом подумал и прихватил видеокамеру и уголовный кодекс. Надо по горячим следам провести первый допрос и запугать задержанных статьями и сроками.
Чем дальше красное «Рено» лейтенанта Квасова уходило от центра Москвы, тем увереннее он был.
Завтра все изменится в его жизни!
Рано утром он доставит в Управление двух преступниц, протоколы с их признательными показаниями и рубин из диадемы какой-то царицы Екатерины. Потом Макс предложит майору Матвиенко поехать на задержание отморозков, которые грабили «Сезам» и взрывали больничную палату «люкс»…
Правда, полковник Серов может обидеться на Квасова. Но победителей не судят!
Их обычно награждают и повышают в должности.
Максим подумал, что через день он перестанет быть «салагой»!
Ему повезло. В этот вечер на Ярославском шоссе было не так много пробок. Красный «Рено» двигался намного быстрее пешеходов…
И налет на антикварный салон, и взрыв в больнице они проводили глубокой ночью. Но здесь-то опушка леса, а не центр Москвы.
Харченко предложил начать штурм коттеджа в десять тридцать. Участки в Валентиновке очень большие и сильно заросшие. Даже если бабы заорут, то их никто не услышит.
На всякий случай ребята решили работать, натянув на голову темные колготки. Говорить они будут с грузинским акцентом, называя друг друга «кацо».
Но эта конспирация не для полиции. Туда Гагина жаловаться не будет. А вот шефу она сообщит обязательно. Михалыч догадливый! Но если Эльвира скажет шефу, что на нее напали грузины в черных колготках, то он не будет копать дальше…
Когда стемнело, Павел поставил свою синюю «Ниву» на опушке за коттеджем. Он развернул ее носом на дорогу и предусмотрительно не стал выключать двигатель.
Уже при первом осмотре они поняли, что входить надо со стороны оврага. Там, где гнилой штакетник…
Было совсем темно, и братки не заметили лаз, который соорудил Вадим. Они не собирались ползти на пузе. Их фонарики светили только на уровне груди.
После третьего столба они встали боком к забору в метре друг от друга. По команде они азартно надавили на перекладину плечами. Двухметровая панель штакетника жалобно скрипнула, треснула и завалилась на невысокие кусты.
Ефим Нилов первым проник на участок. Он шел вперед, раздвигая ветки кустов, которые затем хлестали по Павлу Харченко.
Братки двигались напролом и не хотели замечать балкон на втором этаже и приставленную к нему лестницу. Они шли к центральному входу.
Возможно, Гагина была слишком беспечна, но при постройке особняка она допустила явную глупость. В дом вело широкое крыльцо, на котором стояла мощная металлическая дверь из пуленепробиваемой стали. А рядом было широкое и низкое окно. Оно просто приглашало грабителей: «Стукни в меня камушком — дверка и откроется».
Ефим посветил фонариком вниз и сразу нашел под крыльцом обломок кирпича. Он поднял его, размахнулся и бросил.
Стекла были очень хорошие. Они не разбились на крупные куски и не оставили острых зубцов на рамах. Они целиком разлетелись на тысячу мелких блестящих кубиков. Меньше, чем буковки на клавиатуре компьютера. Стекляшки шуршали под ногами и на крыльце, и в холле коттеджа.
Ефим везде шел первым потому, что у него был пистолет. А Павел в темно-синих колготках изображал отморозка с гранатой в руке. Они ворвались в гостиную и одним своим видом ввели в шок и мать, и дочь. Любая из них в принципе была смелой женщиной. Каждая могла нахамить любому, чувствуя его слабину.
Но тут другое дело. Против гранаты не попрешь! А любой наглец трусоват по своей природе.
Одним словом, никто не хотел умирать!
Эльвира Гагина без всякой команды подняла руки вверх. А Маришка отступила к дивану и там аккуратно упала в обморок.
Налетчики еще засветло успели обсудить все детали операции. Они даже разделились на доброго и злого следователя.
По этому плану Ефиму Нилову предстояло обыскать и связать хозяйку дома — плотную и уютную женщину, которой на вид было чуть больше сорока, но меньше пятидесяти.
Фима с глупой улыбкой начал обыскивать женщину. Это мероприятие ему нравилось не меньше, чем возможная добыча.
Давно замечено, что многие бандиты не жадные люди. В своем ремесле их привлекает не материальная сторона, а азарт, риск и власть над людьми.
Мог бы примерный парень Ефим Нилов подойти на улице к красивой богатой женщине и начать ее осматривать руками?
Нет!
А Фима с колготками на голове может! Дамочка будет покорно стоять, боясь его пистолета. А он будет ощупывать ее медленно и со вкусом.
И в этот момент Нилов грубо прокололся. Он залез Эльвире в район декольте и неожиданно для себя вытащил перстень на ремешке. Обращаясь к Павлу через прорезь в колготках, Ефим закричал с грузинским акцентом:
— Посмотри, кацо! Это же тот рубин, который мы с тобой взяли в «Сезаме». А ты сказал, генацвале, что отдал его шефу? Это что за «Хванчкара» такая?
В ответ Павел Харченко сорвал с головы синие колготки, бросил их в Нилова и вдобавок обложил того шестиэтажным матом.
— Ты что сделал, сука? Вся наша конспирация псу под хвост! Нас теперь шеф на шашлык порежет.
— Извини, Паша. Виноват!
— Не называй имен, придурок! Хотя какая сейчас разница?
— Ты не сердись, Павлуша! Так что мы теперь с этими бабами будем делать?
— Потом решим. Ты пока вяжи их. Разрежь колготки и вяжи!
Ефима не надо было долго упрашивать. Он повернул Гагину
к себе спиной, заломил к пояснице руки, повалил на ковер и сел сверху. Теперь он отложил пистолет, достал нож и начал резать новенькие эластичные колготки…
Через пять минут он уложил Эльвиру поближе к камину и начал его разжигать.
Над школьницей Марианной Павел трудился подольше. Та была в полном обмороке, и не хотелось ее тормошить. Поэтому Харченко ворочал девушку аккуратно и ласково.
Наконец и Мариша легла у камина, который к этому времени разгорелся вовсю…
По всем правилам Вадим Дунаев, который ползал с диктофоном на втором этаже, должен был броситься на выручку женщинам. Но его сдерживал ряд обстоятельств.
Лежавшие у камина дамы были не самые законопослушные гражданки. Именно они закрутили аферу с рубином. И именно по их милости сидит в СИЗО тихий антиквар Яков Романович Шатилов.
Отморозок Паша Харченко уже взорвал гранату в больнице имени Стеклова! Почему он не взорвет ее сейчас? Тогда вместо спасения у камина лягут три трупа, а бандиты уйдут с рубином от князя Потемкина-Таврического…
Дунаев опять отполз в спальню Эльвиры и попытался позвонить «дежурному по отделу лейтенанту Квасову». Но связь здесь была очень плохая.
Только несколько основных улиц Валентиновки были освещены нормально. На боковых проездах тоже горели сносные фонари. А те участки, которые примыкали к лесу, оврагу и пустырю, тонули в полном мраке. Лейтенант Квасов с большим трудом нашел крайний дом по улице Ермоловой.
Он тоже не хотел звонить у ворот. Под кнопкой виднелось переговорное устройство и что-то похожее на глазок видеокамеры. Но Макс не хотел переговоров с хозяйкой. Можно спугнуть Гагину, и из коттеджа исчезнут основные улики.
Врага надо брать врасплох и тепленьким!
Лейтенант начал обходить дом.
Сначала вдоль улицы шел каменный забор, потом у леса начались гофрированные стальные листы. А дальше на склоне оврага — трухлявый штакетник.
Максу повезло! Третья секция забора завалилась внутрь, и можно было проникнуть на участок без взлома.
Густые заросли мешали продвигаться вперед, но он шел, пробираясь к центральному входу.
Заметив крыльцо, Квасов вынул пистолет и красиво передернул затвор, вогнав патрон в начало ствола, называемое патронником. Он и не думал стрелять. Вор должен сидеть в тюрьме, а не лежать в морге. Но оружие придаст задержанию серьезность. Макс хотел взять женщин на испуг и склонить к раскаянию. На семинарах в Академии МВД они обсуждали подобные ситуации.
Поднимаясь на крыльцо, лейтенант сразу заметил разбитое окно и кучу блестящих стекляшек.
Это было непонятно, но зато вход в дом был свободен. И Квасова ничто уже не могло остановить. Он стремительно шел на задержание уголовных преступников!
Ворвавшись в гостиную, Макс машинально выкрикнул: «Руки вверх!» Он и сам почувствовал, что первое его слово грозно прозвенело, а второе, затухая, пошло вниз…
Еще бы! Две женщины в комнате действительно были, но они, как мумии, лежали справа и слева от камина. А в центре гостиной стояли два крепких вооруженных парня.
У Квасова была отменная реакция. За доли секунды он успел оценить обстановку и вспомнить взрыв гранаты в больнице имени Стеклова.
Макс присел, пропуская над собой первую пулю Фимы Нилова. Затем прыгнул вперед и спрятался за кресло, которое было прямо перед Павлом. Тот даже гранату кинуть не мог.
А Квасов прицелился в его правое плечо и выстрелил. Он бы попал с двух метров, но почти одновременно Ефим выстрелил в край пухлого кресла. И поэтому ствол у лейтенанта дрогнул и Харченко получил пулю в грудь.
Теперь в гостиной осталось два соперника. Это напоминало дуэль в салуне на Диком Западе.
Женщины, лежавшие у камина, вообще не могли вмешаться.
Вадим Дунаев все видел со второго этажа. Он бы мог помочь, но не знал как!
А противники не спешили. В каминном зале было много ниш, комодов, шкафов и диванов. Можно было перемещаться, прятаться и стрелять наверняка.
Обойма не беспредельна! После пяти выстрелов они стали экономить патроны. Но когда Квасов решил сменить позицию и рванулся за буфет, Фима не выдержал и выстрелил навскидку, как по летающей тарелочке.
Нилову повезло. Он попал лейтенанту в плечо. Макс выронил пистолет и встал столбом в центре гостиной.
А Ефим вышел из ниши за камином и замер в трех шагах от своего противника.
Он мог стрелять сразу, но было приятно поиграть, покуражиться, попытаться увидеть страх в глазах лейтенанта.
Нилов направил ствол и демонстративно взвел курок. Теперь до выстрела оставались секунды!
Вадим Дунаев встал перед лестницей на втором этаже и начал топать, как рота солдат в атаке. При этом он кричал на разные голоса: «Первая рота с пулеметами атакует через окна! Вторая рота — приготовить гранаты! При сопротивлении живым не брать…»
Понятно, что Нилов отвлекся. Не опуская пистолета, он стал оглядываться на окна, высматривая пулеметы. Потом взглянул наверх, откуда в него полетят гранаты.
Его смятение длилось всего три секунды. Но Макс успел улучить момент, нагнуться, поднять левой рукой пистолет и выстрелить три раза.
Если бы на груди Фимы висела стандартная мишень, то «салага» Квасов получил бы отлично. Двадцать восемь из тридцати. Или две десятки и восьмерка.
Лейтенант подошел к телу Нилова и на всякий случай ногой отбросил его пистолет. Но непонятно, почему он не убрал гранату из руки лежащего Харченко.
А Павел был еще жив! Он собирал последние силы и сквозь прикрытые веки наблюдал за происходящим…
Вот сверху по деревянной лестнице спустился какой-то парень. Он порвал на себе рубаху и перевязал плечо менту.
Они начали развязывать Эльвиру Гагину. Но потом подняли ее и понесли на диван…
Харченко чувствовал, что рана его смертельна. У него оставались секунды. И тогда Паша из Полтавы последним усилием потянул за кольцо, вытащил чеку и попытался бросить гранату.
Но броска не получилось. Бугристая «лимонка» покатилась в сторону дивана. Туда, где два мужика тремя руками пытались поднять хозяйку особняка и затащить ее на диван.
Взрыв разбросал всех!
Макс и Вадик Дунаев и не думали прикрываться женщиной. Но так получилось, что основной поток осколков попал в тело Эльвиры Гагиной. Часть горячих кусочков металла досталась Петру Харченко. Но ему было уже все равно.
Лейтенанту Квасову крепко царапнуло щеку.
А Дунаеву навылет прошило верхнюю часть бедра.
Хотя «Скорая помощь» нужна была всем живым, но они не сразу вызвали медиков. Сначала раненый Максим пробрался на второй этаж и принес простыню с кровати покойной хозяйки коттеджа.
Разрезав полотно на полосы, лейтенант заставил Дунаева снять штаны и начал перевязывать его рану.
В это время очнулась Марианна, но, увидев окровавленные мужские тела, опять грохнулась в обморок.
Когда ребята завершили перевязку и привели себя в приличный вид, они аккуратно развязали девушку и перенесли ее на диван, забыв, что рядом лежит тело ее матери.
Мариша Гагина снова пришла в себя, но, осмотревшись, опять отключилась.
Тогда они вызвали «Скорую помощь» и расширенную оперативную бригаду. Здесь будут нужны и следователи, и сыщики, и патологоанатомы, и криминалисты.
Максим Квасов пошел открыть ворота и увидел зеленую «Хонду» из издательства «Новая искра». Лейтенант решил, что может пустить этих журналистов. Других бы не пустил, а тут друзья Вадима Дунаева, который спас ему жизнь. Более того, Макс понимал, что именно Дунаевы и Лифановы раскрутили это дело, найдя настоящих преступников.
Фотограф Василий Киселев обрадовался, что взял и маленькую видеокамеру. Тут было что снимать!
Первым делом Лера скопировала запись с диктофона Дунаева. Потом успели сделать много снимков и записать на видео интервью Максима и Вадима.
А вот запись Марианны Гагиной не получилась. Она рыдала и каялась. Но среди слез проскакивали дельные слова: «Да, я сдала в „Сезам“ перстень. Я думала, что это страз, а мама принесла с работы настоящий камень. Рубин из какой-то диадемы…»
Через полчаса приехала «скорая». Медики сделали укол Марише Гагиной и провели профессиональную перевязку Дунаеву и лейтенанту Квасову.
В последний момент Валерия Лифанова придумала обложку для нового журнала. Она надела перстень, включила бра и поднесла руку к свету. Потом подозвала фотографа.
— Василий, сними крупным планом. Ты посмотри, какие блики! А цвет? Это же сок темной вишни…
Киселев успел сделать десять снимков во всех ракурсах.
И тут за воротами загудело, заквакало и замигало синими бликами. Это приехали криминалисты, следователи и оперативники, которые первым делом выгнали журналистов. Еще через полчаса прибыл майор Матвиенко с дежурной бригадой.
А в два часа ночи появился сам полковник Федор Серов. С ним приехали понятые, и работа закипела.
К восьми утра вызвали директора Музея истории России и группу экспертов по части картин, старинных миниатюр, изделий Карла Фаберже и прочего раритета. Оказалось, что в подвале коттеджа есть филиал «Золотой кладовой», хранителем которой была Эльвира Гагина…
«Сейчас не то время». Эту фразу очень любил повторять полковник Федор Серов. Говорил он ее в самых разных ситуациях, и смысл ее каждый раз менялся.
Если, например, следователь проявлял мягкость и не получал признательных показаний, то полковник журил его: «Мы должны действовать наступательно и добиваться своей цели. Сейчас не то время». Но когда сотрудник при допросе проявлял жесткость или физическую силу, то Серов говорил: «Мы должны уважать людей и действовать в рамках закона. Сейчас не то время».
Совещание по итогам событий в коттедже Гагиной проводили сразу по горячим следам. Ночью никто не спал, и все, включая Федора Серова, вяло слонялись с красными глазами.
Ровно в четырнадцать часов группа офицеров расположилась в кабинете полковника, и Федор Матвеевич начал разбор полетов.
— Я бы мог собрать вас и завтра. Но есть дело, которое нельзя откладывать. Мы бы с вами спать пошли, но на нарах спится плохо.
Серов выдержал паузу, чувствуя, что почти никто не понял его мысль. Через минуту он кивнул капитану, который сидел у двери.
— Смирнов, приведите господина Шатилова.
Капитан знал свой маневр. Он быстро выбежал в коридор и почти сразу вернулся с пожилым антикваром. Он провел его к директорскому столу, перед которым стоял улыбающийся полковник Смирнов.
— Дорогой наш Яков Романович. Мы все хотим извиниться перед вами. Вы свободны! Наши сотрудники, рискуя жизнью, нашли настоящих преступников.
— Спасибо вам! Я всегда верил, что есть справедливость.
— Именно так, Яков Романович. Виновные в вашем незаконном аресте, включая майора Матвиенко, будут наказаны.
— Не надо никого наказывать, товарищ полковник.
— Нет, надо! Сейчас не то время. Мы должны к людям относиться, как к людям, а не хватать по каждому подозрению. Кстати, ваш зять, Яков Романович, очень нам помог. Извините нас, дорогой, и поезжайте домой.
— Да, конечно.
— Смирнов! Проводи антиквара и отвези его туда, куда он скажет.
Когда Шатилов ушел, полковник немного приободрился. В нем проснулась гордость.
— Ведь можем мы работать, если захотим! И особенно Квасов молодец. Действовал решительно и энергично. Даже раненный, не покинул поле боя.
Максим встал, ожидая, что полковник представит его к ордену. Он даже приготовился крикнуть «Служу России!».
Но Серов свел все к общим фразам.
— Мы подумаем, лейтенант, как вас поощрить. Или повышение в должности, или даже медаль. Но я считаю, что лучше всего премия в размере оклада. Сейчас не то время. Сейчас деньги важнее всего! Ты согласен, лейтенант?
— Я на все согласен.
— Молодец! А вот майору Матвиенко я объявлю устное замечание. Но не сегодня, а потом. А сейчас все по домам и спать! Завтра будем музей ворошить. Там у Гагиной могли быть сообщники…
Когда все разошлись, полковник проверил, что двойная дверь его кабинета закрыта плотно. Затем достал из сейфа чистый мобильник, подошел к окну и набрал номер.
— Привет, Михалыч! Все чисто! Ты как в рубашке родился.
— Меньше эмоций, полковник. Давай подробности.
— Значит, так. В известном тебе коттедже три трупа — Эльвира и оба твоих парня. Девчонка о тебе ничего не знает. При обыске никаких ссылок на тебя нет.
— А как товар?
— Вот тут, Михалыч, очень плохо. Мы всё конфисковали, включая вишневый рубин. А что я мог сделать? Слишком много народа вокруг.
— Это понятно, полковник. Но баба с воза — кобыле легче! На дом в Лондоне у меня доверенность. Я успею продать. И все счета Эльвиры под моим контролем.
— Под нашим контролем, Михалыч! Все как в комсомольской песне: «Тебе половина и мне половина»…
— Не бойся. Я свое слово держу.
— Отлично! Ты, кстати, Михалыч, передай привет своему шефу. Пусть помнит, что он у меня на крючке. Твой Трощенко хоть и директор завода, но чуть не провалил дело фирмы Годунова!
— Все решим, полковник. Еще не вечер!
В жизни часто бывает, что одно случайное слово всю жизнь преследует человека.
Генеральный директор фирмы «Пикник» слышал эту историю десятки раз.
Он слышал ее и от самого дедушки, и от родителей, и от старших братьев.
Борис Иванович родился в семье, носящей известную фамилию Годуновы. И, когда ему было всего три дня его родственники, собрались на банкет. Кроме тостов, восторгов и поздравлений они решали важную задачу — надо было придумать имя парню.
Уже через полчаса застолья дед новорожденного был во хмелю. На правах старшего он взял слово и заявил, что его предки из царского рода, и кто-то, наконец, должен носить гордое имя Борис Годунов.
Никто не стал возражать. Раньше дед говорил, что он из рабочих и крестьян. А теперь все обрадовались, что они из дворян и когда-то жили в Кремле, а их предки, судя по опере, общались с юродивым по имени Василий Блаженный.
Вопрос об имени новорожденного решился прямо за столом. И очень быстро, без дискуссий и голосований.
Так будущий директор строительной фирмы стал Борисом Годуновым.
Имя не мешало ему жить, но постоянные шуточки раздражали. И когда в клубе СМУ-15 его выбирали Генеральным директором «Пикника», он был уверен, что кто-то обязательно крикнет: «Бориску на царство!»
Крикнули трое!
На первый взгляд, Борис Иванович был примерный семьянин. Он очень не любил изменять своей жене. Хотя делал это постоянно!
Но всегда смущался и действовал очень осторожно!
В свои пятьдесят лет Годунов чувствовал, что возможности его не безграничны. А это значит, что когда-то он прекратит наслаждаться женщинами. И надо успеть как можно больше! Надо спешить! Ведь каждая новая знакомая всегда другая и всегда лучше, чем предыдущая. Некоторые женщины умеют увлечь с первого взгляда. У них в глазах бегают такие чертики, которые опьяняют, зовут за собой и обещают райское блаженство.
Тамара Марчук пришла к Борису Ивановичу с деловым визитом и сразу взглянула на него именно такими завлекательными глазками. Она спрашивала у директора «Пикника» об условиях покупки коттеджа возле деревни Власюки. Что-то щебетала и чирикала, а он отвечал невпопад. Годунов был зачарован ее взглядом!
Потом он осмелел, стал рассыпать комплименты и предложил вечером обсудить эту проблему в шикарном ресторане.
Женщина сразу согласилась.
Тамаре Марчук было всего тридцать пять. Это тот прелестный возраст, когда женщины уже почти все знают, многое умеют и очень хотят.
Она была очень похожа на настоящую украинку — карие очи, черные брови. А волосы пышные и сверкающие, как антрацит.
В ресторане витала романтическая обстановка. Тут не было яркого света, гомона жующих посетителей, звона посуды и снующих повсюду официантов.
Годунов провел Тамару в угол зала, где легкая ширма отделяла их от всего остального мира.
Они пили шампанское и смотрели в глаза друг другу. Потом начали танцевать под тихую ресторанную музыку. И Тамарочка не отстранялась от него, чтоб изобразить из себя недотрогу.
Она прижималась к Годунову всем телом, а у него возникали приятные предчувствия, кружилась голова, и поднималось настроение. Танцуя медленный фокстрот, они обнимали друг друга, и она шептала: «Милый! Я не могу больше ждать. Поедем ко мне. Это недалеко. Нам никто не помешает. Муж уехал на неделю в Питер…»
Трудно найти мужчину, который бы устоял от такой перспективы. А Борис Годунов всегда был настроен на очередной роман. Он быстро расплатился, и они побежали искать машину…
Уже в такси они начали целоваться. Поэтому он не замечал времени и не видел, куда они ехали. Или на Кутузовский проспект, или на Ленинский, или вообще в Южное Бутово.
Машина остановилась во дворе какого-то дома, и вскоре Тамара привела его в шикарную квартиру на втором этаже.
Через пять минут они уже были в просторной спальне. Любовь могла начаться сразу, но Тома отвлеклась, заявляя, что муж ревнив, но она защитит себя. При этом она открыла тумбочку и выложила на столик пистолет системы «Вальтер».
Годунов воспринял это как шутку, промолчал и начал активно работать. Он уже подходил к вершине блаженства, когда за его голой спиной раздался дикий крик.
Не очень соображая, что происходит, Борис Иванович неуклюже развернулся и встал с кровати. Тамара тоже сползла на пол и встала рядом, прижимаясь плечом.
В дверях спальни стоял крепкий парень с шальными глазами. Он уже не орал, а злобно хрипел, сжимая в руке дубинку типа кухонной скалки.
Используя секунды замешательства, украинка Марчук защебетала в самое ухо Годунова: «Это мой муж. Он зверь! Он сначала меня убьет, а потом порежет тебя на отдельные органы».
Муж Тамары очнулся! Его губы исказила злорадная усмешка победившего гладиатора. Вот сейчас ему дадут отмашку и он зарубит своих соперников!
Гладиатор с поднятой вверх скалкой начал играть мускулами и приближаться мелкими шажками.
Недоделанные любовники отошли за столик и прижались спинами к стене. До развязки оставались секунды!
Тамара Марчук схватила со стола пистолет системы «Вальтер» и насильно всунула его в руку Годунова. При этом она прижалась к его плечу и зашептала: «Спаси меня, Боря! Он убьет нас! Ну, будь же мужчиной…»
Если бы строитель Годунов был внимательней, то на полке высокого комода, стоящего напротив, он увидел бы видеокамеру с зеленым огоньком наверху. Устройство работало, а объектив захватывал большую часть кровати, самого Бориса Ивановича с пистолетом и Тамарочку в пикантной одежде. Вернее — без нее!
А грозный муж в белой футболке наступал сбоку, шипя и брызжа слюной.
Когда ревнивец приблизился и взмахнул дубинкой, в Годунове закипела кровь российского самодержца. Царь я или не царь?
Он поднял пистолет и начал нажимать на спусковой крючок. Как xopoшo, что кто-то заранее снял «Вальтер» с предохранителя и передернул затвор.
Он стрелял, стараясь попасть в грудь.
Годунов сразу увидел, что в центре белой футболки что-то вспучилось, разорвалось и растеклось широким красным пятном.
После каждого выстрела из ствола вылетал сноп огня, справа отскакивала горячая гильза, а муж конвульсивно хватался за грудь, но никак не падал.
Когда затвор отскочил назад, Борис понял, что патроны кончились. И вот тут ревнивый муж развернулся кровавой грудью на камеру, зафиксировал пробоины и упал на ковер.
Годунов сгреб в охапку брюки и все остальное. Но он же не мог одеваться при трупе! И Борис Иванович, осторожно обходя тело, проскользнул в коридор. А через две секунды там появилась голая Тома со своей одеждой.
— Я провожу тебя, дорогой!
— Да, наверное. Я совсем не знаю, где мы. А мне надо побыстрей уехать в центр. Помоги, Тома!
— Помогу, раз такое событие.
— Да, очень неудачно получилось.
— Все хорошо, Боря. Я его совсем не любила. Мне надо только труп спрятать и стереть с пистолета твои отпечатки.
Тамара шустро побежала в спальню. Годунов не сомневался, что она уничтожает улики. И зря!
Встав перед камерой, Марчук взяла двумя пальцами теплый «Вальтер» и опустила его в приготовленный прозрачный пакетик.
Когда они вышли во двор, Тамара махнула рукой, ловя такси. И машина сразу подкатила.
Находясь в полном стрессе, Борис Иванович даже не понял, что это была та же машина, которая привезла их сюда.
Водитель часто поворачивал в незнакомые улочки, переулки и проезды…
Оставшись во дворе, Тома махнула рукой и поднялась в квартиру на втором этаже.
Артур Барыкин уже снял запачканную футболку и смыл с тела «кровь». Он ходил по спальне, массируя центр груди.
— Я не думал, Тома, что эта штука так больно взрывается. Очень натурально!
— А чего это ты, Артур, не знал? В сериалах артистов всегда так убивают.
— Это в боевиках! А я актер мелодрамы. Мы все больше любовь играем. Кстати, Тамара, мне кажется, что этот старик тебя раззадорил, но не завершил?
— Не твое дело, хам!
— Так, может быть, мы продолжим?
— Пошел вон, котяра!
Тамара подошла к комоду, нащупала на камере кнопку и нажала ее. Зеленый огонек погас.
И тогда черноволосая Тома Марчук повернулась к малоизвестному артисту Барыкину. В ее глазах опять появились увлекательные чертики.
— Дурак ты, Артур! Сначала камеру выключи, а потом в постель тяни…
После освобождения антиквара Якова Шатилова из СИЗО дела в его салоне «Сезам» пошли в гору. Много шума наделали статьи Валерии Лифановой в журнале «Новая искра». Но и другие бульварные газеты с удовольствием обсуждали посадку Якова Романовича, ловкость воров, грубые ошибки полиции и кровавую развязку в коттедже мадам Гагиной.
Особенно смачно все писали о Екатерине с Потемкиным и о драгоценном вишневом рубине, который лежал на прилавке «Сезама» по цене стекляшки.
Одним словом, магазину Шатилова была сделана бесплатная реклама, и народ повалил валом. Кто-то вспомнил, что у него на антресолях хранится красивый мельхиоровый самовар, сделанный в Варшаве в год восстания на броненосце «Потемкин». Кто-то принес красивую кожаную папку, привезенную дедом из главного бункера разбитого Берлина.
Многие искали в своих шкафах и комодах подобие вишневого рубина. Не обязательно, чтоб это был драгоценный камень. Главное, чтоб вещь была старинная и дорогая…
У Дунаевых и Лифановых в первую неделю хватало впечатлений от перестрелки на даче в Валентиновке. Особенно обсуждали взрыв гранаты и удачное ранение Дунаева. Сквозное ранение в верхней трети бедра уже почти зажило, но Вадим еще долго не мог сидеть.
Гордилась собой и журналистка Лера Лифанова.
— Это из-за меня, Вадик, вся Москва знает, что ты не пощадил своей задницы, спасая любимого тестя.
— Не иронизируй, Валерия! Это боевая рана. А Яков Романович отличный тесть. У меня и теща хорошая.
— А скажи, Дунаев, ты так активно родственника спасал или боролся за правду?
— Кстати, ребята, о справедливости. Десять дней назад вы поддержали мою идею о «Народных мстителях». Пора нам подумать, как отплатить живоглоту Трощенко и его холую Сойкину…
Благородные мстители были всегда. А когда их не хватало, то обиженный бедный народ придумывал себе легенды о храбрых покровителях.
Кто сейчас точно скажет, какими на самом деле были Робин Гуд, Григорий Котовский, лихой Зорро и Юрий Деточкин?
Где тут миф, а где правда?
Но очевидно, видя, как наверху воруют и жульничают, народ ждет ярких действий, а не говорильни и гуляний по бульварам…
Вадим вспомнил о Владимире Трощенко, обидчике Миши Лифанова. Это очень любопытная фигура. На первый взгляд — он вполне добродушный жуликоватый простак на уровне сельского кулака с Полтавщины. Иногда напускает на себя солидность, чтоб соответствовать статусу директора большого механического завода. Но при этом только становится смешным, как сантехник в мантии профессора.
Приехав сорок лет назад в Москву, Вова Трощенко отучился в институте и начал карабкаться по заводской служебной лестнице. Используя услужливость, гибкость и преданность, он к началу девяностых дорос до главного инженера.
В рамках дикого капитализма вместе с директором завода они, постоянно задерживая зарплату, скупили у рабочих ваучеры и акции. А когда завод был уже в их руках, стали сокращать производство, продавать все, что можно, и сдавать помещения по серой схеме.
Потом директором завода стал Трощенко. И тут у него совсем снесло крышу. Он решил, что он великий капиталист, барин и хозяин жизни.
Знающий человек рассказывал Мише Лифанову, как однажды в Крыму, покупая себе очередной коттедж, Владимир Трощенко, будучи в легком подпитии, в ресторане гостиницы «Форос» залез на стол и стал швырять во все стороны пачки долларов. Сорок тысяч баксов разлетелись, как конфетти на Новый год…
Но все это эмоции! Вадим Дунаев понимал, что не все складывается, как он планировал.
— Я знаю, Миша, что этот буржуй тебя уволил. Он сделал это подло и гнусно. Но тут можно лишь морду ему набить. А мы решили мстить тем, кто грабит народ. Это дело принципа!
— Да, Вадим. Я знаю, что Трощенко всю жизнь юлил, ловчил и химичил. Но в последнее время он ворует по-крупному. Надо только доказать.
— Вот именно! И как будем доказывать?
— Ты, конечно, понимаешь, Вадим, что у меня на заводе есть свои люди. Не друзья, а так — хорошие приятели. Но нам нужен такой человек, который вхож в кабинет директора.
— Секретарша?
— Нет, секретарша не подойдет! Мадам Кузина — преданная шавка Трощенко. И Сойкин держит ее в руках. Она все еще считает, что он полковник КГБ.
— Но кто-то еще у тебя есть?
— Есть. Ты только моей Лере о ней не говори.
— Ясно, Мишка! Романы на стороне крутишь?
— Какие романы? Это просто подруга, Маша Федина, уборщица на восьмом этаже. Она поздним вечером убирает в кабинете Трощенко. Очень симпатичная девушка примерно тридцати лет.
— Да, Миша. Если сказать твоей Валерии, что тут простое знакомство, то она не поверит. Но эта твоя Маша все сделает, что ты попросишь?
— Я гарантирую, Вадим. Маша — очень хорошая! Она для меня все сделает!
— Верю! Вот уж точно — Маша плюс Миша…
Многие мужики, выходя на пенсию, теряют себя. Они маются у пивных ларьков, проводят время на рыбалках и в компаниях дворовых бездельников. Как говорят — вино, кино и домино!
Так проходят лучшие годы.
Но бывшие сотрудники спецслужб как-то быстро находят себя в новой жизни…
Закончив службу, полковник запаса Сойкин первые годы работал в охранных фирмах и пытался писать мемуары. Но потом случайно встретил своего земляка из-под Полтавы, который по линии матери оказался еще и дальним родственником.
Директор Трощенко в это время был в трансе. На него, как и на многих других, «наехала» группа рейдеров. Они собирались захватить завод, а главное, территорию под его цехами. Нынче земля на Шаболовке идет на вес золота!
Заводская «крыша» исправно получала деньги, но перед рейдерами спасовала.
А Сойкин за какую-то сотню тысяч баксов нашел бывших генералов ФСБ, которые, в свою очередь, вышли на действующих силовиков из разных контор.
И началась битва за собственность!
Особенно помог делу полковник Федор Серов. Он был активен, умен и жаден до денег. Понятно, что вскоре «солдаты невидимого фронта» победили, а рейдеры позорно бежали.
После этого Василий Сойкин стал спасителем завода. Он создал какой-то «Фонд содействия органам» и поселился рядом с Трощенко, заняв шесть кабинетов бывшего заводоуправления…
Уже через год Василий Михайлович стал правой рукой директора. А потом как-то стало вообще непонятно, кто кем управляет.
Не без оснований Сойкин начал считать, что он главный на заводе…
Несколько лет назад, лечась в далеком подмосковном санатории, Сойкин встретил супругов Марчук, недавно приехавших с Украины. Муж, пятидесятилетний Денис Иванович Марчук, был отличным специалистом именно по той болезни, которая мучила Василия Сойкина.
И вот полковник перетаскивает в Москву доктора. А вместе с ним в столицу переезжает жена — тридцатипятилетняя Тамара Марчук.
Эта хитрая и бойкая украиночка сразу поняла, что на данном этапе ей надо очень крепко держаться за полковника. И она держалась за него! И в прямом, и в переносном смысле…
Их отношения были очень сложные. Из-за болячек и возраста Сойкин был уже плохим любовником. Но сам процесс ему еще нравился. Пусть даже в упрощенном и в усеченном виде.
Василий Михайлович с детства любил именно таких дивчин — пышных, крепеньких, черноволосых и кареглазых хохлушек. В молодости он только облизывался, глядя на них! А сейчас вот она, в твоем полном распоряжении. Но нет уже того восторга. Есть удовольствие, но нет бурной радости и блаженства. Вместо «половодья чувств» лишь небольшие ручьи, лужи и заводи…
Но авантюристка Тамара Марчук кроме редких приятных минут давала Сойкину много полезного. Она уже несколько лет была его агентом для специальных поручений.
Они вместе делали большие деньги. И это для Василия Михайловича было не меньшим наслаждением, чем невнятные телодвижения в постели.
Сойкин жил один в приличной трехкомнатной квартире. Именно там стояла кровать, напротив которой работала видеокамера с зеленым огоньком наверху. Именно здесь его ждала Тамара с отчетом о проделанной работе.
— Показывай, Томка, что у тебя получилось.
— Днем я с ним познакомилась. Вечером ресторан со свечами, с шампанским и черной икрой.
— Хорошо поела?
— Нет, Вася! Не успела! Я сюда его тащила, как ты и велел.
— Молодец! Хвалю за службу!
— Смотри, Васенька, вот он входит.
— Так он уже голый?
— Да! Мы с ним на пороге разделись.
— Но ты, Тамарочка, очень хороша! Вамп, а не женщина! Это ты специально на камеру развернулась?
— Да! Я же знала, кто будет смотреть…
— Ну, здесь я прокручу вперед! И так понято, что он с тобой делает. Не Борис Годунов, а кот мартовский!
Сойкин долго искал на кассете то место, где появляется артист Артур Барыкин. Это был личный агент полковника Федора Серова. Этот парень уже пятый раз играл убитого выстрелом в сердце. Это была вершина его творчества! Если в первых случаях на него покушались в подвалах и гаражах, то тут было все, о чем может мечтать актер, — уютная яркая спальня, голая партнерша и близкая камера, точно передающая мимику ужаса перед смертью.
Все ненужное Марчук удалила с диска. На последнем кадре было: Тома берет «Вальтер» с отпечатками Годунова и аккуратно укладывает его в чистый пакетик. Теперь это смертельная улика! Вещественное доказательство, которое перевесит сотни других…
— Нормально, Тамара! Играла свою роль, как народная артистка. Как Любовь Орлова!
— Ей легче было. Она укутается в халат и речи говорит. А тут роль без слов, и играй, в чем мать родила.
— Молодец, очень естественно! Ты гильзы от холостых выбросила?
— Выкинула.
— А артист к тебе не приставал?
— Было дело, Вася. Но он лишь попробовал для порядка, а я так его отшила, что он думать забыл. Живу я с тобой, и больше ни с кем!
— А муж? А Годунов?
— Муж — необходимость. Годунов — работа. А люблю я только тебя. Особенно, когда ты подарки даришь…
На следующий день работа совсем не клеилась. Директор фирмы «Пикник» Борис Годунов отменил все совещания и впал в транс. Он сидел за столом, поддерживая голову, чтоб она не качалась из стороны в сторону.
Вчера он впервые убил человека!
Правда, Тамара собиралась все замять. Но как? Она должна убрать куда-то труп мужа. Она же не унесет его одна!
Годунов понял, что он должен помочь.
Он нажал кнопку вызова секретаря.
Пришла толстая и веселая Вероника. Последний год, когда она наконец вышла замуж, молодая женщина просто светилась счастьем. Но Борис Иванович был не в том настроении. Он разговаривал сухо, резко и даже зло.
— Не надо все время улыбаться, Вера! Это признак глупости.
— Спасибо вам, Борис Иванович! Раньше вы меня за это хвалили, а теперь, значит, приехали. Я дурой стала? Мне увольняться или как?
— Или как! Если ты умная, Вероника, то скажи — ты запомнила вчерашнюю посетительницу? Такая вся крепенькая, черненькая и грудастая.
— Такую не хочешь, а запомнишь! На ней же печати ставить некуда. У нее ужимки мартышки, а в глазах стервозность.
— Прекрати свое критиканство! Ты лучше скажи, Вероника, она свои координаты оставила? Телефон, адрес, название фирмы?
— Не оставила!
— А ты, Вера, сама и не спросила?
— Очень она мне нужна! Мой вам совет, Борис Иванович: таких баб надо за версту обходить.
— Но ее паспорт ты в руках держала?
— Зачем? Мне что, в загс с ней идти?
Вероника плавно удалилась, а Годунов начал думать. Ситуация пока не обострялась, но запутывалась.
Он совсем не знает, где живет Тома, а она знает о нем многое. Почти все!
Теперь в любой момент может открыться дверь, и в его кабинет войдут полицейские с наручниками. А потом прокурор и следователи с протоколами…
Наступали тревожные времена!
Борис Годунов в принципе гордился, что он из царского рода. Но его предок не нашел общего языка с народом, и поэтому плохо кончил.
Правда, те времена были очень смутные!
Сначала в Угличе случайно погиб царевич Дмитрий, а все думали, что это козни царя Бориса. Потом в стране сплошной неурожай, а все подумали, что это из-за Бориса.
В Боярской думе сидели одни воры и жулики. А народ считал, что это царь виноват.
И люди начали роптать и сбросили Бориса!
А затем в Москву вместе с поляками вошел Гришка Отрепьев. А с севера надвинулись шведы. И тут вообще началась чехарда!
В общем — смутное время!
Но наконец пришли Иван Сусанин, Кузьма Минин, князь Пожарский и новый царь Михаил Романов. Его люди закрепили вертикаль власти, началась крепкая стабильность и маленький рост экономики…
Директор «Пикника» знал эту историю в общих чертах. Он хорошо помнил, что тот Борис Годунов очень плохо кончил! И это якобы из-за того, что он убил царевича Дмитрия.
Как, кстати, звали мужа Тамары?
Не Дмитрий ли?
В каморке уборщицы на восьмом этаже было просторно, но душно. Здесь с советских времен стоял высокий деревянный шкаф, вешалка, пять стульев и какие-то коробки. Тут пахло мокрыми тряпками, стиральным порошком и пластмассой новых ведер.
Мишу Лифанова знала на заводе каждая вторая собака. Чтоб пробраться сюда ему пришлось перекрасить в черный цвет волосы и брови, приклеить грузинские усы и закрыть голубые глаза темными очками в тяжелой оправе.
А еще он хромал, проходя через пост охраны.
Поскольку здание заводоуправления расчетливый Трощенко сдавал десяткам фирм, бюро пропусков не работало, и вахтер стоял для мебели.
Вадим с Мишей сразу прошли к лифту, поднялись на восьмой этаж, огляделись и нырнули в темную каморку, которая находилась как раз напротив кабинета директора.
До конца рабочего дня оставалось полчаса.
Правда, мало кто придерживался офисного распорядка. У каждой фирмы был свой устав, и никто туда не совался.
В восемь вечера в каморку заглянула Маша Федина. Потихоньку гремя ведрами, она сообщила, что Трощенко собирается уходить. Какая-то контора наградила его медалью «Отличник машиностроения», и директор собирался ехать на награждение и на банкет.
В восемь тридцать с этажа ушел последний человек, и ребята начали работать.
Выбрав два стула покрепче, они разместили на шкафу устройство размером с томик Гоголя. Выдвижная антенна уткнулась в потолок, а чуть заметный синий огонек сообщал, что прибор готов к работе.
Когда они вошли в кабинет Владимира Трощенко, Маша драила полы в комнате отдыха директора. У него еще была собственная столовая, ванная и все остальное.
Тех жучков, которые принес Вадим Дунаев, должно было хватить. Собственно говоря, он мог бы достать и больше, но приемное устройство записывало только пять каналов.
Липучки позволяли разместить передатчики везде — под столом, за часами, в телефоне или на холодильнике.
Важнее всего было директорское кресло в кабинете и буфетная комната для тайных переговоров.
Через десять минут все жучки спрятались по своим местам. Теперь по их плану Маша Федина ходила по кабинету и громко пела любимую песню Володи Трощенко:
Забежав в каморку и взобравшись на стулья, Вадим с Михаилом убедились, что все каналы приема работают в штатном режиме.
Контора пишет!
Владимир Трощенко никак не мог подавить в себе комплекс неполноценности. Чем старше и богаче он становился, тем больше походил на конюха из полтавского села.
И дело тут не во внешности. Лицо вполне среднее. Костюмчик от лучших модельеров. Часы на руке за восемь тысяч баксов.
Но как-то все не так!
В советские времена ходил анекдот про дворника, который был очень похож на Карла Маркса. И перед каким-то юбилеем его вызвали в органы и велели побриться.
— Бороду-то я сбрею. Но у меня умище в глазах светится! Это куда девать?
Так вот, интеллекта в глазах Трощенко было мало. Если честно, то его вообще не было.
На его лице была печать сильно пьющей личности с интересами деревенского сторожа. При этом взгляд был колючий, жесткий и властный.
Богатые люди с комплексом неполноценности — всегда маленькие тираны. Все они, имея деньги, стараются подняться над другими. Кто-то строит набор яхт и берет на себя футбольные клубы, кто-то раскручивает дочерей, как знаменитых певиц, а кто-то покупает французские замки времен Людовика…
Володя Трощенко любил награды и звания. Каждый год он несколько раз становился орденоносцем, лауреатом или почетным профессором. Месяц назад он получил звезду под названием «За честь и достоинство».
У нас немало фирм, которые хорошо зарабатывают, продавая эти игрушки для богачей.
Сейчас все продается, кроме чести и достоинства!
Но у директора Трощенко была еще одна страсть. Он был игрок! Но не в смысле карт или рулетки. Имея характер авантюриста, Владимир Иванович готов был влезть в любое опасное, но прибыльное дело.
Именно такую аферу он недавно разработал вместе со своей правой рукой — бывшим полковником Василием Сойкиным.
Дело вот в чем!
Несколько лет назад заводские станки были вывезены в район Твери и установлены в лагере не очень строгого режима. Заключенные точили детали спустя рукава, а Трощенко получал заметную прибыль.
Так вот, совсем рядом с лагерем, в волжском городке Знаменске, работал богатый химический завод «Клинвуд», у которого было много отходов в бочках. Нехорошие вещества! Очень ядовитые! Если ликвидировать эту дрянь по всем правилам, то это дорого. Десятки миллионов. И не в рублях, и даже не в долларах. Бери выше!
И тогда, ощущая запах денег, Сойкин поехал в Знаменск, встретился с руководством «Клинвуда», наврал им с три короба о своих связях и пообещал найти отличную «Фирму по утилизации бочек». Он так заговорил химиков, что без всякого договора получил в задаток весьма круглую сумму.
Оставался пустяк! Надо вывезти и спрятать две сотни бочек.
Знать бы куда!
Трощенко понимал, что разговор с Борисом Годуновым будет сложным. Но это вам не «крестики-нолики». Это что-то вроде шахмат!
Директор строительной фирмы «Пикник» был приглашен под невнятным предлогом. Якобы почти все руководство завода хочет купить коттеджи под Звенигородом.
А именно там возле деревни Власюки Годунов получил участок на сто коттеджей.
И представитель царского рода купился на эту удочку хитрого Трощенко.
Игра началась!
Борис Годунов вошел в кабинет осторожно. Он последние два дня боялся всего. И в приглашении на завод он чувствовал какой-то подвох.
И он не ошибся!
Директор Трощенко встал из-за стола, пошел навстречу и сам, усадил гостя рядом с собой. На то место, откуда хорошо был виден телевизор. Хозяин без всяких предисловий нажал на пульт, и пошло-поехало увлекательное кино.
Вот с пистолетом в руке голый Годунов. А вот обнаженная Тамара — пышная, черноволосая и кареглазая.
Вот со скалкой появляется спина мужа. Он замахивается и отходит в сторону, освобождая экран.
А в кадре Борис Иванович, стреляющий в безоружного человека. Муж-то давно уронил скалку.
Потом поворот умирающей жертвы, и кровавые пятна на его груди…
На этом Трощенко нажал на паузу.
— Ну как, дорогой мой Годунов, занятное кино? Жить стало лучше, жить стало веселее. Да?
— Что вы от меня хотите?
— Любви.
— В каком смысле?
— В смысле взаимопонимания. У меня есть просьба до вас. Даже не просьба, а так — маленькая мелочь.
— Какая?
— Молодец, Боря! У нас пошел деловой разговор. Начинаем сотрудничать. Спасибо за доверие.
— Постойте, Трощенко! Я еще ничего не обещал. Могу и отказаться!
— Ишь, как ты заговорил! Тогда продолжаем смотреть кино.
Хозяин кабинета нажал кнопку пульта, и появились кадры уже без Годунова.
Вот Тамара прячет в пакет «Вальтер» с его отпечатками.
А вот какой-то джип возле его дома. Потом он же, но в лесу. Два мужика вытаскивают из багажника тело в ковре и две лопаты.
— Ну как, Годунов, впечатляет? Отпечатки на стволе ваши. Труп закопали возле вашего дома. Тамара даст любые показания. А это для вас пятнадцать лет строгого режима.
— Я понял. Говорите, что от меня требуется.
— Другое дело, Годунов! Так-то лучше. И делать вам надо всего с гулькин клюв!
— Что надо делать?
— Значит, так. У тебя, Годунов, сто больших участков под Звенигородом. И три крайних площадки у самого леса.
— Да, это так. Мы пока только общий забор сделали. Это у деревни Власюки.
— Молодец, Годунов! Так вот — завтра отгороди эти три участка высоким забором и поставь ворота со стороны леса.
— Сделаю. Но зачем?
— А затем, что возле города Тверь есть городок Знаменск. А там находится богатая фирма, завод «Клинвуд». Они химики. И у них есть двести нехороших бочек.
— Что это такое?
— Тебе не все равно, Годунов? Это какая-то дрянь, но без радиации…
В России трудно установить западные порядки и внедрить нам европейский склад ума. У нас слишком много чудаков, для которых смысл жизни не в деньгах, а в чем-то душевном, мечтательном и загадочном.
А что делать?
У нас непостижимая русская натура! Другой менталитет, другое понятие о добре и зле.
Мы еще помним, как во времена Юрия Гагарина парень с гитарой пел про «голубые города». А другой певец сообщал, что едет «за туманом, за мечтами и за запахом тайги». Так вот этого чудака не поняли бы ни британцы, ни немцы, ни всякие разные шведы.
Западники знают, что надо работать, а не гоняться за влажными атмосферными явлениями!
Европейцы уверены, что надо делать деньги!
Они, дураки, считают, что в деньгах счастье…
Студент Герман Мамочкин тоже был чудаком и мечтателем. Поступив в педагогический институт, он стал считать себя русским интеллигентом, который всю жизнь будет трудиться для народа и «сеять разумное, доброе и вечное».
Гера даже стал носить тонкие круглые очки и отпустил бородку. И так же, как Чехов, работал над собой и «по капле выдавливал из себя раба».
Три года назад Герман Юрьевич окончил вуз и стал педагогом с красным дипломом.
Сейчас после окончания института нет никаких распределений. Сейчас свобода, и поэтому никто не собирается преподавать в сельских школах.
А вот молодой учитель истории Мамочкин нашел подмосковный поселок Власюки. Рядом было романтическое место, о котором Гера слышал еще в детстве — «Звенигород не пригород, а город небольшой».
В этих самых Власюках была школа, но добрые люди намекнули, что она дышит на ладан. И возродить ее может только чудо.
Именно поэтому учитель Мамочкин поехал возрождать деревню. Раз он русский интеллигент, то должен просвещать народ, а не нефтью торговать! Торгашей в России и так много…
За три года Мамочкину удалось много сделать. Школу не закрыли, а слегка отремонтировали. Приняли на работу двух учителей из ближнего зарубежья и физкультурника — бывшего капитана второго ранга.
Герман создал при школе что-то вроде клуба с библиотекой, одним компьютером и с субботними лекциями, которые читал он сам. А еще организовал группу по защите природы. Что-то вроде ячейки «Гринпис». В нее входило всего три человека — сам Гера, физкультурник и медсестра Ирочка Забелина, помощница местного фельдшера. Она приехала из Сибири и появилась во Власюках всего три месяца назад. И Герман сразу понял, что про Ирочку нельзя говорить без радостных эмоций. Он считал ее идеалом доброты, красоты и женственности.
Любовь слепа! Мамочкин не замечал, что у медсестры много недостатков. У нее слишком крупные веснушки, она слишком капризна, и, самое неприятное, — она любит программу «Кривое зеркало».
За три месяца знакомства их отношения заметно продвинулись. Они стали гулять при луне вдоль пустынных берегов речки Кривуши. Последний месяц ходили обнявшись, тесно прижимаясь друг к другу.
Неделю назад Герман попытался нежно поцеловать Ирочку в щеку. А она развернулась, подставив губы.
От испуга Гера промахнулся и поцелуй пришелся в шею, куда-то под левое ухо. Но это было восхитительно!
После этого весь остаток ночи Мамочкин терзался, уверяя себя, что, как честный человек, он обязан жениться. Надо только решить, делать предложение сразу или подождать еще месяц?
А вчера произошло событие, которое ускорило развязку.
Ночью на деревянном мосту через Кривушу Ира Забелина подвернула ногу. Герман удержал ее, обнимая за талию и за плечи. И тогда медсестра развернула робкого учителя, прижала его к перилам и стала жадно целовать.
Понятно, что у Мамочкина голова пошла кругом. Только через минуту он начал отвечать, а потом и вообще осмелел. Он прошептал ей про любовь…
Это была пятница.
А когда в два часа ночи Герман провожал Ирину до ее дома, они договорились, что в субботу пойдут в дальний лес за речкой Кривушей. И пойдут не за грибами-ягодами, а на пикник с ночевкой.
Русский интеллигент Мамочкин уже на крыльце в самый последний момент сделал намек на предложение. Он сообщил Ирине, что возьмет с собой только одну палатку.
— Ты не против, Ирочка? Я понимаю, что это неудобно, но нам придется спать вместе. Согласна?
— Я-то согласна, Гера. Но боюсь, что ты опять испугаешься.
— Нет, любимая! С тобой я не боюсь ничего. Теперь мы всю жизнь будем спать в одной палатке…
Встреча группы «Народных мстителей» была срочной и чрезвычайной.
Свое тайное общество все четверо воспринимали как шутку, как детскую игру в скаутов, в «Зарницу» или в «тимуровцев».
Но вот вопросы, которые собирались решать «мстители», были вполне серьезны.
Они и подумать не могли, что микрофоны, поставленные ими в кабинете у Владимира Трощенко, принесут столько информации. Понятно, что директор химичил, уходил от налогов, брал и давал взятки. Но чтоб такое? Никто не ожидал!
Речь шла не о мошенничестве или жульничестве. На кону стояло преступление века! Двести бочек могли отравить все водохранилища к западу от Москвы.
Как-то само собой считалось, что Вадим Дунаев — главный в квартете мстителей. Именно он включил запись разговора Трощенко и Бориса Годунова. И именно он начал обсуждение темы.
— Значит, так! Эту запись мы сделали незаконно. Ее нельзя использовать как доказательство. Иначе мы сядем, а Трощенко выкрутится! Я прав?
— Да, Вадим.
— Получается, что нам нужны веские улики. Такие доказательства, которые можно предъявить следствию. Верно?
— Верно, Вадим!
— Но действовать надо срочно. Иначе этот буржуй перетравит массу людей. Точно?
— Точно, Вадим!
— Доказательства мы можем получить только возле Звенигорода. Мы даже знаем точное место, куда приедут бочки. Это село Власюки. Именно возле него фирма «Пикник» строит коттеджи. Я не ошибаюсь?
— Все так, Вадим!
— Значит, так. Мы с гражданкой Дунаевой завтра едем в эти самые Власюки. Под видом туристов. Ты согласна, Светка?
— Согласна.
— Так! Наша дорогая Лифанова, как журналистка, ищет материалы по городу Знаменску, по заводу «Клинвуд» и, понятно, по фирме Бориса Годунова. Это для будущей статьи пригодится. Хорошо, Лера?
— Хорошо.
— А Михаил Лифанов обсуждает вопрос с Максом. Это теперь наш человек! Он трепаться не будет. Верно, Миша?
— Точно! Максим Квасов хоть и лейтенант полиции, но человек правильный. Подстрахует в нужный момент…
Они решили, что выйдут из Власюков поодиночке.
Понятно, что их особые отношения перестали быть секретом в селе. Но одно дело, когда молодежь гуляет и слушает соловьев. А совсем другое, когда предстоит ночевка в одной палатке.
Народ нормально воспринял бы тракториста с дояркой. Но если такое вытворяет учитель с медсестрой — это разврат!
Геру Мамочкина волновала еще одна вещь. Он чувствовал некое раздвоение своей личности.
Учитель хотел повести Ирочку за реку Кривушу. Но не в глухой романтический лес, а туда, где прямо на берегу какая-то фирма начала строительство коттеджей. Он хотел сделать фото этого безобразия и поднять общественность на борьбу. Надо охранять родную природу!
Именно это и беспокоило Германа. Он никак не мог понять, что для него главнее в этот день. Или первая любовь с Ириной, или спасение берегов Кривуши…
Они встретились в шесть часов вечера в дубраве за мостом.
У Германа за плечами был неуклюжий рюкзак, а в руках маленький баул с палаткой. А Ира Забелина принесла две пухлые сумки.
Сегодня утром они наспех договорились о том, кто и какие вещи возьмет. Но наверняка что-то забыли или перепутали.
Когда уходишь в лес более чем на сутки, нужно очень много. Необходимы котелки для воды и супа. Пригодится топор и лопатка. Надо взять продукты, включая чай, сахар и картошку. И, конечно, посуду, одежду и одно одеяло на двоих…
Они шли вдоль берега реки и через двадцать минут уткнулись в забор фирмы «Пикник». Дальше дороги не было. Тупик! Но зато рядом была уютная полянка и удобный спуск к реке.
За забором стояла абсолютная тишина. Похоже, на стройке не было ни одной живой души. Идеальное место для тайного ночлега.
До заката оставалось несколько часов. Они сразу начали обустраиваться, ставить на поляне палатку, разводить костер и подвешивать над ним котелки для вечернего чая.
Когда совсем стемнело, послышались трели соловья. А может быть, других птиц. Но все было очень романтично и красиво.
Влюбленные сидели на берегу и целовались. Но вчера, когда они делали это в первый раз, все было торопливо, сумбурно и страстно. А сейчас они смаковали, растягивая удовольствие.
— Скажи, Гера, а до меня у тебя много девушек было?
— Это как?
— Ну, ты раньше много раз целовался?
— Ни разу!
— Я так и подумала. Ты совсем неопытный и стеснительный. Как десятиклассник.
— А как ты, Ира? Ты очень опытная?
— Не очень. Но уж побольше тебя! Первый раз, когда у меня день рождения был, родители пошли провожать гостей, а я с одним парнем в бутылочку играла.
— Понятно, Ира! Но был и второй раз?
— Был. Это когда в училище нас направили на практику. На ночном дежурстве подвалил ко мне аспирант в очках, прижал к стенке и стал целовать.
— Ты дала ему по морде?
— Хотела, но он меня плотно держал. Я вначале немножко брыкалась, а потом решила не дергаться.
— А дальше что было?
— Ничего не было, Гера. Он, конечно, хотел большего, но я не отдалась! Я все сберегла для тебя. Тебе приятно?
— И да, и нет! Я, Иришка, очень ревнивый. Долго буду вспоминать и этого очкарика, и того с бутылочкой…
Они долго молчали и смотрели на воду, которая искрилась в свете молоденькой луны.
Ирина ругала себя за глупую откровенность. Это была непонятная бравада. Ей вдруг понравилось быть опытней его. Вот она и ляпнула правду-матку! Хорошо, что сказала не все, а только малую часть.
А в душе Германа метались разные чувства — злость, ревность, брезгливость. Но победили жалость и снисхождение. Ему показалось, что Ирочка полностью откровенна перед ним. Таких девушек очень мало! А еще ему показалось, что Ира очень мучается из-за этих двух позорных случаев. Ее нельзя сейчас оттолкнуть. Он бы посчитал себя подлецом!
Через десять минут Ира Забелина немного ожила. Она встала, сняла обувь, подошла к реке и вошла в воду почти по колено.
— Иди сюда, Гера! Вода как парное молоко. Ужасно теплая. Давай купаться!
— Давай! Я пойду в палатку надену плавки.
— А зачем? Я купальник вообще не взяла. Предлагаю поплавать так.
— Как?
— Так! Совсем без всего. Я так люблю, Гера, что совсем тебя не стесняюсь. А ты?
— И я люблю…
Ирина отошла чуть в сторону. Она понимала, что сейчас на нее падает свет молодой луны, и она будет похожа на русалку.
Она медленно поднимала платье, снимая его над головой. Потом на прибрежную траву легло и все остальное.
Это была необыкновенная пьянящая красота. Герман видел такое первый раз в жизни. Он встал и замер, как скульптура с острова Пасхи.
Было понятно, что Ирина не хочет входить в воду сама. Она ждет его! И тогда учитель Мамочкин начал торопливо раздеваться. Все снялось быстро, но дрожащие руки никак не могли расстегнуть маленькие пуговички на груди. И тогда он с треском рванул на себе рубаху и сбросил ее на траву…
Когда они входили в воду, Герман прошептал странную фразу:
— Знаешь, Ира. Мы с тобой похожи на Адама и Еву с картины Альбрехта Дюрера. Только у тех фиговые листочки, а мы как-то так…
— А ты против? Так даже красивее, чем у твоего Альбрехта! Натуральное, Гера, всегда лучше…
Каждая профессия накладывает отпечаток на любого человека. Артисты продолжают играть и в жизни, учителя учат всех подряд, а чиновники берут взятки при любом удобном случае.
Майор полиции Юрий Дробышев был недавно уволен по собственному желанию руководства. Он попал как раз под кампанию по чистке рядов. До этого момента майора долго терпели, но всему же есть предел!
Еще будучи лейтенантом, Юрий Иванович честно старался избавить Москву от криминала. Он подозревал всех и старался посадить как можно больше народа. Была уверенность, что среди арестованных наверняка окажутся и преступники.
Когда молодого сотрудника стали критиковать за брак в работе, Дробышев решил выбивать из подследственных признания. Он пытался делать это не сам, а через своих агентов и заключенных СИЗО, сидящих по другим статьям.
В ход шли банальные побои, угрозы разглашения семейных тайн, а также намеки на возможную расправу с женой и детьми.
Большинство подписывали признательные показания, и Юрий Иванович и сам начинал верить, что поймал матерого преступника.
За пятнадцать лет Дробышев добрел до майора.
Его методы использовали многие, но все делали это аккуратно. А Юрий Иванович разбушевался. Он начал лупить подозреваемых прямо в кабинете, применяя лишнюю жестокость и оставляя следы. Это был явный перебор!
Наконец от этого субъекта освободились! Чтоб не порочил честные ряды российской полиции и чтоб не мешал работать другим…
Уже через месяц Дробышева подобрал Василий Михайлович Сойкин. Ему нужен был опытный, беспринципный и жестокий человек.
Теперь у Юрия Ивановича была новая должность — майор для особых поручений…
На этот раз Дробышев был недоволен заданием.
Его завезли в глухомань под Звенигородом, наспех сколотили для него домик размером с голубятню и оставили охранять котлован пятиметровой глубины.
Все это происходило на участке в шестьдесят соток, который был огорожен высоким забором.
Вчера неожиданно приехал Сойкин с каким-то типом по фамилии Годунов. Вслед за ними прибыли четыре грузовика. Несколько часов рабочие сгружали в котлован бочки. Потом они уехали так же неожиданно, как и появились.
Перед отъездом Сойкин вручил Дробышеву снайперскую винтовку и приказал охранять груз, как золотой запас Родины!
У майора запаса не было семи пядей во лбу, но и он сообразил, что бочки заполнили ровно половину котлована. А значит, скоро привезут еще сто штук и уложат их на дно. А потом бульдозер навсегда завалит это добро землей.
Что бы там ни было, но Дробышев недавно носил погоны. Он привык выполнять свою работу четко, быстро и качественно!
Оставшись один, он осмотрел высокий забор и порадовался, что нигде не было не только дыр, но даже просветов и щелей.
Больше всего майора волновала роща за забором. Почти все деревья росли у реки и имели тонкие стволы. Что-то вроде ивы, ветлы и орешника. На них удержится только мышь или, в крайнем случае, белка.
Но подальше от реки Кривуши сразу за забором росли три высоченные березы и мощный дуб.
Дробышев подошел поближе и понял, что две толстые ветки дуба нависли над участком. В охране объекта это было самое слабое звено…
К ночи Юрий Иванович сделал два важных дела.
Первое — он в груде земли из котлована вырыл себе лежбище. Что-то вроде снайперского укрытия, с которого хорошо просматривался дуб.
Второе — когда совсем стемнело, он провел разведку, обходя забор по периметру.
Он решил начать обход с открытой стороны, выходящей на дорогу, а закончить на том лесистом участке, который примыкает к реке Кривуша. Именно там, где росли три березы и неудобный дуб.
Дробышев вышел за ворота в полночь.
Осмотр первых участков забора не представлял труда. Он шел по тропинке, мощным фонарем освещая столбы и высокие листы гофрированной стали. Все пока было чисто — ни прорывов, ни подкопов, ни приставных лестниц.
На последнем участке возникли сложности.
Забор шел к реке прямо по опушке густого леса. Тропинка петляла, уходя в сторону то на пять, то на десять метров.
Дробышев двигался медленно, вслушиваясь в ночные шорохи леса. Ему не было страшно. Но в прохладном воздухе растворялась настороженная сказочная атмосфера. Казалось, за каждым кустом сидит леший, в ветвях притаились кикиморы.
Подходя ближе к реке, охранник услышал посторонние звуки. Так могли стонать выпь или сова.
Дробышев чувствовал, что это человеческие звуки.
Когда потянуло запахом погасшего костра и стала видна крыша маленькой палатки, Юрий Иванович погасил фонарь.
Если здесь лагерь из трех-пяти палаток, то это опасно. Защитники природы обычно работают группой.
Но когда Дробышев подполз вплотную, стало ясно, что у реки стоит всего одна палатка, а в ней развлекается всего одна парочка.
Охранник подождал пять минут, слушая невнятные звуки и наблюдая, как мерно раскачивается брезент.
Нет, эта парочка не представляет опасности для объекта. Эти влюбленные туристы заняты конкретным делом. Им и завтра будет не до забора, котлована и спрятанных бочек…
Немного завидуя парню в палатке, Дробышев отполз на тропинку, встал, зажег фонарь и быстрым шагом пошел к воротам.
В двух километрах от объекта светились окна деревни Власюки. Юрию Ивановичу очень захотелось пойти туда и поближе познакомиться с народом. Там наверняка eсть молодые вдовушки или разведенки, которые готовы на мимолетную любовь.
Дробышев вздохнул, зная, что никуда не пойдет. Покинуть свой пост — это почти дезертирство. А как бывший офицер, он умел стойко переносить «тяготы и лишения» воинской службы.
Добравшись до своей сторожки, Юрий Иванович лег спать, поставив будильник на четыре часа.
Он был уверен, что до рассвета ничего не случится…
После выхода из СИЗО антиквар Шатилов почти не отдыхал. Через день он появился в салоне «Сезам» и начал входить в курс дела.
А потом возник вопрос о свадебном путешествии Светланы и Вадика Дунаевых.
Они только начали проводить время в Ливадии, когда пришлось сорваться и срочно лететь в Москву.
Но теперь Шатилов настаивал, чтоб его дочь с мужем продолжили прерванный «медовый месяц».
Дунаевы согласились, но с одним условием — отдыхать они будут не в экзотическом Крыму, а в нашем родном Подмосковье.
Был известен даже точный адрес — деревня Власюки на реке Кривуши. Это где-то недалеко от Звенигорода…
Последняя партия отходов с химзавода «Клинвуд» прибыла в семь утра. Дробышев открыл ворота и запустил сразу все грузовики. Трое рабочих стали потихоньку, по доскам скатывать бочки в котлован и расставлять на свободные места.
К десяти утра работа была закончена. Шоферы и грузчики дождались Сойкина, получили от него щедрую оплату и уехали, обещая забыть все, что они делали здесь, у деревни Власюки.
Настроение у Василия Михайловича Сойкина было приподнятое. На пять часов вечера он заказал экскаватор. Тот самый, который копал этот котлован.
К вечеру все будет засыпано, и завтра можно будет разровнять участки бульдозером, завезти чернозем и засеять газон.
И через месяц здесь будет травка, как на футбольном поле.
Сойкин хотел подмигнуть охраннику, но неподвижный Дробышев испуганно смотрел вперед и вверх. Туда, где над забором росли три большие березы и огромный дуб.
Машинально посмотрев в эту же сторону, Василий Михайлович тоже замер. На толстой дубовой ветке, которая нависала над забором, лежал какой-то парень.
Этот тип влез сюда только что! Еще минуту назад его там не было. Сойкин точно помнил, что совсем недавно смотрел на этот красивый столетний дуб.
Сначала в руках у лазутчика был бинокль. Он смотрел на проселок вдоль леса, по которому на малой скорости удалялись грузовики. Потом он глянул в котлован, а затем на них — на Дробышева и на Сойкина.
Дальше началось ужасное!
Лежащий на ветке разведчик оставил в покое бинокль и достал из кармана куртки фотоаппарат.
Он сделал несколько снимков котлована с бочками, а потом навел объектив на двух застывших мужчин.
Сойкин сразу оживился. Он не хотел оставлять явных улик. Василий Михайлович просто бросился за глиняный холмик, упал на землю и прикрыл голову руками.
А Дробышев, пряча лицо, метнулся к своему снайперскому «лежбищу» на земляном валу у котлована. Там на одеяле лежала винтовка с оптическим прицелом…
Они спали обнявшись.
Проснувшись, они были абсолютно счастливы. Им казалось, что этой ночью они прорвались в какой-то иной мир, где всегда будут восторг, радость и доброта.
Их разбудил тарахтящий шум моторов и противный скрип железных бочек, трущихся в кузовах грузовиков и скатывающихся по доскам в котлован.
Машины стояли всего в пятидесяти метрах от их любимой палатки. Грузчики спускали последние бочки и готовились в обратный путь…
Все мысли, чувства и эмоции Германа Мамочкина были заполнены воспоминаниями о вчерашней ночи. Это был праздник души и тела! Только эти моменты были в его жизни настоящими и великими! А все остальное смотрелось мелким, сухим, невзрачным и банальным.
Но потом Герману вспомнилась река Кривуша, где живая, теплая и чистая вода.
И опять у него закипела злость на буржуев, которые застроят берега коттеджами и убьют беззащитную речку.
Ирочка приоткрыла глаза и сразу же зажмурилась. Она начала мурлыкать, тискать Геру и щекотать его. Всем своим видом она требовала продолжения банкета! Но Мамочкин выскользнул из ее объятий и начал натягивать джинсы.
— Понимаешь, Иришка, я люблю тебя постоянно, но есть важные дела.
— К черту все дела, Гера! Я тебя хочу! Не уходи никуда. Или я обижусь.
— Не злись, Ирочка. Я тоже хочу. Но чуть потом. Тут работы на двадцать минут. Помоги мне, и все будет быстрее.
— Что надо делать?
— Ты вчера видела забор у реки.
— Забор как забор! Здесь коттеджи будут строить. Дорогу сделают. Для Власюков только лучше будет.
— Так, но не совсем. Они часть леса захватят, отрежут деревенским путь к воде, а речку загадят. В Кривуше чистейшая вода, а будет болото.
Ирине нравилась такая настойчивость будущего мужа. Она еще плохо знала Германа. Внешне он казался умным, добрым и мягкотелым. Как «маменькин сынок».
И фамилия Мамочкин очень шла ему. Ира даже представляла, как будет командовать мужем.
Но в этом разговоре о коттеджах Гера проявлял напор, злость и мужскую волю.
— Хорошо, Герман. Давай договоримся так — я помогаю тебе двадцать минут, а потом возвращаемся в палатку. И тогда ты весь мой!
— Я, Иринушка, всегда твой!
— А что сейчас делать? Как мне помогать?
— Я залезу на дуб у забора, а ты стой внизу и страхуй. Так надежней…
Забелина натянула на голое тело спортивные брюки и мятую футболку. Потом она сунула ноги в кроссовки и выползла из палатки. А Герман распихал по карманам куртки блокнот, бинокль, компас, фотокамеру…
Когда они подошли к дубу, было слышно, что рядом открываются боковые ворота, чтобы выпустить грузовики на волю.
Мамочкин бросился к опушке леса. Прячась за придорожными кустами, он успел записать номера всех четырех машин.
Затем Герман вернулся к дубу, оставил Ирине блокнот и начал карабкаться вверх.
Это был не парковый ровненький дуб. На его стволе осталось много сучков и обломанных веток.
Мамочкин быстро добрался до толстой ветки, которая нависала над забором. Разместившись на ней, он достал армейский бинокль.
Вначале он принял бочки на дне котлована за необычный фундамент. Но мощная оптика дала возможность увидеть маркировку на сером металле. Знак, похожий на «Веселый Роджер», не оставлял никаких сомнений.
Герману даже показалось, что он различил на бочках две крупные буквы «ЯД».
Дрожащими руками он спрятал бинокль и достал фотоаппарат. Надо срочно снять и весь котлован, и тех людей, которые неподвижно стояли у сторожки.
Фотографируя бочки, Мамочкин пытался приблизить значки и тексты маркировок.
Краем глаза он заметил, что те двое, которые замерли около, фанерного домика, вдруг встрепенулись и начали действовать.
Один из них бросился на землю и стал отползать за глиняный холмик. А второй спрятался за насыпь у котлована, и в его руках появилось что-то напоминающее винтовку.
Герман хотел сфотографировать стрелка, но не успел. Грохнул выстрел! Что-то горячее скользнуло по его плечу. И одновременно он ощутил, как сзади пуля со скрежетом втиснулась в жесткую древесину старого дуба.
Это была пристрелка.
Ясно, что через две-три секунды последует новый выстрел и вторая пуля не промахнется. Ползти назад уже не было смысла.
Мамочкину удалось впихнуть камеру в мягкий чехол и отбросить ее за забор. Потом он развернулся и крикнул: «Беги, Ира! Здесь бандиты…»
Но Забелина не могла бежать.
Подождав Геру под дубом, он сама попыталась взобраться наверх. И у нее это получилось!
Ирина стояла на верхнем сучке и видела все: котлован с бочками, Германа, лежащего на боковой ветке и стрелка, притаившегося за земляным отвалом.
После первого выстрела она не кричала из-за шока. Пуля ударила прямо в ствол, за которым она пряталась.
Забелина видела, как ее жених бросил ей фотоаппарат, как он, крикнул, спасая ее…
Второй раз Дробышев не промахнулся!
Ирочка видела, что Мамочкин вздрогнул и стал сползать с ветки, падая в котлован, который начинался в полуметре от забора.
Девушка вдруг поняла, что вместе с Германом вниз упало все! Пропали ее надежды на добрую семейную жизнь. Растворилась мечта о милом интеллигентном отце для своих детей. Исчезли планы на московскую квартиру Геры Мамочкина.
И вот тут она завопила и заорала. Это был даже не крик, а вой.
Она привлекла к себе внимание, и третья пуля Дробышева впилась в кору у ее головы. Потом он встал и, держа винтовку наперевес, побежал к воротам.
Ирина не хотела умирать. Она понимала, что через минуту человек с ружьем появится около дуба.
Медсестра Забелина спрыгнула с дерева, подняла фотоаппарат Германа и побежала к палатке. Там она схватила только сумку с документами и быстро спустилась к реке.
Когда она замерла на берегу, ей показалось, что она слышит скрип ворот. Если так, то стрелок отстает на минуту.
Стараясь не оставлять следов, Ира вошла в воду. Глубина в середине Кривуши была ей по грудь. Напротив их палатки на том берегу была тихая заводь, покрытая зарослями камыша и осоки.
Здесь было совсем мелко, и Забелина, пройдя три метра, присела и развернулась лицом к берегу с палаткой.
И тут появился стрелок.
Ирина не видела его за камышами, но она его чувствовала. Вот он сбил ногой котелки над костром. Вот он начал вытаскивать все из палатки, гремя полупустым рюкзаком и сумками.
И это хорошо! Раз он принялся за обыск, то, значит, не будет ее искать и преследовать.
Она осторожно села на дно, прижимая к груди сумку с документами, с блокнотом Германа и с его фотоаппаратом.
Теплая вода была ей по пояс. Так можно хоть целый день сидеть, наблюдая за стрекозами и водомерками.
Жаль только, что нельзя размахивать руками, отгоняя комаров! Ветра сейчас нет, и камыши не должны шевелиться…
Сейчас деревню не удивишь иномарками.
Boт и красивый красный «Пежо» Дунаевых спокойно въехал в село Власюки. Но местные мальчишки, игравшие возле стены местного магазина, даже не оглянулись, когда Вадим притормозил в пяти метрах от них. Пришлось выйти из машины и попытаться наладить контакт с местным населением.
В магазине было пусто, и продавщица искренне обрадовалась посетителям. Поскольку заведение было частным, девушка переняла московские правила торговли. Она подбежала с широкой улыбкой, поздоровалась и начала предлагать свои услуги:
— Здравствуйте. Меня зовут Катя. У нас здесь все есть! Товар свежий — я сама контролирую. Вам для пикника?
— Нет, мы сюда приехали на две-три недели. Хотим во Власюках комнату снять. А еще лучше — отдельный домик. У нас что-то вроде свадебного путешествия.
— Поздравляю! Вот молодцы. Многие распишутся и едут в экзотику. В крайнем случае — в Сочи. А чаще в Египет или еще подальше.
— Да, а мы вот решили в родных местах.
— Правильно! У нас и лес, и грибы, и речка. А главное — тишина и покой. Влюбленным это и надо, а не пальмы и пляжи. Верно?
— Да, Катя. Мы именно так и подумали.
— Медовый месяц — это праздник! Я вот три раза замуж выходила. И каждый раз все слаще и слаще.
— Но мы пока в первый раз. И думаем, что навсегда.
— Ой, все так мечтают. И все ошибаются.
— А как насчет дома, Катя? У кого можно остановиться?
— Ой, я заговорилась. Значит, так. Если вам нужен маленький отдельный домик, то это у Даши Федюкиной. Там всего две комнаты, но в спальне широченная кровать с пружинным матрацем. Как раз для этого дела…
Через час Ирина поняла, что вода в камышах не такая уж теплая. Все, что было ниже пояса, замерзло, сжалось и онемело. Кожа на икрах, бедрах и в других местах посинела и покрылась крупными пупырышками.
Надеясь, что стрелок ушел с берега, девушка осторожно легла на воду и, ласково раздвигая камыши, поползла к кустам. Там было одно местечко, где можно забраться на сушу под прикрытием лозы и ивняка.
На песчаной дюне Забелина нашла солнечную полянку и, стащив с себя спортивный костюм, легла отогреваться.
Забелина не считала себя полной дурой, но сейчас она никак не могла привести мысли в стройное состояние. Они гуляли во все стороны, ершились и путались.
Ей вспоминалось ночное купание голышом, долгие восторги в палатке и красивые слова на рассвете.
Потом представлялся страшный могильный дуб и стрелок, который в одно мгновение разрушил всю ее жизнь…
Это были образы, а не мысли. Она хотела рассуждать здраво и найти выход, но думалось плохо.
Одно было ясно — она свидетель убийства Германа, и стрелок будет преследовать ее, пока не убьет и не закопает. А это значит, что во Власюки возвращаться нельзя. И возле стройки околачиваться нельзя. И на автовокзал идти нельзя. И в Звенигород нельзя!
Никуда нельзя!
Можно лишь прятаться в глухом лесу, подальше от людей, машин и магазинов.
Через час отогрелось тело. Хотя Забелина была блондинкой, но она начала думать системно и логично.
Стрелок видел, что Мамочкин фотографировал котлован и бочки. Это смертельная улика. И значит, этот гад не убьет ее, пока не найдет аппарат..
Камера — это гарантия ее жизни. Нельзя держать ее при себе. Надо спрятать ее, но там, где ее не сможет найти кто-то другой. Только у заветной подруги! '
Единственной надежной подругой у Забелиной была Даша Федюкина, соседка, Иринина с малых лет наставница. Сначала она учила ее, как играть в куклы, потом наставляла по части моды и косметики, а в последние годы обучала разным женским хитростям и тонкостям флирта с ребятами.
Уже пять лет назад Ира во всех подробностях знала, чего нельзя делать при контактах с мужчинами, что можно, как и до какой степени…
Вечером Забелина опять перебралась на другой берег Кривуши.
Там, где стояла их палатка, было чисто.
Кто-то убрал все на месте их ночного счастья. И не просто убрал, а сделал это идеально. Понятно, что не было самой палатки и крупных вещей. Но не было и консервных банок, конфетных бумажек, пустых бутылок и котелка над костром.
Не было и самого кострища! На его месте рос чахлый куст.
Не было заготовленных дров и даже дырок, куда втыкали колышки от палатки.
Потеряв представление об осторожности, уставшая Забелина подошла к дубу, с которого сегодня утром рухнул подстреленный Герман Мамочкин.
Ира вскарабкалась повыше и еще раз удивилась — котлована с бочками уже не было! Вместо этого провала была ровная укатанная площадка, засыпанная песком и торфом. Очевидно, здесь уже посеяли газон.
На площадке стояло пять строительных вагончиков, между которыми были проложены дорожки из бетонных плит. А кое-где торчали пересаженные из леса кусты и чахлые деревца.
Трудно себе представить, что на семиметровой глубине закопаны бочки и лежит убитый Мамочкин.
Ирина даже засомневалась, не спала ли она раньше. А был ли у нее парень? И все эти мечты о любви?
Но воспоминания о вчерашней ночи были такие четкие, яркие, очень волнующие и живые.
Поздним вечером по лесным опушкам Забелина обошла село Власюки и оказалась у огородов, которые полого спускались к пруду. У воды на окраине картофельных полей стояли разные баньки.
У Ирины была маленькая развалюха из старых серых бревен. А рядом стояла соседская баня — та, которая принадлежала Дарье Федюкиной. Это были хоромы с предбанником и забором, выводящим к пруду.
Многие в селе использовали один банный день в неделю. А Дарья мылась, когда хотела. Вот и сейчас над ее сауной струился дым, а в окошке горел свет.
Ирина почти ползла, прячась за ивами у пруда.
Она проскользнула за забор, вошла в предбанник и начала раздеваться.
Поскольку Даша жила одна, Забелина даже не сомневалась, кто там плещется за стеной. А стесняться друг друга подруги не привыкли. Они очень часто мылись вместе.
Ирина разделась, схватила тазик и, распахнув дверь, ворвалась в светлую, жаркую и мокрую комнатку с печью.
Здесь все было на месте — и полки, и шайки, и распаренные веники.
Вот только перед Забелиной стояла не Дарья, а какая-то намыленная влюбленная парочка. Они втроем надолго замерли, осматривая друг друга и пытаясь понять, что такое происходит.
Наконец Ирина прикрылась шайкой и начала отступать к двери, пробормотав, что она баней ошиблась…
К избе подруги Забелина идти побоялась. Там вполне могла быть засада. И поэтому она огородами пробралась к заднему крыльцу и начала бросать камушки в окошки.
Наконец Дарья вышла и тихо сказала в темноту:
— Ирина, ты что ли? Заходи! Я дома одна…
— А кто у тебя в бане?
— Это туристы из Москвы. Я их в отдельном домике поселила.
— Туристы? Я сейчас видела, какие это туристы!
— Дура ты, Ирка! Если ты про это, то у них медовый месяц…
Встречаться с богатыми людьми в их кабинетах — пустое дело. Там они ведут себя не как люди, а как хозяева. Они чувствуют себя в своей тарелке — вокруг родные стены, любимые секретарши, почтительные подчиненные и суровая охрана.
Нет! Богатых надо ловить или в семейном гнезде, или на нейтральной почве.
Домашний адрес Бориса Годунова Лера нашла быстро. Поскольку в фирме «Пикник» сообщили, что шеф на совещании, Лифанова смело позвонила Раисе Годуновой и напросилась на интервью.
Раиса Павловна была не очень сильна в политике. Но интуитивно она поинтересовалась у Валерии о ее журнале.
— Как, мадам Годунова, вы не слышали о «Новой искре»? Странно! Наш девиз: «Из искры возгорится пламя».
— Вот об этом я что-то слышала.
— Наш журнал зажигает, он самый гламурный. Мы почти всю Рублевку описали. Про их семейные тайны, про мебель в квартирах, про посуду, белье и другие интимные вещи.
— Да, сейчас почти везде так пишут. И еще по десять фотографий во всех видах.
— Да, везде! Но мы лучше других. Наши клиенты всегда в восторге…
Они договорились на восемь вечера.
Годунов обычно приходит в шесть тридцать. И за полтора часа Раиса Павловна собиралась подготовить мужа к съемкам в семейных интерьерах.
Но все получилось шиворот-навыворот.
Борис Годунов действительно пришел в половине седьмого. Но в восемь вечера его дома не было…
Девушки забрались на чердак. И только там при свете тусклого фонарика Ирина начала рассказывать подруге детали своей жизни за последние двое суток. Она не сразу сообщила о смерти Германа. Ей было гораздо легче рассказывать все последовательно. Сначала о сборах, приготовлениях и мечтах. Потом о встрече далеко за селом, о первых поцелуях, о палатке на берегу реки Кривуши.
Вначале Дарья воспринимала слова соседки как веселую прелюдию страстной любви.
Когда начался рассказ о ночном купании, Федюкина оживилась и стала требовать подробности — где, как и за какое место?
Описывая то, что происходило потом в палатке, Ирина рыдала, а подруга улыбалась, принимая нервозность и слезы за нормальную реакцию от «первого раза».
Потом Забелина сообщила о дубе над забором, о котловане, о выстреле и о бегстве от киллера…
Когда Ира рассказывала последний веселый эпизод, как она все перепутала и ворвалась в баню к молодоженам Дунаевым, то Федюкина уже не смеялась. Она поняла, что они влипли в чужую криминальную разборку на миллионы долларов.
Там, где большие деньги, там всегда предательство, кровь и смерть.
Дурой Дарья не была и сразу поняла, что и она, и Иришка — свидетельницы. И не простые, а из тех, которых в живых не оставляют…
В звенящей ночной тишине даже с чердака было слышно абсолютно все!
Вот внизу заскрипели доски на крыльце.
Вот кто-то внятно постучал в избу.
Вот лениво заскрипела дверь. В сенях послышались шаги и шепот. Потом что-то со звоном грохнулось на пол, покатилось пустое ведро и с этажерки посыпались стеклянные банки…
Дарья попыталась приободрить подругу.
— Успокойся, Ирочка. Киллеры так не ходят. Они вползают, как мышки. А тут — стадо слонов в посудной лавке…
Убить человека не так сложно.
Сложно решиться на это, а еще труднее забыть и успокоиться. Можно отвлечься на минуту-две-три. Но потом призрак убитого тобой человека будет возникать повсюду. И его не прогнать и не испугать!
Годунов чувствовал, как натягиваются и звенят его нервы, как тяжелеет и раскалывается голова, как кровь стучит в глазах, в висках и в кончиках пальцев…
То, что предложила его Раиса, могло отвлечь на несколько часов. Годунов с радостью стал готовиться к фотосъемкам о семейном уюте. Он даже постоял перед зеркалом, репетируя приятную улыбку.
Супруги вместе убирали квартиру, готовя места и позы для удачных снимков.
Труднее всего было в комнате старшей дочери. У нее уже были свои привычки, свои вкусы и свои кумиры. На первый взгляд ее комната напоминала свалку дорогих вещей в элегантном интерьере. Но больше всего Бориса Ивановича раздражала любовь дочери к современным сериалам. И ведь она не смотрела нормальные фильмы про МУР, про разбитые фонари, про ментовские войны и про другие тайны следствия.
Нет! Ее увлекали слезливые и слащавые мелодрамы про Золушек, к которым скачут принцы на белых конях.
Все стены ее комнаты были увешаны журнальными фотографиями сериальных красавчиков и целующихся пар.
Годунов впервые глянул на эту галерею и удивился. Столько нормальных молодых мужиков не идут работать, а ломают комедию, охмуряя юных девиц.
Всматриваясь в масленые глазки этих кумиров, Борис Иванович застыл на знакомом лице.
Это был он! Это был муж Тамары. Это был человек, которого он убил пять дней назад…
— Раиса, это что за тип?
— Что ты так нервничаешь, Боря? Это артист. Не самый известный, но мелькающий в сериалах.
— Кто это, Рая?
— Сейчас посмотрю. Тут же написано. Вот — это Артур Барыкин из театра «Три тополя».
— Где это?
— Догадайся с трех раз! Даже дураку понятно, что этот театр на Плющихе.
Через три минуты Годунов позвонил в театр, представился заместителем министра культуры, и к телефону подбежал главный администратор «Трех тополей» Кирилл Трошкин.
— Послушайте, Трошкин, у вас сегодня играет Артур Барыкин?
— Так точно, товарищ Годунов! У него маленькая роль. Сегодня он выходит во втором акте.
— А вчера он играл?
— Нет, не играл, товарищ Годунов. Но мне кажется, что он был на репетиции.
— А еще днем раньше?
— Вот тут Артур блистал в главной роли. Я сам видел его на сцене.
— Значит, позавчера Барыкин был жив?
— Точно так, товарищ Годунов! Играл живо, ярко и талантливо. Наш Артур не гений, но около того…
Ничего не говоря жене, Борис выбежал из квартиры.
Он еще ничему не верил. Ему надо было наяву пощупать артиста и посмотреть в его наглые глаза.
Годунову надо было убедиться, что он не убийца!
Эту новость надо было осознать. В спешке можно наломать дров! Именно поэтому Борис Иванович пошел в театр пешком. А это добрая треть Садового кольца.
До Плющихи он добрался за час…
Находясь в кабинете директора Трощенко и докладывая ему обстановку, Сойкин понимал, что все идет наперекосяк.
В районе села Власюки пряталась девица, которая видела котлован, бочки и убийство фотографа на дубу. Более того — в руках у этой беглянки была камера, на которой улики на десять лет строгого режима. И это для самого Василия Сойкина. А для бывшего майора Дробышева — на все пятнадцать лет.
Этот стрелок за весь день успел лишь узнать, что бегает от него некая Ира Забелина. Во Власюках она не появлялась, на платформу электрички не выходила, на шоссе замечена не была…
Но случай с Забелиной — это полбеды! Она сейчас сильно запугана. Девка может неделю сидеть в глубине леса и дрожать мелкой дрожью.
А вот то, что случилось только что с артистом, это катастрофа!
Пять минут назад позвонил Барыкин и сказал, что у администратора театра им интересовался замминистра Годунов. А поскольку таких чиновников в Министерстве культуры нет, то значит, на актера вышел директор «Пикника». Другими словами, рушится их стройная конструкция, а почва уходит из-под ног.
И решение надо принимать не просто быстро или срочно, а немедленно!
Владимир Трощенко не хотел крови. Но он с детства помнил, что законы капитализма жестоки. Тут никто никого не щадит!
— Значит, так, Сойкин. Я знаю, что у тебя есть крутые ребята. Пусть мчатся в театр и кардинально решают с Барыкиным. Всё! Артист доигрался.
— Да, нам такой свидетель не нужен. А как решать с девкой из Власюков?
— Найти ее, найти камеру, а потом концы в воду. Ты подошли своему майору помощников.
— Ясно. Но первым делом работаем с актером…
Снизу раздался приятный мужской голос:
— Дашенька, вы уже спите? Простите нас, пожалуйста. Мы были в бане, а дверь в наш дом захлопнулась. У вас нет запасного ключа.
— Есть ключ! Только подождите внизу. Я на чердаке. Сейчас спущусь.
Дарья с Ириной переглянулись. Похоже, они думали об одном и том же. Можно слезть по лестнице, найти запасные ключи, отдать их москвичам и пожелать спокойной ночи.
Но нельзя же никому не верить!
Вполне можно рассказать этим туристам всю правду. Не звери же они! Что-то посоветуют или как-то помогут…
— Ну, как решаешь, Ирка? Вместе спускаемся?
— Я даже и не знаю.
— Нормальная пара. Обязательно помогут.
— Это ты смотри, Даша. Ты лучше знаешь. Я-то их мельком видела. Мы даже познакомиться не успели.
— Тогда полезли вниз. Я — первая, а ты за мной…
Спектакль уже начался.
Решив не рваться в закрытую дверь, Годунов стал обходить здание в поисках служебного входа.
Как он и предполагал, в маленьком холле его встретила старая вахтерша. Возможно, и она была актрисой. А когда ее лишили ролей, не смогла оставить театр.
Напрямую предлагать этой женщине взятку было опасно. Это молодежь считает сцену местом шоу-бизнеса. А старики говорили, что театр — это храм искусства.
Надо было найти к этой интеллигентной вахтерше особый подход. И Борис назвался дядей актера Артура Барыкина. Он сообщил, что утром прилетел из Магадана, а завтра улетает в Воркуту.
Актерами не становятся. Ими рождаются!
Годунов играл превосходно. Он смог разжалобить старушку. Он заставил ее поверить в ту чушь, которую нес со слезами на глазах.
Последней каплей была крупная купюра, которую Борис Иванович положил на стол. При этом он сказал, что это не взятка, а цена самого дорогого, самого важного билета. Это цена за встречу с его племянником…
Пока вахтерша решала, как отказаться от денег, Годунов пробежал пять шагов вперед и свернул в театральные коридоры.
Чем ближе он подходил к кулисам, тем больше чувствовалась суматоха. Из артистических комнат выбегали гримеры и костюмеры, динамики сообщали о скором окончании антракта и называли актеров, которым надо было быть на сцене. В числе других Борис услышал фамилию Артура Барыкина.
Кто-то из снующих по коридору артистов подсказал Годунову нужный путь. Гримерная Артура оказалась в темном закутке.
Распахнув дверь, Борис Иванович увидел его.
Это был именно тот самый человек, который недавно играл роль мужа черноволосой Тамары. Тогда он так красиво умирал после выстрелов Годунова!..
Подлец! Лицедей! Фигляр! Шут гороховый…
Во взгляде Барыкина был страх и дикий ужас, который невозможно сыграть. И глаза Барыкина смотрели не на вошедшего Годунова, а куда-то в левый угол комнатки. Там стояла фигура в капюшоне и с длинным пистолетом в руках.
Еще до выстрела Борис Иванович догадался, что это киллер. И он был прав!
Раздался тихий глухой шлепок, не громче пощечины. Артур начал оседать на пол. Он схватился за грудь, пытаясь остановить боль и поток яркой крови.
А человек в куртке с капюшоном сделал шаг вперед, опустил ствол и произвел точный контрольный выстрел.
Потом киллер развернулся и рукояткой пистолета вмазал Годунову в голову. Медленно падая, Борис Иванович увидел, как стрелок протирает оружие.
Он не потерял сознание. Он чувствовал, как киллер вкладывает пистолет в его руку…
После того как захлопнулась дверь, Годунов очнулся почти моментально. Он встал и попытался бежать за киллером.
Не выпуская из рук «ТТ» с глушителем, Борис бежал по коридору, шатаясь в разные стороны и распихивая плечами всех, кто был за кулисами.
Киллер спиной чувствовал погоню. Он выскочил на сцену в момент открытия занавеса. Не слыша аплодисментов, стрелок перепрыгнул рампу и побежал между рядами.
Через пять секунд этот же трюк проделал Борис Годунов. Он размахивал пистолетом и излучал азарт победителя.
Они пробежали через большое фойе с буфетом и билетершами.
Поскольку киллер оказался на улице несколько раньше, он успел добежать до своего «Форда», сесть в него и, набирая скорость, начать разворот на Плющиху.
Еще три секунды, и убийца скрылся бы за поворотом. И Годунову ничего не оставалось делать, как стрелять.
Он выпустил три пули по шинам «Форда» и попал…
Глядя на Вадима и вспоминая баню, Ирина немного смущалась, но только первые пять минут. Потом она разошлась, рассказывая свою трагическую историю.
В какой-то момент ей показалось, что Дунаевы и сами в теме. Светлана первая спросила про бочки на берегу Кривуши, а Вадик упомянул фамилию строителя коттеджей — Борис Годунов.
По ходу разговора москвичи что-то уточняли и записывали. Ирина реально поверила, что эти ребята могут ее спасти. И поэтому в конце разговора она выложила все свои козыри.
Первое — это блокнот Германа с записями номеров грузовиков, которые привезли бочки.
Второе и главное — камера с фотографиями котлована, бочек и людей на площадке.
Вадим принес из машины ноутбук, и они начали просматривать снимки. Их получилось шесть штук.
На одном были два испуганных человека на краю ямы, а на других — весь котлован и бочки с максимально увеличенными маркировками. Можно даже прочесть детали — что там внутри и где это изготовлено…
С лица Вадима не сходила торжествующая улыбка. Он несколько раз повторял, что это главная улика, что это бомба и месть за какого-то Мишу Лифанова.
— Скажи, Ирочка, а твой жених точно погиб?
— Да! Я же сама на дуб залезла и видела, что вторая пуля прямо под бейсболку попала.
— Он на бочки упал?
— Да! Герман прямо в котлован свалился. Я думаю, что они там его и закопали.
— Почему?
— Так я, Вадим, все разведала. Я же вечером опять на тот дуб полезла. Все за забором зачистили, гады! Ни ямы, ни бочек, ни Германа. Ровная площадка с дорожками, бытовками, кустиками и черноземом под газон.
— Но ты молодец, Ирочка. Завтра утром мы вывезем тебя в Москву.
— Зачем?
— Иначе нельзя. Сейчас ты главный враг и для киллера, и для Сойкина, и для Трощенко.
— А это кто такие?
— Это два дурака, которые очень любят деньги и считают себя хозяевами жизни.
— Они очень богатые?
— Да! Но они думают, что в этом их счастье. А на самом деле деньги портят людей! Они делают их глупыми, злыми, завистливыми и жестокими…
Сотовые телефоны — самое полезное изобретение!
В первые две минуты на телефон полиции поступило больше десяти звонков с улицы Плющиха. Прохожие информировали о перестрелке возле театра «Три тополя» и сообщали приметы бандита с длинным пистолетом.
Очень быстро примчались две патрульные машины. И еще быстрее скрутили стрелка и упаковали в наручники.
Почти сразу же в театре обнаружился труп актера Барыкина, и пришлось вызывать полную бригаду сыщиков, включая следователя, судмедэксперта и криминалиста.
А через час взволнованный Годунов сидел в кабинете майора Матвиенко, который решил начать допрос в доверительной обстановке.
С одной стороны, против задержанного были все улики. Вахтерша сообщила, что он обманным путем проник в храм искусства. Потом многие видели, как он метался по театральным закоулкам и искал Барыкина. Затем он бегал по сцене, по залу, по фойе и по улице с тем самым пистолетом, из которого был убит молодой талантливый артист.
Но с другой стороны, все как-то не складывалось.
Задержанный — богатый бизнесмен. Такие люди сами не убивают. Они нанимают дорогих киллеров.
Фамилия Борис Годунов — царская и возвышенная. Тут надо благородные дела делать, а не за пистолет хвататься.
Далее — актер убит профессионально, с контрольным выстрелом. А все сотрудники фирмы «Пикник», которых удалось найти и опросить лейтенанту Квасову, говорили, что их шеф — человек добродушный и спокойный. Более того, все отмечали Годунова как отличного семьянина.
Очень много нестыковок…
Максим Квасов снял с подозреваемого наручники и предложил кофе.
Майор Матвиенко начал допрос, как дружескую беседу. Как разговор двух приятелей о досадном и глупом происшествии.
— Что случилось, Борис Иванович? Никто не верит, что вы хотели убить артиста.
— Я хотел, товарищ следователь, но не успел! Его убил другой. Тот, за которым я гнался. Он успел сесть в «Форд», а я пробил ему шины.
— «Форд» мы нашли. Эту машину угнали в Лужниках за час до убийства. Угонщик сбежал. Но стреляли-то в него вы!
— Да, я стрелял. Потому, что он киллер.
— Допустим. Но вы, Борис Иванович, сами сказали, что хотели убить Барыкина. Почему? Чем вам артист так насолил?
— Это долгая история, товарищ следователь. Сначала ко мне в офис пришла Тамара. Это было две недели назад.
— Борис Иванович, все равно мне придется писать протокол. Вы уж сразу назовите фамилию этой Тамары.
— Не знаю! Но она такая чернявая, пухленькая и чертики в глазах. Очень соблазнительная женщина. Когда она пригласила меня домой, я просто разрывался, как осел. И жену обидеть нехорошо, и такое пропустить невозможно.
— И вы поехали к ней домой?
— Каюсь, товарищ следователь, поехал!
— Я попрошу адрес этой Тамары.
— Не знаю! В такси она меня так целовала, что я всякую ориентировку потерял.
— Это понятно, гражданин Годунов. Но при чем здесь артист Барыкин.
— Он главный в этой комедии! Я все подробно расскажу. Мы с Тамарой были в постели, и в самый разгар входит ее муж! И кто бы вы думали?
— Кто?
— Артур Барыкин! Ну, мы, конечно, в полной панике. А актер идет на меня со скалкой. Тут Тамара сует мне в руку пистолет…
— Это тот, который у вас изъяли?
— Да нет, товарищ следователь! Сегодня был «ТТ» с глушителем. А тогда маленький «Вальтер». Так вот — Барыкин идет на меня с дубиной, а я машинально стреляю ему в грудь. Три раза!
— Убили?
— Убил! Вернее, я тогда думал, что убил, а он комедию ломал. Сегодня смотрю у дочки фото — Артур жив и в театре играет.
— И вы, Борис Иванович, сразу поехали в «Три тополя»?
— Сразу поехал! Думал узнать, почему он так со мной поступил! Я врываюсь в его артистическую, а там уже киллер стоит.
— Значит, стреляли в артиста не вы, а он?
— Он, товарищ следователь! Сначала киллер выстрелил Артуру в грудь. Затем произвел контрольный в голову. А потом стер отпечатки и передал ствол мне.
— Так сразу и передал?
— Нет, не сразу! Он сначала ударил меня рукояткой в лоб. Вот смотрите — под волосами шишка. До сих пор больно…
Майор встал и начал ходить по кабинету. Затем, приняв решение, он подозвал Максима Квасова.
— Значит, так, лейтенант. Разговор закончен. Надевай на него наручники и вызывай конвой.
— Правильно, Петр Петрович! Этот Борис Годунов под психа косит. Точно, как тот юродивый, у которого ребята копейку украли.
— Да, он почти Василий Блаженный. Но вот косит под дурака или он натуральный псих — пусть завтра медики разбираются.
— Не разберутся! Он такую историю придумал, что у любого шизика мозги набекрень пойдут…
Опасность была реальной!
Вадим Дунаев решил вывозить Иру Забелину в сопровождении трех машин.
В полночь он позвонил Мише Лифанову и долго объяснял обстановку. Он убеждал, что свидетелей такого уровня непременно убивают. Поэтому надо просить лейтенанта Квасова обеспечить защиту. И если Максим хочет стать старшим лейтенантом, то он сделает все, как надо…
Лифанов позвонил в час ночи и сообщил, что они с Квасовым приедут в девять утра.
Гостевой домик был слишком мал, чтоб удобно разместить там четверых человек. Поэтому Дунаевы, проводя свой медовый месяц, остались на месте. А подруги пошли в большую избу.
Предварительно были закрыты ставни на всех окнах и наглухо заперты двери. Две перины перенесли на чердак и подтянули наверх лестницу.
Кроме того, девушки получили от Вадима строгое указание — без его команды из дома ни шагу. Ни в огород, ни в сортир, ни в баню!
Около девяти утра Дунаевых разбудил истошный женский визг. Две подруги красиво выли и орали на разные лады.
Вадим наскоро оделся и выбежал во двор. Светлана осталась дозваниваться до Лифанова или Максима Квасова.
Дунаеву приходилось спешить, поскольку панические крики с чердака усиливались.
Внешне со стороны палисадника все было в порядке. Центральная дверь в доме и ставни были заперты наглухо.
И боковые ставни были заперты.
Стало ясно, что злодей проник там, где была пристройка к дому. Из просторного чулана на кухню вела обычная дверь с легким внутренним засовом. Тут просто, как в сказке, — надави, деточка, плечом, дверка и откроется…
Приходилось идти быстро, но осторожно. Если внутри вчерашний стрелок, то с пулей не поспоришь!
Начиная с чулана, Вадик не шел во весь рост, шурша половицами, а быстро по-пластунски полз вперед.
Дверь в кухню была взломана! Версия подтвердилась.
Дикие вопли с чердака заглушали все другие звуки. Но Дунаев смог расслышать глухие удары, идущие сверху, деревянные скрипы и противный скрежет.
Заглянув в гостиную, где сбоку наверху был люк на чердак, он увидел любопытную картину…
Последние сутки Дробышев работал, как робот. Получив приказ найти и уничтожить свидетельницу, он рыскал по окрестностям Власюков и проводил разведку в селе.
Сойкин тем временем вызывал экскаваторы и бульдозеры, засыпал котлован, засевал по торфу газон и расставлял по участку бытовки…
Под утро Дробышев оказался у магазина во Власюках. Там уже собралась очередь из двух человек. У них был гордый, но слегка помятый вид.
Увидав третьего, они стали добрее духом. И поэтому со всем своим добродушием начали сообщать незнакомцу все местные новости. Глаза у них были мутные, речь не очень связная, но Дробышев ловко навел их на нужную тему.
Они сначала сообщили, что медсестра Ирка Забелина просто тащится за учителем по имени Герман. Она перед ним из платья выскакивает, а он — ноль внимания!
Но раньше Иришка скромная была. Этим шашням научила ее подруга — Дашка Федюкина. Вон ее дом на отшибе села…
Из всего этого бормотанья Дробышев четко понял, где наверняка прячется свидетельница.
Оставив мужикам премию, майор потихоньку пошел к дому Дарьи Федюкиной…
Поскольку подруги затащили лестницу наверх, Дробышев начал строить пирамиду. Он подтащил к стене шаткий стол. Поставил на него две лавки, а сверху взгромоздил табуретку.
Находясь наверху, бывший майор пытался топором взломать засов люка. И это ему удалось! Но теперь предстояло приподнять деревянный квадрат. А на нем, вероятно, сидели две девки, своими телами защищая вход на чердак.
И вот он уже почти у цели! Сейчас рывком поднимет крышку и сбросит орущих девиц с люка. Потом поднимет винтовку и завершит дело.
Дунаев тоже первым делом заметил оружие. Винтовка соблазнительно покачивалась вместе со всей пирамидой. А до приклада был всего метр. Но это если лежать на пороге гостиной. А если встать, то вот она! Бери и стреляй.
Но стрелять в безоружного бандита Вадим не хотел. Так не положено! И тогда Дунаев встал во весь рост, стянул со стола винтовку, взял ее за ствол, размахнулся, как дубиной, и смачно ударил по крайней ножке стола…
У винтовки отлетел в угол приклад и жалобно звякнул расколовшийся оптический прицел.
А ножка треснула и согнулась в три погибели. Если стол на трех ножках, то стоять он может. Но не очень долго. Через две секунды пирамида заколебалась и начала стремительно рушиться.
Сначала с наклоненного стола скатились две лавки. Потом слетел табурет. А затем свалился сам Дробышев.
Прямых переломов у него не было, но при падении он хорошо трахнулся всеми частями тела. А напротив него стоял крепкий парень с винтовочным стволом в руках.
В этом раскладе Дробышев был ближе к двери в чулан. Он развернулся и побежал на побитых ногах.
Вадим бросился за ним.
Уже во дворе Дробышев, пытаясь выбежать на улицу и добраться до своей машины, увидел страшное! К воротам подъехали две машины, одна из которых была явно полицейская.
Бывший майор развернулся и побежал вниз. Туда, где огороды, пруд и баня.
Вадим догонял его слева, не давая убежать в лес. А Миша Лифанов с Максом Квасовым и двумя сержантами обходили Дробышева со стороны пруда.
Бывшему майору оставалось или сдаваться, или идти в баню.
Он забежал в сруб Дарьи Федюкиной. Там было еще тепло, пахло мылом и распаренными вениками. Обрезком бревна Юрий Иванович запер мощную дверь и занял оборону…
Большая часть статьи была у Леры готова. Недостающие сведения и самые последние новости Миша Лифанов надиктовал жене прямо из Власюков.
Дробышев из бани не вышел, но через окошко уже начал вести переговоры с лейтенантом. Он активно сдавал подельников, выгораживая себя.
Когда бывший майор все-таки вышел и получил свои наручники, Максим Квасов решил поехать к реке Кривуше и за забором задержать Сойкина и всех, кто окажется там.
Это пока не арест, но лучше взять их сейчас, чем потом отлавливать по всему миру…
Таким образом, у Леры Лифановой были все материалы для разгромной статьи.
Она вошла в кабинет главного редактора Юрия Мунка с видом победителя.
Юрий Львович долго читал текст. Где-то восторгался, поднимая вверх большой палец, где-то удивлялся, разводя руками. Но в самом конце погрустнел.
— Отличная статья, Лера!
— Спасибо, Юрий Львович.
— Это шедевр журналистики! Но печатать мы его не будем.
— Почему?
— Пойми меня, Валерия, правильно. Наш еженедельник называется «Новая искра». Не взрыв, не бомба и не пожар. Искра, она значительно скромнее и осторожнее.
— Не понимаю, Юрий Львович!
— Вот ты, Лера, пишешь, что директор Трощенко жулик и вор. А его пока еще даже не арестовали.
— Арестуют!
— Или вот — пенсионер ФСБ Сойкин у тебя организатор трех убийств. А суда еще не было. Где твоя презумпция невиновности. Так нас с тобой за клевету упекут.
— Я слышала о новом законе. Получается, что до суда вообще нельзя писать ни о ком.
— Правильно, Лера. Даже если ты точно знаешь, что твой герой вор, заведи на него уголовное дело, проведи суд и после приговора пиши.
— Но я не могу завести дело! А те, кто может, не очень хотят. Мы пять лет будем ждать. И о чем тогда писать, Юрий Львович?
— Пиши о том, что можно. Пиши о гламуре, о гороскопах, о кулинарных рецептах, о колдунах и магах.
— Но мы же «Новая искра»!
— Поискрили немного — и хватит! Сейчас, Лера, другие времена…
Полковник Серов сверкал, как блин на Масленицу. Сотрудники отдела майора Матвиенко раскрыли важнейшее дело. Тут и несколько убийств, и мошенничество, и спасение подмосковных рек.
И опять отличился лейтенант Квасов.
Всем были обещаны ордена, медали и благодарности.
И на вопрос Максима об аресте Трощенко полковник радостно согласился.
— Надо брать этого гада. Но и горячку нечего пороть. Он пока ничего не знает о показаниях Годунова и Дробышева. Так, Матвиенко?
— Да, он думает, что во Власюках обычная проверка. И Сойкин пока ведет себя спокойно. Про убийства мы ему не говорили, а на стройке коттеджей он «якобы» оказался случайно.
— Вот и хорошо! Давай-ка, майор, сегодня выпускай Сойкина под подписку о невыезде. Будто бы мы ничего о нем не знаем. А завтра утром подготовим усиленную бригаду и нагрянем к Трощенко на завод. Вот тогда и начнем полную раскрутку. Все ясно?
— Так точно, товарищ полковник!
— А я еще раз скажу — молодцы, ребятки. Хорошо поработали!
Когда все ушли, полковник проверил, насколько плотно закрыты двери, и подошел к сейфу. Там в глубине верхней полки лежала коробка с сотовыми телефонами. Они попали к нему разными путями, но ни один не был зарегистрирован на него.
На каждом мобильнике стоял номер. Трощенко полковник звонил редко по шестому мобильнику.
Директор откликнулся сразу.
— Привет, друг! Это Федор тебя беспокоит.
— Я понял, полковник. Что, плохо дело?
— Хуже некуда! Ты в Лондоне давно не был.
— Собираюсь завтра полететь.
— Завтра поздно будет. Ты лети сегодня в Киев. А оттуда утром хоть в Вену, хоть в Прагу.
— Понял, полковник. За мной не заржавеет!
— Очень надеюсь…
Серов подошел к окну и с тоской посмотрел на уютные московские улицы.
Была вторая половина дня. Надо обязательно проследить, чтобы Матвиенко отпустил Сойкина под подписку.
Ясно, что у Василия Михайловича припрятан загранпаспорт. Уходить от слежки он умеет. А деньги и все остальное у него уже там, на запасных аэродромах.
Полковник улыбнулся, вспомнив жилище Сойкина в Лондоне. Красивый домик! И хорошо, что они соседи. Пусть Василий Михайлович поживет рядом и постережет его недвижимость.
Невелика работа за то, что Серов сделал для него сегодня. Он ему жизнь спас.
За три убийства Сойкину светило пожизненное…
Белые стены, белый потолок, такие же простыни и наволочка подушки. Стерильность, в которой нет ничего живого. «Не больница, а склеп какой-то», — мрачно подумал Ганин, оглядывая палату. Даже шевелящиеся от легкого ветерка белые ситцевые занавески чем-то походили на бледные руки мертвеца, тянущиеся к его родной Снежаночке, чтобы навсегда заключить ее в свои холодные объятия…
Проснувшись рано утром от острого приступа тревоги и не увидев на соседней кровати свою возлюбленную, Ганин со всех ног бросился искать ее по всему дому. Нашел он ее быстро — почему-то ему в голову сразу же пришла мысль о комнате с портретом — это явно его проделки! Дверь в комнату не открывалась, но тут Ганин вспомнил, что до прихода Снежи запер ее на ключ, который затем отдал охране. Пришлось бежать на КПП…
Открыв дверь, Ганин остолбенел: Снежана лежала на полу без движения, а девушка на портрете торжествующе улыбалась, и кольцо на ее безымянном пальце горело особенно ярко. Ганин подбежал к Снежане и облегченно вздохнул — она была жива! Она дышала, и на теле ее не было никаких смертельно опасных ран. Правда, зияло несколько глубоких царапин на шее и руке, и кровавые пятна на одежде, но не ножевые же ранения, в конце концов! Да и вообще, Снежана была не похожа на подвергшуюся побоям или насилию девушку. «Спящая красавица, да и только!» — невольно подумал он, забыв на минуту о своем горе под впечатлением удивительно прекрасного зрелища, представшего перед его взором: лицо ее было совершенно спокойным, губы чуть приоткрыты, как лепестки только что распустившейся розы, волосы золотистым дождем рассыпались по плечам… Ганин, не глядя на злосчастный портрет, украдкой, но крепко поцеловал Снежану, а потом взял ее на руки и вынес из комнаты. Внизу, на первом этаже, он тут же вызвал «скорую», а узнав из мобильника Снежи номер ее мамы, сообщил обо всем и ей. Всю дорогу на пути в больницу он сжимал в своих потных и дрожащих руках бледную, но теплую и нежную ладонь любимой Снежи и все время шептал, как заклинание, одни и те же слова: «Только не умирай, только не умирай…»
Врач — полноватый и самодовольный, как сытый кот, молодой человек, с щеголеватой редкой бородкой и большими очками на носу — сказал, что беспокоиться не о чем. Угрожающих жизни ран на теле не обнаружено, царапины пустяковые, а на вопрос «так что же с больной?» невозмутимо ответил, что ее состояние похоже на глубокий обморок, вероятно, вследствие какого-то сильного душевного потрясения, но по его бегающим глазкам Ганин понял, что ни черта он не знает…
И вот, уже почти сутки, он сидит у постели своей возлюбленной, не ест, только держит руку Снежаны в своих ладонях и твердит: «Только не умирай! Только не умирай!» Тимофеев перевел на банковскую карту деньги, и с их помощью удалось снять в больнице специальную палату «люкс» с особым обслуживанием и особым режимом посещения. В воспаленном мозгу Ганина засела мысль, что если он скажет эту фразу много раз, то со Снежаной будет все в полном порядке.
За все эти сутки Ганина потревожили лишь дважды.
Первый раз, когда в палату вошла мама Снежаны. Она плакала, причитала… Впрочем, Ганин даже не помнил, что конкретно она говорила. Потом мама спрашивала что-то у него, дергала его за руку, Ганин не слышал, о чем она спрашивала, но догадался, что, наверное, ей хочется знать причины. Он ответил, глядя полубезумными, почти не моргающими глазами, что «спящая красавица заколдована злой ведьмой», а потом опять принялся повторять: «Только не умирай, только не умирай, только не умирай…» — и больше ничто вокруг его не интересовало.
Еще приходил какой-то жирный тип. Тоже что-то говорил, совал Ганину деньги, спрашивал о каких-то снимках. Ганин пожал плечами и сказал ему то же самое, что говорил матери Снежаны. Жирный тип побледнел, отвратительно задрожал своими висячими, как у бульдога, щеками и ушел.
Время от времени в палату заходили медсестры, что-то кололи, записывали показания приборов, несколько раз заходил и врач, но для Ганина они словно не существовали. Ему молча поставили раскладушку прямо в палате, но он на нее даже не посмотрел и всю ночь так и просидел, скрючившись, над лицом ненаглядной Снежаны.
Когда солнце поднялось достаточно высоко и осветило палату, Ганину полегчало. Все это время на его сердце лежало словно какое-то темное покрывало, от которого чувства его погасли, сознание помутилось; теперь же, когда солнечные лучи упали на лицо Снежи и бледные щеки ее, казалось, порозовели, что-то тяжелое отступило от его сердца и ум прояснился. Он услышал, как в больничной роще запели свои вечные гимны природе, рассвету и жизни первые пташки, и что-то воздушное и легкое вспорхнуло в палату. Ганин огляделся и увидел маленького воробья, который несколько раз весело чирикнул, деловито усевшись на гардину, показал свой маленький розовый язычок, игриво сверкнул глазками-бусинками — и снова улетел. «Наверное, он меня обнадежил, чтоб я не отчаивался», — подумалось Ганину, и его бледное лицо с синими мешками под глазами озарила робкая улыбка. Но не успел он прошептать «только не умирай…», как дверь в палату тихонько открылась, и в нее вошел какой-то человек. Ганин даже не повернулся в его сторону.
— Раба Божья Фотиния здесь обретается? — раздался мелодично-напевный и в то же время сильный мужской голос.
— Нет тут никакой «Фотинии», тут Снежана лежит! — ответил Ганин, по-прежнему не оборачиваясь на источник звука.
— Ну-у, «Снежана» — имя хорошее, славянское, но в месяцеслове оно не значится, а девица крещена под именем «Фотиния», — мягко, но упорно настоял на своем голос. — Значит, я все-таки попал туда, куда надо…
Ганина просто возмутила такая навязчивость незнакомца. Он резко повернулся и хотел было сказать ему пару ласковых, но рот так и остался приоткрытым: перед ним стоял небольшого роста человек, широколицый, румяный, в черной рясе и с такого же цвета кожаным чемоданчиком в руках. У него была белая, коротко стриженная борода, курчавые седые волосы, большие, добрые, но в то же время цепкие и необыкновенно глубокие темно-карие глаза, тонкий аккуратный нос и губы. От него струился такой заряд радости, бодрости, добра и надежды, что Ганин, казалось, просто физически не смог, даже если бы и пожелал этого, сказать ему ничего дурного, хотя служителей культа он, вобщем-то, недолюбливал.
А между тем священник достал из своего чемоданчика сложенную в несколько раз золотистую епитрахиль, надел ее и подсел к изголовью Снежаны.
— Да-а уж, горемычница ты моя… Крепко одолел тебя супостат, кре-е-епко! — покачал он головой, и его светлое лицо на миг омрачилось. — Ну, ничего-ничего… Господь все управит…
— А вы, молодой человек, жених ее? — неожиданно повернулся к Ганину священник и как-то хитро на него посмотрел.
Ганин смутился и покраснел.
— Жених-жених, вижу… — А потом, вдруг резко понизив голос, взял ладонь Ганина в свои теплые и мягкие руки и, доверительно взглянув ему в глаза, быстро прошептал: — Молись-молись, милок, Господь и четверодневного Лазаря с того света воззвал, а тут девица просто очарована… Понимаешь?
— «Очарована»? — недоуменно поднял брови Ганин. — Откуда вы знаете?
— Да вижу я, не раз сталкивался… — И священник, как бы невзначай подмигнув Ганину, перешел на обычный тон: — Ну а теперь, мил-человек, давай-ка вставай, помощь твоя нужна. Причастить надо больную, плат подержишь…
Священник вручил Ганину тонкий красный платок и велел держать его у шеи и у рта Снежаны, а сам, достав из своего чемоданчика маленькую серебристую чашечку, аккуратно отвинтил от нее крышечку, вооружился такой же маленькой ложечкой и зачерпнул ею из чашечки. В ложечке оказалось немного красной жидкости с какой-то частичкой.
— А теперь, мил-человек, откройте-ка ротик… Вот так… вот так… Ам… Ну вот и все! Слава тебе, Господи!
Потом священник достал книжку с золотым крестом на обложке и бутылочку с кисточкой и стал что-то нараспев читать. Ганин заслушался: голос у священника был на диво мелодичный. Когда чтение закончилось, он положил книжку на лицо Снежи текстом вниз, что-то прошептал, а после этого снял книжку и помазал Снежане лицо, шею, грудь, запястья каким-то маслом из бутылочки. Ганин с удивлением отметил, что бледность лица Снежи как рукой сняло и она задышала чаще и ровнее, а на губах заиграла легкая улыбка. А священник между тем достал еще один сосуд — теперь уже большую серебристую чашу, — налил туда из пластиковой бутылки немного воды и большой кисточкой окропил ею всю палату, больную и самого Ганина. Тот фыркнул, весь съежился, но стерпел…
— А что это ты, милок, водички так боишься? Она чистая, освященная, крещенская! Бояться ее не надо: она всех чертей, злых духов отгоняет, человека защищает, душу оберегает, пить ее каждый день надо! Греха одного бояться надо…
— Оставьте мне этой водички, святой отец… — почти шепотом проговорил Ганин.
— Да ради Бога, милок, ради Бога! Только вот не святой я отец, а просто батюшка, отец Николай меня кличут! — И, широко улыбнувшись, протянул Ганину бутылку свежей, как будто бы только что из родника набранной воды. — Пользуйся, пей, милок, на здоровье! Я тут недалеко, в селе Глубоком живу, верстах эдак в двадцати отсюда…
Ганин удивленно посмотрел на странного священника, но тот лишь хитро подмигнул ему, а потом направился к выходу.
И тут Ганин понял, что он не может отпустить этого странного человека, от прихода которого у него так посветлело на душе. Он бросился за ним вслед и у самой двери схватил священника за локоть, а потом, сам ничего не понимая, рухнул на колени и зарыдал, и сквозь рыдания и всхлипы говорил и говорил — про все: и про портрет, и про жреца, и про смерти, и про Расторгуева…
— Тише, милок, тише… Вижу, печаль у тебя на сердце великая. Зря ты связался с сатанинским-то этим отродьем, а ведь сам и крещеный, и в храм с бабушкой ходил, мама верующая… — укоризненно покачал головой отец Николай, точь-в-точь как добрый учитель, сетуя на своего не выполнившего домашнее задание маленького ученика. — А крестик зачем выбросил? Э-эх! Что за люди нынче пошли?! Гордые, на себя только и надеются, думают, сами с усами, а ведь по краю пропасти ходят, по канатику, по ниточке, по бритвочке остренькой, и с завязанными глазками притом! Э-хе-хе! Ну, ничего-ничего, все будет хорошо… Што портрет нарисовал, вины твоей тут нету — бесы кого угодно заморочить могут, и святые монахи в прелести-то впадали, а ты — и крестик выбросил, и в храм не ходил, вот ты к ним в лапки-то и попался. А вот што в капище-то бесовском в игрищах их непотребных участвовал — тяжкий это грех… Ну, ничего, ничего, да ты не плачь! Господь — Он за всех нас на кресте пострадал, и не такие грехи Им прощаются! Ты лучше вон как сделай, мой тебе совет, я сейчас крестик тебе новый дам, взамен старого, а ты как можно скорей приходи в церковку мою, в Глубокое, исповедайся, причастись, а невесту твою накажи из палаты этой не выводить — я тут все окропил, сила нечистая сюда не пройдет. Как причастишься, так крепко помолись о рабе божьей Фотинии, и я тоже помолюсь… Оживет она, непременно оживет…
Батюшка говорил что-то еще, но Ганин уже его не слушал, хотя и чувствовал, что очень важное что-то, да вдобавок и не видел ничего — слезы напрочь застилали глаза. Он только ощутил, как его головы коснулась какая-то ткань, чьи-то руки придавили ее, а потом ткань была снята и — больше ничего… Лишь чувство колоссального облегчения на душе, да какой-то прохладный металлический предмет скользнул змейкой по его шее и груди. А потом, когда Ганин встал, никого рядом уже не было, а дверь была закрыта. Он тихо и облегченно вздохнул. В памяти всплыло давно забытое «Отче наш…», которое он заучивал наизусть еще с баб Машей в детстве, и Ганин с наслаждением три раза громко прочитал молитву, перекрестился и, почувствовав огромную физическую усталость от бессонной ночи, лег на раскладушку и тут же заснул, как младенец…
Проснулся Ганин от тонкого детского голоска, резко ударившего в уши:
— Мама, мамочка, мамуля! Проснись, мамуленька! Ма-ма-а-а!..
— Тише, тише, Светик, а то дядю разбудишь, он, наверное, и не спал всю ночь, караулил, спаси его Господи! Тише, зая, тише…
— Баб, а когда мамочка проснется? Когда?
— Светик ты мой, Светик-семицветик! — ответил ей мягкий старческий голос. — Помнишь, сказку мы с тобой читали, про спящую красавицу?
— Помню-помню… Там еще были богатыри и царевич Елисей! Ой, баб, а мамочка что — в сказку попала?
— В сказку… в сказку, зайчик…
— Ой, баб, здорово, я все поняла! Надо, чтобы маму поцеловал прекрасный принц Елисей, и тогда она проснется, правда?!
— Правда, Светик! Ты у меня умница, все понимаешь… — раздался чмокающий звук.
Ганин медленно поднялся с раскладушки и, с трудом раскрывая опухшие глаза, увидел сидящую возле кровати Снежаны пожилую женщину, ее маму, и чудесную золотоволосую круглолицую девочку с фиалковыми глазами. Она сидела у бабушки на коленях и держала мамину ручку в своих руках.
Ганин кашлянул, и две пары глаз тут же уставились на него, а потом девочка спрыгнула с колен бабушки и, подойдя к Ганину, запричитала:
— Дядя, дядя, дядечка, побудьте на минуточку прекрасным принцем! Поцелуйте мою мамочку! Я так хочу, чтобы она проснулась поскорее! Ну, поцелуйте же-е-е! — девочка отчаянно теребила Ганина за обе щеки.
— Света! Да как ты можешь такое говорить! А ну отстань! — испуганно залепетала бабушка и, взяв девочку на руки, отошла в сторону. — Вы уж простите, Алексей Юрьевич…
— Да нет, что вы… — смущенно покраснел Ганин, вставая с раскладушки. — Все хорошо. Это я во всем виноват, не уследил… Я…
Возникла неловкая пауза.
— Ну все, Светик, дядя проснулся, и нам пора. Иди, погуляй пока в коридорчике, я сейчас выйду!
— Не хочу, не хочу, я с мамой хочу! — захныкала девочка, но тут в палату зашла медсестра и, по просьбе старой женщины, взяла Светика за руку и увела.
Когда дверь закрылась, мама Снежаны опять села у кровати дочери и глубоко вздохнула.
— Врачи не могут поставить диагноз, даже в Москву звонили… — Голос ее оборвался, и плечи затряслись в беззвучном рыдании. — Она у меня единственная, кровиночка моя! Без мужа растила, одна… Каждый вечер затемно молилась перед иконами за нее, все боялась, что рано или поздно случится… То туда ездила, то сюда… Боялась и боялась… И вот, чего боялась, то и случилось…
Ганин подавленно молчал, а потом поставил второй стул рядом с женщиной, сел и произнес:
— Теперь я понимаю, кто священника вызвал. Спасибо вам, Анна Николаевна, Снежечке лучше стало, да и мне тоже. Он сказал, что с ней будет все хорошо…
Плечи Анны Николаевны вдруг перестали трястись. Она удивленно подняла взгляд на Ганина.
— Какого священника? Я никого не вызывала…
— Как не вызывали? — сняв очки, удивился в свою очередь Ганин. — Беленький такой, с седой бородой, а глаза — добрые, умные, насквозь видят. Он Снежу причастил, помазал маслом и водой все окропил, сказал молиться, что есть надежда…
— А… откуда он? — шепотом спросила Анна Николаевна.
— Из Глубокого, недалеко отсюда, там у него церковь…
Анна Николаевна подскочила как ужаленная.
— Глубокое? Глубокое! Да, там есть храм святителя Николая, я там свечки ставила за здравие Снежи, записку подавала, когда отсюда вчера домой шла, — проговорила женщина, комкая в руках носовой платочек. И вдруг засуетилась и стала копаться в своей сумочке.
— Вот, там икону купила, здесь, у Снежи, чтобы поставить, чтоб защищал ее, исцелил…
Ганин взглянул на икону, и волосы на голове у него зашевелились — он увидел точное изображение утреннего гостя…
С Анной Николаевной Ганин договорился, что круглосуточное дежурство за Снежей примет теперь она, спать будет на его раскладушке. Светик будет тут же — в больнице есть игровая.
— И помните, Анна Николаевна, ни под каким предлогом не позволяйте вывезти отсюда Снежу!
— Конечно, Алексей Юрьевич… Но что вы-то будете делать?
— Пока не знаю. Я знаю одно — Снеже умереть не дам и идти на поводу у нечисти больше не буду. Главное, Анна Николаевна, бросить судьбе вызов… Сидя здесь, в палате, я ни Снежу не спасу, ни себя, надо действовать.
Ганин отправился к главному врачу, попросил не перевозить пациентку из палаты, оставил солидную сумму на непредвиденные расходы и вышел из больницы. У ворот его уже ждала машина.
— Куда едем?
— Сначала — в Глубокое, потом — в Марьино…
Только поздним вечером Ганин оказался наконец в усадьбе Никитского. Сначала он долго ждал единственного батюшку, настоятеля храма, пока тот приедет с требы. Потом долго беседовал со священником, обо всем ему рассказал, кроме как об утреннем чуде. Тот объяснил, что нужно сделать, чтобы подготовиться к причастию. Решили, что священник приедет в усадьбу и освятит всю комнату, в том числе и зловещий портрет.
Потом Ганин поехал в поместье, хотя, если честно, предпочел бы провести ночь где-нибудь в другом месте. В поместье поужинал довольно скромно, принял душ и отправился в комнату для гостей. Комнату с портретом, которую он лично запер на ключ, а сам ключ положил в свой бумажник, он решил больше никогда не посещать.
В комнате для гостей он поставил купленную в храме икону с изображением Иисуса Христа в центре, а по бокам — Богородицы и святителя Николая, зажег восковую свечу, также принесенную из храма, и принялся читать молитвы к причастию. Кукушка на часах прокричала двенадцать раз, а он прочел еще меньше половины — церковнославянские слова трудно произносились, а мысли бегали в голове, как испуганные овечки. За окном мерзко лаяла собака, мяукала, как резаная, кошка да каркала какая-то отвратительная ворона. Все это здорово сбивало с мыслей, и Ганину было вообще как-то не по себе. В двенадцать началось форменное светопреставление!
Откуда-то сверху раздался громкий женский вой, почти истеричный, кто-то громко заходил по кругу, застучал кулаками. Ганину стало сначала жутко, а потом жалостно — уж больно надрывно плакала женщина. Он потерпел немного, а затем не выдержал и, отложив молитвослов на край кровати, взял бутыль со святой крещенской водой и толстую восковую церковную свечу и пошел на звуки. Не стоило быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: звуки раздавались из комнаты с портретом…
Когда Ганин подошел к двери, плач тут же прекратился.
— Ну вот, перестала… — облегченно выдохнул он. — Спокойной ночи! — И развернулся, чтобы уйти, как вдруг из-за двери раздался знакомый голос:
— Не уходи! Мне очень плохо…
— Мне тоже было плохо, когда моя невеста лежала полумертвая у твоего проклятого портрета! Вот приедет священник завтра в обед, покропим тебя святой водой, и духу твоего здесь больше не будет, ведьма!
За дверью опять раздался дикий вой, и сердце у Ганина сжалось от боли — хоть она и ведьма, но все-таки женщина! И притом — одинокая…
— Да, я — женщина! — словно прочитав его мысли, послышался голос за дверью. — А ты поступаешь со мной жестоко! Я могла бы убить эту белобрысую шлюху, но ведь не убила!
— Не смей так называть ее! Я ухожу!
Голос на секунду умолк.
— Не буду. Останься.
— Не могу. — Ганин развернулся, намереваясь уйти, но дверь вдруг сама собой открылась! Поток воздуха тут же задул свечу, и Ганин оказался в кромешной тьме, но даже и во тьме он отчетливо увидел силуэт безликой женской фигуры…
Ганину стало жутко не по себе, он кинулся было назад, но споткнулся и упал на ковер. Бутылка с крещенской водой выпала из его руки. Ганин потянулся было за ней, но на его руку уже наступила чья-то мягкая, но в то же время необыкновенно сильная и тяжелая лапа и придавила ее к полу. На другую руку наступила другая лапа, а кто-то третий сел на его ноги. Ганин не мог пошевелиться, придавленный руками и ногами к полу, как распятый, и только теперь вспомнил, что тот таинственный священник строго-настрого запрещал ему выходить ночью из комнаты и говорить с бесовской силой, не поддаваться ни на какие ее уловки… «Слишком поздно!» — мрачно подумал Ганин и стиснул в отчаянии зубы.
Женская фигура подошла к нему вплотную. На ней не было ни лица, ни кожи, казалось, она целиком была соткана из тьмы, да и двигалась не касаясь пола, как призрак.
Ганин удивленно посмотрел на нее и прошептал:
— Кто… ты?..
Но ответом ему был мягкий, но полный горькой иронии смех.
— Таковы все мужчины, друзья! Сегодня они признаются тебе в любви, называют богиней, а завтра говорят — «кто ты? я тебя не знаю!», а-ха-ха!
— Давай я перегрызу ему глотку, госпожа!
— А я — выцарапаю ему глаза!
— А я их потом склюю! — раздались рядом с Ганиным жуткие голоса.,
— Нет, друзья, он мне нужен живым. Как там сказал один чудак из Назарета: «до семижды семи раз прощайте»? А-ха-ха!
— Но его потом самого — мяу! — прибили гвоздями к дереву, госпожа!
— Нам такая судьба не страшна. При всем желании прибить меня ни к чему невозможно.
Черная тень приблизилась к Ганину и совершенно нахально села ему на живот.
— Почему у тебя нет лица? — прохрипел Ганин.
— Потому что ты сжег его, дорогой! Ты сжег меня дотла, оставив от меня всего лишь тень! — И слова темной женщины прервались глухими рыданиями. — Ты подарил мне такой чудесный облик! Ты нарисовал такой чудесный портрет! Ты отдал мне свое сердце и свою кровь! Ты дал мне частичку своей жизни и своего тепла и любви! Но потом все это забрал вместе с этим бородатым стариканом! Ты превратил меня в тень, в чудовище, ты сжег меня дотла! — жалостно запричитала она. — Предатель! Изменник! А ну, тащите его в мои покои, друзья, пусть он полюбуется на свою работу!
Темная женщина встала и полетела обратно в комнату, а Ганин почувствовал, что его за ноги и за руки потащили какие-то бесформенные теневые фигуры. Через несколько мгновений он оказался вновь в спальне Никитского и стоял напротив портрета. Чьи-то руки настойчиво подтолкнули его в спину, и он нащупал на стене выключатель для подсветки. Щелчок — и свет ламп ярко осветил портрет…
Ганина шарахнуло, как ударом тока, сердце будто сжала чья-то холодная костлявая рука, стало тяжело дышать.
Хотя фон на картине оставался таким, каким он был прежде — розовый замок, пушистые облачка на ясном голубом небе, уточки в пруду — вот только девушка…
Черный провал вместо лица, такие же черные руки, шея, ноги, плечи…
Ганин застонал от боли — изуродованной красоты портрета было жалко до слез, — ноги его ослабели до такой степени, что он рухнул на колени, плечи мелко затряслись в беззвучном рыдании.
— Вот видишь, что ты со мной сделал! Ты изуродовал меня, ты… Я вообще не знаю, как тебя назвать! — зашипел женский голос, и Ганин почувствовал удар по щеке — мягкий, невесомый, как будто его коснулась не рука женщины, а кусочек шелкового платья. — Я была твоей судьбой, твоей мечтой, твоей любовью, а ты меня предал! — И тень вдруг разразилась такими, рыданиями, какие могут быть, наверное, только у настоящей женщины, узнавшей об измене мужа. Ганин не выдержал и зарыдал сам. Сердце его разрывалось от жалости и к портрету, и к его хозяйке одновременно.
А потом…
— Ну что ты от меня хочешь?! Чем я могу облегчить свою вину?!
Плач тут же прекратился.
— Встань, сними этот кусок металла со своей шеи, — повелительно и холодно произнес внезапно изменившийся голос, и выкинь его в окно!
В этот момент сильный порыв ветра раскрыл оконную раму и занавески зашевелились, как бы протягивая к Ганину свои матерчатые руки, словно они хотели забрать у него и сами выкинуть на улицу то, что повелела их хозяйка!
— Я… я… не… могу… — судорожно сглотнул Ганин и отпрянул в сторону.
— Тогда положи его в карман рубашки, а рубашку сними и повесь на стул. Живее! — голос сорвался в крик.
Ганин колебался, переминался с ноги на ногу, но сила голоса! была такова, что его рука уже сама залезла под рубашку и, взяв крестик, сняла его с шеи, положила в карман рубашки, а потом и сама рубашка оказалась на спинке стула. Ганин задрожал от холода — ветер неприятно обдувал его обнаженную грудь и живот — и почувствовал себя незащищенным.
Он услышал вздох облегчения, а потом чьи-то мягкие, воздушные, почти невесомые ручки обняли его за шею, чьи-то пальчики, как мураши, забегали по спине, груди и животу, и в мозг ударила волна тупого удовольствия. Тело расслабилось, думать ни о чем не хотелось, и Ганин, так и не успев понять, что же с ним происходит, оказался лежащим на кровати под балдахином. Чьи-то воздушные уста приятно щекотали его губы, воздушные пальцы ласкали щеки и шею, и Ганину показалась такой смешной его утренняя решимость, что он рассмеялся, а в ответ ему рассмеялась и тень.
— От меня не убежишь, Эш Шамаш, не убежишь! — прошелестел, будто сухая осенняя листва, голос. — Я как твоя тень, следую за тобой повсюду! Я — твоя судьба! Мое желание — закон, и моей воле ничто не может прекословить! Ты это понимаешь?! То, чего Я хочу, сбудется непременно! Я, мой дорогой, НИКОГДА НЕ СПЛЮ! И Я знаю свой день и час! Если я сказала, что ты — мой жрец, то так будет вовеки, и никакие бородатые старики и смазливые девчонки мне не преграда!
— Да, это так… — прошептал Ганин. Его разум все глубже погружался во тьму, сердце, казалось, вот-вот вырвется из груди. — Только… только… не трожь ее, слышишь? Не трожь…
— Продашь душу — не трону!
— Продам…
На миг воцарилась пауза, а потом…
— Сделка при трех свидетелях, а-ха-ха! Слыхали, друзья? Записывайте! Записывайте! Время, дату, обстоятельства!
Теневая фигурка вспорхнула с груди Ганина, как птичка, и принялась танцевать возле портрета, делая плавные движения руками, бедрами, головой… Да не просто танцевать, а — рисовать! Ганин отчетливо видел, как при каждом взмахе ее руки могильная чернота с портрета уходила, как сажа, стираемая с поверхности мокрой тряпкой; лицо, руки, шея, платье наливались красками, но вместе с портретом обретала цвета, силу, объем и плотность сама фигура танцующей женщины. И вот уже при полностью восстановленном портрете стоит, торжествуя, ее точная копия!
Ганин сконфузился и попытался было встать…
— Но-но! — раздался резкий окрик. — Команды вставать не было! — А потом женщина повелительно взмахнула рукой, сам собой щелкнул выключатель, подсветка у портрета погасла, и она с размаху прыгнула на кровать.
— Теперь Я буду Снежаной! И если назовешь меня иначе — задушу… Поцелуями! А-ха-ха-ха! — И Ганин действительно едва не задохнулся от последовавших затем длинных, как сама вечность, поцелуев. И их было ровно СЕМЬ.
Ганин проснулся на рассвете. Небо полностью затянули тонкие белесые облака, почти не пропускавшие солнечного света, вся земля была укутана плотной непроницаемой завесой тумана, даже птицы не пели своих утренних гимнов.
Ганин встал и направился к шкафу. Одежда его аккуратно, с какой-то женской тщательностью и заботливостью была развешана по плечикам. Приводя себя в порядок перед зеркалом, он бросил случайный взгляд на кровать и увидел там спящую Снежану. В его голове тут же завертелся, как ворох осенних листьев на ветру, поток воспоминаний: вчерашнее празднование успеха выставки, когда он умудрился потратить за полсуток почти сто тысяч, потом навязчивые просьбы Снежаны показать ее собственный портрет, ночная поездка в имение, совместный осмотр портрета, чувство необыкновенного восхищения на лице Снежи, романтическая ночь… Ганину смутно показалось, что чего-то в этом ряду воспоминаний явно не хватало, но чего — он так и не успел понять, потому что в этот момент его неодолимо потянуло к кровати. Там Ганин еще раз, не в силах оторваться от вспыхнувшей в груди страсти, осмотрел каждый сантиметр незакрытой одеялом части тела возлюбленной Снежи — лицо, шею, руки, грудь… Ему вновь захотелось покрыть их тысячью горячих поцелуев, как тогда, прошлой ночью, но… Ганин побоялся ее разбудить. «Нет пусть поспит, ведь еще даже толком не рассвело!»
Лицо Снежаны было удивительно прекрасным — белое, без каких-либо веснушек и изъянов, золотистый мягкий шелк волос, пухлые алые губки, как бутоны распустившихся роз… Черты лица настолько яркие, что, казалось, совершенно не нуждаются ни в какой косметике. «Просто куколка… — прошептал со страстным придыханием Ганин. — Моя маленькая куколка…» — и послал ей воздушный поцелуй. Девушка, словно в ответ, слегка застонала и улыбнулась, но Ганину почему-то показалось, что она за ним пристально наблюдает, причем видит его насквозь через закрытые веки. От этой мысли ему вдруг стало не по себе и он поспешил отогнать ее прочь. «Мы вместе, и это самое главное».
Ганин отвернулся и направился к выходу из комнаты — решил прогуляться.
И когда он положил уже ладонь на дверную ручку, его взгляд вдруг, как бы невзначай, остановился на портрете. Однако он, на удивление, не произвел на художника какого-то особенного, впечатления, как это всегда было раньше. У Ганина не возникло желания приблизиться к нему, поцеловать его, поговорить с ним. Краски на портрете поблекли, изображенная на нем девушка стала какой-то серой, малопривлекательной, неживой… Самый обыкновенный портрет, не больше и не меньше! «Ну и хорошо! В самом деле, зачем мне портрет, если у меня теперь — Снежа?» — Ганин беззвучно рассмеялся и бодро зашагал по коридору, насвистывая веселую мелодию.
Спустившись в холл, он у самых дверей столкнулся со слугой. Это был немного мелковатый малый с зелеными, прямо-таки кошачьими глазами, тоненькими усиками и белоснежными крупными зубами с сильно выдающимися клыками — все эти черты придавали его лицу несколько хищное и в то же время хитрое выражение. Он был одет в костюм для верховой езды, на ногах — сапоги со шпорами, а руки его поигрывали арапником. «Кот в сапогах», — подумалось Ганину, и он с трудом сдержался от того, чтобы не усмехнуться, но вовремя остановился, решив, что это будет не совсем вежливо.
— Не хотите ли освежиться на воздухе, милорд? Предлагаю конную прогулку! Здешние хозяева обожали после ночного кутежа галопом по туману — и-э-э-х! — прокатиться с ветерком! — и зеленоглазый парень заговорщицки подмигнул.
— Ну какой я милорд… — смущенно проговорил Ганин, разводя руками. — Я…
— Милорд не милорд, господин, но обращаться иначе я к вам не могу — в морду бить будут-с! — заюлил зеленоглазый, а потом панибратски взял Ганина под руку и куда-то повел. — Да-да, милорд, такова доля всех нас, несчастных бедных слуг: чуть что — и в морду, чуть что — и в морду… Эх, сменить бы работу, милорд, стать бы, так сказать, хозяином самому себе, работать на самого себя! И всенепременно-с нанять себе слуг и тоже их — в морду, в морду, в морду… А-ха-ха-ха-ха!!! Ой, простите, милорд, виноват, смеяться при господах не положено.
Ганин подозрительно посмотрел на слугу и подумал, что раньше он что-то его не замечал…
— А ничего странного, милорд, вы ж только вчера к нам заселились, ночью приехали с дамочкой вашей, — как будто прочитав его мысли, затараторил странный малый. — Хозяин нам строго-настрого велел обращаться с вами только так — и никак иначе! Он, знаете, большой эстет у нас, любит древности всякие и хорошо за все это доплачивает… — понизив голос, добавил он и еще раз хитро подмигнул Ганину. — Ну-с, гулять так гулять-с!
В конюшне Ганин переоделся в костюм для верховой езды — плотные брюки, сапоги со шпорами, легкая куртка, — а зеленоглазый уже выводил из стойл двух здоровых черных жеребцов. Ганин легко запрыгнул на лошадь и почувствовал себя на ней, как ни странно, вполне уверенно — как будто всю жизнь только и делал, что катался верхом. А через несколько минут оба всадника мчались крупной рысью по бледно-зеленым заливным лугам и тенистым перелескам, тянувшимся вдоль реки. Ганина при этом не оставляло ощущение, что зеленоглазый, хитрый, как черт, слуга за ним следит, а его постоянные словоизвержения никак не давали Ганину сосредоточиться на своих мыслях. Его собеседник оказался словоблудом — слушать его было хоть и интересно, но в голове совершенно ничего не оставалось, каша какая-то…
— …Так вот, милейший мой милорд, служил я как-то у одного помещика, не могу уже сказать, где и когда, но где-то и когда-то сказать могу точно. Был он известный хулиган, богохульник, сквернослов… Жуть! Слова доброго сказать не мог без мата. Я уж ему и так, и сяк… Говорю, да побойтесь хоть Бога, милейший! А он — раз меня арапником, два… Ну я и махнул на него — пущай себе ругается, скотина эдакая! А он мало того, что ругается, — и за бабами бегать горазд, так что проходу ни одной смазливой девке не давал! Ну и надоел он мне, пуще овсянки по утрам! Думал, придушу, скотину… Но мой коллега, благороднейшей души человек, прирожденный философ, мяу! — ой, простите, вырвалось… Так вот, он мне тогда золотые слова сказал: «Не прав ты, Тимофей, не прав…» Кстати, меня Тимофеем кличут, а в школе «Котофеем» дразнили. Так прямо и говорили: «Эй ты, Тимофей-Котофей, поди-ка сюда!», хи-хи… Так о чем это я? Ах да… Так вот, и говорит он мне: «Тимофей, ты к этому философски относись, душа моя! Скотина-то он, конечно, та еще, но подумай сам — вот придушишь ты его, а дальше что? На другого спину гнуть будешь, а кто знает — может, он еще хуже будет, а? Ну а если и лучше, тогда будешь думать, а зачем ему и служить? Самому захочется быть хозяином, пренебрегать начнешь службой-то. А будешь хозяином сам, так тоже плохо — смысл жизни тут же пропадет, мать моя женщина, мяу! — ой, простите — в голову мысли всякие полезут — а зачем я живу? а что мне от жизни надо? а почему у этого то есть, у этого се, а почему у меня нету? почему меня не повышают? а почему не хвалят? А тут — служишь и служишь, и голова, как говорится, не болит!» Подумал я, душа моя, Алексей Юрьевич, а ведь, ворона он эдакая, прав, а-ха-ха-ха! Ну и не придушил я эту скотину! Сам он утоп спьяну, прямо вот в этой вот самой речке. Очень любил, знаете, с деревенскими девками в русалок играть. Вот они его и утопили… Но я тут ни при чем, честно-пречестно! Мяу!
От пустопорожней болтовни котообразного Тимофея у Ганина заболела голова, и он хотел было уже, наплевав на всякую вежливость, сказать ему «заткнись!», но тут впереди увидел стремительно приближающийся дом с колоннами…
— Ого, Тимофей! — воскликнул Ганин. — А разве мы не вперед ехали? Бьюсь об заклад, двигались мы вдоль реки, но почему вернулись обратно? Я ведь никуда не сворачивал, черт возьми!
— Да вы, Алексей Юрьевич, не серчайте так, чертей не кличьте — плохая это примета, их звать! — опять заюлил и забалагурил Тимофей. — Тем более что и звать-то их не надо — черти, как говорится, всегда при нас, как вши, а-ха-ха-ха! А в поместье мы возвращаемся… Дак заболтал я вас, Алексей Юрьевич, так вы и не заметили, как мы обратно-то свернули!
— Да не сворачивали мы! — в сердцах воскликнул Ганин. — Я точно помню! Я-то хотел прогуляться во-о-он до того леса, посмотреть, что за туманом… Зачем мне опять в дом-то? А ну, дай-ка я один, быстренько…
И, не дожидаясь реакции Тимофея, галопом поскакал в противоположную сторону, туда, где стояла сплошная пелена тумана. Ганину во что бы то ни стало захотелось ее пересечь. Где-то рядом должно быть село Глубокое, а там, по слухам, есть дивная церквушка святителя Николая архитектуры XVIII века! Вот бы ее посмотреть! Ганин припомнил карту местности. Глубокое должно быть к северу от поместья, в десяти километрах.
Ганин пришпорил коня и понесся так, что ветер засвистел в ушах. На душе стало легко и хорошо, особенно оттого, что удалось так ловко избавиться от назойливого Тимофея-Котофея с его идиотскими рассуждениями о господах и слугах. Пьянящее ощущение свободы окрылило, и Ганин радостно засмеялся.
Однако через какое-то время тревога неприятно кольнула сердце. Хотя жеребец Ганина скакал во весь опор, но — удивительное дело — пелена тумана впереди никак не приближалась, а луг, казалось, был и вовсе бесконечен. Пора бы уж показаться и лесу, в конце-то концов! Но лошадь уже вся в мыле, а странный луг не кончался.
Ганин соскочил с коня и побежал, но, сколько он ни старался, все равно никак не мог добраться до полосы тумана! Да и солнце что-то не спешило показываться, облака не расходились, хотя прошло уже, наверное, часа полтора-два. Создавалось впечатление, что такою погода здесь решила остаться навсегда…
Вдруг позади себя Ганин услышал гулкий стук копыт. Он оглянулся и увидел Снежану! В кавалерийской каске, белоснежной курточке, облегающих бедра лосинах и черных, начищенных до блеска сапогах с высоким голенищем она была прекрасна, как юная амазонка! Ганин остановился и невольно залюбовался тем, как гармонично двигается ее тело, приподнимаясь и опускаясь на стременах. Рядом с нею бежал огромный пес неизвестной породы, размером с шотландскую овчарку. Лохматая шерсть его была иссиня-черной, морда — свирепой, как у дикого волка, а глаза — красными. Пес ни на шаг не отставал от всадницы, постоянно при этом поглядывая то на хозяйку, то на него.
Ганин попытался было улыбнуться, но робкая улыбка тут же сползла с его лица — конь несся во весь опор прямо на него, да и собака — тоже. Поджилки у него затряслись, сердце похолодело, и животный ужас охватил все его существо.
Сильный удар в грудь — и Ганин оказался на земле. Тяжелая туша навалилась на него, дышать стало трудно, а жаркое и зловонное дыхание огнем ударило в нос.
— Тише, Цербер, тише, не кусать! Лежать! — раздался звонкий и властный голос. Ганин робко приоткрыл глаза и с ужасом увидел здоровенную пасть, усеянную длинными острыми, как кинжалы, зубами, прямо у своей глотки.
Снежана ловко соскочила с вороного коня и, поигрывая арапником, подошла к Ганину.
— Ну как тебе прогулочка, дорогой? Освежился?
Ганин кивнул.
— Ну так пойдем домой! Завтрак уже готов. Что ж ты Тимофея-то не послушался? Он у нас кот ученый, умный… Если повел тебя домой, значит, пора домой, не так ли? Нам с тобой сегодня, между прочим, в гости ехать, а тебя еще в порядок приводить надо… Цербер, а ну встать! — Собака тут же убрала свои массивные лапы с груди Ганина, и он смог наконец подняться.
Ганин молча взглянул в глаза наезднице и произнес:
— Ты… не… Снежана…
— Чего?! Как это я не Снежана!!! — гневно вскричала девушка, и кожаные хвосты арапника свистнули всего в нескольких сантиметрах от лица Ганина — он едва успел отшатнуться.
— Откуда у тебя эта чудовищная собака? И этот кот на лошади? Это поместье Никитского?!
— Никитского! А кого же еще?
— Как ты вдруг стала в нем хозяйкой?! — делая шаг назад, сказал Ганин, а у самого от страха поджилки затряслись — собака выразительно зарычала.
— А может, я его любовница была! Ты об этом не думал? Я этого Никитского знаю гора-а-аздо дольше, чем ты! А теперь Никитский сплыл, а любовница осталась…
Ганин потупил взор — ответить ему было и впрямь нечего: подробности личной жизни Никитского ему, конечно же, неизвестны. Он слышал, что у Никитского было много женщин помимо жены, но кто они — он не знал. Симпатичная телеведущая вполне могла быть его пассией, а может, и главной пассией…
— Что-то аппетит у тебя, Леша, сегодня плохой. Уж не заболел ли ты? — намазывая джемом тост, спросила Снежана.
— Да не хочется что-то…
— Странно, обычно конные прогулки пробуждают аппетит. Я вот, например, голодна как волк — так бы и съела бифштекс с кровью или жареного молочного поросенка целиком, но… не могу — фигура дороже.
— Мне тоже… дороже… — мрачно проговорил Ганин.
Снежана бросила на него испытующий взгляд, и у Ганина возникло ощущение, что она видит его насквозь, саму его душу, даже читает мысли.
— Я хочу в город, Снеж…
— Зачем?
— Ну, узнать, как там с выставкой…
— Все в порядке. Продано больше половины картин. Тебе теперь не придется думать о деньгах. Будешь сидеть здесь и писать, а я буду тебя вдохновлять, подсказывать сюжеты…
Лицо Ганина вытянулось, но он промолчал.
— Я хочу увидеть хоть раз твою дочь… — уже совсем робко, чуть ли не шепотом произнес Ганин.
— Зачем? Она ж не твоя! Мы с тобой родим другую, а эту… В спецшколу отдадим, пошлем в Лондон. Пусть учится там.
Ганина затрясло.
— Я хочу навестить своих родителей! Я их сто лет не видел!
— Слушай, Ганин! Зачем тебе понадобились родители, которым ты не удосужился ни разу за пять лет даже позвонить, не то что с днем рождения поздравить?! — В фиалковых глазах Снежаны так и прыгали сверкающие искорки — она даже не скрывала того, что знает о нем все…
— Значит, я тут в заключении… — прошептал Ганин и обиженно затих.
Снежана смягчилась. Она оставила недоеденный тост с джемом, подошла к Ганину и, сев ему на колени, обвила тонкими нежными руками его шею.
— Леш, Лешенька, ну почему сразу в заключении? У меня никогда — веришь? — никогда в жизни не было настоящей семьи, мужа! Ну могу я хоть немного насладиться покоем у семейного очага, в своем доме, вдали от всех! — В глазах Снежаны блеснули слезы. — Да и потом, какое заключение, если мы с тобой сегодня едем в гости, и не к кому-нибудь, а к моему отцу!
— Какому такому «отцу»? Разве твоя мама…
Снежана звонко и мелодично рассмеялась.
— Такой большой мальчик, а не знаешь, что дети никогда не рождаются без отцов? Ха-ха-ха!
— Ну и кто же у тебя отец?
— Увидишь… Очень важная персона. Между прочим, я о тебе ему все уши прожужжала, и он… заинтригован! Хочет, чтобы ты нарисовал его портрет. Только предупреждаю, это очень богатый, очень влиятельный человек, и у него есть одна причуда — он устраивает приемы-маскарады. Все его гости одеты в древние одежды, говорят только по-старинному, ну и… Ведут себя соответствующе!
— Как твой кот Тимофей?
— Как Тимофей, все верно! — рассмеялась Снежана и игриво щелкнула Ганина по носу, а потом встала и вернулась на свое место. — Так что давай завтракай — чтобы все съел! Потом я тебе покажу твою новую мастерскую — и начнем собираться. Мне нужно еще многое тебе рассказать…
— Я хочу вызвать священника из Глубокого, мастерскую надо освятить! — ни с того ни с сего произнес Ганин. Снежана сверкнула глазами и показала ему сжатый кулак. Ганин кивнул, сел и принялся уплетать яичницу с беконом…
Мастерская оказалась действительно роскошной и огромной, как спортплощадка. Она располагалась в одной из зал на первом этаже. Все стены были украшены красивыми зеркалами, рамы которых представляли собой барельефы в виде прекрасных полуобнаженных нимф и пузатых голеньких амурчиков — излюбленной скульптурной темы стиля рококо. Выше зеркал висели картины — портреты, пейзажи… Один взгляд на эти образцы искусства Великого века приводил Ганина в трепет. Посредине залы стоял большой мольберт, столик с красками самых разных цветов и оттенков, набор кистей, вода в вазе, готовые холсты, бумага, карандаши, мягкое креслице для отдыха. В зале работал кондиционер. Было приятно прохладно и свежо.
— Гм, Снежана… Но мастерская тут слишком большая! Обилие зеркал, пространства — все это давит на меня. Лучше бы устроить мастерскую где-нибудь на чердаке или в мансарде… — проговорил Ганин.
— Нет! — топнула ногой Снежана. — Величественный портрет может быть нарисован только в величественной зале. Это тебе не пухлых провинциальных красоток рисовать! Это… совсем другое!
— Уж не к царю ли ты меня поведешь? — ехидно спросил Ганин.
— Может, и к царю, а может, и нет — сам узнаешь… Итак, осмотрел, понравилось? А теперь идем одеваться! Тимофей, чертов кот, а ну сюда! Помоги подобрать милорду костюм, научи его как следует. А у меня дела сейчас, я уле… уезжаю.
— Мр-р-р, госпожа, лечу, лечу, не стоит бес-с-с-покоиться, да-сс! — Тимофей стремглав вбежал в залу. Он уже успел переодеться в старинный бархатный костюм. — Милости просим, милорд, милости просим, мр-р-р, за мной-с, за мной-с! А то хозяйка у нас горячая, горячая! Ох и жжется она! Как арапником отходит, дак лежи потом, вылизывай ранки-то!.. Ух и строгая она, но — справедливая, да-сс! В этом свой плюс! Огреет арапником, отойдет, а потом сама зацелует, защекочет, мр-р-р! Удовольствие сплошное! Вас еще арапником?.. Нет-сс, ну и славно! А то, знаете, несладко… Бьет сильно, аж кровь, а уж когда псину выпустит… У-у-ухх! Поминай как звали… Рвет на кусочки просто! Мы с моим коллегой боимся его — жуть! Без тормозов он, с-с-собака! Но этот-то с крыльями, взлетает и хоть бы хны, а я — бедняга… Ну, ничего — зато потом как зацелует, как заласкает — пр-р-релесть! И все проходит, и ничегошеньки не остается, ничегошеньки… Ох, ну характер же у госпожи! Но что поделаешь, принцесса, почти королева… Все они такие, королевы, лучше на глазки-то им и не попадаться, да-сс! Так что я вам посоветую — не злите ее, говорите вс-с-сегда — «да, ваше высочество», «так точно», «будет исполнено» — и все будет хорошо, мрр, все будет чудесненько и расчудесненько! — Тимофей-Котофей опять залепетал, забалагурил, заюлил, и у Ганина возникло ощущение, что он из своих слов плетет какие-то кружева, и эти кружева, как паутина муху, обволакивают его сознание так, что все мысли путаются, слова застревают, и ему ничего не остается, как следовать за ним, словно ослу за своим хозяином.
— Какая принцесса? Какая королева? — только и прошептал Ганин, а Кот так и тащил его куда-то, взяв под ручку, да так быстро, будто летел. Ганину даже показалось, что он и ногами-то не касается пола…
— Ох-х-х, ну не спрашивайте, меня, умоляю! Скажу, а потом — в морду, в морду… Знаете, уже сколько раз получал? Думаю, все — уйду, сменю хозяйку, а не отпускает, окаянная! Я ей: помилуйте, госпожа, на свободу хочу, на волю, рыбки половить удочкой, в прятки поиграть с детишечками, да просто, знаете, приятненько так на диванчике полежать, после обеда сытного… М-р-р, благодать! А не пускает, окаянная, сучка эдакая! Говорит, ты, Тимофей, думаешь, хозяина сменишь, легче жить будет? Не-ет, говорит. У меня еще ладно… А вот мой папаша — так он не арапником будет, он тебя посохом своим так отходит, что все кости переломает! А я, говорю, на свободу пойду, буду, как кот ученый, на дубе сидеть и сказки вещать, или как кот в сапогах буду сам по себе. А она, стерва эдакая, мне: какая такая свобода? Где это видано? А? Я говорю, ну если слово такое есть, то значит, есть она обязательно где-то! А она мне: а ты пойди и спроси у Распятого, есть ли свобода? Ха-ха! Думаешь, ТАМ тебе легче будет? Везде хозяева, везде, милейший, и везде — в морду, в морду, в морду…
От болтовни Кота Тимофея Ганину стало не по себе. Но наконец они добрались до гардеробной.
Здесь Ганина ждал другой слуга — такой же коренастый, как Тимофей, тоже облаченный в старинный бархатный костюм, такой же черноволосый, но сутуловатый, даже сгорбленный, с длинным горбатым клювообразным носом и по-птичьи тонкими ручками и ножками, а на голове — хохолок. Он причудливо подпрыгнул при виде Ганина на месте и низко поклонился.
— Готов служить, милор-р-рд! Готов служить! Все в лучшем виде, все готово! Сейчас в моде у нас будут туалеты а-ля Р-р-р-ренессанс шестнадцатого века! Кар-р-р, ой, простите, милорд. Вам нужен коротенький обтягивающий бархатный колет до пояса с высоким стоячим воротничком, ослепительно белая шелковая сорочка на шнурках, коротенький плащик до поясницы, коротенькие панталончики на бедрах, длинные шелковые гольфики, мягкие туфельки с длинными носиками и обязательно берет или круглая шляпа с пером. Эй, Тимофей, тащи сюда сантиметровую ленту — будем подбирать костюмчик под милорда!
После примерки костюма Тимофей настоял на том, что необходимо принять ванну. В воду он с хитрой рожей подсыпал какого-то ароматного розового порошка, отчего она окрасилась в тот же цвет и заблагоухала розами. Ганин разделся и лег в ванную, а оба слуги тут же накинулись на него и стали тереть изо всех сил мягкими мочалками и обливать чудесной водой, не стесняясь погружать его с макушкой под воду. При этом оба — с подачи клювоносого — напевали странные на слух стишата:
— Ах-ха-ха! — засмеялись оба, когда Ганин вылез наконец из розовой воды, — и тут же осеклись: у входа в ванную стояла Снежана. Она была облачена в роскошное длинное небесно-голубое платье с большим вырезом, открывавшим наблюдателю грудь и плечи, с корсетом, затянутым по-старинному шнурками, а ее волосы были заплетены в длинную косу, покрытую сеточкой из золотых шелковых нитей.
Слуги так и присели от страха, но она не обратила на них внимания, будучи поглощена открывшимся ее взору зрелищем.
— Божественно! Прелестно! Восхитительно! Думаю, одежда тебе была бы даже лишней, но это решаем, к сожалению, не мы… Прием костюмированный, и никуда от этого не деться.
Снежана вышла из ванной, оставив смущенного Ганина в покое. Слуги уже подлетели с полотенцами, а потом повели его обратно в гардеробную, и только там Ганин, взглянув в огромное зеркало, понял, почему она так себя повела — такое он видел разве что в Пушкинском музее, куда они ездили из института с экскурсией любоваться шедеврами античного искусства. Перед ним стоял не кто иной, как сам Аполлон Бельведерский собственной персоной — высокий, стройный, атлетически сложенный, волосы — светлее солнечного света, а глаза — синее неба…
— Но ведь это не я! — вскричал Ганин. — Я не хочу быть в таком виде! Верните мне мою внешность! — И топнул ногой.
— Ну что вы, ну что вы, милорд, как же можно вам в другом виде явиться к ее отцу?! Иначе нельзя, мрр, а то — в морду, в морду дадут, как пить дать — и нам тоже, заодно!
— Вор-р-роненку на Олимпе не место, милорд, — подхватил клювоносый. — Там только соколы да орлы, орлы да соколы!
Ганин замолчал и позволил себя одеть. Он уже понял, с кем имеет дело, и в его голове созревал рискованный, но вполне исполнимый план. «Ну что ж, Снежаночка ты моя ненаглядная, мы еще с тобой пободаемся, дорогуша, пободаемся, — подумал про себя Ганин. — Все-то ты придумала хорошо, вот только одно упустила… Говоришь, судьба ты моя, а все ж таки есть еще одна лазейка, и уж ею я непременно воспользуюсь».
— Карета подана, милорд! — раздался громоподобный бас, напоминающий скорее рык хищного зверя, чем голос человека, и в проеме двери показался двухметровый здоровяк с развитой челюстью, пудовыми кулаками, покатым лбом и приплюснутым носом, также одетый в бархатный старинный костюм. — Ее высочество ожидает вас! — И он отвесил немного неуклюжий поклон.
Ганин выдохнул и поплелся вслед за великаном.
У ворот поместья уже стояла позолоченная карета, запряженная шестеркой вороных. Здоровяк с удивительной для его телосложения грациозностью запрыгнул на козлы, а Тимофей и клювоносый — на задники кареты, предварительно открыв дверцу Ганину. В карете уже сидела Снежана и усиленно работала веером из белоснежных перьев.
— Трогай! — резко крикнула она, и здоровяк щелкнул вожжами. Кони поскакали.
— Не понимаю, Снежаночка, а почему мы едем на прием утром? — спросил Ганин. — Мы ведь с тобой еще даже не обедали. Обычно приемы бывают вечером…
Снежана смерила его по-королевски величественным взглядом, о чем-то подумала, а потом сказала:
— Мой отец настолько могуществен, что может в любой момент сделать ночь — днем, а день — ночью. Да и вообще — какое это имеет значение? Ты задаешь слишком много вопросов, дорогой, и мне это не нравится. Бери пример с Тимофея — он делает то, что ему говорят. Запомни: если Я что-то говорю, значит, это имеет смысл и твое «почему» здесь совершенно неуместно.
— Но ведь он — слуга, а я… Кстати, а кто я — для тебя? — вдруг спросил Ганин, не отводя взгляда от ее лица.
Снежана прищурила глаз.
— Ты — Мой Художник, а я — твоя Муза. Согласись, что, когда говорит Муза, Художник умолкает и трудится без вопросов до тех пор, пока работа не будет закончена, а потом принимается за новую — и так далее.
— Значит, все-таки слуга, даже, я бы сказал, раб… — Лицо Ганина исказила кислая, как от оскомины, гримаса.
— Все мы чьи-то рабы, — пожав обнаженными плечами, философски заметила Снежана. — Думаешь, там, — она указала пальцем на небо, — не рабы? Все рабы всех: ты — мой, я — его, он — еще кого-то… Когда ты понимаешь это, жить становится легче как-то, спокойнее… Советую тебе принять такой образ мыслей, и тогда тебе будет хорошо со мной. Нам предстоит еще очень долгое и плодотворное сотрудничество, — она широко улыбнулась и игриво щелкнула Ганина по носу.
Ганин замолчал. Говорить больше не хотелось.
— Эй, Леша, Леш… Ну не дуйся! Скоро ты привыкнешь и поймешь, что лучшей жизни у тебя никогда не было и не будет!
Но Ганин уже отвернулся и смотрел в окно. Его захватила другая мысль — посмотреть, как карета пересечет ту полосу тумана, до которой ему не удалось добраться на лошади утром. И действительно, ожидания Ганина оказались не напрасны — туман стремительно приближался, и вот уже карета «нырнула» в самую гущу. Вокруг ничего не было видно, кроме белесой ваты. Ощущение — будто влетаешь на самолете в кучевые облака…
— Интересно, а почему я не мог приблизиться к этому туману? И куда он ведет нас?
— Ничего интересного, — тут же ответила Снежана. — Я просто посадила тебя на поводок, так что куда бы ты ни пошел, все равно вернулся бы к своей конуре. А за туманом все равно ничего нет. Даже если бы ты вошел в него, ты бы никуда не пришел.
— Как — никуда?.. — не понял Ганин и удивленно уставился на Снежану.
— Так. Просто никуда. Ты все равно не поймешь, глупыш. Вы, люди, считаете себя такими умными, что деваться некуда — мы и в космос, мол, летаем, и на дно океана опускаемся… Фи! — презрительно сморщила носик Снежана, — а не понимаете, что как были мурашами, так мурашами и остались. Все ваши «космосы» — это как лесная полянка для мураша, а полянка эта — посреди огромного леса, а за лесом — миллионы километров равнин, а равнины — на континенте, а за континентом — другой, а там — тропики, пустыня, горы, ледяная бездна, океан… Мурашу и представить невозможно, даже что такое «лес» как понятие, а про океан, или пустыню, или тундру ему и твердить бесполезно! Так что, Леш, я и говорю — лучше вопросов не задавай. Бить я тебя не буду, ты — человек умный, сам все понимаешь. Головка у тебя лопнет даже от того, что знаю я, а уж мой отец… Больше него знает только Создатель… — тут она выразительно показала глазами на небо.
Ганину опять расхотелось говорить, и он скис. К горлу подступил горький комок обиды. Эта новая Снежана уже начинала порядком раздражать его, с ней он постоянно чувствовал себя униженным. Его собственное положение при Снежане напоминало положение щенка на коротком поводке, который вроде бы и рвется побегать вдоволь на воле, но строгая хозяйка все время одергивает поводок, да так, что шея начинает болеть от ошейника. Ему стало душно, воздуха не хватало, он взялся рукой за горло, но в этот момент Снежана подсела к нему поближе и быстро стала обмахивать его лицо веером. Ганину сразу полегчало… Потом Снежана провела рукой по его лицу, и у Ганина перед глазами засверкал какой-то розовый то ли порошок, то ли снег, голова закружилась, и он постепенно погрузился в каскад радужных то ли сновидений, то ли фантазий. Он бегал и купался в розовых облаках, ел и пил их — они были необыкновенно вкусными, сладкими и сочными, — а рядом с ним бегал веселый щенок, радостно лаял и лизал его обнаженные пятки…
— …Ну вот мы и приехали, Художник! — донесся До него веселый голос Снежаны.
Дверца кареты открылась, Ганин вышел из нее и обомлел — перед ним стоял розовый замок на холме, точь-в-точь такой же, какой он написал на своей картине. А вот и дорожка, ведущая к нему, беседка, пруд, сосновый перелесок…
— Добро пожаловать Художник! — воскликнула Снежана. — Ну а теперь ты можешь повести меня во-он к тем подъемным воротам!
Ганин взял Снежану под ручку, и они вместе отправились к раскрытым воротам розового замка. Прислуга осталась у кареты.
— Интересно, если мы приехали на прием, почему замок выглядит таким безлюдным? — спросил Ганин, недоуменно озираясь по сторонам. — Где гости, экипажи, прислуга?
— А им и не нужно приезжать так, как прибыли сюда мы. Они могут появиться где и когда угодно каким угодно способом, — бесстрастным тоном произнесла Снежана, даже не взглянув на Ганина, словно излагала такие прописные истины, которые не знать просто стыдно.
— И ты — тоже? — постаравшись не подать виду, что его это задело, невозмутимо спросил Ганин.
— И я. Просто этого не можешь сделать ты, потому нам и понадобился весь этот экипаж. Ты все равно ничего не поймешь, милый, лучше смотри, что будет дальше!
Снежана с Ганиным вошли в пустой двор. Там звучала какая-то старинная мелодия, которую исполняли лютня, флейта и скрипка. Они шли, и каблучки Снежаны гулко стучали по безлюдной розовой мостовой. И хотя никого вокруг не было, у Ганина создалось неприятное ощущение, что весь этот двор тем не менее заполнен кем-то и что все они смотрят на него, говорят о нем, шушукаются. Это напоминало ему чем-то сказку про голого короля, только в роли «голого» выступал сам Ганин и именно поэтому чувствовал себя крайне неловко.
— А нельзя, чтобы все они появились? — не выдержал он.
— Почему же? Пусть появятся! — Снежана щелкнула пальцами, несколько раз откуда-то сверху ударил невидимый колокол, и пронзительно прогремели невидимые фанфары.
Раздался хлопок, и Ганин чуть не присел от неожиданности: широкий двор был заполнен разодетой публикой. Дамы и кавалеры в роскошных нарядах стояли рядами: дамы — в длинных красивых разноцветных платьях старинного покроя, с причудливыми прическами и в шляпках с перьями и без, мужчины — при шпагах, в камзолах и коротеньких плащах. Все как на подбор — стройные, красивые, пышущие юностью и здоровьем. Румяные лица, шелковистые волосы, атлетические торсы у мужчин, идеальные пропорции у женщин… Глядя на них, у Ганина даже зарябило в глазах. Почему-то вся эта публика ассоциировалась у него с множеством разноцветных, кричаще пестрых и шумных попугаев, облепивших пальмовую рощу. Яркость красок и шум этого сборища утомили его и быстро пресытили его взор и слух.
При приближении Снежаны с Ганиным произошло, казалось бы, невозможное: толпа расступилась перед ними и образовала достаточно широкий коридор, ведущий к внутренним воротам. В то время как они проходили по нему, мужчины, сняв шляпы, почтительно склоняли головы, а женщины приседали в реверансе, и все вместе восторженно шелестели: «Ее высочество! Ее высочество! Ее высочество! Как она божественна, как феерична, само совершенство…»
«Странно, — подумал Ганин. — А меня они не видят что ли?!»
«Видят, и даже очень! — услышал Ганин в своем сознании мысленный ответ Снежаны. — Но тебя им еще не представил мой отец. Дело в том, что наше сообщество пронизано жесткой иерархией, а твое место в этой иерархии еще не закреплено. Но не переживай. Пока что ты для них — моя тень, но скоро все будет иначе…»
Наконец они дошли до входа в главное здание замка и оказались в роскошной трапезной зале, накрытой на тысячи гостей. Другой конец залы Ганин мог различить с большим трудом — он терялся где-то далеко-далеко впереди. У длиннющих столов бегали мальчики-мавры в пестрых одеяниях и тюрбанах, смешные носатые и горбатые карлики и лилипуты, накрывавшие на столы. Зала была заставлена корзинами с цветами — розами, орхидеями, астрами, георгинами и множеством других, в том числе и совершенно незнакомых, — которые были подвешены к потолку и стенам и источали удивительный аромат; стояли кадки с пальмами, по которым бегали весело галдящие обезьянки и прыгали разноцветные, поющие песни попугаи и канарейки, рядом бродили важные павлины. Посреди залы било тринадцать фонтанов — из одного лилось красное вино, из другого белое, в третьем пузырилось шампанское; столы ломились от самой экзотической еды, включая целиком зажаренных кабанов, лебедей и осетров. Всюду были развешены флажки, гирлянды, прямо в воздухе летали разноцветные сияющие шарики-светильники, крошечные, с пальчик, дивно поющие феи. У стен красовались мраморные статуи эпохи Возрождения — обнаженные мужчины и женщины античных пропорций, а на стенах — картины того же времени с пухлыми обнаженными красотками и мясистыми мужчинами с атлетическими торсами… У Ганина просто разбегались глаза от обилия красок, он задыхался от приятных ароматов, а уши болели от мелодичной, приторно-сладкой, но такой навязчивой музыки, от которой помимо своей воли так и хотелось пуститься в пляс.
«Эх, присесть бы…» — подумал он.
«Нельзя, дорогой, пока не сядет Сам, нельзя…»
Вслед за Ганиным и Снежаной по зале торжественным шагом шествовала вся шумная и пестрая толпа гостей. Ганин не видел их, но слышал их приглушенные разговоры, сдержанные смешки, шуршание юбок и плащей, бряцание шпаг в ножнах. Наконец, когда его ноги, казалось, готовы были просто отвалиться от усталости, им удалось наконец добраться до конца залы, где на возвышении был накрыт самый роскошный стол, покрытый пурпурной скатертью. В центре стоял королевский трон, а рядом — мягкие креслица, видимо, для самых близких персон. У этого-то возвышения и остановились Ганин со Снежаной. Остальные гости встали сзади, согласно своему рангу в этом с ног до головы пронизанном иерархией сообществе.
Но вот надушенный ароматическими парами воздух наконец прорезал торжественный звук невидимых фанфар, и над троном воспарил золотокудрый юноша в роскошных золотистых одеждах, крылатых сандалиях, с хитрым выражением на лице.
продекламировал Ганин в восторге полузабытые строки.
Снежана довольно посмотрела на него и чмокнула в щеку.
— У него столько имен, что Я не в силах их сейчас назвать — это займет целую вечность…
А между тем юноша звонко воскликнул на весь зал:
— Возрадуйтесь, бессмертные! Его Совершенство уже с нами!
Грянули фанфары, загремели барабаны и литавры, но еще громче закричали гости, а мужчины стали махать шляпами и беретами, а потом и подбрасывать их в воздух. Ганин с удивлением заметил, что делает то же самое.
Внезапно розовый потолок над его головой исчез, и прямо в тронную залу опустилась кавалькада фантастических животных. — голубых грифонов, розовых мантикор, белоснежных пегасов. На них величественно восседали необыкновенно красивые юноши, от чьих сияющих невиданным светом лиц невозможно было оторвать глаз. Их одежды переливались всеми цветами радуги. Ганин так и застыл с открытым ртом от величия этого зрелища. Светоликие всадники тем временем спустились на своих крылатых животных на тронное возвышение.
И только сейчас, привыкнув к яркому, слепящему глаза свету, Ганин заметил в центре их, на золотом, цвета солнца драконе, ЕГО…
У Ганина едва не выпрыгнуло из груди сердце при виде этого существа. Ноги задрожали, и он рухнул как подкошенный на колени.
Это был с виду такой же, как и другие всадники, идеально сложенный человек с пропорциями античного Аполлона, только одетый, в отличие от всадников, не в короткий плащ, а в длиннейшую пурпурную мантию, которую держали тринадцать маленьких пухленьких золотоволосых мальчиков с крылышками. Мальчики напоминали ренессансных амурчиков. На пурпурном шелке красиво выделялись золотые украшения — толстая цепь на груди с медальоном в виде солнца, перстни с кроваво-красными рубинами, унизывавшие пальцы, запонки и пуговицы, а на светящихся, как расплавленный металл, курчавых волосах красовался венок из золотых лавровых листьев. Но самым удивительным в ЕГО внешности было лицо. Глаз на нем не было. Вместо глаз — сияющие прожекторы солнечного света из пустых глазниц, да и само лицо, скорее даже лик, изнутри излучало сияние, точь-в-точь как солнечный диск в полдень, а изо рта его и носа клубились языки желто-оранжевого пламени. В руках он держал дивный скипетр из золота, с навершием в виде головы кобры с рубиновыми глазами, хищно разинувшей пасть и угрожающе выставившей вперед свои длинные жемчужнобелые ядовитые зубы.
Ганин, едва переведя дух от этого зрелища, осмотрелся и увидел, что все, в том числе Снежана, стоят на коленях и с таким же выражением неистового восхищения на лицах смотрят на НЕГО. А ОН между тем величественно воссел на престол, крылатые звери куда-то исчезли, а светоликие юноши служили ему.
— Встаньте, бессмертные! — раздался звонкий и высокий, но в то же время необыкновенно властный и мужественный голос. — Я удовлетворен вашим восхищением Моим Совершенством!
Все встали. Кроме Ганина.
— Я вижу, у нас сегодня гости! — воскликнул ОН, снисходительно и не без любопытства посмотрев на Ганина. Ганин же в ужасе подумал, что он непременно сгорит, если взгляд глаз-прожекторов коснется его, но этого, к его удивлению, не произошло. Лучи света уступали даже солнечным — они совершенно не жгли кожу, да и глаза, вопреки обыкновению, не слезились, как это обычно бывает при ярком свете.
— Да, отец, это тот самый Художник, о котором я тебе говорила… — голос Снежаны предательски дрогнул.
— Встань, друг! — раздался царственный голос.
Ганин едва заставил себя подняться и подойти к престолу. От фигуры на троне веяло таким нечеловеческим могуществом и величием, что стоять перед ним казалось святотатством. Ганин опять рухнул на колени и прикоснулся губами к ногам Властелина, но губы его, к величайшему изумлению, коснулись не плоти, не раскаленного металла, а очень плотно сжатого прохладного воздуха…
К нему уже бежали светоликие прислужники, чтобы под руки поднять его с колен.
— Тише, тише, тише! — почти ласково произнес ОН. — Мое Совершенство вызвало вполне естественную реакцию у этого смертного. Вы видите меня часто, а несчастные обитатели нижних миров — почти никогда. Так дайте же ему вволю выразить свое восхищение Мною!
— Я… я… в восхищении… — только и смог прошептать Ганин, боясь направить свой взор на лицо Восседавшего.
— Я думаю, ты уже догадался, КТО Я. Имен у Меня — миллион, и не Мне их тебе называть, но есть имя, которое больше всего подходит ко Мне, выражает всю Мою сущность до конца. Имя Мне — Люцифер, Светоносец, ибо Я источаю свет — свет, который никогда не покроет тьма. Я рожден из света, и Я и есть свет. В священных книгах у смертных сказано: «Да будет свет!» — и эти слова — обо Мне. Там же сказано: «Я — Альфа и Омега, Начало и Конец» — и это тоже обо Мне. Я — начало мира, и Я — его конец. Как Начало — Я Люцифер, а как конец — Я Аполлон, Разрушитель. Впрочем, Мне больше нравится Мое первое имя. Мое милосердие прибегает к разрушению только в тех случаях, когда это становится крайне необходимым…
Ганин, затаив дыхание, слушал эту тираду и задыхался от восторга. Голос был мягкий, певучий, музыкальный, он не говорил — он пел, и это пение, казалось, можно было слушать бесконечно…
— Не буду утаивать от тебя — это Я повелел Моей дочери привести тебя к себе, на этот праздник. Не утаю и причин, почему Я так поступил… — Солнцеокий мужчина театрально выдержал паузу и гневно сверкнул своими очами. — В нижних мирах ходят страшные сказки обо Мне. Меня якобы называют «сатаной», «князем тьмы», «падшим духом»… В общем-то, Мне все равно, что обо Мне говорят. Как там у людей? «Собака лает — ветер носит!»
Тут же, как по команде, раздался единодушный смех всех гостей, но Властелин поднял палец, и смех прекратился.
— Однако, как обо мне сказано, «Аз есмь Свет и Истина и Жизнь», все-таки не могу не возмутиться, что Истина так грубо попирается… И кем? Людьми, ради которых Я поднял свое оружие, — тут Светоносец поднял свой золотой змееголовый жезл, — против Тирана, Узурпатора, вздумавшего людей поработить!
По залу прокатился гул возмущения и проклятий.
— Да, да, да, как это ни возмутительно, но Я — Свет мира — был замаран грязью и нечистотами, Мое доброе имя и безупречная репутация попраны. Я, всем пожертвовавший ради Человека, его величия и могущества, этим же человеком пренебрежен, Я, давший ему свободу, оплеван, Я… Впрочем, к чему слова? Слова всего лишь звук. Зачем сотрясать воздух, если Истина очевидна? Вот почему Я и призвал тебя, Художник, — чтобы ты, увидев Меня таким, каков Я есть на самом деле, показал смертным, обитающим в нижних мирах, что все, что обо мне говорят, — наглая ложь. Нарисуй мой Портрет, яви свет миру — и пусть Истина будет прославлена, а ложь навеки посрамлена!
— Когда-то, давным-давно, Истина уже царила на грешной земле. Нам, бессмертным богам, благодарное человечество ставило прекраснейшие статуи, рисовало картины, фрески, высекало из мрамора барельефы. Нам воздвигали храмы, целые пирамиды, где благочестивые смертные воскуряли нам фимиам. Но ныне все это забыто! Нас оболгали наши завистники, враги, наше имя смешано с грязью! Но Я все же непоколебимо верю, что когда-нибудь — и очень скоро — все переменится и Истина вновь восторжествует!
Опять, как по команде, раздались крики восторга, но вот указательный палец вновь поднят, и они тут же прекратились.
— Нарисуй Мой портрет, Художник, и Я щедро награжу тебя, ибо для просвещения заблудших овец Моих и торжества Истины Мне ничего не жалко. Я причислю тебя к лику бессмертных, и ты будешь сидеть, как любимейший сын Мой, одесную Меня. Я отдам тебе в жены мою единственную дочь, прекрасней которой нет никого ни в одном из бесчисленных миров видимых и невидимых Вселенных, и семя твое будет благословенно на века! Нарисуй — и ты станешь Моим другом, Моим братом, Моим сотрапезником — вовеки веков!
Тут солнцеокий ударил жезлом о ступеньку трона, рубиновые глаза кобры вспыхнули кроваво-красным светом, и она, как живая, зашипела.
Воцарилась тишина. Все гости напряженно уставились на Ганина, равно как и сам Люцифер. Ганин же молчал. На его лице отразились следы острейшей душевной борьбы и страданий, происходивших в глубинах его сердца. Наконец пелену всеобщего безмолвия прорезал его громкий голос:
— Я напишу твой портрет, Люцифер, но только с одним условием…
— Назови свою цену, друг! — произнес Солнцеокий, удовлетворенно улыбнувшись.
— Пусть рука твоей дочери отныне не дерзает прикасаться к моей возлюбленной невесте, Снежане Вельской, которую она колдовски усыпила и облик которой украла, и пусть она даст мне свободу и более не отягощает меня своим присутствием!
Воцарилась гробовая тишина. Даже музыка стихла, умолкли попугаи с мартышками и канарейками. Было слышно лишь, как позвякивают ножны шпаг на перевязях и шелестят складки тысяч платьев, как трещат фитильки свечей.
А Ганин между тем резко повернулся в сторону мнимой Снежаны и торжествующе и дерзко посмотрел на нее — мол, ну что, «судьба» моя, какой я тебе вызов бросил! А лже-Снежана зашипела было, как рассерженная кошка, но Солнцеокий, грозно сдвинув брови, пронзил дочь своим огненным взглядом. Та присела, покорно склонив свою золотоволосую головку в глубоком и смиренном поклоне.
— Эта просьба уже удовлетворена. Отныне ты свободен! Но Я считаю, что это слишком малая награда для тебя. Посему Я дам тебе и то, чего ты от Меня не просил: ты будешь сказочно богат, ты будешь велик, как царь, ты будешь сидеть рядом со Мной, ты будешь Моим придворным Художником — как только закончишь Мой Портрет. Такова Моя Святейшая Воля! — И он стукнул своим жезлом об пол ВОСЕМЬ раз, и все собрание, вместе со лже-Снежаной, хором воскликнуло:
— Да будет!
Снежана очнулась с неясным ощущением тревоги в груди. Почему-то хотелось плакать, но слез не было. Она встала с кровати и огляделась по сторонам. В погруженной во тьму комнате определить, где, собственно, она находится, Снежана не могла. Она тщательно осмотрела себя — на ней была надета полосатая хлопчатобумажная пижама.
Память возвращалась к ней толчками. Смутные обрывки, лоскутки воспоминаний, причудливо переплетались в голове, как стеклышки калейдоскопа, и составить из них целостную картину было невероятно сложной задачей. Ганин… Поместье… Развлечения… Портрет… Да, портрет!
«Но что со мной было? Где этот чертов портрет? Где Ганин? Где я?»
До ее слуха донеслись мерные звуки тяжелого дыхания. Они показались ей смутно знакомыми. Снежана пошла на источник этих звуков. В это время из-за тучи выглянула луна, и дорожка серебристого света протянулась прямо до стены в противоположной части комнаты.
«Мама! Боже мой, да что ж ты тут делаешь?!» — едва не вскрикнув, подумала Снежана, но в последний момент осеклась — решила не будить спящую на раскладушке женщину. Ей вдруг нестерпимо захотелось покинуть это место, сию же секунду куда-то убежать… Но куда? И зачем? Снежана не могла даже самой себе ответить на эти вопросы — голову заполнял какой-то туман, отчего ни одной дельной мысли в ней не возникало. И лишь когда она, нервно теребя ворот пижамы, случайно коснулась какого-то металлического предмета, висевшего у нее на груди, туман совершенно внезапно рассеялся и в голове все прояснилось:
«Ганин! Леша Ганин! Он в опасности! Немедленно! В поместье!»
Она резко рванула ручку двери на себя и прямо в пижаме и тапочках выбежала наружу.
Белые стены коридора, гудение ламп дневного света, тихое посапывание за столом с включенной настольной лампой женщины в медицинском халате, металлический столик на колесиках, уставленный ванночками со шприцами и различными бутылочками, плакаты на стенах, наглядно инструктировавшие своих читателей, что необходимо делать при ожогах, отравлении или укусе клещей, стойкий запах каких-то лекарств…
«Значит, я в больнице», — подумала Снежана, впрочем, ничуть этому не удивившись, и быстро направилась было к выходу, но входная дверь оказалась запертой на ключ.
«Черт!» — мысленно выругалась Снежана и прикусила губку. Конечно, можно было бы разбудить дежурную медсестру или маму, но почему-то ей не хотелось этого делать. Вряд ли больную отпустят без выписки, среди ночи, а между тем Леша, возможно, и не доживет до утра! Ведь этот проклятый портрет, а точнее, его ужасная хозяйка, способны на все — это Снежана знала теперь по собственному опыту, а потому надо немедленно сообщить Ганину обо всем и прямо сейчас увести его любым способом из зловещего места!
Снежана поняла, что странный человек, которого она знала-то всего пару дней, стал ей необыкновенно дорог. Ей действительно по-настоящему захотелось, чтобы он жил рядом, захотелось слышать его голос, смотреть, как он рисует свои картины, чувствовать на своей коже его такой пламенный и одновременно такой нежный взгляд, просыпаться с ним в одной кровати, да просто дышать одним воздухом и ходить по одной земле! И сердце ее нестерпимо защемило от мысли, что, возможно, его уже не спасти, что они уже никогда не будут вместе! Взор Снежаны помутнел от слез… Впрочем, это была минутная слабость. Снежана никогда не позволяла себе надолго раскисать. И если жизнь дорогого для нее человека в опасности, то нужно за нее бороться!
Снежана внимательно обследовала длинный и узкий коридор, однако все остальные двери были закрыты тоже на ключ. Тогда она на цыпочках подошла к спящей дежурной сестре. На столе лежал ее мобильный телефон. Снежана взяла его и быстрым шагом отправилась в туалетную комнату, которую она разглядела в другом конце коридора. Там, спрятавшись в кабинке, набрала по памяти номер Рогозина. Он ответил сразу же, будто ожидал ее звонка.
— Это я, Константин Михайлович, извините что поздно… — громким шепотом сказала Снежана, прикрывая рот ладонью.
— Снежана? Бог ты мой! Очнулась? С тобой все в порядке?
— Все, все… Константин Михайлович, я больше не могу говорить. Вы знаете, в какой я больнице? Да? Тогда приезжайте немедленно! Ганин в опасности!..
Через полчаса Снежана уже сидела на заднем кресле здорового «Ленд Крузера», по-прежнему в больничной пижаме, видя в переднем зеркале опухшее от недосыпа лицо Рогозина, от этого ставшего еще больше похожим на жабу. Дождь упругими струями хлестал в окна, дворники на лобовом стекле не справлялись. Мощные фары внедорожника выхватывали лишь отдельные фрагменты дороги, каких-то деревьев и фонарных столбов.
— Что с тобой произошло, Снежа?! — прервал затянувшееся молчание Рогозин. — Меня чуть инфаркт не хватил, когда я увидел тебя в палате как мертвую, а твой сумасшедший…
— Не называй его так! Не смей! — резко крикнула каким-то надтреснутым, каркающим голосом Снежана.
— Ну, ладно, ладно… — проговорил Рогозин, посматривая то на дорогу, то на дисплей навигатора. Без него в такую бурю можно запросто потеряться в этой глуши — больница располагалась за городом. — Так что же все-таки произошло?
— Слушай, Рогозин, не до допросов мне сейчас, понимаешь?! Лучше смотри за дорогой и крути баранку. Не до тебя мне… — уже спокойнее сказала Снежана.
Рогозин как-то сразу сник, а Снежана сосредоточилась на своих мрачных мыслях.
Только сейчас она всерьез задумалась: как же спасти Ганина от зловещего портрета, чью убийственную мощь узнала на себе? Да и вообще, что это за тварь на портрете и кот в человеческий рост и в костюме? Что за ворона, которая нападает на людей? Ответить на эти вопросы она не могла. Но женское чутье повелевало ей несмотря ни на что ехать туда — она должна была во что бы то ни стало узнать, что происходит с Ганиным, чей телефон упорно был недоступен; она хотела быть с ним рядом в минуту опасности, просто хотела быть с ним…
Вдруг цепочка ее мыслей прервалась. Рогозин резко ударил по тормозам и выругался матом.
— Кто там?! — встревоженно вскрикнула Снежана.
— Да мужик какой-то! Чуть не сбил его! — рявкнул Рогозин.
А между тем в дверное стекло машины тихонько постучали.
— Добрые люди, куда путь держим? — вежливо спросил незнакомец. Голос у него был старческий, чуть дребезжащий, но какой-то приятный, немного музыкальный, теплый…
— Туда, куда тебе не надо! — огрызнулся Рогозин, собираясь уже дать газу, но Снежана властно положила свою ладонь на его плечо, и он не осмелился исполнить свое намерение.
— А откуда, мил-человек, ты знаешь — КУДА мне надо и КУДА не надо? — не растерялся неизвестный. — А может, мне с вами как раз по пути?
— Возьмем его, Константин Михалыч, — непререкаемым тоном сказала Снежана. — Старик под дождем, добросим до города. Не звери же мы, в конце концов…
Рогозин мрачно кивнул.
Снежана открыла дверцу, и к ней подсел незнакомый мужчина с седой, аккуратно подстриженной бородой, в мокром полиэтиленовом плаще-дождевике, резиновых сапогах и с черным кожаным чемоданчиком в руках.
— Ой, спасибо, доченька, спаси тебя, Господи!
— Какого хрена ты ночью по лесу шатаешься, старый?! — буркнул Рогозин, лихорадочно выруливая на трассу с обочины, куда он съехал, чтобы не сбить пешехода. — Из-за тебя чуть в дерево не врезался!
— Слушай, Рогозин! — опять встряла Снежана. — Заткнись и крути свою баранку! Еще раз наедешь на деда, я за себя не отвечаю, понял?! Ты заварил всю эту кашу, так и молчи в тряпочку!
— Тише, тише, деточка, тише! Добрый человек просто не выспался, переволновался, да и я, старый, виноват, фары-то меня ослепили — вот я случайно и вышел на трассу, — примирительно и совершенно беззлобно сказал пожилой человек. — А что я в лесу ночью делал? Дак, к умирающей ездил одной, причастить надо было, задержался, а автобусы-то почти не ходят, машины у меня нету, вот и пошел пешочком. Ну, ничего-ничего, апостол Павел вон от Иерусалима аж до самого до Коринфа на своих ножках протопал, вот я и подумал, что уж до Глубокого-то как-нибудь доберусь… — махнул рукой старичок.
Рогозин только присвистнул, но ничего не сказал. До Глубокого отсюда было километров пятнадцать — если не больше.
Но лицо Снежаны по ходу рассказа вдруг стало постепенно меняться. Она покраснела, смутилась, притихла…
— Ой, вы священник, значит… Простите меня… Грубая я, как баба деревенская… Если б знала…
— Грубая, но добрая, — мягко поправил священник. — Вон, с ливня, с ночной дороги меня подобрала. Не каждый так поступит. Боятся ночных попутчиков-то… А про какую такую «кашу» вы говорили? — резко меняя тему разговора, спросил священник. — И почему, детка, ты так странно одета? Из больницы, что ли? — Дедушка внимательно посмотрел на Снежану, и та смутилась еще больше — взгляд его больших карих глаз был пронзительным, в них читался глубокий ум и огромный опыт. На мгновение ей даже показалось, что эти глаза не имеют возраста и от них ничего невозможно утаить, даже тайные мысли и желания…
— Да, из больницы… — тихо проговорила Снежана и тут же зарыдала, уронив головку прямо на грудь деду-попутчику. Тот ничуть не смутился, а наоборот, обнял ее за плечи и стал ласково гладить мокрые золотистые волосы, прямо как добрый дедушка, желая успокоить любимую внучку.
— Тише, тише, детка, тише, все будет хорошо… Расскажи мне все — вот увидишь, сразу легче тебе будет…
И Снежана, громко сморкаясь в услужливо оказавшийся в руках дедушки платок, сбивчиво рассказала все, что с ней приключилось за последние дни, начиная со встречи с Ганиным в городском музее. Дед-священник слушал внимательно, наморщив лоб, и постоянно кивал головой, как бы с чем-то соглашаясь и что-то при этом бормоча себе под нос. Когда же рассказ был окончен, он некоторое время молчал.
— Да уж… Распоясались совсем… Распоясались… — И грустно покачал головой.
— Кто? — недоуменно подняла брови Снежана.
— Ах нет, ничего… — как бы очнувшись от глубоких раздумий, сказал священник. — История твоя очень интересная, доченька. И особенно интересно в ней то, что крестик-то твой жизнь тебе и спас! Даже эта черная животина не смогла его сорвать с тебя-то, боится…
Снежана удивленно взглянула на священника и только сейчас обратила внимание на этот факт. «А ведь и правда…» С этой мыслью она запустила руку за пижаму и нащупала на груди теплый и казавшийся от этого будто живым металлический крестик.
— Ой, батюшка! — воскликнула она. — И точно — без крестика убили бы меня там, ей-богу… — И совершенно неосознанно, механически, перекрестилась. — Но кто это был? Разве бывают коты в человеческий рост, в костюмах, говорящие человеческим голосом? Разве бывают портреты, которые убивают? Ответьте, батюшка, что тут происходит?! Кто они?!
Священник помолчал, как бы мысленно подбирая слова.
— Говорящих котов в человеческий рост, конечно же, не бывает, да и портретов-убийц тоже покамест не обреталось… — тихо сказал он, глядя прищурив, глаз не на Снежану, а как бы сквозь нее.
— Так кто же они? — почему-то прошептала Снежана, пронзительно глядя в лицо священнику.
— Дак сама ж знаешь, доченька, — повернулся наконец к ней священник и взглянул в глаза. — Знаешь, а боишься самой себе сказать — боишься признать, боишься поверить…
— Слушай, дед, не тяни, а?! — не выдержал Рогозин. — Знаешь — говори, не знаешь — молчи! Без тебя тошно!
Но священник даже не обратил внимания на его грубость.
— Сила бесовская вышла на свободу, вот и безобразничает. А всему виной портрет…
Рогозин резко ударил по тормозам, а потом повернулся к деду, вытаращив глаза. Он открыл рот, но слова не выходили из него от удивления. Всю свою жизнь он только и делал, что гонялся за НЛО, полтергейстами, русалками, ведьмами и домовыми, и все попусту, а тут… Совершенно неожиданно он сам оказался втянутым в историю, в которой все то, за чем он так тщетно гонялся, действует так явно, так нагло, так открыто и… так очевидно!
— Не понимаю… — прошептала Снежана. — Почему «на свободу» и при чем тут портрет?
— А при том… Сила бесовская мощь имеет великую — самый слабый из них спалить может всю нашу область за секундочку, доченька ты моя, глазками не успеешь моргнуть. Но сила эта отгорожена от нашего мира крепкой стеной и никогда не дремлющей охраной. Ну, вроде как уголовников мы в тюрьмы-то сажаем, чтобы они добрым людям плохого ничего не делали, так и бесы эти — ну, вроде как в тюрьме сидят и к нам им ходу нету. Могут они, конечно, нас соблазнять на грехи малые или великие, но чтобы самим среди нас ходить как заблагорассудится, убивать людей или, скажем, красть их — не-ет, этого делать им не дано…
Снежана и Рогозин слушали, затаив дыхание, только дождь хлестал за окнами да с шумом проносились редкие машины, взметая целые волны грязной и мутной воды.
— …А портрет этот — своего рода дырка в стене, которая тюрьму окружает. Они через нее и пролезают, окаянные, и безобразничают тут у вас… Ну, сущие уголовники-рецидивисты! — всплеснул руками старичок, как добрый дедушка, расстроенный шалопайством соседских мальчишек в его огороде.
— Не понимаю… Как портрет может быть дыркой?! — воскликнул Рогозин.
Но Снежана согласно кивнула.
— А я, кажется, поняла… — прошептала она. — У Леши картины — будто живые! Все, что он рисует, как бы оживает. На выставке… я… видела… — Снежана опять стала всхлипывать, и ее плечи мелко задрожали.
— Во-во, девочка моя, это ты точно отметила. Бесы, они ведь хитрые! Они сразу смекнули, что жених твой — не простой, тот еще… Вот они и захотели через него в ваш мир проникнуть и накуролесить как следует. Очаровали его, околдовали… Это они умеют, окаянные, умеют… — Старик грустно покачал головой и замолчал.
— Ну а дальше-то что? — не выдержал Рогозин. — А нам-то что сейчас делать? Ехать в усадьбу или не ехать?
— Конечно, ехать! — воскликнула Снежана. — Лешу спасать надо! Как же я без него-то останусь!.. — Слезы опять брызнули из фиалковых глаз. — Хорошо, что вы нам тут на дороге попались, батюшка! Вы окропите этот чертов портрет своей водичкой, и все снова станет по-прежнему! — На искусанных полных губах Снежаны появилась робкая улыбка.
Но священник печально покачал седой головой.
— Кабы все так просто было!.. — грустно улыбнулся он. — Портрет не так-то легко уничтожить. Да, нечистая сила боится водички святой, крестиков, икон, они им неприятны, но… Портрет может уничтожить только тот, кто его написал, — и больше никто! — неожиданно непререкаемым тоном подытожил священник.
— Почему? — спросил Рогозин.
— Потому что Господь Бог так повелел, — сказал священник. — Человеку дана свобода, и он может делать и добро и зло только по своей воле. Хочет — открывает душу свою дьяволу, хочет — закрывает. А портрет этот необычный… Ваш жених, раб Божий Алексей, помнится, зовут его, вложил в него всю свою душу, полюбил его как самого себя, дал ему искру своей жизни, свое дыхание, свой пламенный дух, а то, во что человек вложил всего себя, Господь Бог того нарушить не желает — такова Его воля… Вот вы думаете, а почему ученые-то ваши, археологи, то там мумию откопают, то тут таблички клинописные найдут, то пещеру с рисунками допотопных времен обнаружат? Ведь давно должно было бы все это в прах обратиться, уйти в небытие… Ан нет! Господь Бог все это сохраняет. Не любит Он, чтоб творения человеческие, от сердца сделанные, пропадали, не любит…
— Ну и… что нам тогда прикажете делать? — упавшим голосом спросил Рогозин.
— А я знаю… — тихо сказала Снежана, смотря невидящим взглядом себе под ноги. — Надо Лешу найти! Отогреть его сердце любовью, вытащить змею оттуда, и пусть он сам сожжет свой проклятый портрет! — И тут же резко повернулась к Рогозину: — Слышишь, Рогозин? Гони к поместью на всей скорости!
Она повернулась, чтобы спросить у старичка, откуда он все это узнал, но сиденье рядом с ней было пустое…
Подъехали к поместью через полчаса. Мощные фары внедорожника осветили высокие железные ворота и табличку — «Въезд только по специальным пропускам». Залаяли сторожевые собаки. К машине подошел охранник, накрытый брезентовым плащом с капюшоном.
— Кто такие? — зевая спросонья, спросил он.
— Это я, Снежана Вельская. Подруга Ганина, художника.
Охранник достал фонарь и внимательно осветил фигуру Снежаны. Увидев, что она в больничной пижаме, хмыкнул, но кивнул, узнавая…
— А это кто?
— Мой водитель. Можно ему тоже?
— Нет… — покачал головой охранник. — У меня инструкция хозяина. На вас господин Ганин пропуск выписал, а вот на вас… Нет, не могу. И машина эта не зарегистрирована у нас.
Рогозин скорчил недовольную физиономию, но Снежана ему подмигнула и шепнула что-то на ухо. Рогозин порылся в сумке и вытащил портативную мини-видеокамеру и электрический фонарик. Снежана спрятала их в карманы пижамы.
— Хорошо. Я пойду одна.
— Подождите, девушка, я вам хоть одежду принесу…
Через десять минут Снежана уже топала рядом с охранником по территории поместья, в резиновых сапогах и в плаще-дождевике с капюшоном.
— Ну и погодка! Жуть! Сколько живу, не припомню таких дождей… — мрачно сказал охранник, зевая в кулак. — Да что погодка! Мелочи. Тут чудеса покруче происходят…
Снежана сразу же насторожилась и, казалось, вся превратилась в слух, нажимая незаметно кнопку записи звука на камере.
— А что такого произошло? — деланно безразлично спросила она, а у самой сердце бешено забилось и внутри все похолодело.
Охранник помолчал, видимо, не решаясь говорить, а потом все-таки не выдержал — желание поделиться с кем-то небывальщиной оказалось сильнее.
— Да понимаете, у нас тут вся охрана на ушах. Думать уж не знаем, что… Сначала шеф пропал с семьей. Думали, уехал куда-нибудь. Всех обзвонили, всё обыскали… Нет — и все тут, и никто ничего сказать не может. Ни в аэропортах, ни в моргах, ни в больницах, ни в консульствах, ни в участках — ничего. Потом с вами беда приключилась. А на следующий день и художник этот, Ганин, которого поселили недавно — ваш друг, — тоже пропал…
— Ах!.. — вскрикнула Снежана и едва не упала.
— Что с вами? — испуганно прошептал охранник.
— Н-нет…. Нич… чего… Продолжайте…
— Так вот. Пропал Ганин. Ни слуху ни духу… Как будто черти его взяли! Потом пропал этот тип, Тимофеев, кажется…
— Как?! И он — тоже?!
— Да. Он вообще появился из ниоткуда, мы его раньше не видели. Представился, что от хозяина, показал договор за его подписью. Он занимался всеми делами Ганина и хозяина. Ну вот, и он пропал тоже. Вместе с ним пропал и новый дворецкий… Блин, фамилия вылетела из головы! Но и это еще не все! — тут голос охранника понизился до шепота.
Снежана подошла к нему поближе, и охранник быстро зашептал ей прямо на ухо:
— Началось тут вообще невесть что! То лошади скачут, а лошадей-то этих — не видели мы! Даже следы от копыт мы видели, а лошадей — тю-тю! Нету! То повозки какие-то ездят — и тоже — ничего! То ходит кто-то по дому, предметы передвигает, то даже голоса какие-то слышим… И — НИКОГО! Будто призраки у нас в доме поселились!
— Не к добру это… — понимающе кивнула Снежана.
— Во-во! И я говорю — не к добру. Была б моя воля — дал бы давно деру отседова, да контракт… Семью же тоже кормить надо, правильно?
Снежана кивнула.
Они дошли до главного входа в поместье и, поднявшись по лестнице, оказались под крышей высокого античного портика. Снежана скинула полиэтиленовый капюшон с головы.
— Ну, вроде бы все. Дальше сами идите. Там открыто, — сказал охранник, и в его голосе почувствовалась дрожь. Он быстро развернулся и пошел было к КПП, но вдруг остановился.
— Только никому ни-ни! — прошептал он и прислонил палец к губам.
— Ну конечно! Я — могила! — прошептала и Снежана в ответ. Охранник отвернулся и шагнул в пелену сплошного ливня.
Снежана открыла дверь поместья и вошла внутрь. Здесь она сняла с себя плащ и тяжелые резиновые сапоги, вытащила из кармана пижамы маленький электрический фонарик и пошла искать по полутемным коридорам и залам комнату для гостей. Визуальная память у Снежаны была отменной. Она легко нашла ее. Естественно, там никого не было, а постели тщательно убраны.
Тогда Снежана решила пойти в комнату с портретом. В этот раз обошлось без плутаний. Она четко знала, что это третий этаж, шестая комната от парадного подъезда. Но разочарования своего скрыть не могла, когда оказалось, что комната закрыта. Что же делать? Идти к охранникам и просить ключ или?..
Не успела Снежана решить, как вдруг услышала шаги и шум — будто кто-то передвигал мебель где-то внизу. После полнейшей тишины в этом, казалось бы, вымершем доме шум производил жутчайшее впечатление. Снежане стало нехорошо, но она смело отправилась на звуки. «Должна быть какая-то зацепка! Иначе бы тот старичок не попался мне на дороге!»
Снежана сбежала по широкой парадной лестнице, по красной ковровой дорожке, ночью казавшейся черной, мимо темных силуэтов гипсовых бюстов рядом с гладкими толстыми перилами. Звуки раздавались из левого крыла. Там располагались бильярдная, бальный зал и библиотека…
Снежана бросилась туда. Пролетев через бильярдную и бальную залы, она оказалась у высоких, больше человеческого роста, двустворчатых дверей в библиотеку. Голубоватый кружок луча электрического фонарика осветил массивные двери из красного дерева с золотыми ручками и бронзовыми стучалками в виде львиных голов с разинутыми пастями. Именно оттуда раздавались странные звуки и шум шагов…
Снежана резко рванула ручку двери и…
Яркий свет множества электрических свечей больно ударил ей в глаза, уже привыкшие к темноте, она инстинктивно закрыла их руками, фонарик выпал из ее ладоней и покатился по паркету.
Когда Снежана наконец открыла глаза, она… никого не увидела. Библиотека как библиотека: высоченные шкафы до самого потолка, забитые множеством фолиантов с темными от времени корешками, с надписями золотыми и серебряными витиеватыми буквами, длинный дубовый полированный стол с резными ножками, конторка, письменные принадлежности, мягкие стулья, пушистый зеленый ковер под ногами, горящая электрическая люстра с лампочками-свечами под потолком…
«Но я же слышала шум! Он исходил именно отсюда! И как тут загорелся свет?!» — лихорадочно думала Снежана, озираясь вокруг. И тут же замерла, вся превратившись в слух…
Она услышала чью-то приглушенную беседу. И оба голоса были мужскими и тихими, как будто вели беседу из-под какой-то ширмы из звукоизолирующего материала, разобрать ни слова она не могла, как ни вслушивалась, а потом достала фотокамеру и сняла несколько видеороликов.
Беседа продолжалась, но Снежана по-прежнему ничего не могла разобрать. Когда разговор закончился, звуки стали другими. Опять кто-то что-то передвигал, кто-то кашлянул, раздался звук шаркающих шагов. А потом все стихло.
Снежана постояла в библиотеке еще несколько минут, но ничего больше не услышала…
Она отключила видеокамеру и, вздохнув, отправилась к выходу. Надо поехать домой, собраться с силами и серьезно подумать о том, что же делать дальше.
— …Ну как, ничего? — спросил Рогозин.
Снежану словно силком вырвали из забытья.
— Ганина там нет, он пропал, как и Никитские с Тимофеевым. Но в доме что-то явно нечисто. Я слышала какие-то голоса, шум и звук шагов… — Снежана украдкой вытерла слезы.
— Надеюсь, ты записала все это? — почему-то шепотом спросил Рогозин, не отрывая взгляда от дороги — ливень утих, но теперь повсюду стоял белесый туман, и дорога продолжала оставаться опасной.
— Да. И на диктофон, и ролики сделала…
— Немедленно едем в лабораторию, вызываем Виталика, будем делать анализ! — Выпученные, как у жабы, глаза Рогозина лихорадочно светились, руки дрожали.
Еще не было и шести утра, когда все трое собрались в лаборатории.
Виталик воткнул флешку и защелкал клавишами.
— Что делать-то надо? — зевая, спросил он.
— Сделай фотографии с максимально большим разрешением. Обработай записи звуков — сделай максимально возможное усиление, убери все шумы, фон и так далее. Это самое главное. Если что-то найдем на этом уровне — будем смотреть видеозапись.
Рогозин взволнованно ходил по лаборатории, курил, сбрасывая пепел прямо на пол, Виталя пил кофе и щелкал клавишами.
Снежана сидела, как кукла, на стуле, казалось, совершенно безразличная ко всему происходящему. Исчезновение Ганина вызвало в ее душе такую депрессию, что она просто не способна была взять себя в руки. Вся ее решимость, надежда на успех разом улетучились, уступив место черному отчаянию. Ведь если даже такой человек, как Никитский, самый могущественный из всех, кого она знала, несмотря на все свои связи, вооруженную до зубов охрану, огромные деньги, просто так исчез в никуда, то что уж говорить об этом несчастном художнике и о ней самой, слабой женщине? Что могут сделать такие «мураши», как они?
Да и Ганин… Ее мысли снова обратились к нему.
«Странно, — подумала она, тупо и безразлично глядя на Рогозина, который с видом сумасшедшего ученого, находящегося накануне сногсшибательного открытия, ходил по лаборатории, на быстрые движения пальцев Виталика по клавиатуре, казалось, целиком провалившегося в электронный мир по ту сторону мерцающего плоского монитора, — еще пару дней назад он был мне никто. Ну, художник и художник… Ну, покатались на яхте, на вертолете… Весело. А теперь… Кто он мне? Муж? Жених? Любовник? Ведь если разобраться — никто… Так, случайный знакомый, объект репортажа и журналистского расследования. Ведь не переживаю же я о трагически погибших девушках, об этом несчастном Расторгуеве… А почему меня так беспокоит его судьба? И этот странный старичок… Что он сказал? „Жених твой“… Ну какой он мне, скажите пожалуйста, жених? Конечно, здорово было бы выйти замуж за такого — деньги есть, характер вроде ничего… Да не о том я все! Не о том! — чуть не закричала Снежана. — Не чужой он мне! Никогда, я это точно знаю, никогда я уже не встречу такого человека, как он, таких больше не бывает! И если я его потеряю, если он пропадет навсегда…»
Резкий удивленный свист вырвал Снежану из полукоматозного состояния. Рогозин, бросив окурок сигареты на пол, как встревоженный зверь, прыгнул к компьютеру Виталика.
— Что? Что там? — взволнованно спросил Рогозин.
— Щас, щас, распечатаю покрупней, форматом А2, может, приглючило меня что-то с утреца, — быстро ответил Виталик.
Мягко зажужжал принтер, и из его светящегося чрева вышла несколько огромных, размером с газетный разворот, листов глянцевой фотобумаги. Рогозин подбежал первым и трясущимися руками стал перебирать фотографии.
— Мать честная! Снеж… Нашелся твой…
— Что?!! — раздался пронзительный крик, и Снежана стрелой бросилась к Рогозину.
Вроде бы та самая библиотека, те самые фолианты книг, стремящиеся куда-то ввысь, под потолок, шкафы, вот… Стоп!!!
Снежана внимательно присмотрелась. Да, в центре библиотеки, где стоял длинный, из полированного дуба стол, отчетливо вырисовывался еще один предмет. Правда, зыбко как-то, будто сотканный из тумана…
— Боже правый! — выдохнула Снежана. Это был здоровенный мольберт, а рядом с ним стоял коренастый мужчина в очках, но одетый как-то странно, по-старинному, а на голове — берет. Но вся фигура его при этом была призрачной какой-то, размытой… Наверное, если бы не очки и если бы Снежана не помнила пропорции фигуры Ганина, она бы ни за что не узнала в этом туманном призраке его.
— А это еще лучше! — раздался голос Рогозина. — Смотри!
Снежана увидела на другой фотографии чей-то силуэт в другом конце библиотеки, но разобрать, кто это, было невозможно. Изображение напоминало какое-то человекообразное светлое пятно, но без лица, без одежды, без четкой формы, похожее скорее на дефект фотосъемки, чем на реальное существо.
— Виталь, а что там со звуком? — спросил Рогозин.
— Вроде бы программа уже удалила фоновые шумы, сейчас только усилю… Во, пошло, слушайте!
Виталик включил колонки на полную мощность, и до ушей Снежаны и Рогозина действительно дошел приглушенный звук двух мужских голосов, которые о чем-то беседовали, но у Рогозина вырвался вздох разочарования. Хотя звук был отчетливый, но разобрать все равно ничего было нельзя. Они словно говорили на каком-то иностранном языке, в котором было очень много шипящих звуков — «ш», «щ», «ф», «х», «ч», «с»…
— Надо будет связаться с лингвистами… — сказал он как-то без энтузиазма. — Может, это какой-то язык, может, найдутся специалисты-переводчики…
— Ну что, будем работать с видео? — спросил Виталик. — Но тут уже надолго, надо каждый кадр смотреть, слои снимать…
— Смотри, смотри! — похлопал по плечу Виталика Рогозин. — У тебя весь день впереди. Как что найдешь — сразу меня вызванивай по скайпу и посылай материалы. Снежана, пойдем ко мне в кабинет, ты, я вижу, совсем приуныла…
За горизонтом уже светало. Однако туман по-прежнему не рассеивался и дождевые тучи — тоже. В кабинете у Рогозина было неприятно прохладно — секретарша вчера забыла закрыть форточку. Снежана зябко поежилась, ведь она все еще была в больничной пижаме, и забралась в кресло. Под опухшими красными глазами виднелись фиолетовые круги. Рогозин налил две кружки ароматного кофе из кофемашины и протянул одну Снежане.
— Ну и что ты об этом думаешь? — уже спокойно спросил Рогозин, садясь в кресло напротив Снежаны и отпивая кофе.
Снежана помолчала, а потом тихо сказала:
— Я думаю, что Леша стал таким же призраком, как и эти существа. Он находится в ИХ мире. И меня он оттуда не видел…
— Как и ты его, — заметил Рогозин. — Но ведь голоса-то ты слышала!
— Слышала… — эхом отозвалась Снежана.
— Что-то тут не то… — Рогозин одним глотком допил кофе и стал возбужденно ходить по кабинету. — А старикан этот? Откуда он? Куда пропал? Ну не померещился же он нам!
— Не померещился… — опять эхом отозвалась Снежана.
— Э-э! Ты, я вижу, совсем сникла… Давай-ка так, — Рогозин остановился. — Я отвезу тебя домой. Ты отдохнешь, придешь в себя, а потом свяжись по скайпу — будем решать, что делать дальше. Идет?
Снежана молча кивнула. Ей хотелось сейчас одного — теплой ванны, горячею завтрака и… покоя. Еще надо сходить в ту церковь, в Глубоком…
Мягко хлопнула дверца рогозинского внедорожника, и Снежана, удобно устроившись на заднем сиденье, блаженно закрыла глаза. Через ДЕВЯТЬ минут она была уже дома.
Ганин вздохнул облегченно, когда карета, запряженная шестеркой огненно-рыжих, как языки пламени, коней, докатила наконец до усадьбы. На празднества, несмотря на приглашение Солнцеокого, он не остался. Это было тем более удивительно, что, окажись на его месте кто-нибудь другой, он бы, наверное, не упустил возможности пообщаться с призрачными обитателями Розового Замка, чтобы узнать от них что-то сокрытое для обычного смертного из жизни потустороннего мира, проникнуть в какую-нибудь тайну, а потом описать ее в книге. Возможно, еще несколько дней назад, до визита Паши Расторгуева, Ганин бы и сам оказался в числе таких любопытных. Но сейчас ему было явно не по себе и веселиться на этом празднике совершенно не хотелось. Ему по самое горло надоели все эти существа — «бессмертные», боги или демоны — все равно. Он хотел свободы и безопасности для себя и своей возлюбленной Снежаны, а для этого надо выполнить заказ хозяина «музыки». И чем скорее он приступит к его выполнению, тем лучше… Да, была еще одна причина. Он не хотел пересекаться в одном пространстве с Лилит и ее ужасным псом-телохранителем.
А потому, как только солнцеокий Властелин, назвавшийся Люцифером, показал на место одесную себя за роскошным пурпурным столом и Ганин увидел, что по левую его руку уже садится Лилит, в чьи глаза он старался не смотреть, он твердо сказал: «Я не могу оставаться здесь более, ваше совершенство (Ганин уже заметил, что так обращались к Властелину другие). Мне надо подготовить все необходимое для написания вашего портрета — разработать интерьер, сделать кое-какие наброски по памяти, продумать сюжет…» Солнцеокий удивленно поднял брови и сказал: «Жаль… Но это делает тебе честь, Художник. Я сам работаю день и ночь и понимаю подобных мне… Что ж, в таком случае ты свободен. Ступай!» Он властно поднял руку и щелкнул пальцами, причем из пальцев его так и посыпались искры и запахло серой, как от зажженной спички. Перед Солнцеоким тут же появились девушка и юноша. Девушка была огненно-рыжей, с зелеными кошачьими глазами и песочно-желтой кожей, в платье из зеленого шелка и с ожерельем из изумрудов на груди. Юноша тоже был огненно-рыжим и тоже с зелеными кошачьими глазами, в зеленом бархатном костюме и с длинной шпагой на перевязи.
— Это твоя прислуга, Художник. Заодно и охрана, на всякий случай, — сказал Солнцеокий, выразительно посмотрев в сторону Лилит, в свою очередь, потупившую взор. — Юношу звать Сетом, а девушку — Сехмет, хотя, как ты понимаешь, у них тысячи имен, как и у всех бессмертных… — Сет и Сехмет, не проронив ни звука, молча поклонились Ганину.
— Когда я могу ждать вас для позирования?
— В полночь. Я явлюсь тебе в полночь… — Властелин подал свою светящуюся, как расплавленный металл, руку для поцелуя, и Ганин, припав к ней губами, опять не ощутил ни жара, ни огня, но только прохладный сжатый воздух.
Карета неслась во весь опор через густой непроглядный туман. Рыжий юноша сидел на козлах и почему-то все время подгонял лошадей, встревоженно глядя по сторонам и назад, словно опасался каких-то преследователей. Рыжая девушка сидела в карете напротив Ганина и не сводила с него глаз, словно боясь, что если только посмотрит в другую сторону, ее подопечный тут же растворится прямо в воздухе. Ганин тоже смотрел на нее и тоже молчал. Времени было достаточно, а потому ему удалось заметить много новых деталей во внешности его таинственной спутницы. К изумрудному ожерелью рыжеволосой девушки был прикреплен золотой кулончик. Это украшение с изображением львицы, находящейся в позе охотницы, у которой вместо глаз были изумруды, располагалось как раз между двух грудей девушки. Пальцы ее были унизаны золотыми перстнями, а запястья — золотыми браслетами. Несмотря на весьма привлекательную женственную внешность спутницы, Ганину все время казалось, что на него смотрит не очаровательная девушка, а сторожевая собака, и он для нее только объект охраны. Правда, при этом она была нисколько не напряжена, а, наоборот, чуть расслаблена, глаза ее были полузакрыты, как у сытой кошки, но Ганин почему-то знал, что если возникнет хоть малейшая опасность, Сехмет в одно мгновение кинется стремительно, как львица, на добычу и мгновенно растерзает ее. Стоило Ганину только подумать об этом, как девушка широко улыбнулась, обнажив белоснежные зубы с сильно выдающимися клыками, и ему от этой улыбки стало как-то не по себе…
Впрочем, вскоре он заметил, что девушка нет-нет да бросает встревоженные взгляды на окошко, которое располагалось прямо над его головой.
— Вы кого-то опасаетесь? — не выдержал наконец Ганин.
— Я? Никого, — лаконично ответила она. — Мы с братом растерзаем любого врага.
— Почему тогда вы с братом смотрите постоянно назад?
— За тобой может быть погоня. Лилит никогда не прощает обид и никогда не выпускает добычу из своих когтей.
— Даже вопреки воле отца?
Сехмет удивленно взглянула на Ганина, и ее лицо немного вытянулось, как бы говоря «ну, это же очевидно!».
— Когда Лилит чего-то хочет, она добивается своего любым путем. Это знают все,
— И-и-и… Всегда ли ей удается достичь желаемого? — осторожно осведомился Ганин.
— Всегда. Но не сразу, — опять предельно лаконично и бесстрастно сказала Сехмет.
Ганин зябко поежился и кашлянул.
— Не бойся, человечек. Сегодня она до тебя не доберется. Ее задержат на пиру до самого конца, а Нахаш против нас с братом не устоит. Думаю, один, без Лилит, он и не рискнет нападать.
И как бы в доказательство ее слов где-то рядом раздался дикий рев, который с большой долей условности можно было назвать воем огромной собаки. Ганина передернуло, его лицо побелело, а руки и спина покрылись гусиной кожей. Где-то сбоку мелькнула громадная тень, и Ганин готов был отдать голову на отсечение, что высотой она была с саму карету, а бежала с такой же скоростью, как и их шестерка огненно-рыжих лошадей.
Рыжий юноша привстал на козлах, громко крикнул что-то на шипящем языке и махнул огненно-золотым бичом в сторону тени. Из того места, куда пришелся удар, вырвался сноп искр и молний, раздался оглушающий громовой раскат. Кто-то в тумане пронзительно взвизгнул. Но Сехмет даже не пошевелилась.
— Зачем он тогда бежит за нами, если не будет нападать? — спросил Ганин, встревоженно поглядывая в боковое окошко.
— Лилит хочет узнать, куда мы тебя увезем.
— А… разве мы едем не в поместье?
Сехмет опять взглянула на него, как на душевнобольного, широко раскрыв свои обычно полузакрытые, как у кошки, зеленые глаза. Но потом смягчилась, расслабилась и прикрыла их снова, как львица на солнцепеке.
— «Поместье» — это только форма твоего восприятия. Ты по-другому и не можешь воспринимать нашу реальность. Как муравей — на какую бы стену, потолок или даже на поверхность шара он ни забирался, он все равно будет воспринимать их как плоскость. Он по-другому не может. Так и ты: хотя миров бесконечное множество, но всю эту бесконечность ты будешь воспринимать по тем примитивным типовым схемам, что встроены в твое сознание. Для тебя любой наш мир будет «поместьем», а Лилит надо знать точные координаты, иначе даже она может потратить целую вечность на твои поиски.
Ганин затравленно оглянулся. Неужели от нее нигде не будет покоя? Неужели этот кошмар никогда не кончится?
— Тебе лучше поспать. Путь долгий. Внимательно посмотри на эту вещь, — Сехмет отстегнула медальон в виде львицы от ожерелья на груди и взялась за цепочку. Медальон стал медленно совершать маятниковые движения справа-налево. Ганин против своей воли стал смотреть и уже не мог оторвать от него глаз. Причем когда медальон доходил до крайней левой точки диапазона колебания, лицо Сехмет превращалось в морду самой настоящей песочно-желтой львицы, когда он доходил до крайней правой точки — опять в человеческое лицо. Постепенно движение медальона все ускорялось и ускорялось. Лицо — морда, лицо — морда, лицо — морда… У Ганина все поплыло перед глазами, голова закружилась, стала невыносимо тяжелой. Наконец он протяжно зевнул и… провалился в небытие.
Ему снилось, что он — крылатый конь, летающий под облаками, а по земле за ним волочится его собственная тень, которая перескакивает через озера, реки, деревья, горы… Но присмотревшись повнимательнее, он заметил, что это вовсе не тень, а гигантская собака-волкодав, покрытая густой черной шерстью. Собака настойчиво бежит за ним, а взгляд ее желтых хищных глаз не отпускает крылатого коня ни на секунду…
Сон был тяжелый, муторный, а потому Ганин, когда проснулся и увидел, что карета стоит уже у входа в поместье Никитского, облегченно вздохнул и механически хотел было перекреститься, но… Сехмет совершенно по-львиному рыкнула. Сердце Ганина едва не остановилось от ужаса, и его руки бессильно упали.
Он вышел из кареты. Огненно-рыжий юноша уже спрыгнул с козел и распрягал своих чудесных огненно-рыжих коней, чьи гривы напоминали языки пламени, взметающиеся над костром, из их копыт сыпались искры, а из ноздрей и ртов валил едкий и горячий серный дым.
— Эти кони могут сжечь своим дыханием врага, если потребуется, — оскалив зубы в жестокой усмешке, сказал Сет. Его зеленые глаза блеснули — хищно и кровожадно. — Я любил с моими воинами врубаться на них в самую гущу вражеских полчищ и смотреть, как они сжигают их заживо. Жаль, Нахаш так и не захотел драться! Я бы ему показал, что значит иметь дело с Сетом — Повелителем Пустынь! — Он грозно взглянул в сторону ворот, и из его уст раздался львиный рык. За воротами действительно маячила какая-то тень и что-то шумно обнюхивала.
Ганину стало неприятно стоять рядом с ним. Он поблагодарил Сета и отправился в дом. Естественно, Сехмет не оставляла его одного ни на минуту, следуя за ним как тень.
«Ну вот, — мрачно подумал Ганин. — Одну хозяйку я променял на другую… Видимо, Тимофей-Котофей был прав — в этом мире мы всегда чьи-то рабы…»
В доме было все по-прежнему.
Ганин первым делом отправился принять ванну. Когда он дошел до большого круглого бассейна-джакузи, то резко повернулся к Сехмет и раздраженно сказал:
— Ты и в ванную со мной пойдешь?
Та опять посмотрела на него удивленно.
— А что тут такого? Я умащу твое тело благовониями и сделаю тебе массаж, какой делают только фараонам…
— Нет уж, спасибо, вы ошиблись адресом! Я — не фараон, и мы не в Египте, и вообще я привык мыться один.
И он прямо перед носом Сехмет захлопнул дверь и нырнул в горячую воду. Он был уверен, что дверь не преграда для такого существа, но… она действительно не вошла.
Основательно помывшись, Ганин надел халат и с удовольствием увидел в зеркалах предбанника, что вся эта призрачная «аполлоновская» внешность слезла с него, как с актера — грим. Он снова был тем, кем был всегда — коренастым, немного неуклюжим очкариком. И впервые за долгое время улыбнулся…
Сет уже принес ему сменную одежду и услужливо спросил, что еще угодно господину.
— Помоги мне перенести все принадлежности для рисования из зеркальной залы в библиотеку. Там мне комфортнее писать.
Сет молча поклонился и тут же исчез. Послышался шум передвигаемой мебели… Но стоило Ганину с идущей рядом Сехмет дойти до библиотеки, как он увидел, что там уже все готово!
Дубовый стол был придвинут к противоположной стене, а на его месте стоял большой мольберт с холстом, рядом — столик с красками, кистями, угольными мелками и кресло, а у противоположной мольберту стены уже поставлено другое кресло.
— Отлично! Быстро работаешь! — довольно воскликнул Ганин. — Теперь надо подготовить интерьер…
Когда наконец все было готово — и интерьер, и декорации, которые буквально из воздуха возникли по одному движению рук Сета, — а также сделаны предварительные наброски по памяти — различные варианты будущей композиции, — Ганин решил, что перед визитом «модели» неплохо было бы отдохнуть.
Стоило только ему об этом подумать, как он тут же оказался в спальне, но в другой, не с портретом. Сет остался у дверей, а Сехмет вошла внутрь. Роскошная кровать была уже расстелена. Золотистые шелковые простыни, подушки, одеяло. Пахло ароматными благовониями, везде были развешаны причудливые тропические цветы, в кадках стояли пальмы. Убаюкивающе пели флейты и какие-то незнакомые струнные инструменты.
— Ложись на живот, господин, — лаконично сказала Сехмет. — Не думай ни о чем.
Ганин покорно лег и ощутил, как мягкие руки Сехмет стали массировать кожу на его спине, шее и пояснице. Он почувствовал приторный аромат розового масла. Теплая волна наслаждения захлестнула мозг. Разум погрузился в розовые сумерки. Но даже в этих сумерках Ганин чувствовал, что за дверью постоянно кто-то ходит, прямо как лев в клетке, и ему даже показалось, что он услышал львиный рык и клацанье когтей о паркет.
— Тише, тише, тиш-ш-ше… — послышался убаюкивающий мурлыкающий голос Сехмет. — Не думай ни о чем. Ни о чем…
Сладостная истома парализовала его сознание окончательно, и Ганин полностью погрузился в розовое безмолвие…
Палящее солнце, невыносимо жгучее, какое бывает только в Африке. Выжженная жесткая желтоватая трава саванны. Зной такой, что нет никакой возможности встать, нестерпимо хочется спать, пить, принять прохладный душ… Ганин открыл глаза и понял, что никаких сил подняться у него нет… Но он все же напрягся и сделал усилие встать. Однако на него сразу же навалилась какая-то тяжелая туша — мягкая, теплая, приятная на ощупь, и он, не выдержав, тут же оставил всякие попытки к сопротивлению, а потом что-то теплое, шершавое, как щеточка, шелковистое и влажное, прикоснулось к его коже — раз, другой, третий — к лицу, к шее, к груди, животу…
Ганина передернуло от щекотки, он снова попытался было встать, но тяжелая и в то же время мягкая лапа властно придавила его к самой земле, щекотка сменилась истомой, истома — удовольствием, а удовольствие — наслаждением… Лапа перестала удерживать Ганина на земле, ему самому уже не хотелось вставать. Наслаждение нарастало волнообразно, и с каждым разом гребень волны становился все выше и выше. Сердце билось все сильнее и сильнее, дыхание перехватывало, и вот уже в некоторые мгновения он, казалось, не мог дышать вовсе, пот выступил по всему телу, мускулы парализовало от истомы, мозг не в силах был породить ни одной мысли, кроме «еще мгновение — и я умру». Но в тот момент, когда голова готова была уже разорваться от наслаждения, он проснулся.
…Ганин мгновенно вскочил с постели, но, бросив взгляд на себя, покраснел и снова спрятался под одеяло — он был полностью наг, а часть простыни была влажной.
— Вставай, господин, уже без четверти полночь. Скоро прибудет его совершенство, — раздался лаконичный голос Сета. — Пять минут на душ. Одежда у тебя будет новая.
Ганин молча кивнул и, обмотав тело тонким шелковым одеялом, пошел в душевую. Когда он вышел оттуда, одежда, лежавшая на кровати, действительно была новой.
Это было то самое платье, в которое одевались художники времен Рембрандта. Белоснежная льняная рубашка-сорочка, бархатный темный колет с короткими рукавами и с блестящими пуговицами, короткие панталоны до колен, тоже бархатные темные, белые гольфы, ботинки из мягкой кожи с серебряными пряжками, нашейный шелковый шарф и, самое главное, берет с белым пером. Ганин всегда мечтал о таком наряде, хотя и понимал, что это детские игры. Можно подумать, художником могут сделать тряпки, пусть и старинные! Но все же здорово представить себя художником Золотого Века Портрета и Живописи…
Ганин не устоял перед соблазном и тут же бросился одеваться. И вот уже через пять минут он был полностью готов и красовался у зеркала. Жаль, очки изрядно портили вид, но все же вышло ничего… Настоящий художник!
— Замечательно, господин! — похлопал в ладоши Сет, впрочем, совершенно бесстрастно. — Как вы себя чувствуете в нем?
— Как будто влез во вторую кожу! — воскликнул Ганин. — Он на мне как влитой сидит — легкий, воздушный, мягкий, удобный, даже снимать не хочется!
— Не беспокойся, господин, тебе больше незачем его снимать… — раздался мурлыкающий женский голос — к Сету присоединилась его сестра, уже полностью одетая, и довольно сверкнула своими зелеными кошачьими глазами.
— Это… это… почему же? — голос Ганина упал, и он растерянно оглянулся.
— Ты теперь придворный художник его совершенства. Твой статус в иерархии нашего сообщества закреплен.
— Но…
— …Пока не будет закончен портрет Люцифера.
Ганин хотел что-то сказать, но неожиданно вмешался Сет:
— Сестра, мы опаздываем. ОН будет совсем скоро, ш-ш-ш-ш-ш… — А потом взял за руку Ганина: — Извольте следовать за мной. Его совершенство не любит ждать!
А потом опять — бег по лестницам, коридорам, залам, причем с такой скоростью, что Ганин даже не успевал заметить, какие именно комнаты и залы они буквально пролетают. Казалось, Сет, как и Тимофей-Котофей, даже не касается ступнями пола.
И вот они уже в библиотеке. Ганин стоит у мольберта и смотрит на золотые часы-ходики над камином. Стрелка показывает без одной минуты двенадцать.
Наконец минутная стрелка медленно присоединяется к часовой, в верхней части часов что-то щелкает, слышатся звонкие удары молоточка о медную тарелочку где-то внутри часов и…
Раздается оглушительный удар грома, внутри камина вспыхивает молния, из его жерла валят клубы серного дыма, а внутри них возникает яркое свечение, как будто в трубу камина спустилась шаровая молния, только размером с человека. Пламя постепенно обретает человекообразные формы, и вот уже в полтора человеческих роста великан, сделанный целиком как бы из огня и света, стоит у камина. Но свет и огонь гаснут, оставляя после себя раскаленную, как металл, кожу, пылающие, как языки пламени, золотые волосы, светящуюся, как солнце, одежду — перед Ганиным вновь предстал прежний солнцеокий Аполлон с пустыми глазницами-прожекторами, золотой короной из листьев лавра на голове, в золотой тунике, длинной пурпурной мантии, с жезлом с головой кобры в правой руке. От фигуры веяло таким могуществом и властью, что Ганин и Сет со своей сестрой рухнули лицом вниз.
— Встаньте, возлюбленные! Я удовлетворен вашей покорностью.
Все встали.
— Ну как, Художник? Вижу, подарочное одеяние тебе впору… — удовлетворенно кивнул Солнцеокий. — Нет-нет, не благодари Меня, его ткала Моя дочь, это ее подарок. У Меня будет для тебя другой подарок. Впрочем, обо всем по порядку… Надеюсь, ты хорошо отдохнул? Сехмет была с тобой ласкова?
Ганин покраснел как рак, а Сехмет поклонилась хозяину.
— Полноте, Художник! Чтобы как следует работать, нужно уметь как следует отдыхать, иначе от работы и умереть можно… — Солнцеокий ухмыльнулся. — Адский это труд — рисовать мой портрет, и тебе предстоит все это пережить, Художник. Впрочем, Сехмет останется здесь, и когда Я буду давать тебе перерыв — а это будет ровно с четырех утра до следующей полуночи, — она будет хоть немного восстанавливать твои силы, не так ли? — Солнцеокий резко взглянул на Сехмет, и та согласно рыкнула.
— А Сет хорошо охранял? Никто не беспокоил тебя?
Ганин кивнул, Сет поклонился хозяину. И Солнцеокий опять был удовлетворен.
— Сет — хороший страж. Даже там, — тут он показал глазами куда-то вверх, — немного найдется равных ему. Зверь, да и только… Он один не боится моей дочери и ее Пса, Нахаша. Я сожалею, что ты так пострадал от ее неумеренной жажды власти над своими любовниками, — тут Солнцеокий сделал выразительный жест руками и плечами — «мол, что с ней поделать!». — Она у меня одна-единственная дочь, без матери, а потому избалована до крайности. Ни с одним мужчиной не уживается, ничего не могу с ней поделать. Я уж и наказывал ее, но… — пожал опять он плечами. — Впрочем, не для этого Я сюда пришел. Когда у тебя будет дочь, сам поймешь, каково это, а пока… Пока приступим! Сет, Сехмет — оставьте нас. Вы будете нам мешать!
Сет и Сехмет низко поклонились и вышли за дверь.
— Ну, раз свидетелей у нас нет, Я могу преподнести тебе Мой собственный дар. И клянусь своим жезлом, за ЭТО даже Рембрандт продал бы мне душу, но тебе я дарю безвозмездно!
Солнцеокий что-то прошептал на своем шипящем языке и ударил о пол посохом. Рубиновые глаза кобры вновь вспыхнули злобным огнем, она зашипела по-змеиному, раздался громкий хлопок, яркая, как молния, вспышка, — и в левой руке у Солнцеокого оказался небольшой футляр из чистого золота, сочно отливавшего при свете люстры.
Ганин не смог преодолеть любопытство и на цыпочках подошел. Когда он оказался рядом с коробочкой, та с мелодичным звоном открылась. Внутри ее обитого пурпурным бархатом чрева оказалась кисть. Но не обычная кисть. Ручка ее была золотой, полированной, а на конце ручки сиял кроваво-красный рубин.
— Кисть? — прошептал Ганин. — Но у меня же уже…
— Это не обычная кисть, — прервал его Солнцеокий. — Ей не нужны краски и вода, она передает холсту те оттенки цветов, которые есть в твоем воображении, если этот рубин на ее конце настроить на твое сознание. Такая кисть никогда не ошибется и всегда будет рисовать только точные и правильные линии. И еще — нарисованное ею будет существовать вечно — никогда не выцветет, не побледнеет, не сотрется, доколе стоит этот мир… Ну как, что скажешь, воистину царский подарок?
— Такой же, как костюм, который я никогда не смогу снять?! — вдруг с вызовом воскликнул Ганин, мрачно сдвигая брови и невесело усмехаясь.
— Почему «никогда»? — удивился Солнцеокий. — Только на время работы над Моим портретом, до исполнения договора, а потом ты будешь свободен. Да к тому же Сехмет будет периодически освобождать тебя от него для отдыха и разминать твое тело. Когда начнешь работу над Моим портретом, поймешь, что без этого костюма невозможно сделать ни одного мазка!
Ганин замялся, но отказаться уже было невозможно. Он протянул руку к кисти, и та сама прыгнула в нее.
— Теперь осталось договориться о композиции и интерьере… — Ганин сделал было шаг назад, чтобы взять свои наброски, но Солнцеокий покачал головой, даже не взглянув. — Твои наброски замечательны, но я не хочу быть банальным Аполлоном Музагетом в античном стиле или еще кем-то из персонажей Ренессанса. Я сам заготовил для себя и композицию, и интерьер. Смотри, Художник!
Солнцеокий опять ударил своим посохом о пол, и снова вспыхнули рубиновые глаза кобры, раздалось змеиное шипение. Из пасти кобры вырвался какой-то золотистый пар и собрался в облачко; облачко стремительно задвигалось, стало расти, сверкнула яркая вспышка и…
Ганин увидел лазоревую синь, а под ногами — белоснежные пышные облака, клубящиеся как вата, а прямо на облаках — высочайший трон из литого золота, простирающийся так высоко, что если смотреть на его вершину, то начинает болеть шея. На троне сидит золотой колосс — Солнцеокий. В левой руке, как у монарха, держава, только это не банальный золотой шарик с бриллиантами, а вращающийся вокруг своей оси земной шар. Ганин без труда увидел на нем все континенты, океаны и даже белые полярные шапки на полюсах. Ему даже показалось, что он различил колебание волн в морской воде и светящиеся точки мегаполисов… В правой руке, вместо традиционного скипетра, колосс держал Крест! Самый настоящий Крест, золотой, как на церковных маковках. Но как только Ганин понял, что это за предмет, тот вдруг стал таять в руках у Солнцеокого, как тает шоколад или снег от прикосновения к ним тепла человеческой руки или как плавится металлическое изделие при очень высоких температурах. Но, тая и расплавляясь, крест стал менять свои формы. Концы креста начали искривляться, превращаясь в уродливую свастику. Смотреть на изуродованный крест было омерзительно. На голове Великана вместо золотой короны был обруч с нанизанными на него яркими светильниками, в которых Ганин узнал семь планет солнечной системы. На шее его на золотой нити висели два кулона: один, золотой и пылающий, — солнце, другой, серебряный и мягко светящийся, — луна. Но самое удивительное, что поразило Ганина, находилось под ногами солнцеокого колосса. Ганина передернуло, и он даже попятился назад, ужаснувшись увиденному. Там на коленях стоял Человек, по-рабски склонивший спину, прямо на которой помещались ноги Солнцеокого. Человек этот был в одной набедренной повязке, всю его спину покрывали свежие, еще кровоточащие, рваные раны от бича; у него были длинные, немытые, потные черные волосы, ниспадавшие на плечи, небольшая бородка, а череп опоясывал венец, сплетенный из колючих ветвей. Хотя лица Его Ганин не видел, но он уже догадался, КТО перед ним…
— Мы так не договаривались! Речь шла о простом портрете! — закричал он. — А тут… Я не могу ЭТО нарисовать!
Колосс спокойно опустил свою голову в короне из планет и прищурился, чтобы рассмотреть где-то там, далеко внизу, что-то невразумительное — пищащего мураша, и рассмеялся.
— Мы договаривались о портрете, Художник! — ответил он. И голос его был — как гром, а дыхание — как ураган. Ганин упал на колени, схватился за уши, в которых, казалось, барабанные перепонки готовы были лопнуть. — Или ты хочешь сказать, что ЭТО, — он обвел композицию взглядом, — пейзаж или, — тут он опять рассмеялся, — натюрморт? Другое дело, что мы с тобой не договаривались о деталях композиции… Но ты и сам не настаивал, предоставив выбор мне, заказчику. Или Я не прав?
Ганин разевал рот, как рыба, выброшенная на берег, но ничего не мог возразить — ведь и правда, он даже и не подумал обсудить детали до того, как дал свое согласие написать портрет, и горькое ощущение, что он обманут, и отчасти по собственной вине, тупо ударило прямо в сердце, а в глазах потемнело.
Но ощущение это было недолгим, потому что какая-то невидимая сила внезапно подняла его с колен. Ганин сначала ничего не мог понять и недоуменно озирался вокруг, в поисках источника этой силы, но непроизвольно, механически, пошел к поставленному позади мольберту. И тут до него наконец дошло… Сила исходила от проклятого костюма! Костюм — как живой — заставлял его двигаться даже против его воли. Левый рукав — левую руку, правая штанина и ботинок — правую ногу — и так далее. От этого положение Ганина напоминало положение куклы-марионетки с той лишь разницей, что нити, дергающие за его руки и ноги, не были ему видны, но ясно ощущались, и эти нити были частями его черного бархатного костюма. Но стоило только Ганину дойти до мольберта, как движения, словно по команде, прекратились, а правая рука с волшебной кистью сама потянулась к мольберту — и… работа началась!
Что это была за работа?! Никогда еще Ганин не был в таком странном положении… Правая рука сразу фактически перестала ему подчиняться. Она двигалась сама собой. В голове Ганина возникали образы от виденного им перед собой Солнцеокого Колосса, запоминались линии, цвета, оттенки, формы, а правая рука автоматически, при помощи волшебной кисти, необыкновенно точно переводила эти образы на холст. Причем кисть писала с самого начала идеально правильно, так что даже не требовалось предварительного наброска углем!
Вместе с тем каждое движение, каждый взмах, каждое прикосновение кисти к холсту, каждый мазок давались с необыкновенным трудом. Ощущение было непередаваемым и лишь отдаленно напоминало то чувство, что испытывает человек, когда пытается бежать по глубокой воде или идти против очень сильного ветра. Но даже эти аналогии не до конца передавали подлинные ощущения Ганина. Это было сродни нанесению лазерным лучом на диске новых бороздок. Он чувствовал, что, преодолевая колоссальное сопротивление материала, он вырезает своей кистью какую-то новую реальность — и при этом сам изнашивается, стирается, сгорает, так же как метеорит, прорезающий десятки тысяч километров пространства атмосферы, от чудовищного трения постепенно сгорает дотла. Уже после третьего мазка у него пошла носом кровь, после пятого он пошатнулся, после десятого онемела спина и перед глазами поплыл туман. Он чувствовал, что мышцы его немеют, перестают работать, как будто он с месяц не вставал с постели. В такой ситуации Ганин, конечно же, давно бы упал, но его волшебный черный костюм не давал этому произойти. Каждая часть костюма держала какой-то странной силой соответствующую часть тела: ботинки и штаны — ноги, рукава — руки, воротник — шею. А волшебная кисть сама, без участия мускулов его правой руки, писала чудовищный портрет. Совершенно парадоксальная вещь: не рука водила кистью, как полагается, но кисть водила рукой. Казалось, от Ганина ничего не осталось, кроме сознания, которое работало как никогда ясно — оно замечало мельчайшие черточки, краски, оттенки, блики на своей модели, — и кисть, получив информацию, воплощала возникшие образы на холсте без всякого участия онемевшего тела.
Сколько продолжалась эта пытка, Ганин не знал. Он совершенно потерял счет времени. В горле пересохло, губы потрескались от жажды, но он писал и писал как одержимый, и даже если бы и хотел — ничего не смог бы сказать.
Мазок… еще мазок… — вот нарисован уже лазоревый фон…
Мазок… мазок… еще мазок… — вот готово уже облачное основание…
Мазок… мазок… — проклятье! Кровавый пот заливает глаза, а капли крови из носа запачкали ботинки! «Не могу стоять, не могу-у больше, сил не-ет!» Но вот уже нарисован литой, из цельного куска золота — это ж сколько надо тонн золота расплавить! — трон.
Мазок… мазок… еще мазок… Ганин опустил непереносимо тяжелые, неподъемные веки, но и с закрытыми глазами он видел проклятого Колосса так же, как и с открытыми! Вот уже нарисована голова Колосса с провалами пустых глазниц, заполненных желтым раскаленным золотом, орлиный с горбинкой нос, сжатые в ниточку волевые губы, чуть выдвинутый вперед волевой подбородок, выпирающие желваки сжатых челюстей, вот уже видны золотистые кудри, а вот и венец из сверкающих планет…
У Ганина потемнело в глазах, он стал задыхаться. Упасть ему мешал костюм, ставший его вторым телом, но боли от невыносимого стояния он не снимал. Однако заставить его дышать костюм тоже не мог. Глаза Ганина закатились, он судорожно всхрапнул…
— На сегодня достаточно, Художник! Я доволен работой! — раздался где-то на периферии его сознания громоподобный голос. — С полночи до без четверти четыре ты нарисовал одну треть портрета — фон, престол и голову. Остальное продолжишь в следующую полночь! Сехмет, Сет! — за работу! — пока он не умер! — А потом вновь раздался удар грома — и все стихло. Ганин почувствовал, что его взяли под руки и повели куда-то. Ноги и руки дрожали, как у дряхлого старика, он ничего не видел, поскольку не мог поднять словно налитые свинцом веки, слюна стекала по потрескавшимся сухим губам, он не мог говорить…
Как долго и куда его вели — он не знал. Потом почувствовал, что кто-то освобождает его от костюма, затем — веяние прохладного ветерка, терпкий вкус чего-то алкогольного и сладкого в глотке, а потом — горячую воду, бурлящую вокруг него. Ганин ощутил нежные прикосновения мягких женских рук, массировавших плечи, омывавших тело. Потом его вытащили и положили на устланную шелком кровать. Сехмет продолжала усиленно массировать каждый кусочек затекшего тела, каждый почти атрофировавшийся мускул. Ганин стал постепенно оживать.
Вскоре он смог, не без труда, самостоятельно встать и, пошатываясь, прогуляться по комнате.
Во время прогулки взгляд Ганина случайно упал на зеркало — и у него перехватило дыхание.
Он вплотную подошел к трельяжу из красного дерева и… совершенно не узнал свое отражение!
Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти пяти — проседи в волосах, несколько глубоких морщин на лбу, у губ, на щеках, а под сверкающими сумасшедшим блеском глазами — черные круги, воспаленные докрасна веки…
— Не… могу… поверить… — прошептал он. — Не… могу… Что… со мной?..
Сехмет, ласково обняв его за талию и прильнув к груди, промурлыкала, хитро блеснув зелеными кошачьими глазами:
— А разве ты не чувствовал, когда рисовал? Ты вкладываешь всю свою жизненную силу в портрет, она уходит туда, а ты ее теряешь… Разве не понятно?
— Но… но… меня… никто… не… предупреждал… — опять прошептал Г анин — сил даже на гнев или обиду у него не было,
— Если бы тебя предупредили, ты бы никогда не согласился писать портрет Люцифера, — опять лаконично и логично ответила Сехмет. — Но не беспокойся, твои страдания продлятся недолго, послезавтра все будет кончено, и ты уйдешь на покой, вечный… покой…
Ганин открыл рот, но сказать ничего не мог, сил не было.
— А пока пойдем… Мои ласки придадут тебе сил…
Ганин опять оказался на мягкой шелковой постели, и опять нежный шершавый кошачий язык Львицы привел дряблое, истощенное тело в трепет. Его будто пронзил электрический ток, а потом — невыносимо сладкая истома, и опять волна за волной розового наслаждения накрывает его с головой. Наконец одна, самая высокая волна увлекла его за собой в пучину беспамятства…
Розовый сон прервался так же внезапно, как и наступил. Щелканье какого-то бича, визг, крики, львиный рык…
— А ну, вон отсюда, животные! — раздался дикий визг. — Вон, говорю!
— Ты не смеешь так поступать! — послышался голос Сехмет. — Мы приставлены к нему твоим отцом, и только он нас может прогнать!
В ответ бич щелкнул еще раз, и раздались уже два визга — мужской и женский одновременно.
— Вон! Вон! Вон!
До Ганина донесся шум ожесточенной и отчаянной борьбы, бичи продолжали щелкать, а потом все стихло.
— Ганин! Леша! Эш Шамаш! Ты жив? Проклятье! Что они сделали с тобой! Изверги, что сделали! — услышал он рыдание. Капли теплой влаги упали на веки Ганина, и он смог с трудом их открыть…
Перед ним вновь была девушка с портрета — точь-в-точь такая же, только без улыбки, с глазами, влажными от слез.
Ганин открыл рот, но не в силах был ничего сказать, из глотки вырвался только хриплый стон. Лилит тут же прикоснулась к его губам своим тонким пальчиком, и какая-то невидимая сила сомкнула ему уста.
— Чшш…. Не говори ничего, Эш Шамаш, тебе нельзя тратить последние силы на пустое! Проклятье! Он высосал из тебя почти все! Проклятые упыри, ненавижу!!! — Лилит в бессильной ярости сжала кулачки и застонала. — Мой отец обманул меня! Он говорил, что просто хочет получить портал, чтобы иногда развлекаться среди людей, как делала я сама. Для этого годится простенький портретик, какой ты нарисовал мне, а сам… Лживая тварь! Старый лживый упырь! Он захотел через тебя перекроить всю Вселенную, переделать ее, и все — за счет тебя! Он заставит портрет высосать из тебя все до капельки, чтобы потом он стал живым вместо тебя и за счет тебя, чтобы портрет явился в твоем мире как живое существо! Сволочь, лживая сволочь, не-навиж-ж-ж-жу! — И Лилит, ломая от горя руки, зарыдала.
— «И дано ему было вложить дух в образ зверя, чтобы образ зверя и говорил и действовал так, чтобы убиваем был всякий, кто не будет поклоняться образу зверя», — монотонно, каким-то чужим, замогильным голосом прошептал Ганин, не понимая, откуда в голове у него появились столь странные слова и что они означают.
Лилит тут же перестала плакать и удивленно уставилась на Ганина, широко раскрыв миндалевидные фиалковые глаза.
— Не будет этого, любимый! Я спасу тебя! И я даже знаю — КАК! — затараторила Лилит, покрывая жаркими поцелуями и заливая горячими слезами дряблые, бледные, впавшие щеки Ганина. — И мы снова будем вместе! Навсегда!
В этот момент послышались глухие удары в дверь, звук разбиваемых стекол. Ганин не видел ничего он только услышал шум десятков лап и рык десятков глоток.
— Ату ее! Ату! А-ха-ха!!! — раздался громоподобный смех Сета, от которого задрожали стены. — Вперед, сестра! Присоединяйся к охоте! Сейчас мы затравим наконец эту дичь!
Ганин с трудом повернул голову и увидел, что огромная, утопающая в золоте и драгоценной мебели комната, в которой он лежал, наполнилась десятками тварей — огромные, в человеческий рост, свирепые черные шакалы с красными от злобы глазами, белыми, истекающими слюной клыками, черными длинными когтями и поднятыми загривками, набросились толпой на вскочившую с постели Лилит. Она била их наотмашь своим бичом, из которого вырывались слепящие искры и клубы серного едкого дыма, и шакалы с визгом отлетали прочь. Но их было слишком много… Звероподобные чудовища прыгали на нее со всех сторон, как охотничьи собаки на медведя, пытаясь схватить зубами ее за глотку или откусить кисти рук, но Лилит всякий раз ловко отступала в сторону или назад. Но вот она уже прижата в углу. Отступать некуда. Сет взял поданный ему Сехмет лук со стрелой и натянул его, целясь в сердце Лилит, и наконечник его стрелы сверкал так же ярко, как знойное солнце африканской пустыни.
— Я всегда ненавидел тебя, черная шлюха! — процедил сквозь зубы Сет. — Отправляйся туда, куда тебе давно следует попасть!
Но в этот момент Лилит пронзительно свистнула, и словно бы из ниоткуда, через окно запрыгнула какая-то черная тень, а за ней вторая, третья…
Одна из них, самая большая, Черный Пес, с ревом, от которого у Ганина сразу заложило уши, разметала в стороны, как ребенок надоевшие игрушки, шакалов, бывших по сравнению с ним щенками. Другая — черная кошка в человеческий рост — кинулась на Сехмет, в свою очередь, обратившуюся в огромную песочного цвета львицу, и между ними — рыжей и черной кошками — началась драка. А здоровый, размером с орла, черный ворон пулей подлетел к Сету и клюнул его изо всех сил прямо в глаз. Сет взвыл от боли, и стрела из его лука ударила чуть выше головы Лилит. В том месте грянул взрыв, и в стене комнаты образовалась рваная черная дыра. Замешательства, учиненного ее свитой, хватило Лилит, чтобы крикнуть:
— За мной, друзья! Уходим! Пока они не пришли в себя, пока у Сета нет глаза! — И первая прыгнула в черную дыру, а за ней, отбиваясь от наседавших шакалов и львицы Сехмет, и остальные черные животные. Дыра в стене тут же исчезла, и шакалы разочарованно взвыли.
Ганин устал держать глаза открытыми. Он закрыл их, и его разум опять погрузился во тьму.
К камину в библиотеке Ганина несли под руки Сехмет и Сет. Здесь же они вдвоем облачили его в бархатный костюм. Ганин опять почувствовал прилив энергии, и костюм заставил его встать на ноги. У Сета глаз уже регенерировался, только остался багровый кровоподтек на веке. Охранник был мрачнее тучи.
Вновь при ударе часов раздался гром, вновь пошел из жерла камина дым, вновь блеснули языки пламени, вновь пламя приобрело человекообразные черты, вновь появился Солнцеокий.
Он бросил быстрый взгляд на раненый глаз Сета и мрачно сказал:
— Вижу, моя дочь, увы, как всегда продолжает играть в свои игры, пренебрегая волей отца! Избалованная девчонка, которая ради своей прихоти поставит опять все на карту, как тогда… — Солнцеокий устремил отсутствующий взор куда-то в сторону, словно что-то вспоминая, но это продлилось буквально несколько мгновений. — Сет, Сехмет — стерегите Художника еще строже, не спускайте с него глаз, а я отправлю за дочерью лучших охотников. На этот раз она не уйдет от наказания — я засажу ее так далеко, что и триллионов лет не хватит, чтобы оттуда вернуться!
Сет и Сехмет довольно ухмыльнулись и кивнули в знак согласия, а потом удалились.
— Вижу, ты еле стоишь, Художник, а ведь кроме этой ночи тебе предстоит еще одна. Ты оказался слабее, чем я думал… — сказал Солнцеокий.
— Ты… — прохрипел Ганин, не в силах открыть рот и глаза, лишь кое-как поднимая дрожащую, как у дряхлого старца, руку.
— Не трать драгоценные силы на слова, побереги их лучше для портрета, — остановил его Солнцеокий. — Да, ты прав, Я утаил от тебя часть правды. Написав портрет, ты отдашь всю свою жизненную силу ему и умрешь. Твоя тень станет жить отныне только в царстве теней. Это верно. Но Все остальное останется в силе, ибо Я никогда не нарушаю своих слов! — Солнцеокий немного обиженно дернул губами — мол, как ты мог обо мне подумать такое. — Твоя тень вечно будет при мне, вечно будет писать то, что Я тебе буду говорить, и ты навсегда освободишься от моей вздорной дочери, а написанный тобою Мой портрет действительно явит Меня, точнее Мое величие и совершенство, заблудшим овцам рода человеческого. Мое царство вновь будет восстановлено в вашем мире, каким оно было до того, как Распятый все испортил своим глупым вмешательством, и даже более того — Мое царство будет могущественнее, чем прежде, ибо портрет впитывает не только твою силу, но и Мою, многократно ее усиливая… Впрочем, мы увлеклись, тебе знать больше этого не нужно. Ты — Художник, и твое дело — писать! Так принимайся же за работу!
Солнцеокий опять ударил своим посохом о пол, опять зашипела кобра с рубиновыми глазами, опять появилось золотое облако из ее ощеренной пасти, и опять Ганин увидел себя среди кучевых облаков, у трона с Властелином на нем.
И опять мазки, и опять мука, и опять кровь, смешанная с потом, струится по лицу, падая на ботинки и штаны. Опять рука послушно двигается туда, куда увлекает ее волшебная кисть, а черный бархатный костюм не дает онемевшему и обессиленному телу рухнуть на землю. Опять сквозь опущенные свинцовые веки Ганин видит все так же, как с открытыми глазами…
Новым в эту ночь было только то, что теперь кисть рисовала центральную часть портрета. На холсте постепенно показывались широкие мускулистые плечи — плечи воина и вождя, величайшего в своем роде, — могучий богатырский торс, золотая, будто сотканная из солнечных лучей, античная туника, препоясанная ремнем из золотых пластин, на бляхе которого красовался солнечный диск с множеством лучей-рук, стремящихся, казалось, охватить в своих жарких объятьях весь мир. Над солнечным диском красовалась выбитая по-латыни надпись SOL INVICTUS. За туникой видна пурпурная мантия — императорская порфира, — которая ниспадает куда-то далеко вниз. Кажется, что она простирается с самого неба до самой земли — так она длинна! В красивых, словно выточенных на токарном станке руках — два предмета. В левой — голубой земной шар. На нем не только четко прорисованы континенты, моря и океаны, полярные ледовые шапки, но, если присмотреться, можно увидеть реки, озера, горы и даже особо крупные города… Взор Ганина невольно устремился к шару, и он даже сквозь закрытые веки увидел миллиарды маленьких, как мураши, людей, копошащихся внизу — плывущих на крохотных игрушечных корабликах, летящих на самолетиках, ракетках, едущих на крошечных машинках… А потом что-то вспыхнуло перед его глазами, и он увидел, как гигантский колосс, которого он сейчас рисует, оказался на земле, миллиарды людей длинной вереницей подходят, чтобы пасть перед ним на колени, поцеловать пальцы его ног… Ой, да это ж не сам колосс — это портрет! Только огромный, как самый высокий небоскреб, и невероятно живой, подробный! Колосс на нем движет губами и что-то говорит, его безглазые прожекторы освещают каждого, и у каждого из людей на лбу и правом плече выжигают то самое изображение, что четко обозначилось теперь на лбу и правом плече самого Колосса — три цифры шесть… Ганину почему-то стало тяжело, но он не мог отвести глаз. К счастью, видение пропало само. Теперь предстояло нарисовать предмет в правой руке — изуродованный, расплавленный в омерзительную свастику золотой крест. Это изображение далось Ганину с невероятным трудом. Кровь хлынула уже изо рта, вываливались зубы, которые он выплевывал вместе с кровью, даже слезы из глаз и то были кровавыми. Когда Ганин стал задыхаться, работа опять внезапно прекратилась…
— Следующая полночь будет последней, Художник! — напомнил громоподобный голос. — Твои мучения скоро прекратятся… А пока — ласки Сехмет заставят тебя позабыть твои страдания — до следующей полуночи!
Вновь раздался удар грома, и опять все стихло.
В этот раз Ганина несли уже на руках. После ванны его тело положили на кровать, но он уже не чувствовал ничего. Сколько ни старалась Сехмет массировать его тело, ласкать его своим горячим шершавым языком — оно ни на что не реагировало.
Но Ганина это уже не волновало. Его разум уже на ДЕСЯТОЙ минуте массажа погрузился во тьму целиком и полностью.
— …Слушай, Снежана, ты можешь сейчас говорить? — раздался в трубке встревоженный хриплый голос Рогозина.
— Да. — Снежана только что вышла из душа и сушила волосы.
— Ты ничего не замечаешь? Погода словно с ума сошла!
— Правда?
— Слушай, ты где была?! Посмотри в окно!
Снежана, прижимая мобильный телефон к уху и одновременно высушивая волосы полотенцем другой рукой, быстро подошла к окну и охнула — снаружи разверзлись хляби небесные! Лил как из ведра дождь с градом, все улицы были залиты грязным и мутным потоком, который не успевали засасывать колодцы, тучи сплошным черным покрывалом затянули небо, солнца не было видно, сверкали молнии.
— Ой, подожди, Рогозин, а как же моя дочь?! — вскрикнула Снежана и хотела уже бросить трубку, когда послышался звук открываемой двери и в квартиру вошли мама Снежаны и Светик.
— Слава Богу! — воскликнула Снежана и перекрестилась.
— Фу! Еле добрались! — сказала ее мама, отряхивая одежду. — На улице — бог знает что! Занятия в школах отменили, автобусы тоже… Хорошо, добрый человек подкинул! В машине слышала — по радио объявили не покидать дома, сильная угроза наводнения. МЧС скоро начнет эвакуацию, если дождь не прекратится…
— Только этого не хватало! — всплеснула руками Снежана.
Ударил еще один разряд грома, и ливень хлынул еще сильнее.
— Во-во! — поддержал ее в трубке Рогозин. — Но это еще не все… Пока ты там отсыпалась, мы с Виталиком сидели в лаборатории и кое-что еще накопали, теперь уже с видеозаписью…
— Так-так-так… — с еле сдерживаемым волнением заговорила Снежана. — И что там?
— Я, конечно, не Виталик, но кое-что понял. В общем, если разложить твою видеозапись на кадры и каждый кадр прокручивать в многократно увеличенном масштабе и с очень медленной скоростью, то можно заметить…
— …можно заметить… — подхватила Снежана, садясь на диван.
— …можно заметить, что рисовал тот художник!!!
— Ах… — Снежана закрыла глаза.
— И тебе не интересно, что он там рисовал, Снежана?! — с нотками обиды проговорил голос в трубке.
— Ах да, прости… — пришла в себя Снежана. — Я просто разволновалась немного… И что он там такое рисовал?
— Тебе нужно это видеть. Давай я скину тебе ссылку на файлообменник.
Снежана быстро включила ноутбук и перешла по ссылке, которую Рогозин послал ей на почту. Файл открывался медленно и тяжело, так что Снежана даже стала грызть ногти от нетерпения. Но наконец он открылся, и Снежана не смогла оторвать взгляд от картинки.
Она увидела стены библиотеки в поместье Никитского, стеллажи древних книг, стол. Слабо, словно в тумане, проступала какая-то антропоморфная фигура в берете, мольберт — зыбко, почти неразличимо, а на мольберте появлялось какое-то свечение.
— Блин, Рогозин, ни хрена не вижу! Свечение какое-то!
— Подожди, дальше смотри, дальше!
Снежана набралась терпения. Действительно, свечение медленно, но верно становилось все ярче и ярче. Постепенно яркость его стала такой, что фигура, стоявшая возле мольберта, почти растворилась в нем, слилась с ним, а свет неожиданно стал принимать формы — в верхней части мольберта появилось что-то похожее на голову, и было отчетливо видно, что свечение исходит из глаз этой головы. Голова становилась все четче и четче, а фигура у мольберта наконец окончательно растворилась в ее свете, а потом стали бледнеть и растворяться и очертания самой библиотеки.
— Бог ты мой… — прошептала Снежана, но в этот момент запись прекратилась. — Надо же! На самом интересном месте!
— Вот-вот, Снежаночка, вот-вот! — закричал дрожащий от возбуждения голос в трубке. — Только съемка не прекратилась! Это было всего десять минут, а ты снимала двадцать пять! Просто камера почему-то больше ничего не записала! Хотя питание в ней до сих пор есть…
— И что все это значит?
— Это значит… Это значит… — не мог успокоиться Рогозин, — что мы это видео загоним за бешеные бабки — и не только в Москву! Это будет сенсация! Сенсация — понимаешь?! Это тебе не НЛО со слов пьяного тракториста в деревне Большие Комары, ха-ха! Это… настоящее чудо, понимаешь?!
— Так, Рогозин, ты меня достал! Мне твои сенсации в одном месте увидеть охота, ты мне лучше скажи, что это означает для Ганина?! Как мы сможем вытащить его из этого дерьма, а?!
— Ну, не знаю…
Снежана не видела, но по голосу догадалась, что он обиженно надул губы — мол, я тут тебе ТАКОЕ сообщаю, а ты-ы…
— Он же в «тонком мире», понимаешь? Его оттуда не достать. Это все равно что в Зазеркалье попасть или на луну, а если будешь что-то говорить, он даже и не услышит…
— Да пошел ты! — вдруг не выдержала Снежана — она бы выругалась и почище, но Светик была рядом. — Запихай свои сказки хоть в пасть к дьяволу, а я сейчас же еду в поместье и сделаю все, чтобы спасти Ганина, — одна!!! — ты меня понял?!
Ответа Снежана дожидаться не стала — просто бросила телефон с размаху в стену так, что он разлетелся вдребезги. В комнату вбежала испуганная мама…
Но тут раздался звонок в дверь. Мама отправилась открывать. Из коридора послышались мужские голоса.
— Да… да… квартира Вельских… да, по адресу… а что случилось? Ах… уже сейчас? Да?
— Мам, ну кто там еще! — крикнула Снежана.
В комнату зашли двое мужчин в брезентовых плащах с капюшонами, с которых стекала струйками вода, и в резиновых сапогах-болотниках.
— Простите за беспокойство! Сержант Лебедев и рядовой Михайлов. Мы эвакуируем ваш подъезд. Внизу стоит грузовик. Прошу проследовать за нами!
— Как… эвакуируете?.. — Сердце у Снежаны защемило. Она побледнела и прислонилась к спинке дивана. — А… Леша?..
— Ваш муж где-то в городе? — тут же понимающе подхватил сержант. — Если он на работе, то его обязательно эвакуирует другая бригада. А если…
— Да не на работе он! — вдруг взвизгнула Снежана. — Не на работе, и никто, кроме меня, ему помочь не сможет!!! — Снежана рванулась было к выходу, но сержант Лебедев крепко схватил ее за руку. Снежана стала биться в истерике, кричать «пусти!», но сержант держал ее крепко.
— Гражданка Вельская, гражданка… Мы не можем вас отпустить, мы отвечаем головой за ваш подъезд! Вы погибнете — машина заглохнет, и вас затопит, вы ЭТО понимаете?! А вашего мужа все равно эвакуирует другая бригада — встретитесь потом в лагере для пострадавших.
— Снежа, Снежечка, да успокойся ты! — закудахтала мама.
— Мама, мамочка!!! — заплакала испуганная Света, размазывая слезы по лицу.
— Вот видите, вы и ребенка напугали… — спокойно сказал сержант. — Ну все, Юр, повели.
Через несколько минут Снежана оказалась в военном фургоне «КамАЗ» с крышей из брезента, слева от нее на лавочке сидела мама со Светиком, справа — какая-то женщина с собачкой. Через проем в брезенте пролезли еще несколько человек и заняли оставшиеся места.
— Все, последние, давай, Юра! — раздался голос сержанта.
Шумно хлопнула дверь кабины — это залезли в машину рядовой и сержант. Рыкнул двигатель — и внедорожник тронулся, увязая почти на треть в мутной дождевой воде. Кузов нещадно трясло, было душно, темно и влажно. Вдобавок плакали маленькие дети, мяукали кошки и гавкали собаки. На душе у Снежаны было паршиво. Но больше всего она жалела о том, что раздолбала свой мобильный телефон.
Что происходило снаружи и где они ехали, Снежана не видела. Окошек в фургоне не было. Свет просачивался лишь через узкие щели в брезенте. Шум двигателей и болтовня в фургоне мешали слышать, что происходит снаружи. От тряски Снежану укачало, и она не заметила, как заснула.
…Снежана сидела в кабине «Ленд Крузера» Рогозина. Он остановился в какой-то глуши, то ли куда-то врезавшись, то ли застряв в яме с грязью. Лил непрекращающийся дождь, ничего не было видно. Рогозин матерился. Вдруг в окошко постучал кто-то. Рогозин хотел сматериться еще раз, но Снежана хлопнула его кулаком по спине, и он замолчал. Снежана открыла дверцу, но незнакомец, которого она не видела, почему-то не входил…
— Слушайте, ну, вы долго там стоять будете? — вдруг не выдержала Снежана. — Зачем стучитесь!?
— А ты почто сидишь тут, девочка, а?! — раздался в ответ знакомый старческий голос. — А ну, выходи! — Из темноты протянулась рука, взяла за запястье Снежану и потащила, причем так сильно, что она и подумать не успела, как пулей вылетела в темноту…
…Очнулась Снежана на полу фургона — видимо, машину занесло на повороте, и она кувыркнулась прямо на пол. Мама и соседки тут же бросились ее поднимать, но Снежана уже вскочила сама. Мотор рыкнул и затих. Раздался грохот открываемой двери кабины, плеск прыгающих в воду ног и ядреный солдатский мат: дорогу перегородила какая-то машина.
Но Снежана об этом не думала. Она ликовала! И в ее голове сразу созрел отчаянный план.
Она поцеловала дочурку, обняла маму и шепнула: «Я вернусь», а потом, крепко сжимая сумочку, юркнула прочь из фургона, спиной ощущая множество направленных на нее удивленных взглядов. Снежана ловко спрыгнула на дорогу. И хотя была в плаще-дождевике с капюшоном, который ей выдали эмчеэсники, и в резиновых сапогах, она тут же промокла. Ливень бил наискось, дул сильный ветер, полы дождевика развевались в разные стороны, и под них проникала влага. К тому же вода была выше колен, и резиновые сапоги сразу же залило. Ноги окоченели. Но Снежана, несмотря ни на что, продираясь сквозь дождь и ветер, пошла по направлению к кабине фургона.
Определить, где они находятся, не было никакой возможности — везде пелена дождя, лишь сбоку виднелись тени каких-то домов, деревьев. У кабины стояли трое эмчеэсников и матерились — на повороте какой-то джип не вписался и выехал на встречную полосу, причем его развернуло, так что он загородил всю дорогу. Его хозяин тоже вышел и что-то с ними выяснял.
Снежана поняла, что счет идет на секунды — скоро они разрулят проблему, и тогда будет поздно. Она расстегнула сумочку и достала травматический пистолет, по виду он практически ничем не отличался от полицейского «Макарова», но стрелял не пулями, а металлическими шариками. Вкрадчиво, как кошка, подойдя к джипу, она демонстративно щелкнула затвором и, как только лица мужчин повернулись к ней, что есть мочи закричала:
— А ну, руки вверх, за голову, быстро, или я вас всех перестреляю! Быстро, кому говорю!
— Т-ты чево, девочка… — начал было сержант Лебедев. — Совсем рехнулась?!
— Заткнись, слышишь?! Пристрелю!!! А ты, урод, ключи мне, быстро! — Снежана направила дуло пистолета на полноватого увальня из джипа. — Живо, а то башку прострелю!
Увалень трясущимися руками вынул ключ зажигания и подал девушке.
— Эй, ты че делать собралась, дурочка?! Эй, ты куда это?! — закричал сержант. — Утонешь, мать твою!
— Да пошел ты!!! — сквозь зубы рявкнула Снежана. — Дернешься, жена твоя одна останется, понял?!
Она юркнула в просторную кабину «Ленд Крузера» и вставила ключ в замок зажигания. Машина, зафырчав, дернулась, хищно сверкая желтыми огнями фар.
Сержант еще показывал ей пальцем у виска, но Снежана уже не обращала на него внимания. Бешено вращая рулевое колесо, она кое-как выехала на трассу и дала газу. Она не знала, куда поедет. Машина зарычала, мощные колеса завращались, и «Ленд Крузер», оправдывая свое название, как крейсер, принялся продираться сквозь мутные волны все прибывающей воды.
Снежана включила радио и расслабилась — фургон уже скрылся за стеной дождя. По радио объявляли о том, что началась эвакуация города в связи с угрозой затопления, просили всех оставаться на своих местах, звонить по 911 в случае опасности и т. д. Снежана выключила приемник и переключила рычажок магнитолы на записи. Заиграла какая-то опера…
Снежана посмотрела в сторону и заметила, что из дождевого полумрака выплыл голубой металлический щит, и на нем четко вырисовывалась надпись со стрелкой-указателем — «Марьино 5 км».
— Ну бывает же такое! — воскликнула Снежана, ударив по рулю руками. — Так я ж в двух шагах от поместья!
Она нажала педаль газа до упора, и машина, рыкнув, как разгневанный лев, рванула вперед…
«Ленд Крузер» уткнулся носом в железные ворота. Снежана выпрыгнула из машины и с фонариком в руках бросилась в сторону КПП. Дверь в КПП легко отворилась — внутри никого не было. «Видимо, эти эвакуаторы уже и тут успели побывать, — подумала Снежана и удовлетворенно хмыкнула. — Ну, мне же лучше…» Фиолетово-синий луч электрического фонарика выхватил на стенде нужный ключ с номером 6С. Снежана спрятала ключ в сумочку и открыла дверь, ведущую из КПП на территорию поместья. С трудом добравшись до дома, она по ступенькам забралась под крышу портика и облегченно вздохнула.
Благодаря тому, что поместье стояло на высоком кирпичном фундаменте, вода еще не добралась до него, и потому внутри было сухо. Снежана скинула с себя мокрую одежду. Отыскав путь в комнату для гостей, она взяла первую попавшуюся одежду — короткие шорты, майку, кроссовки — и, не теряя ни секунды, бросилась в комнату с портретом. Она не знала, почему хочет попасть туда, чем ей может помочь портрет, попытавшийся убить ее всего несколько дней тому назад, но знала точно: в этой чертовой головоломке ключ может быть только один, и этот ключ — сам проклятый портрет! С него все началось — с ним все и закончится. Если портрет — это какие-то там врата из того, «тонкого», как выразился Рогозин, «мира» — ведь как иначе попал сюда этот странный говорящий кот? — то только через эти же врата она сможет достучаться до Ганина.
Снежана быстро, перескакивая через ступеньку, поднялась по центральной лестнице на третий этаж — благо, фонарик и хорошая визуальная память не давали ей сбиться! — и побежала по галерее. Поворот, еще поворот, вот та самая рекреация с котом, еще поворот, теперь прямо, прямо, направо и еще раз направо… Раз, два… шесть… Ну, вот и комната 6С!
Снежана дрожащей рукой сунула ключ в замочную скважину и открыла большую, в два человеческих роста, дверь.
В комнате ничего не изменилось: золотые подсвечники, картины, дубовая мебель с резными ручками, кровать под шелковым балдахином и… конечно же, ПОРТРЕТ!!!
Снежана направила было луч фонаря на него, но это было излишним — над портретом уже горела непонятно кем включенная в абсолютно безлюдном доме подсветка!
Она быстро подошла к нему и на всякий случай достала из сумочки пистолет — хотя чем он мог здесь ей помочь? Но уверенности ей придавал.
Снежана направила пистолет на девушку и прошипела:
— Слушай, ты, как там тебя? Я не шучу! Из этой вот пушки я в тебе десять дырок наделаю — он и фанеру пробивает насквозь, слышишь? А ну говори, куда делся Леша и как мне его достать! Говори, а то хуже будет!
Но портрет безмолвствовал.
Снежана как-то неуверенно опустила пистолет и внимательно присмотрелась к портрету.
За прошедшие двое суток он, как оказалось, сильно изменился! Глаза у нарисованной на нем девушки потускнели, щеки побледнели, краска у глаз и щек размылась от влаги. Портрет как бы потух, потерял большую часть своей жизни и силы…
— Неужели это все? Я просто не могу в это поверить! — закричала в сердцах Снежана. — Неужели портрет умер и туда больше нет прохода?!
— Туда-с нет-с, гос-с-спожа, мяу! — раздался вдруг сзади знакомый кошачий голос, и Снежана аж подпрыгнула на месте, выронив фонарик. Она развернулась на сто восемьдесят градусов, и тут же на улице ударил гром, ярко вспыхнула молния, и в ее свете она отчетливо увидела… того же самого кота в человеческий рост, стоящего на двух задних лапках!
— Ах ты, сволочь мохнатая! — вскрикнула Снежана, вспомнив свою предыдущую встречу с коварным животным. Она подняла пистолет и в полминуты выпустила в него всю обойму! Металлические шарики с громким щелчком и пронзительным свистом вырывались из дула пистолета, и любой из этих шариков, попади он в висок или в глаз, мог бы убить и взрослого человека! Однако этого кота шарики ничуть не смутили — он просто открыл рот, и все десять пуль залетели ему прямо в пасть, которую он затем спокойно закрыл и смачно рыгнул.
— Я тоже рад нашей встрече, миледи! — галантно поклонился Кот, как будто бы готовясь пригласить даму на вальс. — Но у нас много дел, а потому я бы хотел отложить обмен любезностями на более подходящее время.
— Да вы с этой чертовой вороной чуть не убили меня, а…
— …ну не убили же! — тут же нашелся Кот, сверкнув в темноте
зелеными глазами. — А вот если вы не поторопитесь, ваш любимый художник точно помрет, «откинет», так сказать, «копыта», как любит выражаться мой пернатый и клювоносый коллега!
Снежана пошатнулась, и взгляд ее затуманился от слез, но Кот, как и в прошлый раз, быстро подставил даме кресло, в которое она и упала.
— Ох! Ну как же меня достали все эти кисейные барышни, мяу! Одна бесится, как укушенная слепнем пантера, другая — в слезы! Никакого покою нету, мать честная, ну, никакулечки! Все, ставлю условие — либо отпуск, либо смерть! Не могу больше смотреть на этих баб-с, мочи уж нету, лучше уж пистолет к виску или гранату в рот мне запихать, лучше уж повесить меня вверх ногами и бить по ребрам палкой — вот так вот, хрясь-бац! — лучше уж сжечь меня заживо на газовой плите, лучше уж… — Но договорить чересчур разговорчивый кот не успел: Снежана пришла в себя и тут же, схватив Кота за плечи, затрясла его.
— Говори, не тяни! Умоляю!
— Вот это уже деловой разговор! — довольно мурлыкнул Кот. — Вот это конструктив! Ну что ж, приступим к делу — только, чур, меня не перебивать своими охами и ахами — дело не ждет!
Кот вырвал свои лапки из рук Снежаны и, заложив их за спину, стал ходить из одной стороны комнаты в другую, точь-в-точь как важный профессор на лекции, и размеренным голосом, не торопясь, вещать:
— Видите ли, милостивая госпожа, с вашим художником дело и в самом деле — хуже некуда. Завтра в четыре часа утра он умрет!
Снежана чуть не взвыла, но вовремя сдержалась, закрыв рот ладошками, памятуя предупреждение Кота. Тот довольно хмыкнул и как ни в чем не бывало продолжил:
— Дело в том, что наш общий знакомый опрометчиво дал согласие написать портрет повелителя бессмертных. Кто это — не спрашивайте, говорить об этом долго, а времени у нас крайне мало. Так вот. Казалось бы, портретик — дело пустяковое, писулька, бумажка, краска да каракули, раз-два — и готово! — но нет, тут все не так-то просто! — Кот довольно хихикнул и потер верхними лапками друг о дружку. — Художник наш, сам того не зная, имеет очень редкий дар, весьма редкий… Я, например, на своем веку последний раз такой, так сказать, экземплярчик встречал лет эдак триста назад без малого, мяу, и то за несколько тыщ километров отседова! Дар этот состоит, коротко говоря, в том, что он может — неосознанно, конечно же! — устанавливать связь между вашим миром и нашими мирами. Бог его знает, откуда это у него, но раз лет в двести-триста такое и вправду случается! Мы таких людей называем «медиумами», «посредниками» — и обычно такие люди становятся основателями разных всяких культов, пророками, оракулами, святыми и тэ дэ и тэ пэ — сами понимаете, говорить подробнее излишне, кхе-кхе! — Кот важно прокашлялся и исподлобья взглянул на притихшую Снежану. И только теперь она заметила, что на носу у Кота непонятно откуда появились круглые очки-пенсне, а на груди — белая манишка, отчего теперь он уже точно походил на какого-то дореволюционного профессора. — Но — и это случается крайне редко — этот «медиум» оказался еще и художником, причем художником необыкновенно талантливым, рисующим картины, практически ничем не отличающиеся от действительности, а за этим стоит, кхе-кхе, уже кое-что посерьезней!
Снежана едва подавила в себе возникший вопрос, Кот же сделал паузу и продолжил важно ходить по комнате.
— Таким образом, получается, что он может, благодаря своему таланту художника, творить на холсте новую действительность, а будучи медиумом, может придавать этой действительности свойство эдакой жизни, позволять ей проникать в ваш мир. Скажем, увидит он во сне девушку, нарисует ее, а она — хлоп! — и попала в ваш мир, здорово, не правда ли? Хе-хе! Вот моя госпожа этим и воспользовалась… Она этих медиумов пасет так же, как людские пастухи — овец своих, хе-хе, глаз с них не спускает. Любит она, знаете, погулять в вашем мире, поразвлекаться, попроказничать да — что уж греха таить! — поразвратничать. А тут еще медиум и художник к тому же! Ну, и понеслось… Все бы хорошо закончилось, но тут прознал об этом ее папаша, а он тот еще орел — своего никогда не упустит! Дочка вначале вроде бы отпиралась, да уж больно он крутого нрава у нас — змеиная голова, у кого угодно правду-то выпытает! А резон у него был посерьезней, чем у дочки-то… Та хотела просто дверку свою иметь к вам, развлекаться чтобы, а у него — дело почище. Задумал он — ни много ни мало! — с помощью медиума перекроить всю вселенную. В самом деле, если наш художничек может переводить «ту» реальность в «эту», то он легко, если ему в этом помочь, конечно же, сможет перекроить и «эту» реальность в «ту», не правда ли? Вот и вышел планчик у него — нарисовать нужный портретец, в нужном ракурсе, так сказать, и вот уже не просто дверка от нас к вам, а новая реальность у вас самих! Хорошо придумано, не правда ли?
— Вы, наверное, думаете, «а при чем тут я»? — блеснув стеклами очков, спросил Кот, глядя на недоуменное лицо Снежаны. — Да при том, что для такой вот операции, так сказать — шутка ли — весь мир перекроить! — медиум должен отдать все свои силы без остатка! А потом — хлоп! — даже души от него не останется, не то что тела! Будет одна неразумная жалкая тень! Как му-ш-шка жу-ж-жащая, вот и все-с! — Кот пронзительно зажужжал, удивительно виртуозно подражая насекомому, а потом хлопнул лапками друг о друга, звонко его раздавив. Снежана опять закусила губы, с трудом подавив в себе плач, а Кот опять хитро на нее взглянул, блеснув стеклышками пенсне, и продолжил: — Но тут моя госпожа уже не выдержала. Ведь пока художник жив, жив и его портрет, а значит, есть тогда и у нашей госпожи дверка в ваш пр-р-релестненький мирок, нет художника — нет и дверки — все прос-сто-с! Художник для нас — ключик-с, золотой ключик-с, если угодно-с, хи-хи! А так — забирайте вы его себе, живите с ним, сколько хотите-с, нам не жалко! Ну, теперь, надеюсь, вам все понятно-с, почему наша госпожа ну никак не заинтересована в том, чтобы наш художник превратился в тень? Но, с другой стороны, и открыто вырвать его из рук отца она тоже не может. Но способ все-таки есть! — торжественно сказал Кот и, остановившись, повернулся мордой к Снежане. — И здесь без вас нам просто не обойтись, а потому мы — в моем, так сказать, лице — предлагаем вам сделку! — Кот на цыпочках, неслышно, как могут это делать только животные его семейства, подкрался к Снежане и зашептал: — Сделка такова — вы помогаете нам, а мы спасаем вашего любовника. Как вам такой расчет?
— И… что же от меня потребуется? — настороженно прошептала Снежана.
— А-а-а! Пара пустяков! Ну, сущие пустяки, право! — махнул лапкой Кот. — Всего-то навсего, тепло вашего тела, простите за хамство, хи-хи! Видите ли, он полностью истощен, высосан весь, как моз-зговая косточка-с… — И в руках Кота неизвестно откуда появилась толстая мозговая кость, из которой он с шумным хлюпаньем высосал все ее содержимое.
— Ради любимого я на все согласна! — решительно кивнула Снежана.
— Ну и замечательно-с! — воскликнул Кот, чуть ли не подпрыгнув от радости. — Я так и думал… А госпожа еще сомневалась, а вот она, туточки, мяу! Живая и здоровая, розовень-кая, как персик, сочненький персик! — Кот смачно чмокнул губами. — Ну а теперь — милости пр-р-росим! — Он опять изогнулся в учтивом поклоне, указывая верхними лапками на портрет.
На этот раз, как тут же отметила про себя Снежана, портрет действительно ожил — глаза ее собственного двойника заблестели, на губах появился влажный блеск, на щеках — румянец, губы растянулись в улыбке, ветви деревьев на заднем фоне зашевелились, послышалось утиное кряканье и шелест волн пруда. Свет полуденного солнца полился в комнату из портрета, будто из открытого окна, и рука девушки потянулась к Снежане:
— Возьмись за мою ладонь! — послышалось мягкое, ласковое, мелодичное сопрано. — Добро пожаловать в Зазеркалье!
Снежана взяла тонкую, но необыкновенно горячую руку, протянувшуюся к ней из портрета, и ее словно ударило электрическим током, но она не испугалась, а смело сделала шаг вперед, потом другой и… вот она уже оказалась на зеленой лужайке перед белой беседкой, а чуть поодаль, на невысоком холме, стоял розовый замок, на шпилях которого гордо реяли белоснежные знамена, и шпилей на замке было ровно ОДИННАДЦАТЬ.
Черное марево густого тумана — жирного, холодного, мертвого. Тумана без конца и края, без проблесков света, чем-то напоминающего арктический океан в период полярной ночи, но без островов, берегов, без живности и света, даже без айсбергов и дрейфующих льдин. Одно бескрайнее и однотонное море, холод которого пронизывает до костей, лишает жизни разум, умерщвляет чувства — все, кроме одного — осязания — и, наверное, лишь для того, чтобы помучить свою жертву бесконечным ощущением ледяного холода и пустоты…
Но вот, когда, казалось, мозг готов взорваться от невыносимой пытки ледяным безмолвием, вдруг где-то вдали он увидел просвет. В необъятном черном жирном мареве появилась какая-то тонкая и изящная золотистая сеть, от которой исходило живительное тепло. Его неодолимой силой потянуло к этой сети, а потом, когда ее мягкие шелковистые горячие нити опутали его со всех сторон, поток энергии живительным разрядом ударил в его мозг, разум очнулся от спячки, и он вспомнил все… А потом его потащило куда-то вверх с огромной, головокружительной быстротой…
Ганин тяжело выдохнул, будто он действительно только что вынырнул из глубокого океана, и глухо закашлялся. Внутри себя он по-прежнему ощущал арктический холод. Он хотел было поежиться и зарыться, как когда-то в далеком детстве, под теплое одеяло, но почему-то не смог этого сделать — мышцы были полностью парализованы холодом, так что он не мог пошевелить ни руками, ни ногами.
— Не делай ничего, леж-ж-жи, как леж-ж-ж-жишь, не подавай виду, что ты прос-с-снулся… — раздался тоненький пискливый голосочек у самого уха. Ганин с трудом приоткрыл глаза. Он лежал в полутемной комнате, а прямо над ним плясал в воздухе маленький комарик.
Ганин с трудом кивнул. Внезапно до его слуха донесся звериный храп. Ганин с трудом повернул голову на звук и увидел, что рядом с ним на кровати лежит здоровенная песочно-желтая львица и, свернувшись клубком, прямо как домашняя кошка, крепко спит. Впрочем, ее уши, как и у всякой кошки, были настороже и время от времени шевелились даже во сне. Услышав звук движения головы Ганина, она тут же открыла глаза, и в них вспыхнули яркие песочно-желтые огоньки, но Ганин уже успел закрыть глаза, и львица опять заснула. Где-то в коридоре слышались тяжелые шаги и клацанье когтей другого крупного животного — Ганин вспомнил, что у львицы был брат.
Прошло несколько минут, и комарик запищал-у его уха снова.
— Не пугайс-с-ся. Что бы ни произошло, не подавай виду, что ты что-то видишь или слышишь, леж-ж-жи как мертвец, ты меня понял?
Ганин молча кивнул, опять приоткрывая глаза. Комарик еще немного покружил и попищал, а потом куда-то пропал.
Через некоторое время Ганин ощутил, как что-то скользкое и холодное упало на его обнаженную грудь. Он внимательно присмотрелся и увидел длинную черную кобру. Ганин с трудом подавил в себе чувство отвращения и омерзения, в то время как змея медленно обвивала его тело своим прохладным и склизким хвостом. Наконец он увидел над собой ее маленькую мордочку с черными блестящими глазками-бусинками, широкий черный с серебром капюшон. Кобра тихо зашипела, обнажила белые ядовитые зубы и, не успел Ганин испугаться, стремительно вонзила их в шею, прямо в сонную артерию. Ганин с трудом, памятуя предупреждение, подавил вскрик, но больно не было — настолько шея онемела от холода, точь-в-точь как десны после анестезии в кабинете зубного врача. Чуть только кобра отняла свою пасть, как он почувствовал, как яд медленно, но верно распространяется по всему телу. Постепенно вместо леденящего холода, который он чувствовал повсюду — вовне и внутри, в груди его начинало расти ощущение какой-то легкости и свободы. Ему показалось, что теперь он сможет не просто бегать и прыгать, как молодой козленок, но даже и летать, как птица. Сковывающий ледяной панцирь окончательно разжал свои мертвящие объятия, Ганин взмахнул руками и — сам того не ожидая, — оказался аккурат под потолком комнаты! Большого труда стоило ему подавить в себе желание рассмеяться от всей души! Он стал с наслаждением махать руками, наматывая круги вокруг люстры, как мотылек. После двух суток тяжести, боли, несвободы это было непередаваемое блаженство! Однако чувство эйфории сразу же прошло, стоило только ему взглянуть вниз и увидеть там самого себя, точнее, свое тело: бледное, с синими губами, черными впадинами вместо глаз, восковым лицом, окостеневшими пожелтевшими кистями рук… Это было не его тело. Это был труп.
Змеи уже видно не было. Вместо нее к нему подлетел все тот же маленький комарик и прожужжал:
— С-с-следуйте з-з-за мной, милорд, з-з-з… Нам предс-с-стоит долгое путешествие.
Они подлетели к стене. Там Ганин увидел небольшое черное отверстие, вроде вентиляционной шахты. Туда юркнул комарик, а вслед за ним полетел и он сам…
Когда он долетел до светлого пространства, то сначала не увидел ничего — так после кромешной тьмы, царившей в тоннеле, ослепил его тамошний свет! Однако когда глаза привыкли к нему, пред его взором предстал довольно просторный грот пещеры, в центре которого располагалось огненное озеро, являвшееся источником света, из которого вытекали четыре реки. Подземелье было унылым, пустым, а местами и просто отвратительным. Под ногами чернела потрескавшаяся от жары почва, напоминавшая природный асфальт. В некоторых местах, как раз там, где на ней были трещины, иногда доходившие до локтя шириной, она поросла странными растениями больше человеческого роста высотой, покрытыми крючковатыми колючками в палец длиной и ядовито-зелеными зубастыми цветами. А по стенам и по потолку подземелья ползали какие-то странные черные существа, напоминавшие тараканов или пауков.
Между тем комарик полетел к озеру и приземлился на его берегу. То же самое сделал и Ганин, мрачно озираясь вокруг.
— Что это? — шепотом спросил он.
— Это твое убеж-ж-жище, временно пока, з-з-з… — пропищал комарик. — 3-з-здес-с-сь тебя не найдут-сс, сиди тут, пока госпож-ж-жа не поз-з-зовет, хи-хи!
Ганин хотел спросить что-то еще, но его таинственный проводник уже куда-то исчез…
Ганин уныло уселся прямо у кромки светящегося озера и заскучал. Жаль, что его поверхность не отражала ничего — он ведь даже не знал, как теперь выглядит!
Вдруг кто-то тихонько подсел к нему. Ганин мгновенно взмыл в воздух, но тень только еле слышно зашуршала.
— A-а, новенький, хе-хе… Ничего-ничего, привыкнеш-ш-шь!
Ганин с омерзением посмотрел на паукообразную (или тараканообразную?) черную тень, сидевшую рядом с тем местом, откуда он только что взлетел.
— Ты кто? Где я?
— А ты ш-што, не знаеш-шь, хе-хе? — прошуршала еле слышно тень. — Наверное, наверху уж совсем все шиворот-навыворот стало! В мое-то время вс-с-се про это з-з-знали… И, как ни странно, все равно сюда попадали, хе-хе!!! — Тень мерзко смеялась и потирала передние щупальца-лапки друг о дружку, точь-в-точь как жирная навозная муха.
— Ближе к делу! — дрожащим голосом сказал Ганин. — Сказал «А» — говори и «Б» — или я улетаю!
Но тень снова закатилась скрежещущим неприятным смехом.
— Куда ж ты отсюда улетиш-шь, милок? Впрочем, даже здесь есть где развлечься, так что если будеш-шь паинькой, я тебе покажу ш-што-нибудь веселенькое, хе-хе!
— И все же — кто ты и где я нахожусь?
— А тебе не с-сказали? Странно-ссс… Обычно всем говорят еще перед тоннелем… Ну да ладно, думать много вредно-ссс, — тень снисходительно махнула сразу тремя правыми лапками-щупальцами. — Тогда, так уж-ж и быть-с, с-скажу я! Если по-ихнему, то это с-сектор Li-1212, уровень тоже № 12 — кругленькая циф-ферка, не правда ли-с? хе-хе! — который с-специа-лизируется на concubines bestiaries, хе-хе-хе. Ну, а ес-сли по-нашему, то добро пожаловать в преисподнюю — а-ха-ха! Точнее, в ту ее часть, где обитают любители амурных наслаждений! Сюда их как в воронку всех и затягивает…
Ганина передернуло, и он зябко поежился.
— Да ты не боис-сь! Всех новичков поначалу пугает, а потом — ничего вроде-с. И не хочется больше никуда… Ты не смотри, что тут мебели нету да мрачновато-с малость, зато все, что надо-с, — всегда под рукой! — Тень как-то уродливо дернулась, и Ганину показалось, что она заговорщицки подмигнула, хотя глаз у нее и не было видно.
— Что… под рукой? — непонимающе спросил Ганин.
Но тень лишь гаденько захихикала и опять «подмигнула».
— Ладно, так уш-шш и быть-с… Идем, покажу тебе кое-что!
Тень на манер таракана быстро засеменила лапками, направившись куда-то вдоль одной из светящихся рек. Ганин приземлился и побежал вслед за ней, продолжая с опаской озираться по сторонам. Он только теперь заметил, что кишащие на потолке и стенах пещеры твари вовсю оглядывают его и шушукаются между собою теневыми шелестящими, как палая осенняя листва, голосами.
Наконец таинственный проводник Ганина нырнул в тоннель, куда текла и светящаяся река, и некоторое время они бежали почти в полной темноте. Если бы не свет от реки, можно было бы и, заблудиться… Впрочем, на стенках тоннеля горело много ярких точек-звездочек, от которых то и дело к Ганину протягивались какие-то тонкие мягкие лапки, Но каждый раз отдергивались в последний момент.
— Ты с-смотри, новичок, держис-сь речки, а то утащ-щат, хе-хе! Они у нас тут уш-шлые!
— Кто — «они»? — спросил Ганин.
— «Бес-спредельщ-щики», мы их так называем-с, хе-хе! Хорош-шо, что они свет ненавидят, а то бы спас-су тут от них не было. Любят, знаете ли, в темноту затащ-щить, да там… В общем, лучше с ними не с-связываться! Впрочем, если ты — любитель осс-стреньких ощущеньиц-с, как мой братец-с, хе-хе, то можно и к ним, только потом замучаешься выбираться оттуда — они могут затащ-щить тебя туда, куда ворон костей не заносил… Впрочем, мы уже приш-шли! — торжественно сказала щупальценогая тень, нырнув в какую-то дыру, видимо, выводящую из тоннеля.
Ганин последовал за своим проводником, и перед его глазами открылось уже гораздо более привлекательное зрелище. Грот был в целом таким же, как и предыдущий, но гораздо более облагороженным. Здесь то тут, то там произрастали высокие теневые деревья с какими-то теневыми плодами, напоминающими бананы и персики, высокие теневые кусты с теневыми розами, лужайки, покрытые теневой мягкой травой, густые рощицы с протекающими по ним ручейками…
— Ого! А тут как-то даже и получше! — присвистнул Ганин. — А почему бы вам не остаться здесь навсегда?
— Еще бы! Тут же женщины, хе-хе! А остаться, увы, нельзя… Сам увидишь потом, почему-с.
Тень прыгнула куда-то в заросли деревьев и довольно гаденько и сладострастно захихикала.
— Иди с-сюда, новичок, тут с-самый цветничок-с!
Ганин нырнул вслед за ним в заросли и оказался на маленькой полянке, где увидел своего нового знакомого в окружении других теней — таких же пауко- или тараканообразных, но с некоторыми отличиями, в которых смутно угадывались указания на пол…
Ганина затошнило от отвращения, но тень уже не обращала на него внимания. Продолжая сладострастно хихикать, она уже сплела свои щупальца с щупальцами другой и повалилась с томным стоном прямо на шелковистую траву. Остальные тени подступили к Ганину и окружили его со всех сторон. Послышались теневые, шуршащие, как опавшая осенняя листва, голоски — самые разные — от низких до высоких тонов, но все они явно были женскими.
— Ой, девочки, смотрите, новенький!
— Какой хорошенький, зайка!
— А какие у него правильные формы, целенький еще…
— Ну-ка, дайте-ка мне его пощупать, я первая его увидела!
Одна из теней, оттолкнув других, ринулась к Ганину, тот отшатнулся и стремительно взлетел прямо под самый потолок.
Тени взвизгнули от восторга:
— Ой, девочки, он еще и летает!
— Ой, прелесть какая!
— Голубок просто!
— Ну давай же, спускайся, мы все в нетерпении! Выбери одну из нас или сразу всех! Мы очень хотим развлечься!
Первым побуждением Ганина было свалить отсюда куда подальше, но любопытство оказалось сильнее отвращения. Он приземлился на одну из веток дерева, что повыше, чтобы двенадцать щупальцеруких теней его не смогли достать, и спросил:
— Я выберу, только взамен вы сначала ответьте на мои вопросы. Где я нахожусь, и почему мой проводник говорит, что здесь нельзя остаться, хотя тут лучше, чем там, откуда я пришел, и почему я не похож на вас?
Из толпы теней вышла одна — та самая, которая минуту назад растолкала остальных, — у нее было больше всех щупалец.
— Все новички задают одни и те же вопросы! Но так уж и быть… У нас здесь лучше, потому что женские сектора всегда лучше мужских, а остаться вам тут нельзя, потому что иначе нам всем придет конец — желания к совокуплению у нас столь неодолимы, что мы можем просто сожрать друг друга или умереть от истощения. Признаться, многие из нас предпочли бы и такую участь, но хозяева этого не допускают — почему, спроси у них сам! А ты не похож на нас просто потому, что новичок… Вот поживешь тут пару тысяч лет — будешь как я, хе-хе! Чем больше щупалец, тем больше наслаждений — тебе это еще предстоит изведать… Поверь, со мной тебе понравится! А теперь спускайся и делай выбор, как обещал!
Другие щупальцерукие тени тоже подступили к дереву и, взявшись за «руки», стали сначала медленно, но постепенно все ускоряясь и ускоряясь плясать вокруг него хороводом, что-то тихо и ритмично припевая. Голоса их были сладкие, как мед, а движения мягкие и плавные, у Ганина закружилась от них голова. Он почувствовал неодолимое желание спуститься вниз, в эти шелковые объятия и испить сполна чашу неведомых смертному наслаждений! Кажется, Ганин даже стал понимать, о ЧЕМ они поют, В голове его сами собой зароились образы, образы сложились в слова, а слова — опять в образы…
Перед мысленным взором Ганина промелькнули какие-то древние, высокие, в несколько человеческих ростов, вертикально стоящие то рядами, то по кругу, бледные камни — целый каменный сад! — сверкающие серебристым сиянием под полной луной; холм, увитый ароматными, такими же бледными цветами, до него донеслись веселые визги и пронзительные звуки музыкальных инструментов — флейт, свирелей и барабанов. А потом возникли какие-то фигуры — полуобнаженные девицы и юноши, одетые в шкуры то ли медведей, то ли козлов, с венками из плюща на головах, босые, в экстазе плясали возле светящегося в центре холма алтаря из серебристо-белого камня, рядом с которым стояла статуя обнаженной девушки с натянутым луком и стрелой в руках. Танцующим было так весело и хорошо, что Ганин не выдержал и полетел прямо к этим волшебным камням, чтобы присоединиться к танцующим…
Но в этот миг видение прекратилось, и он увидел, что летит не к прекрасным девушкам и юношам, а к мерзким паукообразным щупальценогим и щупальцеруким тварям, с сладострастно истекающим пенистой влагой отверстиями…
В последний момент Ганин лихорадочно заработал руками и вновь взлетел в воздух, а щупальцерукие тени разочарованно завыли на всю лужайку — да так громко, что теневые ветви раздвинулись и на лужайку ворвались сразу три здоровенных пса — шестилапые, с хвостами-змеями и ошейниками из змей на толстых шеях, с красными, с тарелку, глазами и белыми хищными клыками, с которых стекали хлопья пены. Они тут же, оглушительно лая, напали на щупальцерукие тени, и те, взвизгнув, бросились кто куда. Вслед за собаками на полянку ворвался верхом на приземистом носороге какой-то черный мохнатый тип с козлиными рогами на голове, красными глазами и ногами с козлиными копытами. Спрыгнув с носорога, он быстро подскочил к рычащим и неистово совокупляющимся на траве теням и хватанул обеих бичом с огненно-красными хвостами, так что во все стороны полетели снопы искр. Тени взвизгнули, но не расцепились, продолжая спариваться. Тогда козлоногий стал бить их еще и еще, четвертый, пятый, шестой раз, но тени все равно упорно не хотели расцепляться, а рык их все возрастал и возрастал.
— Прекрати! Немедленно прекрати! Ты разве не видишь, что им больно! — воскликнул Ганин, совершенно забыв о страхе, и приземлился рядом с козлоногим.
Но козлоногий лишь смерил его презрительным взглядом и злорадно рассмеялся, потрясая огромными толстыми и острыми рогами.
— Больно, говоришь?! А-ха-ха! — И еще несколько раз, с видимым удовольствием, хватанул их бичом, так что огненные искры посыпались снова. — Да, пусть им будет больно!
Ганин бросился на козлоногого и схватил его лапу обеими щупальцами, пытаясь вырвать у него бич, — козлоногий же был больше двух метров ростом!
Он оттолкнул его, словно мешок с соломой, и Ганин кувыркнулся на траву.
— Скажи спасибо, что тебя не огрел! Не лезь в мою работу!
И козлоногий опять принялся стегать несчастных изо всех сил, и, лишь когда Ганин насчитал двенадцатый удар, одна из теней, жалобно взвизгнув, отцепилась наконец от своего любовника и бросилась прочь. Убежала и другая, но козлоногий ни за кем не гнался — он свою работу выполнил.
— Барятинский! Марш в свой сектор, пока еще не всыпал — ты меня знаешь! А новичка не выпускай одного — если его сожрут, а ты был виноват — семь шкур спущу! Собаки у меня, сам знаешь!
Тень затряслась от ужаса, когда все три пса единогласно зарычали, а змеи на их шеях зашипели, повернув свои морды в его сторону. Даже носорог издал дикий рев, обнажив почему-то львиные клыки.
— Ну все, я пошел! — Козлоногий бойко вскочил на носорога и вместе с собаками был таков. А тень, грустно понурив голову, медленно поплелась по пустынным рощицам и лужайкам обратно к отверстию тоннеля.
Когда оба путника вернулись на побережье светящегося озера, Ганин набрался смелости и, тронув тень за плечо — вся спина у нее была покрыта светлыми бороздками — то ли шрамами, то ли ожогами, — тихо, исполненным жалости и сострадания дрожащим голосом сказал:
— Значит, ты из братьев Барятинских… Михаил или Алексей?
— Михаил… — еле слышно и печально прошелестела тень.
— А где брат твой?
— А он в другой сектор ходит развлекаться — к мальчикам…
Ганина передернуло от отвращения.
— Хорошенькое развлеченьице — бичами по спине!
Тень взглянула на него удивленно и пожала плечами.
— Хоть такое-сс… Говорят, на уровне девятом, где убийцы сидят, раз-звлечения покруче — друг друга реж-жут круглые сутки. Там, чтобы их раз-знять, надо бить раскаленными докрасна железными дубинками, а то и чем похуж-же… Мы тут еще блаж-женствуем! Девочки, сам видел, как на подбор, и всегда готовы. Так что, — вдруг повеселев, встрепенулась тень, — ж-живи да радуйс-ся! Кстати, а тебя как звать-величать? — тень приветливо протянула одно из щупалец.
— Я — Ганин! — И он протянул ему в ответ свое щупальце. Но эффект от его фамилии оказался совершенно обратный — тень испуганно съежилась и отпрыгнула в сторону.
— Х-художник! Чур меня, чур! Охрана-а-а! Художник здес-с-сь!
Ганин схватился было за голову, но тут же, откуда ни возьмись, показался огромный жирный черный ворон и, стремительно спикировав на тень, хлопнул ее металлическим клювом в темя, и та бессильно рухнула прямо в светящийся поток…
— Убил! — вздохнул Ганин. — Убил его!!!
— Как же, убьешь эту сволочь, как бы не так, кар-р-р! — обиженно прокаркал ворон, сверкая глазками-бусинками. — Проспится — вылезет, зато помнить ничего не будет!
— Ой, да это река — Лета, что ли?
Ворон хитро посмотрел на Ганина и закряхтел от смеха.
— Типа такого, кар-р! Когда их тут все достает, пытаются топиться в ней, а потом вылезают как новенькие, но память у них отшибает надолго… Впрочем, нам пора, госпожа ждет! Следуй за мной!
Ганин взлетел вслед за вороном и нырнул опять в какой-то черный колодец, открывшийся прямо перед ними, в стене…
Снежана вошла внутрь розового замка с чувством неодолимого трепета. Идеально правильные башни и шпили из розового кирпича, розовая мостовая, настоящий подъемный мост и стрельчатые окна, все в разноцветных витражах… Ей даже стало стыдно за свой такой неподходящий для здешних красот наряд — шорты, майка и кроссовки. Наверное, в таком месте ходят только в длинных платьях со шлейфом и исключительно в туфельках! Видимо, хозяйка замка заметила ее смущение и снисходительно ухмыльнулась.
— Не стесняйся, милочка, чувствуй себя как дома… Гостей сегодня не будет, кроме одного, и то тебе хорошо знакомого.
— Ещ-ще бы, мяу! — поддакнул подлиза-кот. — Все у нас сегодня по-домашнему, по-семейному, так сказать, по-с-свойски! Посидим, так сказать, у комелька, поболтаем-с… Не с-стес-няйся!
Когда они пересекли огромную трапезную залу, заставленную длинными столами, Снежане показалось, что у нее отвалятся ноги от усталости, а когда стали спускаться в какие-то подземелья по винтовой лестнице, освещенной рядами факелов, стоящих в литых бронзовых подставках, ей показалось, что она находится здесь уже не одну вечность.
Наконец лестница закончилась, и они вошли в довольно просторную комнату, в которой, несмотря на большую, судя по спуску, глубину, было уютно, тепло и светло. Свет проникал сюда из каких-то специальных колодцев, помещение было хорошо провентилировано. В одной стороне был огромный, больше человеческого роста, камин, в котором горело пламя. Там уже сидел здоровяк с собачьей головой и пудовыми волосатыми кулаками. Он жарил на вертеле здоровый кусок баранины и поливал его из большого половника красным вином, приправленным пряностями. В воздухе носился аппетитный запах жареного мяса, ароматного вина, перца и чеснока.
— Сообрази нам что-нибудь перекусить, Ашмедай!
— С пр-ревеликим удовольствием, госпожа-с! — Кот так и подскочил, а хозяйка жестом указала Снежане на мягкое кресло у огромного широкого овального стола, рассчитанного не на одну сотню гостей. Она и сама присела рядом. Вскоре показался Кот с зеленоватой от древности бутылкой красного вина на подносе, бокалами и ломтиками ароматного сыра.
— P-рекомендую, м-р-р, урожай тысяча двести двенадцатого года! Пр-релестно!
Он ловко налил в широкие прозрачные хрустальные бокалы кроваво-красной жидкости и протянул их дамам.
Но Снежана, недоуменно оглянувшись, встала:
— Я сюда не пить пришла вино всякое! Кот мне говорил, «времени нет», «времени нет», «Ганин умирает», а тут… — она досадно всплеснула руками.
— Ну, что умирает — это правда, — спокойно и бесстрастно перебила ее хозяйка, — а вот по поводу времени — не беспокойся: время у нас везде разное — где-то секунда, а где-то — тысячелетие. Если не знать, что, где и как — у нас тут заблудиться можно, и не на один триллион лет… — Незнакомка в соломенной шляпке и белоснежном платье улыбнулась и, опять протянув бокал Снежане, прошептала:
— Пейте! Вам нужно подкрепиться! Потребуется много сил…
Снежана с недоверием взглянула на бокал, но тем не менее взяла его и присела.
— Einen Moment, einen Moment, mon plaisir! — засуетился Кот.
Он щелкнул пальцами, и из них посыпались, как из зажигалки, искры, некоторые упали в бокалы, и вино в них, вспыхнув желтовато-оранжевым пламенем, закипело. Снежана вскрикнула, а незнакомка только улыбнулась и первая пригубила вино — пламя ее ничуть не обожгло, но от глотка этого вина ее щеки стали еще розовее, губы — ярче, а глаза — жестче. Снежана тоже пригубила вино. Пламя приятно обожгло ей лицо, она почувствовала колоссальный прилив сил, а кровь в жилах будто закипела!
— Ну, вот и чудненько! Закусите! Нахаш, мясо гостье!
— Р-р-рав! Готово уже, госпожа!
Пока Снежана закусывала необыкновенно ароматным, тающим во рту сыром, собакоголовый здоровяк уже нес тарелку, наполненную до краев шипящим мясом с кровью.
— М-м-м… Какой запах! — улыбнулась незнакомка с портрета. — Наверное, адски вкусно!
— Невероятно вкус-сно, госпожа! У меня прямо слюнки текут, так бы и сожрал вместе с тарелкой, мрмяу! — Кот уже разрезал мясо длинным кинжалом, а потом протянул дамам по старинной серебряной двузубой вилке. Незнакомка опять подала пример гостье, первой принявшись с наслаждением поглощать сочный кусок баранины. Снежана тоже взяла кусок вилкой и съела его — мясо оказалось удивительно нежным, ароматным и прямо таяло во рту. Трапеза в этот раз была обильной…
Когда ужин (или обед?) — здесь совершенно невозможно было понять, какое было сейчас время суток, — подошел к концу, хозяйка дала знак, и прислуга убрала со стола.
— Ну, как ты себя чувствуешь, милочка? — внимательно глядя на Снежану — будто норовя прочесть мысли гостьи, — спросила она.
— Странно как-то… Внутри меня все кипит, сила какая-то… Не могу объяснить… — Снежана и в самом деле не могла понять, что с ней происходит. Щеки ее покраснели, внутри чувствовался нестерпимый жар. Казалось, она может горы свернуть.
— Ну и замечательно! — довольно улыбнулась хозяйка. — Значит, ты готова. Повторяю, от тебя потребуется много-много сил… Ну а теперь — прошу за мной!
Хозяйка направилась к маленькой дверце в противоположной гигантскому камину части залы и отперла ее крохотным ключиком с биркой в виде полумесяца, хранившимся на цепочке прямо у нее на груди. За хозяйкой проследовала вся ее прислуга.
Посредине круглой комнаты стоял небольшой круглый стол, вытесанный из целого куска серебристого мрамора с выдавленным в нем силуэтом человека. Рядом, на очаге, стоял котел. В комнате царил полумрак — горели только факелы. Снежана задрожала от страха.
— Не бойся, милочка, это не больно… Ты просто уснешь, немного поспишь, а потом проснешься. Если бы я была человеком, я бы с удовольствием сама легла на этот жертвенник. Но, увы, — тут она выразительно пожала тонкими изящными плечиками, — моя плоть так же иллюзорна, как и плоть моих слуг, да и вообще — всех бессмертных. У нас нет тел, мы только бесплотные духи. А вот ты… Ты можешь… Наш с тобой художник истощен, и только тепло твоего любящего сердца, которое я лишь катализировала под видом мяса и вина — хотя ни мясом, ни вином это на самом деле не является, — способно его извлечь из того ледяного тартара, в который он был ввергнут злым чародейством моего отца… Ну, довольно разговоров — приступим! Ашмедай, помоги даме раздеться! Нахаш, нагнетай горн!
Собакоголовый здоровяк тут же бросился к хитроумному устройству слева от очага и стал качать массивные кузнечные мехи. Пламя стремительно взметнулось вверх, и в котле что-то закипело. А галантный кот что-то мурлыкнул про «mon plaisir» и стал ловкими движениями своих мягких лапок освобождать Снежану от одежды. Она покраснела как рак, оказавшись полностью обнаженной, но, впрочем, скоро привыкла — никто на ее наготу не обращал внимания.
— С-с-секундочку, миледи, ос-сталось еще кое-что… — хитро блеснули в полутьме зеленые глазки Кота и указали на ослепительно сверкавший на обнаженной груди Снежаны серебряный крестик на цепочке из того же металла.
— Ах да, я понимаю… — прошептала она и дрожащими руками, не без сомнений и колебаний, сняла с себя цепочку и бережно положила ее в карман шорт.
После этого она покорно легла на жертвенник и вложила и голову, и руки, и ноги в соответствующие выемки на мраморном ложе. Получилась фигура в виде пятиконечной звезды, вписанной в окружность.
— Р-р-р, госпожа, золото уже кипит! — рыкнул собакоголовый.
— Значит, пора! — торжественно воскликнула хозяйка и хлопнула в ладоши.
Факелы, как по команде, все одновременно погасли, осталось гореть только пламя очага. Кот взял флейту и заиграл на ней заунывный мотив, а незнакомка с портрета запела под струящуюся, как водный поток, мелодию высоким сочным сопрано. Слова гимна понять было совершенно невозможно, они были на каком-то шипящем незнакомом языке, но в самом заклинании и в мелодии чувствовалась седая, как сам мир, древность… Через некоторое время, не переставая петь, хозяйка взяла из лап собакоголового какой-то длинный черный предмет с костяной рукояткой в виде человеческого скелета со злобно ощерившим зубы черепом, и громким шепотом медленно произнесла:
— Жизнь одного — за жизнь другого! Hashd ash shu, Aesh Shamash!
Снежана не чувствовала страха и боли, наоборот, ароматные запахи и приятная музыка, продолжавшая звучать, хотя никто уже ни на чем не играл, усыпляли ее, и она видела происходящее словно в какой-то дымке или тумане. Она видела, как прислуга золотоволосой госпожи все время выливала в кипящий чан жидкость, как хозяйка опустила свои руки в чан и стала месить золотистую смесь, как баба тесто, как собакоголовый и Кот подносят какой-то сосуд, напоминающий дуршлаг, как она пропускает жидкость — кипящую, раскаленную докрасна — через этот сосуд и как из него выходят длинные и тонкие нити, которые Кот ловко наматывает на веретено, а оставшуюся жидкость собакоголовый переливает в небольшой котел. Потом колдунья садится в кресло, а собакоголовый уже подкатывает прялку на колесиках, и, продолжая петь, колдунья ткет и ткет из этих нитей длинную золотистую сеть, а потом готовая сеть куда-то уносится, но куда — этого Снежана уже не увидела: она сильнее и сильнее погружалась в омут приятной дремы, пока ее сознание не погрузилось во тьму…
Наконец тоннель закончился, и вслед за вороном Ганин влетел в длинный трапезный зал с огромным камином. Здесь его уже ждала Лилит вместе с Котом и Псом. Пес лежал у камина, и на его мягкой шкуре уютно покоились красивые, словно выточенные искусным мастером, белоснежные обнаженные ноги Лилит, которые тот периодически любовно лизал своим розовым мягким языком, как это любят делать, наверное, все собаки. Кот, уютно свернувшись калачиком, довольно мурлыкал у нее на коленях, подставляя свою пушистую шелковую спинку ласковым тонким ручкам золотоволосой красавицы.
Ганин приземлился прямо у ее ног.
— Я очень рада, что ты в добром здравии, возлюбленный Эш Шамаш, — сказала Лилит как ни в чем не бывало — спокойно, размеренно и по-королевски величественно. — Правда, ты потерял в размерах, но это поправимо… Ты уж извини, но пришлось тебе расстаться с телом — его восстановить уже было невозможно — еле двигающийся полутруп. Главное, душа уцелела — этого для нас достаточно! И, как я вижу, теперь вполне вменяемая… Ладно, лирику на потом! Вукху, эликсир жизни господину! — И хлопнула в ладоши.
Ворон вспыхнул фиолетово-лиловыми искрами и в одно мгновение обратился в горбатого клювоносового карлика с черными маленькими глазками и тонкими по-птичьи ручками и ножками, с иссиня-черными жидкими волосиками хохолком. Он бросился к очагу и снял с крючка котел, весь наполненный золотистой жидкостью, и не без труда поставил его прямо на стол. Затем хлопнул в ладоши, и в руках его оказалась длинная соломинка, из которых обычно пьют сок.
Ганина не нужно было просить дважды. Его уже тянули к странной жидкости неодолимые голод и жажда. Он чувствовал, что ему необходимо это выпить, иначе он умрет!
Он вспорхнул на стол и, жадно схватив соломинку, стал, швыркая и сопя, пить. Напиток напоминал чем-то глинтвейн, приторно-сладкий, обжигающе-горячий. Уже первые глотки золотистого напитка стали наполнять его неистовой жизненной силой. Он почувствовал, как начинает потихоньку расти и крепчать. Его тело раздувалось не только ввысь, но и вширь, сознание прояснялось, он становился все сильнее и сильнее. Вот уже он смог пересесть на стул, а потом и стоять на полу, вполне дотягиваясь до крышки стола. Вместо щупалец у него появились руки и ноги, череп оброс густой шелковистой шевелюрой. Лилит всякий раз удовлетворенно кивала, внимательно следя за изменениями во внешности Ганина.
Наконец жидкость в котелке закончилась.
— Красавец, нечего сказать! Вукху, зеркало!
Клювоносый выхватил из кармашка своего бархатного костюма с длинными, как птичий хвост, фалдами медное зеркало на длинной деревянной полированного дерева ручке, и Ганин с нетерпением взглянул в него… Вздох разочарования вырвался из его уст — там был опять проклятый Аполлон, с идеальными пропорциями тела, с налитыми кровью губами, румяными щеками и золотистыми кудрями, а глаза источали такой яркий солнечный свет, что белков вообще видно не было…
— Хорош, не правда ли? Не зря я столько колдовала! Но не это главное. Жизненная сила к тебе вернулась с избытком, пора действовать — и как можно скорее! Отец уже рвет и мечет, и рано или поздно он обнаружит тебя. Ищейки Сета возьмут след, и даже в моей цитадели мы не в безопасности.
— И что же нам тогда делать?
— Единственный мир, где ты будешь от него в безопасности, как это ни парадоксально, — твой собственный.
— Почему?
— Не спрашивай, долго объяснять… — с досадой махнула рукой Лилит, вставая. — В общем, его очень хорошо охраняют, причем так, что даже мой папаша со всей своей шайкой туда не может проникнуть — именно поэтому ему и понадобилась эта затея с портретом. Но чтобы он и туда не проник, его портрет, который ты почти дорисовал, надо уничтожить! Тогда ты захлопнешь Врата окончательно, и он тебя уже никогда не достанет, как и меня, потому что я тоже останусь там, в твоем мире… Мне даже страшно подумать, что со мной сделает отец, если я попаду в его лапы! В гневе он беспощаден! — Лилит, явно волнуясь, принялась ходить туда-сюда, как маятник.
— Но как же я его уничтожу? — развел руками Ганин. — Да и как его достану, если рисовал я его на небесах?!
— Не говори чепухи! — резко оборвала его Лилит. — Небеса — это иллюзия, недорисованный портрет по-прежнему стоит в библиотеке. А уничтожить его можешь ты так же легко, как обыкновенный, — достаточно просто его поджечь. Но поджечь его должен именно ты, своею собственной рукой! Портрет — твой, и только ТЫ можешь его уничтожить! Ни я, ни мои слуги, ни даже сам Сет, что может одним взглядом спалить весь ваш земной шар, не можем его даже поцарапать! Ты ЭТО понимаешь?
— Понимаю… — прошептал Ганин. — А как же твой портрет?
— А-а-а, зришь в корень… — лукаво ухмыльнулась она, обнимая Ганина. — Его ты вынесешь из дома — боюсь, дом может взорваться ко всем чертям. Я по-прежнему буду жить в нем, в нарисованной тобой лужайке с замком, и буду приходить к тебе, как и прежде, как и ты — ко мне, и больше ничто нас не разлучит… И никто… — Последние слова Лилит прошептала уже еле слышно, томно закрыв глаза и нежно прикасаясь своими теплыми и приторно-сладкими устами к его губам.
Ганин судорожно сглотнул слюну.
— Но я хочу жениться на Снежане, — тихо, но твердо сказал Ганин, легко отстраняя Лилит.
Его слова прервал мелодичный, но металлически бездушный жестокий смех.
— Разве ты забыл, что Я тебе сказала? Теперь Я буду Снежаной, единственной отныне Снежаной! Если хочешь, я буду даже носить такие же штанишки, как она, и ругаться матом! Буду как настоящая — мне это ничего не стоит! Впрочем, у тебя все равно нет выбора, — она театрально пожала изящными плечами, — твоя благоверная уже мертва — всю жизненную силу своего гордого любящего сердца она передала тебе! Так что наслаждайся долгой и счастливой жизнью, дорогой, ха-ха. — И Лилит снова рассмеялась.
Лицо Ганина побледнело, его всего затрясло от ужаса, гнева и боли…
Но сказать он ничего не успел, поскольку в этот момент раздался оглушительный удар грома, от которого заложило уши и все здание заходило ходуном.
— Проклятье, Эш Шамаш! — Лицо Лилит исказила гримаса страха. — Отец уже здесь! Бежим!
Удары стали раздаваться все сильнее и сильнее, все ближе и ближе, земля уходила у них из-под ног, как при сильном землетрясении.
Лилит мгновенно схватила Ганина за руку и бросилась бежать, за ними побежали и ее слуги. Не останавливаясь ни на секунду, она с пронзительным шипящим криком метнула что-то в стену, и в ней образовался темный проход, в который все они и юркнули. Оглянувшись, Ганин успел заметить, как в разваливающийся от чудовищных ударов зал ворвались два гигантских льва — самец и самка, запряженные в горящую ярким солнечным светом колесницу, величиной в три человеческих роста, на которой стоял солнцеокий великан на этот раз в образе египетского бога-фараона Ра — в высоком головном уборе, с золотым обручем вокруг черепа с украшением в виде кобры, хищно щерившей свои ядовитые зубы, с могучим загорелым обнаженным торсом, а рядом с ними бежали сотни огнедышащих шакалов, ядовитых скорпионов величиной с лошадь и всяких других тварей, которых Ганин рассмотреть не успел.
— Лили-и-ит! Изменница!!! Шкуру спущу-у! — раздался громоподобный вой, от которого падали куски перекрытий, переворачивались столы и стулья, закладывало уши.
Но портал уже закрылся, и они бежали вперед в кромешной тьме…
Сколько времени длилась эта сумасшедшая погоня, Ганин не знал. Лилит то и дело производила какие-то манипуляции с пространствами, совершая колдовские пассы левой, свободной рукой, шепча заклинания на своем шипящем языке. Они стремительно неслись то по темному тоннелю, то по жарким пескам какой-то пустыни, усыпанной почему-то розовым песком, то по узкой тропе над отвесным ущельем в хрустальных горах, то в густых, почему-то ярко-оранжевых джунглях, то вообще летели над бескрайним океаном, по которому плавали причудливые существа — девы с рыбьми хвостами… Пейзажи менялись так же стремительно, как картинки в калейдоскопе, но неизменным было одно: за ними по пятам летела чудовищная, запряженная громоподобно рыкающими львами, колесница с солнцеоким всадником в облачении фараона, а рядом с ним — полчища монстров, как свора чудовищных гончих, преследующих, словно на охоте, своих жертв. Фараон периодически метал солнечные диски, светящиеся дротики, напоминавшие солнечные лучи, которые взрывались у беглецов то над головой, то сзади, то по сторонам, не слабее артиллерийских снарядов, но Лилит всякий раз удавалось ловко увернуться, так что попасть в цель они никак и не могли.
Ганин испытывал то же ощущение, что и раньше — с Тимофеем и с Сетом. Он держался за руку Лилит, но ног под собой не ощущал. Они у него даже и не касались земли. Но хотя пейзажи стремительно сменяли друг друга, оторваться от погони беглецы не могли.
— Проклятье! Прислуга! Нам не оторваться от них — задержите! — голос Лилит с трудом доносился до ушей сквозь гром взрывов, дикий оглушающий рык львов и топот бесчисленных чудовищных гончих.
В этот миг собакоголовый Нахаш обратился в гигантского пса с налитыми кровью глазами, ростом с порядочного слона, кот Ашмедай — в такого же роста пантеру, а Вукху — в черного гигантского орла величиной с грозовую тучу — и все трое немедленно отчаянно атаковали наступающих.
Ганин, оглянувшись, успел заметить, как чудовищный пес одной лапой перевернул колесницу, но Солнцеокий, быстро соскочив с нее, уже выхватил свой раскаленный докрасна золотой посох с головой кобры. Правда, пантера тут же бросилась ему на грудь и ударом мощной лапы свалила с ног. Между ними прямо на земле завязалась схватка, а в это время орел клювом, лапами и ударами массивных крыльев не давал встать Сету и Сехмет, погребенным под обломками огромной золотой колесницы. А пес уже принял на себя удар полчищ шакалов, скорпионов, гарпий и крылатых зверозубых ящеров, которых отбрасывал от себя ударами своих гигантских лап, как разгневанный ребенок — игрушки-солдатики…
Но досмотреть до конца захватывающую картину отчаянного боя Ганину не удалось — Лилит в очередной раз прямо на бегу поменяла рукой ландшафт, и теперь они уже бежали по обыкновенной зеленой траве посреди березового леса.
— Они… же… погибнут… — прохрипел он, задыхаясь от бега.
— Наверное… Не все ли равно? — безразлично пожала плечами Лилит. — Главное, мы спаслись, а остальное — не важно.
— Ты — злая и жестокая ведьма, тебе не жаль даже собственных слуг, не то что мою Снежану! — выдохнул Ганин, останавливаясь и сжимая в ярости кулаки.
— Но эта ведьма спасает сейчас твою шкуру, а заодно и весь твой мирок, а потому советует тебе не злоупотреблять ее терпением, — прошипела она и, вновь схватив Ганина за руку, с невероятной силой потянула за собой, заставив бежать дальше, а потом, в очередной раз проведя по воздуху левой рукой, что-то прошипев, как змея, открыла очередную «дверь» в пространстве, нырнув в которую, они оказались… на той самой лужайке с беседкой и утиным прудом возле розового замка!
— Ну все, Эш Шамаш, любимый мой, тебе пора — как только перешагнешь через этот камень, окажешься в своем мире. Мне пока к тебе, нельзя — я сомневаюсь, что моя прислуга задержит моего отца надолго. Я поведу его ложным следом куда-нибудь подальше от тебя — я знаю как. А ты пока немедленно уничтожь его портрет, понял? Мы встретимся… скоро… я… обещаю… — уже с томным придыханием прошептала Лилит и прикоснулась своими огненными, чувственными устами к губам Ганина.
«Проклятье! Она слишком хороша, чтобы умереть!» — мелькнула в его уже отравленном наслаждением мозгу мысль. «Но по своей злобе и коварству своего черного сердца она достойна тысячи смертей!» — тут же пришла в голову другая мысль — и в груди Ганина укрепилась решимость…
— Все, уходи. Слышишь, как трясется земля?! Огненная Колесница уже рядом! Уходи! — Лилит через силу оттолкнула Ганина от своей груди и зарыдала.
А Ганин побежал к указанному Лилит камню на лужайке и, уже перепрыгивая через него, услышал то ли стон, то ли крик:
— Я буду ждать тебя здесь, внутри портрета, любимый! Я буду ждать тебя-я-я-я-я-я!!!
А в следующий момент он приземлился на полу в спальне Никитского…
Дождь уже утих, наводнение спало, в просветах между темными и грузными, как машины-водовозы, грозовыми тучами появилось предзакатное, умирающее, кроваво-красное солнце. Все окрестности поместья были полностью затоплены и превратились в одно сплошное озеро, наполненное грязно-мутной водой, по которой плавали обломки ветвей деревьев, досок от заборов и просто разного рода мусора. От былого великолепия не осталось и следа. «Хорошо еще, что вода не успела добраться до внутренностей дома, — подумал Ганин, окидывая беглым взглядом то, что творилось снаружи. — Гореть хорошо будет!»
Он уже успел сбегать в полузатопленный гараж и принести пять тяжеленных канистр с бензином, а потом облить библиотеку с недописанным проклятым портретом Солнцеокого, но ему этого показалось мало — и он щедро полил бензином весь дом, за исключением, пожалуй, комнаты с портретом Лилит — к ней даже подойти, памятуя прошлое, он не решался. Впрочем, его это ничуть не беспокоило. Он знал, что пламя рано или поздно само доберется и до ее портрета.
«Пусть все горит синим пламенем! — в безумном возбуждении подумал он. — Снежана будет отомщена!»
Наконец, когда пятая канистра опустела, Ганин отправился в библиотеку — начинать нужно было оттуда. Портрет Солнцеокого был нарисован почти на две трети — недоставало только фигуры Распятого у его ног…
— Этого ты от меня не дождешься, лживая сволочь! — прошипел Ганин и плеснул остатки бензина прямо в светящееся поистине демоническим самодовольством лицо Люцифера. Глаза Солнцеокого вспыхнули гневом, но Ганин не испугался — он знал, что, покуда портрет не закончен, он не имеет над ним власти, в отличие от портрета Лилит.
Ганин чиркнул спичкой, терпко запахло серой, и вот уже маленькая деревянная палочка, объятая пламенем, упала на драгоценный персидский ковер, покрывавший пол библиотеки. Языки пламени тут же взметнулись вверх и побежали к портрету Солнцеокого, как бегун по спортивной дорожке к финишу. Портрет сразу же вспыхнул, как стог сена, но насладиться зрелищем сгорающего Солнцеокого Ганин не успел — вдруг справа от него раздался какой-то смутно знакомый голос — «Беги!»
И Ганин побежал! Только он выскочил из библиотеки и захлопнул за собой дверь, как за его спиной раздался оглушительный взрыв, как будто взорвался целый газовый баллон! Закрытые двери буквально вынесло взрывной волной, которая сбила с ног и Ганина. Несколько щепок больно поранили спину и плечи, кровь испачкала рубашку. Но его уже подняла с пола какая-то невидимая сила и подтолкнула прямо по направлению к входной двери. А пламя между тем поднималось по бензиновой дорожке вверх, по лестнице, чтобы охватить второй и третий этажи. Удушливый дым резал глаза, жар был такой, что Ганин на бегу скинул с себя рубашку. Он едва успел добраться до входной двери, как пламя уже охватило весь первый этаж.
Наконец он выскочил на улицу, на крыльцо с портиком, и с наслаждением вдохнул полной грудью свежего утреннего воздуха, влажного от прошедших сильных дождей, и рассмеялся. Он с удовольствием слушал, как гудит, точь-в-точь как в печке, которую топила некогда его бабушка, пламя — и это гудение было для него слаще симфоний Моцарта.
Какой-то голос справа опять сказал ему: «А теперь беги — и не оборачивайся! Что бы ты ни услышал — не оборачивайся! Иначе судьба твоя будет хуже, чем у жены Лота! Запомни это!»
Ганин вновь бросился бежать, по пояс увязая в грязной воде, а сзади все нарастал гул пламени. Слышались взрывы. «Ну и чудеса! Бензин бензином, но чтобы такое… Видимо, силы небесные и впрямь решили вмешаться в эту историю!» Ганин удивленно присвистнул и продолжал изо всех сил продираться сквозь грязную воду. Ему стоило большого труда добраться до ворот и через сторожку — на улицу. Здесь стоял «Ленд Крузер» с ключами в замке зажигания. Ганин, недолго думая, сел и завел двигатель, машина мягко тронулась.
Но в эту же секунду до него донесся дикий истерический женский визг, такой, будто его обладательницу разрывали на куски или она сгорала заживо на костре…
Сердце Ганина садануло от боли, а безымянный палец на правой руке стало нестерпимо сильно жечь — и он увидел, что на нем опять проступают контуры того самого проклятого кольца с двумя прозрачными, как слезы, бриллиантами.
— Преда-а-атель! Изменни-и-и-и-ик! А-а-а-а-а!!!
Ганин стиснул зубы и выжал педаль газа до предела — машина рванула по шоссе с огромной скоростью.
Но крики не утихали. В них уже пропали разборчивые слова, они превратились в один протяжный женский вой, плач, стон. Ганин сам завыл, как собака, из его глаз потоком полились слезы, и он глухо зарыдал, уткнувшись головой в руль. Вдобавок проклятое кольцо совсем невыносимо жгло палец, неодолимо звало его назад, к своей хозяйке!.. Машина, потеряв управление, выехала на обочину и врезалась в телеграфный столб — Ганина спасла подушка безопасности.
Изможденный до крайности, он вывалился из разбитой машины и оглянулся…
Он увидел объятое пламенем поместье Барятинских, но пламя это было очень и очень странным. Ганину показалось, что оно чем-то напоминает антропоморфную фигуру: один язык пламени похож на голову, другие два — на руки, еще один — на туловище… Фигура извивалась, как раздавленная змея, в каком-то чудовищном, отвратительном танце, танце, состоящем из страданий и боли, — и кричала, кричала, кричала, протягивая к Ганину свои руки-языки пламени в умаляющем и одновременно угрожающем жесте. «Как сгорающая на костре ведьма — к своему любовнику-инквизитору», — подумалось почему-то ему, и он зарыдал от мысли, что оказался таковым, подлым предателем. Ноги его задрожали, подкосились, и он упал на колени, ломая дрожащие руки. Жалость и боль — две змеи запоздалого раскаяния — терзали его сердце, и он вдруг отчетливо понял, что это — конец.
А в следующий миг — еле слышно прошептал:
— Ты слишком прекрасна, чтобы погибнуть, Лилит, и я спасу тебя или разделю с тобой могилу!
И, как мотылек — на свет, полетел он к своей госпоже, влекомый поистине дьявольской мощью. Кольцо, наливавшееся жаром, придавало ему сил — он развивал поистине бешеную скорость, его ноги практически не касались земли. Ганин чувствовал пульсацию колдовского кольца на безымянном пальце, оно вело его прямо к портрету.
Когда Ганин наконец добрался через вонючую водяную жижу до портика, он услышал оглушительный вой пожарных сирен, шум винтов пожарных вертолетов, но ему уже было все равно. Жить ему оставалось не больше ДВЕНАДЦАТИ минут…
Ганин прорывался через рушащиеся перекрытия, сверху рядом падали балки, кирпичи, горящие головни, треснутые статуи. Горели шелка, персидские ковры, картины — горело все помпезное великолепие Великого Века. Если бы Ганин был прежним, тем, кем был до злосчастного визита Павла Расторгуева ровно неделю назад, он бы залюбовался этой картиной, так напоминавшей «Последний день Помпеи», и, как Нерон над горящим Римом, пропел бы оду… Но это был уже не Ганин, а верховный жрец Эш Шамаш, который несся через этот огненный ад лишь для того, чтобы заживо сгореть на жертвенном костре и быть похороненным под толщей раскаленного пепла вместе со своей богиней, чьим рабом навеки сделало его проклятое кольцо, невыносимо жегшее безымянный палец…
Ганин, уворачиваясь от падающих балок, полуослепший от дыма, мокрый от пота, с лопающейся от ожогов кожей, выбил ударом ноги пылающую полусгоревшую дверь и наконец ворвался в бывшую спальню Никитского. Здесь все было объято пламенем, даже от кровати с балдахином не осталось почти ничего. Но портрет…
Ганин закричал от ужаса! Портрет почти сгорел! Остался лишь черный обугленный холст и плавящаяся золотая рама…
— Н-Е-ЕТ!!! — закричал Ганин и бросился к тому, что от него осталось. Он сорвал его со стены и, страстно обнимая, прижал к груди, как жених прижимает свою горячо любимую невесту. Он пытался узнать в обугленном силуэте любимые черты, поливал его своими слезами, покрывал поцелуями, но тщетно — фиалковые глаза с искоркой, полные алые губки, бело-розовая кожа и золотистые локоны навсегда превратились в пепел, навсегда ушли в небытие. И только золотое кольцо на черной руке сияло, как только что отлитое, раскаленное, жестоко напоминая ему о нарушенной им клятве верности!
Ганин рыдал, корчась на полу, судорожно обнимал портрет. Он покрывал его поцелуями, звал Лилит, бился в истерике, роняя с искусанных до крови губ хлопья розоватой пены, а рядом падали обугленные балки, лопалось стекло, плавились подсвечники. А потом рухнула крыша, похоронив навсегда под собой и художника, и его проклятый портрет…
Клубы белесого пара носились над обугленным остовом «жемчужины нашего края» — остатков некогда прекрасного поместья князей Барятинских. Грязная лужа вокруг и каменный скелет в центре — весьма унылая картина, недостойная более кисти художника. Пожарные не без труда разобрали завал и чрезвычайно удивились, обнаружив под ним два трупа. Первый труп — молодой женщины, блондинки, — совершенно не тронут огнем. Следов насилия на нем обнаружено не было, что дало повод следствию сделать вывод, что она покончила жизнь самоубийством. Труп нашли в подвале здания, видимо, это и спасло тело от огня, так как пламя туда добраться не успело. А второе тело принадлежало мужчине, которого просто невозможно было визуально опознать. Но удивительным было не это, а поза, в которой его нашли — оно было все скрючено, лежало в позе эмбриона и обнимало руками пустую полурасплавленную раму, в которой когда-то, видимо, красовалась какая-то картина. Квалифицировать эту смерть следствие затруднилось…
Когда личность умерших наконец установили, весь город был шокирован известием о смерти известного художника Алексея Ганина и любимейшей городской тележурналистки Снежаны Вельской. Не менее были шокированы и гибелью поместья Никитского. Теперь это замечательное произведение архитектуры эпохи барокко осталось жить только на полотнах трагически погибшего художника, которые тут же подскочили в цене, впрочем, как и все остальные его картины, обнаруженные на чердаке его убогого домишка в Валуевке — пророческие слова Никитского с точностью сбылись…
Не менее все были удивлены тем, что таинственным образом исчез олигарх Никитский со всей семьей. Их тела так нигде и не были обнаружены. Возможно, Никитский погиб при авиакатастрофе, осторожно предположило следствие, поскольку его личный самолет также исчез.
Главный редактор телеканала «3+3» успешно продал свои сенсационные материалы за границу и даже написал книгу, правда, под псевдонимом, о том, как ему посчастливилось столкнуться с нечистой силой. Книга была издана на Западе и стала бестселлером. Он получил большой гонорар и на него купил роскошный дом в ближнем Подмосковье. А мама Снежаны, выплакав все глаза о своей дорогой дочери в храме Святителя Николая в Глубоком, осталась растить внучку одна, как когда-то воспитывала в одиночестве ее мать. И Светик растет и внешностью, и характером просто копия мамы — и тоже хочет стать тележурналисткой и вести свое ток-шоу…
Впрочем, и это еще не конец.
Когда пожарные и полицейские уехали, рассосались толпы зевак и на окрестности опустились предвечерние сумерки, а кроваво-красное предзакатное солнце бросило свои темно-розовые лучи на обугленные камни, к самым развалинам подошли два человека, мужчины. Одежда на них была весьма странной, впрочем, оценить это все равно было некому.
Один был облачен в длинный, до щиколоток, голубой шерстяной хитон и простые деревянные сандалии. На его широкие, но сильно ссутуленные плечи ниспадали длинные густые черные вьющиеся волосы, заплетенные в хвостик, небольшая аккуратная черная бородка обрамляла нижнюю часть лица. Другой также был облачен в хитон, но уже красного цвета, со старинным омофором белого цвета с черным крестом. У него были белые как лунь курчавые, коротко стриженные волосы, белая, также аккуратно подстриженная борода.
— Ну, вот и все… — облегченно сказал седовласый. — Как видишь, художнику все-таки хватило сил сжечь оба портрета и закрыть портал. Я только помог раздуть пожарче пламя, а все остальное — даже спичку — он зажег сам! — в его голосе прозвучала нотка гордости, какая бывает у учителя за своего успешного ученика.
— Я вижу… — как-то устало и немного отрешенно ответил высокий человек в голубом хитоне. — Значит, Мое Пришествие опять откладывается. Чаша грехов этого мира еще не исполнилась…
Оба некоторое время молчали, думая о своем.
— А что теперь будет с этим художником? — вдруг, не скрывая некоторой дрожи в голосе, спросил седобородый. — В последний момент дьявол все-таки взял над ним власть и утащил его с собой в преисподнюю. Невесту его я уже определил к нам, но она очень просит за него — даже и не знаю, что ей сказать… Ведь не в наших правилах разлучать влюбленных!
Человек в голубом хитоне долго молчал.
— Наступит час, — наконец устало и отрешенно проговорил Он, — когда ад и преисподняя отдадут своих мертвецов, и все, что было некогда разделено, — воссоединится вновь, и все, что рыдало и плакало, — будет смеяться и славить Отца Моего, сущего на небесах, а все нечистое будет очищено, как очищается в горниле золото и серебро… — Он осенил крестным знамением еще дымящиеся, кроваво-красные в последних лучах заходящего солнца развалины и с грустным вздохом пошел прочь, слегка сгорбившись, словно до сих пор продолжал нести на своих плечах так никем и не снятый с Него тяжелейший Крест.
А седовласый и седобородый собеседник, прошептав «Аминь», тронулся вслед за ним…
Окончание. Начало в предыдущем номере.